Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
XIV. Найти такое словосочетание, в котором грамматическое значение было бы «предмет и его признак», а связь между зависимым и главным словом - управле...полностью>>
'Методические указания'
Составлена в соответствии с Государственными требованиями к минимуму содержания и уровню подготовки выпускника специальностей и Рабочей программой ди...полностью>>
'Документ'
Он также видел их богов древнейших, коим Поклонялись, вночи собравшихся к нему. Они его благословляли, и всевозможные Дары с великой клятвой обещали, ...полностью>>
'Конспект'
Высказывание А.С.Грибоедова о комедии «Горе от ума» в письме к С.Н.Бегичеву: «Представь себе, что я с лишком восемьдесят стихов, или, лучше сказать, р...полностью>>

Душа остроумия может стать самым телом неправды

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

СНОВА В НОВЫМ ДИВНОМ МИРЕ [1958]

Олдос Хаксли

Содержание

Предисловие
I Перенаселенность
II Количеств, Качество, Этика
III Сверхорганизаций
IV Пропаганды в Демократическом Обществе
V Пропаганды Под Диктатурой
VI Искусства Продажи
VII Промываний мозгов
VIII Химических Убеждений
IX Подсознательных Убеждений
X Гипнопедия
XI Образования для Свободы
XII, Что Может быть Сделано?




Предисловие

Душа остроумия может стать самым телом неправды. Однако изящный и незабываемый, краткость никогда не может, в природе вещей, показывать себя с лучшей стороны ко всем фактам сложной ситуации. На такой теме можно быть кратким только упущением и упрощением. Упущение и ­упрощение помогают нам понять - но помочь нам, во многих случаях, понять неправильную вещь; поскольку наше ­понимание может иметь только аккуратно ­сформулированные понятия abbreviator,­ не обширную, разветвляющуюся действительность, от которой так произвольно резюмировались эти понятия.

Но жизнь коротка и бесконечная информация: ни у кого нет времени для всего. Практически мы вообще вынуждены выбрать между незаконно краткой выставкой и никакой выставкой вообще. Сокращение - необходимое зло, и бизнес abbreviator должен сделать лучшую из работы, которая, хотя свойственно плохо, все еще лучше чем ничего. Он должен учиться упрощать, но не на грани фальсификации. Он должен учиться концентрироваться на основах ситуации, но не игнорируя ­слишком многие из второстепенных вопросов квалификации действительности. Таким образом он может быть в состоянии сказать, не действительно целая правда (для целой правды о почти любом важном ­предмете несовместимо с краткостью), но значительно больше чем опасная четверть истин и полуправды, которые всегда были монетой, находящейся в обращении мысли.

Предмет свободы и ее врагов огромен, и что я написал, конечно слишком коротко, чтобы сделать это полное правосудие; но по крайней мере я затронул много аспектов проблемы. Каждый аспект, возможно, был ­несколько упрощен на выставке; но эти последовательные упрощения составляют в целом картину, которая, я надеюсь, дает некоторый намек необъятности и сложность оригинала.

Опущенный от картины (не как являющийся незначительным, но просто для удобства и потому что я ­обсудил их в более ранних случаях) механические и военные враги свободы - оружие и "аппаратные средства", которые так сильно усилили руки правителей в мире против их предметов, и когда-либо более губительно дорогостоящие приготовления навсегда больше бессмысленных и убийственных войн. Главы, которые следуют, должны быть прочитаны на фоне мыслей о венгерском восстании и его ­репрессии, о водородных бомбах, о стоимости того, что каждая нация именует как "защита", и о тех бесконечных колонках мальчиков одетых в форму, белого, черного, коричневого, ­желтого, идя покорно к общей могиле.

