Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Одна из дверей ведет в комнату Ани. Рассвет, скоро взойдет солнце. Уже май, цветут вишневые деревья, но в саду холодно, утренник. Окна в комнате закр...полностью>>
'Документ'
В 1895 г. в берлинском издании вышел собственноручный перевод Жуковского Евангелия на русский язык1 (по всей видимости, с церковнославянского). Этому...полностью>>
'Документ'
База отдыха расположена на берегу Азовского моря в 3,5 км от г.Кирилловка на косе Пересыпь. Косы Азовског моря образуют песчаные мелководные пляжи, ко...полностью>>
'Сказка'
Чтобы слушать разговоры, Девичьи мечты - разборы, И найти б себе жену, Разъединственную одну, Чтоб лелеяла - любила, За хозяйством чтоб следила, Чтоб...полностью>>

Шилова Н. Л. (Петрозаводск) мотив поэтического видения в новелле а. Битова «вид неба трои»

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Шилова Н. Л. (Петрозаводск)

МОТИВ ПОЭТИЧЕСКОГО ВИДЕНИЯ В НОВЕЛЛЕ А. БИТОВА «ВИД НЕБА ТРОИ»

Среди обличий, которые мотив видения принимает в современной литературе, одна из частых разновидностей — поэтические видения. Корнями своими этот тип уходит в романтическую культуру, в особый слом, пришедшийся на рубеж 18-19 веков, перекроивший прежние отношения поэзии и религиозности и породивший образ поэта-пророка. В русской культуре этот тип укоренился ещё в пушкинскую пору и в пушкинской же поэзии нашёл своё самое знаменитое воплощение: «Пророк» по характеру сюжета восходит именно к жанровой модели видения (явление смертному ангела, открывающего божественные тайны, знание о скрытом).

Популярность этого мотива обусловила ситуацию, когда упоминания его — почти общее место любого разговора о романтическом взгляде на поэзию. Хотя визионерский аспект этого материала специально не рассматривался в силу былой непопулярности темы визионерства в отечественном литературоведении. Взятый в новом разрезе, мотив поэтического видения, как кажется, сулит исследователям ещё много интересного. В современной литературе он встречается ничуть не реже, чем в классической.

Мотивы призрачности, родственные визионерской образности, свойственны прозе А. Битова начиная с самого раннего периода, т.е. с 1960-х гг., и появляются в различных текстах, составляя заметное отличие битовского художественного мира. С той или иной степенью эксплицитности эта мотивика встречается в романе «Пушкинский дом», новелле «Вид неба Трои», повести «Человек в пейзаже». И это закономерно: по справедливому замечанию О.В. Богдановой, творчество Битова в целом – «единый и целостный «макротекст», развивающий единые тенденции, рассматривающий сходные проблемы»1. Не случайно упомянута нами и модель поэтического видения, представленная в пушкинском «Пророке». Романтический образ поэта-пророка не просто входит в кругозор Битова, но приобретает особое значение в битовских текстах. Более того, он подвергается и детальной авторской рефлексии. Самый характерный пример здесь - статья «Три пророка», «написанная» самым известным героем Битова Лёвой Одоевцевым из «Пушкинского дома»2.

Рассмотрим смысловое наполнение и композиционную роль визионерской мотивики в рассказе «Вид неба Трои». Коллизия новеллы отсылает к проблематике, связанной с вопросами искусства. Образный ряд освещает одну из самых устойчивых тем литературы новейшего времени – тайна творчества и судьба художника, взаимоотношения поэтического и бытового, литературы и жизни.

Хронотоп повествования, с одной стороны, содержит приметы современности, с другой стороны – новелла овеяна влияниями более ранних литературных эпох, начиная с самой античности. Большую роль в формировании текста играет использование образности особенно чувствительных к визионерской топике эпох – романтизма и модернизма. К романтизму восходят, в первую очередь, мотивы творчества, судьбы художника, мотив расслоения действительности на грубую, утилитарную обыденность и особую заповедную зону творчества. В модернистском духе исходное романтическое двоемирие значительно усложняется, трансформируется в многомирие, в хитросплетение множества реальностей, взаимно отражающих друг друга. В тексте обращают на себя внимание модернистски маркированные мотивы зеркала, лабиринта, нелинейного течения времени.

Мотив призрачности заявлен ещё в эпиграфе: «Как вспышка молнии // Как исчезающая капля росы, //Как призрак - // Мысль о самом себе»3.