I.
Перенаселенность

В 1931, когда Дивный новый мир писался, я был убежден, что было все еще много времени. Полностью организованное общество, научная кастовая ­система, отмена по доброй воле методическим созданием условий,­ рабство сделало приемлемым регулярными дозами химически вызванного счастья, orthodoxies барабанивший в ночными курсами обучения во сне - эти вещи прибывали хорошо, но не в мое время, не даже во время моих внуков. Я ­забываю точную дату событий, зарегистрированных в Дивном новом мире; но это было где-нибудь в шестом или седьмое столетие A.F. (После того, как Форд). Мы, кто жил во второй четверти двадцатого столетия нашей эры, были жителями, по общему признанию, ужасного вида ­вселенной; но кошмар тех лет депрессии радикально отличался от кошмара ­будущего, описанного в Дивном новом мире. Наш был кошмар ­слишком небольшого количества заказа; их, в седьмом столетии A.F., слишком много. В процессе прохождения от одной противоположности до другого был бы длинный интервал, таким образом я вообразил, во время которого более удачливая треть человеческого рода сделает лучшие из обоих миров - беспорядочный мир либерализма и слишком аккуратного Дивного нового мира, где прекрасная эффективность не оставляла комнаты для свободы или личной инициативы.

Двадцать семь лет спустя, в этой третьей четверти двадцатого столетия нашей эры, и перед концом первого столетия A.F., я чувствую себя намного менее оптимистическим, чем я сделал, когда я писал Дивный новый мир. Пророчества, сделанные в 1931, осуществляются намного скорее, чем я думал, что они будут. Счастливый интервал между слишком небольшим количеством заказа и кошмаром слишком много не начал и не показывает признака начала. На Западе это - истинные, индивидуальные мужчины и женщины, все еще обладают большой мерой свободы. Но даже в тех ­странах, у которых есть традиция демократического правительства, этой свободы и даже желание этой свободы, кажется, находится на убывании. В свободе остальной части мира для людей уже пошел, или явно собирается пойти. Кошмар полной организации, которую я расположил в седьмом столетии После Форда, появился из безопасного, отдаленного будущего и теперь ждет нас, только вокруг следующего угла.

1984 Джорджа Orwell's был увеличенным проектированием в будущее подарка, который содержал Сталинизм и непосредственное прошлое, которое засвидетельствовало расцвет Нацизма. Дивный новый мир был написан перед повышением Гитлера к высшей власти в Германии и когда российский тиран еще не вошел в свой большой шаг. В 1931 систематический терроризм не был одержимым ­современным фактом, которым это стало в 1948, и ­будущая диктатура моего воображаемого мира была намного менее зверской чем будущая диктатура, так блестяще изображаемая Оруэллом. В контексте 1948 1984 казался ужасно убеждением. Но тираны, в конце концов, смертны и изменение обстоятельств. Недавние события в России и недавние авансы в науке и технике отняли у книги Оруэлла части ее ужасного правдоподобия. Ядерная война, конечно, сделает ерунду общих предсказаний. Но, предполагая в настоящий момент, что Великие державы могут так или иначе воздержаться от разрушения нас, мы можем сказать, что теперь выглядит, как если бы разногласия были больше в пользу кое-чего как Дивный новый мир чем кое-чего как 1984.

В свете того, что мы недавно узнали о поведении животных вообще, и человеческом поведении в частности стало ясно, что контроль через наказание нежелательного поведения менее эффективен,­ в конечном счете, чем контроль через ­укрепление желательного поведения наградами, и то правительство через террористические работы в целом менее хорошо чем правительство через ненасильственную ­манипуляцию окружающей среды и мыслей и чувств индивидуальных мужчин, женщин и детей. ­Наказание временно положило конец нежелательному поведению,­ но надолго не уменьшает ­тенденцию жертвы ­баловаться этим. Кроме того, психофизические побочные продукты наказания могут быть столь же нежелательными как поведение, за которое был ­наказан человек­. Психотерапия в значительной степени заинтересована в ­истощении или антиобщественных последствиях прошлых наказаний­.

Общество описало, в 1984 общество, которым управляют почти исключительно наказанием и страхом перед ­наказанием. В воображаемом мире моей собственной басни ­наказание является нечастым и вообще умеренным. Почти прекрасный контроль, осуществленный правительством, достигнут систематическим укреплением желательного ­поведения, многими видами почти ненасильственной манипуляции,­ и физической и психологической, и генетической стандартизацией. Младенцы в бутылках и централизованном управлении воспроизводства не возможно невозможны; но весьма ясно, что на долгое время вперед мы останемся viviparous разновидностью, размножающейся наугад. Практически генетическая стандартизация может быть исключена. Общества продолжат управляться постнатально - наказанием, как в прошлом и до когда-либо увеличивающейся степени более эффективными методами награды и научной манипуляции.

В России старомодная, диктатура с 1984 стилями Сталина начала уступать более современной форме тирании. В верхних уровнях иерархического общества Советов укрепление желательного ­поведения начало заменять старшие методы ­контроля через наказание нежелательного поведения. Инженерам и ученым, учителям и администраторам, красиво платят за хорошую работу и так умеренно обложены налогом, что они находятся под постоянным стимулом добиться большего успеха и так быть более высоко вознагражденными. В определенных областях они в свободе думать и сделать более или менее, что они любят. Наказание ждет их только, когда они отклоняются вне своих предписанных пределов в царства идеологии и политики. Именно, потому что им предоставили меру профессиональной свободы, российские учителя, ученые и технический персонал достигли таких замечательных успехов. Те, кто живет около основы советской пирамиды, не наслаждаются ни одной из привилегий, предоставленных к удачливому или особенно одаренному ­меньшинству. Их заработная плата является скудной, и они платят, в форме высоких цен, непропорционально большой акции налогов. Область, в которой они могут сделать, поскольку они нравятся, чрезвычайно ограничена, и их правители управляют ими больше наказанием и угрозой наказания ­чем через ненасильственную манипуляцию или укрепление желательного поведения наградой. Советская система комбинирует элементы 1984 с ­элементами, которые являются пророческими из того, что продолжалось среди более высоких каст в Дивном новом мире.

Тем временем безличные силы, над которыми мы не имеем почти никакой контроль, кажется, выдвигают нас всех в направлении Храброго Нового кошмара Worldian; и это безличное подталкивание сознательно ускоряется ­представителями коммерческих и политических организаций, которые развили многие новые ­методы для того, чтобы управлять, в интересе некоторого меньшинства,­ мыслей и чувств масс. ­Методы манипуляции будут обсуждены в более поздних главах. В настоящий момент позвольте нам ограничивать наше внимание к тем безличным силам, которые теперь делают мир настолько чрезвычайно опасным для демократии, столь ­очень неприветливой к свободе личности. Каковы эти силы? И почему имеет кошмар, который я ­спроектировал в седьмое столетие A.F., сделанный столь быстрым прогрессом в нашем руководстве? Ответ на эти ­вопросы должен начаться, где у жизни даже наиболее очень цивилизованного общества есть свои начала - на уровне биологии.

На первом Рождестве население нашей планеты было приблизительно двумястами пятьюдесятью миллионами - меньше чем половина населения современного Китая. Шестнадцать ­столетий спустя, когда Отцы Паломника приземлились в ­Плимутской Скале, человеческие числа поднялись на немного больше чем пятьсот миллионов. Ко времени подписания Декларации независимости мировое ­население передало семьсот миллионов марок. В 1931, когда я писал Дивный новый мир, это стояло в только менее чем двух миллиардах. Сегодня, только двадцать семь лет спустя, есть два миллиарда восемьсот миллионов из нас. И завтра - что? Пенициллин, DDT и чистая вода - дешевые предметы потребления, эффекты которых на здравоохранение вне всей пропорции к их стоимости. Даже самое плохое правительство достаточно богато, чтобы предоставить его предметам существенную меру смертельного ­контроля. Регулирование рождаемости - совсем другой вопрос. Смертельный контроль - кое-что, что может быть предоставлено для целых людей несколькими техническими персоналами, работающими в плате доброжелательного правительства. Регулирование рождаемости зависит от сотрудничества всех людей. Это должно быть осуществлено бесчисленными людьми, от которых это требует больше разведки и двинется на большой скорости, чем большинство изобилующих неграмотных в мире обладает, и (где химические или ­механические методы контрацепции используются), ­расходы большего количества денег, чем большинство этих миллионов теперь может позволить себе. Кроме того, нигде нет никаких ­религиозных традиций в пользу неограниченной смерти, тогда как религиозные и социальные традиции в пользу ­неограниченного воспроизводства широко распространены. По всем этим причинам смертельный контроль достигнут очень легко, регулирование рождаемости достигнуто с большой трудностью. Показатели смертности поэтому упали в последние годы с потрясающей внезапностью. Но коэффициенты рождаемости или остались в их старом высоком уровне или, если они упали, упали очень немного и по очень медленной норме. В последствии человеческие числа теперь увеличиваются более быстро чем в любое время в истории разновидностей.