В повествование включены две фабульные линии: молодой писатель отыскивает другого, уже достигшего славы на склоне лет и выслушивает его своеобразную исповедь. Монолог Урбино Ваноски и обрамляющий комментарий рассказчика составляют сюжет новеллы. Наиболее прямо визионерское начало представлено в истории Урбино Ваноски. Судьба является ему в виде толстяка в парке, который пророчит будущее. Эпизод с толстяком демонстрирует два важных для нашей темы момента:

  • диалог варьирует старинный мотив договора с дьяволом;

собеседник Ваноски представляет собой фигуру потустороннего мира и встреча с ним накладывает особый отпечаток на дальнейшую судьбу Ваноски.

Исповедь старого писателя Урбино Ваноски открывается эпизодом многолетней давности, когда будучи ещё начинающим и юным, он встретил в Гарден-парке незнакомца, который напророчил ему будущее. Описание встречи сочетает в себе черты одновременно мистические и будничные. Посланец инореальности выглядит весьма прозаично - болтливый лысый толстяк: «И глаза у него были голубые-голубые - совсем не угли. И лысина - словно специально, чтобы подчеркнуть отсутствие рогов... Толстый. Толстый не внушает подозрения — это народное чувство» (С. 318). Описание инфернального собеседника парадоксально, но в постклассическом художественном пространстве уже узнаваемо. Такой — мимикрирующей под будничную обстановку - нечистую силу запечатлел XX век от Михаила Булгакова до Томаса Манна.

Со всем тем толстяк обладает сверхспособностями, как и положено посланцу потустороннего мира. «Он и впрямь с легкостью угадывал все мои мысли, причем успевал ровно в тот момент, когда я либо собирался наконец его одернуть и поставить на место или попросту встать и уйти, таким образом прервав его невыносимую навязчивость», - сообщает Ваноски (С. 320). В «мясистых лапах» толстяка «обшарпанный портфель», набитый фотографиями невозможного. В портфеле — кадры из прошлого, запечатлевшие мгновения, когда никакой фотографии не было в помине: вид неба гомеровской Трои, грязь под копытами войска Александра Македонского, ноги Шекспира, отдыхающего после спектакля. Там же — снимки будущих мгновений.

Сверхъестественное столкновение временных пластов, нарушающее законы посюстороннего, земного существования и становится основой для коллизии новеллы. Среди фотоснимков обнаруживается такой, на котором Ваноски изображён в будущем (известно даже, что именно 7 лет спустя) в момент, когда он потрясён тем, что пророчество сбылось. Фотография запечатлела зеркальное отражение его лица, искажённого гримасой потрясения оттого, что видит он ровно то, что запечатлела фотография, виденная им 7 лет назад. Благодаря немудрящему, но крайне эффектному ходу (как в детской песенке «У попа была собака»), это сюжетное звено закольцовывается в ленту Мёбиуса, кружащую в бесконечных возвратах.

Фотография в свою очередь становится своего рода видением, которое воспринимается Ваноски как мираж и искушение, «блеф, абсурд, бред», то, чего не может быть, а с другой стороны — сама подлинность. Снимок исчезает вместе с загадочным толстяком, но образ столь же неотступен, сколь и иллюзорен: фотография была «словно наклеена <...> на внутренней стенке лба, как на экране» (С. 327).

Не только эта, но и другие картинки из портфеля толстяка могут быть сопоставлены с видениями. Так, у Ваноски «на память» и как единственное свидетельство той встречи остаётся один снимок – «застеклённая, в тоненькой металлической рамочке фотография довольно большого формата <…> она была, в основном, пустой, и лишь в одном углу помещалось что-то вроде облачка» (С. 315). Медная табличка под фотографией гласила «ВИД НЕБА ТРОИ», и как сообщает Ваноски собеседнику «это небо именно той Трои, то небо» (С. 316 ). Важен этот снимок хотя бы потому, что именно он дал название новелле. На фотографии - небо, которое не могло быть увидено никаким фотографом. Но вид этот, вопреки всем законам земного существования, становится достоянием поэта. Подобно всем иным видениям, картинка здесь неуловима и недоказуема, как только мы выходим за рамки поэтического царства. Внутри него – реальность увиденного не подвержена сомнениям, как бы причудлива она не была. Так поэт у Битова становится визионером. Более того, видение это принимает уже вполне материальное воплощение и становится доступным для всех остальных. А металлическая рамочка вкупе с металлической же табличкой не то подчёркивают весомость аргумента в пользу правдивости всей истории Ваноски, не то, подобно грузилу, призваны закрепить чудесное видение в измерении будничности.