Кроме того, ежегодные увеличения самостоятельно ­увеличиваются. Они регулярно увеличиваются, согласно правилам сложного процента; и они также увеличиваются нерегулярно с каждым заявлением, технологически обратным обществом принципов Здравоохранения. В настоящее время ежегодный прирост в мировом ­населении бежит к приблизительно сорока трем миллионам. Это означает, что каждые четыре года человечество добавляет к его числам эквивалент существующего населения Соединенных Штатов, каждые восемь с половиной лет эквивалент существующего населения Индии. По курсу увеличения, преобладающего между рождением Христа и смертью Королевы Элизабет I, потребовалось шестнадцать столетий для населения земли, чтобы удвоиться. При существующем темпе это удвоится через меньше чем половину столетия. И это фантастически быстрое удвоение наших чисел будет иметь место на планете, большинство желательных и ­производительных областей которой ­уже плотно населено, чьи почвы разрушаются безумными усилиями плохих фермеров поднять больше пищи, и чей легко доступный минеральный капитал тратят с опрометчивой расточительностью пьяного моряка, избавляющегося от его накопленной платы.

В Дивном новом мире моей басни была эффективно решена проблема человеческих чисел в их отношении к природным ресурсам. Оптимальное число для мирового населения было вычислено, и числа были поддержаны при этом числе (немного менее чем два миллиарда,­ если я помню справедливо), поколение после поколения­. В реальном современном мире не была решена популяционная проблема. Напротив это становится более серьезным и более огромным с каждым мимолетным ­годом. Именно на этом мрачном биологическом фоне все политические, экономические, культурные и психологические ­драмы нашего времени заканчиваются. Поскольку двадцатое столетие тянется, поскольку новые миллиарды добавлены к существующим миллиардам (будет больше чем пять с половиной миллиардов из нас к тому времени, когда моя ­внучка пятьдесят), этот биологический фон ­продвинется, когда-либо более настойчиво, когда-либо более угрожающе, к фронту и центру исторической стадии. Проблема быстрого увеличивания чисел относительно природных ресурсов, к социальной стабильности и к благосостоянию людей - это - теперь центральная проблема человечества; и это останется центральной проблемой конечно в течение другого столетия, и возможно в течение нескольких столетий после того. Новый возраст, как предполагается, начался 4 октября 1957. Но фактически, в существующем контексте, весь наш обильный разговор постспутника является несоответствующим ­и даже бессмысленным. Насколько массы человечества заинтересованы, ближайшим временем не будет Космическая эра; это будет Возраст Перенаселенности. Мы можем пародировать слова старой песни и спросить,

Будет место, которым Вы настолько богаты
Зажгите огонь в кухне,
Или маленький бог места поворачивает слюну, плевать, плевать?

Ответ, это очевидно, отрицательно. Урегулирование ­на луне может иметь немного военного преимущества для нации, которая делает урегулирование. Но это не сделает ничего ­вообще, чтобы сделать жизнь более терпимой, в течение пятидесяти лет, которые это возьмет наше существующее население, чтобы удвоить, для недокормленных и распространяющихся ­миллиардов земли­. И даже если, в некоторой будущей дате, эмиграция ­в Марс должна стать выполнимой, даже если бы какое-нибудь ­значительное число мужчин и женщин было достаточно отчаянным, чтобы выбрать новую жизнь при условиях, сопоставимых ­тем, которые преобладают на горе дважды столь же высоко как Гора Эверест, что различие, которое сделает? В ходе множества прошлых четырех столетий людей, пересеченных под парусом от Старого Света до Нового. Но ни их отъезд, ни поток возвращения пищи и сырья не могли решить проблемы Старого Света. Так же отгрузка нескольких избыточных ­людей к Марсу (по стоимости, для транспортировки и ­развития, нескольких миллионов долларов за голову) не сделает ничего, чтобы решить проблему повышающихся популяционных давлений на нашу собственную планету. Нерешенный, та проблема отдаст нерастворимый все наши другие проблемы. Хуже все еще, это создаст условия, в которых свобода личности ­и социальная благопристойность демократического образа жизни станут невозможными, почти невероятными. Не все диктатуры возникают таким же образом. Есть много дорог к Дивному новому миру; но возможно straightest и самые широкие из них - дорога, мы путешествуем ­сегодня, дорога, которая ведет через гигантские ­числа и ускоряющиеся увеличения. Позвольте нам кратко рассматривать причины для этой близкой корреляции между слишком многими людьми, слишком быстро умножения, и формулировки авторитарных основных положений, повышения тоталитарных ­систем правительства.

Как большая и увеличивающаяся пресса чисел более тяжело на доступные ресурсы, экономическое положение общества, подвергающегося этому испытанию, когда-либо становится более сомнительным. Это особенно верно для тех слаборазвитых областей, куда внезапное понижение показателя смертности посредством DDT, пенициллина и чистой воды не сопровождалось соответствующим падением коэффициента рождаемости. В частях Азии и в большинстве поселений Центральной Америки и Южной Америки увеличиваются настолько быстро, что они удвоят себя через немного больше чем двадцать лет. Если производство пищи и произведенных ­статей, зданий, школ и учителей, могло быть ­увеличено по большей норме чем человеческие числа, будет возможно улучшить несчастную партию тех, кто живет в этих слаборазвитых и перенаселенных странах. Но к сожалению эта нехватка стран не просто сельскохозяйственные машины и индустриальный завод, способный к оказыванию этими машинами, но также и капиталом, требуемым создать такой завод. Капитал - то, что перенесено после того, как насущные потребности населения были удовлетворены. Но насущные потребности большинства людей в слаборазвитых странах полностью никогда не удовлетворяются. В конце каждого года почти ничто не перенесено, и нет поэтому почти никакого капитала, доступного ­для того, чтобы создать индустриальный и сельскохозяйственный завод, посредством которого могли бы быть удовлетворены потребности людей. Кроме того, есть, во всех этих слаборазвитых ­странах, серьезной нехватке обучаемых ­трудовых ресурсов, без которых ­нельзя управлять современным индустриальным и сельскохозяйственным ­заводом. Существующие ­образовательные услуги неадекватны; так ресурсы, финансовые и культурные, для того, чтобы улучшить существующие услуги ­с такой скоростью, как требования ситуации. Тем временем население некоторых из этих слаборазвитых стран увеличивается по курсу 3 процентов в год.

Их трагическая ситуация обсуждена в важной книге, изданной в 1957 - Следующая Сотня Лет, Профессорами Харрисоном Brown, Джеймсом Bonner и Джоном Weir Калифорнийского Института Технологии. Как человечество справляется с проблемой быстрого увеличивания чисел? Не очень успешно. "Свидетельство предполагает скорее настоятельно, что в большинстве слаборазвитых стран партия среднего человека ­ухудшилась заметно через последнюю половину столетия. Люди стали более плохо питаемыми. На человека есть меньше доступных товаров. И фактически каждая попытка улучшить ситуацию была аннулирована неустанным ­давлением длительного прироста населения."