Образ визионера, кстати говоря, был немаловажен для канонического жанра. Соприкоснуться с сакральной реальностью мог лишь человек особого склада, чаще всего аскет, святой. Примечательно, что подобные черты принимает на себя Ваноски. В портретном описании, предваряющем собственно историю жизни поэта, многажды подчёркивается «нездешность» персонажа, его выключенность из бытового пространства. Он ещё при жизни находится словно бы за её границей. Рассказчик отыскивает Ваноски тогда, когда все уже уверены, что тот умер: «И вот на тебе, нашёл! не могилу, а самого и живого! Но вот живого ли?» (С. 313). Приметы потустороннего, загробного существования принимает на себя вся обстановка уединённого жилища Урбино Ваноски: «Ничего здесь не было, в этой комнате, - лишь я, с толстотою и неприличием своего здоровья и желания быть, ощущал не то кухонный жар своего тела, не то прохладу склепа: то ли я был здесь из другого пространства, то ли оно – было другим…» (С. 313). Сама идея расслоения действительности на посю- и потустороннюю аккумулируется вокруг фигуры Ваноски. Центр, исток расслоения – взгляд героя, направленный на действительность словно бы из другого измерения, что сообщает изображаемому характер некоей обратной перспективы: «<…> комната была узницей его взгляда, а не он – её узником. Комната обрамляла лицо хозяина, а лицо было рамкой его глаз. Эта вписанность друг в друга была как бы обратной: лица во взгляд, комнаты в лицо» (С. 313). Игра с пространственными координатами, которую предпринимает автор, описывая обиход писателя-отшельника, призвана передать особенности отношений Ваноски с окружающим миром. Внешне его статус ниже некуда: всеми забытый старый лифтёр, обслуга, обитатель пустой клетушки с одним дырявым фанерным шкафом в качестве обстановки. А в то же время весь материал окружения - лишь узник взгляда старика. Так можно глядеть лишь извне, не изнутри мира, будучи в стороне от него или больше него.

Немаловажная деталь: Ваноски производит на рассказчика впечатление едва ли не безумца. Так, рассказ Ваноски о пророческой, невозможной встрече сопровождается комментарием: «<…> я имею основания подозревать, что рассудок его уже не вполне был здрав» (С. 312). Безумие и визионерство, как известно, имеют свои точки пересечения. И главная из них – измененное состояние сознания визионера в момент встречи с другой реальностью. Об этих изменённых состояниях сознания обязательно упоминалось, например, в традиционных латинских средневековых видениях, что позволило Б.И. Ярхо отметить этот пункт в качестве одного из жанрообразующих для такого рода литературы4. Известно, что сумасшествие ещё в традиционных культурах могло отождествляться с визионерством и пророческой миссией. Так Ч. Ломброзо в книге «Гениальность и помешательство» приводил со слов исследователей и путешественников множество примеров особого статуса помешанных у разных народов: «По мнению берберов, лишь тело сумасшедших находится на земле, разум же их удерживается божеством на небе и возвращается к ним только в тех случаях, когда они должны говорить, вследствие чего каждое слово, ими сказанное, считается за откровение <…> Турки относятся к сумасшедшим с таким же уважением, как и к дервишам, считая их наиболее близкими к божеству людьми, вследствие чего им открыт доступ даже в дома министров <…> Уважение к сумасшедшим составляет характерную особенность в обычаях индейских племен Севера, а также Орегона, где живут наиболее дикие из туземцев Америки <…>»5. Позже, в эпоху Нового времени с развитием позитивистского знания визионерство стало – ровно наоборот – восприниматься как форма сумасшествия, род душевного недуга. Но как бы ни менялись акценты в осмыслении этой связки безумия и пророчества, культура фиксирует её во все эпохи. Так и у Битова Ваноски с его особым полным чудес, сложным, расслаивающимся миром в глазах своего собеседника выглядит безумцем: «Вот и сейчас мне показалось, что я стою на краю его безумия, и так плавно, так неуловимо и непрерывно, закручивается оно, так головокружительно - воронка, куда утекает сознание, как в песок, - что и не заметишь, как окажешься на внутренней поверхности явлений, проскользив по умопомрачительной математической кривизне, и выглянешь наружу оттуда, откуда уже нет возврата... » (С. 317).

Особый пласт текстовых деталей связан с эсхатологической тематикой, важнейшей для визионерской культуры. Выше уже говорилось о странном, словно уже за гранью земной жизни существовании Ваноски. Всё описание комнаты Ваноски и его внешности построено на деталях, отсылающих к теме смерти. Рассказчик «стынет от соседства этого минус-человека» в комнате, подобной склепу (С. 313). И общее впечатление: «Ах, как пусто, как чисто, как подготовлено, чтобы покидать каждое мгновение в полном расчёте с внешним миром!» (С. 313). В иной, уже античной ипостаси, эсхатология возникает в связи с образом возлюбленной Ваноски - Эвридикой. Имя героини отсылает к античному мифу, согласно которому Орфею пришлось спускаться за своей женой к Аиду, в подземное царство мёртвых. Модель этого мифа ложится в основу образа битовской героини. Возлюбленная Ваноски в финале и погибает, как жена Орфея – от укуса змеи. Миф об Орфее и Эвридике позволяет автору сплести в новелле воедино темы поэзии, смерти и существования за пределами последней.