Всякий раз, когда экономическая жизнь нации становится ­сомнительной, центральное правительство вынуждено принять дополнительные обязанности за всеобщее благосостояние. Это должно решить сложные планы относительно контакта с критической ­ситуацией; это должно ввести когда-либо большие ограничения после действий его предметов; и если, как вероятно, ухудшая экономический результат условий в политическом ­волнении, или открытое восстание, центральное правительство должно вмешаться, чтобы сохранить общественный порядок и его собственную власть. Все больше власти таким образом сконцентрировано в руках руководителей и их бюрократических менеджеров. Но природа власти такова, что даже те, кто не искал это, но имели вызванное на них, имейте тенденцию приобретать вкус к больше." Приведите нас не в искушение," мы молимся - и с серьезным основанием; поскольку, когда люди соблазняются слишком соблазнительно или слишком долго, они вообще уступают. Демократическая конституция ­ - устройство для того, чтобы препятствовать тому, чтобы местные правители уступили тем особенно опасным искушениям, которые возникают, когда слишком большая власть сконцентрирована в слишком немногих руках. Такая конституция работает вполне прилично, где, как в Великобритании или Соединенных Штатах, есть традиционное уважение к конституционным процедурам. То, где республиканец или ограниченная монархическая традиция слабы, лучше из конституций, не будет препятствовать тому, ­чтобы честолюбивые политические деятели уступили с ликованием и удовольствием к искушениям власти. И в любой стране, где числа начали нажимать тяжело на доступные ­ресурсы, эти искушения не могут быть не в состоянии возникнуть. Перенаселенность приводит к экономической ненадежности и ­социальному волнению. Волнение и ненадежность приводят к большему количеству ­контроля центральными правительствами и увеличением их власти. В отсутствии конституционной традиции эта увеличенная власть будет вероятно осуществлена диктаторским способом. Даже если бы Коммунизм никогда не изобретался, это, вероятно, случилось бы. Но ­Коммунизм был изобретен. Учитывая этот факт, ­вероятность перенаселенности, приводящей через волнение к ­диктатуре, становится действительной уверенностью. Это - довольно безопасная ставка, что, двадцать лет с этого времени, все перенаселенные и слаборазвитые страны в мире будут под некоторой формой тоталитарного правила - вероятно Коммунистической партией.

Как это развитие затронет перенаселенный, но высоко промышленно развитый и все еще демократические ­страны Европы? Если бы недавно сформированные диктатуры были враждебными к ним, и если бы нормальный поток сырья от слаборазвитых стран был ­преднамеренно прерван, то нации Запада оказались бы очень плохим способом действительно. Их ­индустриальная система сломалась бы, и высоко ­развитая технология, которая до настоящего времени разрешила им выдерживать население, намного больше чем это, которое могло быть поддержано в местном масштабе доступными ресурсами, больше не будет защищать их против последствий наличия слишком многих людей на слишком маленькой территории. Если это должно случиться, огромные полномочия, вызванные неблагоприятными условиями на центральные правительства, ­могут прибыть, чтобы использоваться в духе тоталитарной диктатуры.

Соединенные Штаты не в настоящее время перенаселенная ­страна. Если, однако, население продолжает увеличиваться при существующем темпе (который выше чем то из увеличения Индии, хотя счастливо намного ниже чем норма теперь поток в Мексике или Гватемале), проблема чисел относительно доступных ресурсов могла бы хорошо стать неприятной к началу ­двадцать первого столетия. В настоящий момент ­перенаселенность не прямая угроза личной свободе ­американцев. Это остается, однако, косвенной угрозой, угрозой в, каждый удаляет. Если перенаселенность должна вести слаборазвитые страны в ­тоталитаризм, и если эти новые диктатуры должны соединиться с собой с Россией, то военное положение Соединенных Штатов стало бы менее безопасным и приготовления к защите, и возмездие должно будет быть усилено. Но свобода, поскольку все мы знаем, не может процветать ­в стране, которая находится надолго на военной опоре, или даже почти военной опоре. Постоянный кризис оправдывает постоянный контроль всех и всего агентствами центрального правительства. И постоянный кризис состоит в том тем, что мы должны ожидать в мире, в котором перенаселенность производит положение дел, в котором диктатура под Коммунистическими покровительствами становится почти неизбежной.