В целом, мотивика чудесного, определившая характер традиционных видений, переносится в данном случае из сферы религиозного сознания в сферу сознания поэтического. Подобно тому, как визионеры-святые духовно путешествовали в горних мирах, вырывается в другие времена и пространства поэт-визионер. Поэтическое предвидение – прямая параллель религиозному пророчеству. В глазах обывателя поэт, как и любой визионер, безумец и т.д. Параллели, установленные ещё романтиками, обретают новую жизнь в современном тексте.

Таким образом, в новелле Битова мы обнаруживаем целый спектр мотивов, свойственных визионерской литературе. Существенное отличие вроде бы одно: если средневековые визионеры клялись в подлинности своих видений, то видение поэтическое в современном тексте – лишь метафора. Тем любопытнее комментарий к этому разграничению, который присутствует внутри самой новеллы. Дважды пугаются снимка с изображением неба Трои персонажи новеллы: и Ваноски при первом взгляде на неё в руках у толстяка, и рассказчик позже в комнате Ваноски. Согласиться с возможностью существования такого кадра значит отказаться от законов физического мира в пользу картины мира, где возможно абсолютно всё, читай – сойти с ума. Толстяк вынужден успокаивать Ваноски, иронично ссылаясь на «Машину времени» Уэллса как на «более спокойные, хотя и менее романтичные объяснения, чем непременно Мефистофель или Калиостро» (С. 321). Позже уже самому Ваноски приходится утешать рассказчика: «И потом, разве не одно и то же небо накрывает и ту Трою и эту, и нас, и после нас… Вот вам хотя бы метафорически…

  • Это истина! – Я радостно закивал, успокоившись возвращением Ваноски в допустимый нами логический ряд» (С.317). Метафора выступает здесь как средство «примирения» с чудесным, как способ адаптации рассудка к возможностям инореальности. В новелле, таким образом, нашла отражение не только визионерская образность в её традиционном варианте, но и её романтическая и модернистская модификации, и даже рефлексии культуры, касающиеся сложных отношений видений к реальности.

1 Богданова О.В. Постмодернизм в контексте современной русской литературы (60-90 годы XX века- начало XXI века). Спб., 2004. С. 94.

2 Пересказ этой статьи дан в приложении ко второй части романа.

3 Битов А. Человек в пейзаже. М., 1988. С. 311. Далее в тексте ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием номера страницы в круглых скобках.

4 Ярхо Б.И. Из книги «Средневековые латинские видения» // Восток-Запад: Исследования, переводы, публикации. М., 1989. Вып. 4. С. 21.

5 Ломброзо Ч. Гениальность и помешательство. М. – Харьков, 1998. С. 150-151.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Корней Иванович Чуковский библиографический указатель

    Библиографический указатель
    Т. 1. Серебряный герб. Сказки. От двух до пяти / Рис. худож. Ю.Анненкова, В.Конашевича, Н.Радлова, Н.Ремизова, К.Ротова, К.Рудакова, В.Сутеева, Ю.Узбякова.
  2. 100 великих отечественных кинофильмов

    Реферат
    Киноведы мира неоднократно называли среди лучших кинокартин советские фильмы — «Чапаев» братьев Васильевых, «Александр Невский» и «Иван Грозный» С. Эйзенштейна, «Андрей Рублев» А.
  3. Д. А. Леонтьев психология смысла

    Монография
    д-р психол. наук, проф., чл.-кор. РАО Б.С.Братусь д-р психол. наук, проф., чл.-кор. РАО В.А.Иванников д-р психол. наук, проф., чл.-кор. РАН В.Ф.Петренко д-р психол.
  4. Лекция, прочитанная в университете Турина, Италия, в 1990 г

    Лекция
    Когда-то, давно-давно, в общежитии филологического факультета Ленинградского университета, будучи студентами-первокурсниками, мы впервые читали невесть как и кому в руки попавшие литературные анекдоты Хармса.
  5. Страницы отечественной истории: 1917-1941 гг. Хрестоматия Ставрополь 2009

    Документ
    Сложные внутриполитические, международные, экономические и социальные процессы первых десятилетий Советской власти вызывают неоднозначные трактовки и интерпретации в исторической науке и в обществе.

Другие похожие документы..