II.
Количество, Качество, Этика

В Дивном новом мире моей евгеники фантазии и dysgenics были осуществлены систематически. В одном наборе бутылок биологически превосходящим яйцам, оплодотворенным биологически ­превосходящей спермой, дали самую лучшую ­предродовую обработку и наконец фильтровались как Беты, Альфы и даже Альфа-Положительные явления. В другом, намного более многочисленном наборе бутылок, биологически низшие яйца, ­оплодотворенные биологически низшей спермой, были подвергнуты Процессу Bokanovsky (девяносто шесть идентичных парных вещей из единственного яйца) и рассматривались преднатально с алкоголем ­и другими ядами белка. Существа наконец фильтровали, были почти неразумны; но они были способны ­к выполнению работы низкой квалификации и, когда должным образом обусловлено, detensioned свободным и частым доступом к противоположному полу, постоянно отвлекаемому бесплатным развлечением и укрепленный в их хороших образцах поведения ежедневными дозами сома, мог рассчитываться, чтобы не дать неприятность их начальникам.

В этой второй половине двадцатого столетия мы не делаем ничего систематического о нашем размножении; но нашим случайным и нерегулируемым способом мы не только перенаселяем свою планету, мы также, это казалось бы, ­удостоверяясь, что эти большие числа должны иметь биологически более плохое качество. В плохих старых детях дней со значительным, или даже с небольшими, наследственными дефектами редко выживал. Сегодня, благодаря очистке, современной фармакологии и социальной совести, большинство детей, терпевших, наследственные дефекты достигают зрелости и умножают их вид. При условиях, теперь ­преобладающих, каждый прогресс в медицине будет иметь тенденцию возмещаться соответствующим прогрессом в норме выживания людей, проклятых небольшим количеством генетического недостатка. Несмотря на новые наркотики удивления и лучшую обработку (­действительно, в определенном смысле, точно из-за этих вещей), физическое здоровье общего населения не покажет усовершенствования, и может даже ухудшиться. И наряду со снижением среднего целительного свойства там может хорошо пойти снижение в средней разведке. Действительно, некоторые компетентные власти убеждены, что такое снижение уже имело место и продолжается. "­При условиях, которые являются и мягкими и нерегулируемыми," пишет д-р W. H. Sheldon, "наш лучший запас имеет тенденцию быть outbred запасом, который является низшим к этому во всех отношениях.... Это - мода в некоторых академических кругах, чтобы уверить студентов, что тревога по отличительным ­коэффициентам рождаемости необоснованна; это эти проблемы является просто экономическим, или просто образовательным, или просто религиозным, или просто культурным или кое-что вида. Это - оптимизм Поллианы. Репродуктивный проступок является биологическим ­и основным." И он добавляет, что "никто не знает только, как далеко средний показатель интеллекта в этой стране [США] уменьшились с 1916, когда Terman попытался стандартизировать значение показателя интеллекта 100."

В слаборазвитой и перенаселенной стране то, где четыре пятых людей получают меньше чем две тысячи ­калорий в день и одну пятую, обладает адекватной диетой, демократические учреждения могут возникнуть спонтанно? Или если они должны быть наложены снаружи или сверху, они могут возможно выжить?

И теперь позвольте нам рассматривать случай богатых, промышленно развитого и демократического общества, в котором, вследствие случайной, но эффективной практики dysgenics, и физическая энергия показателя интеллекта находится на снижении. Как долго такое общество может поддержать его традиции свободы личности и демократического правительства? Пятьдесят или сто лет с этого времени наши дети изучат ответ на этот вопрос.

Тем временем мы оказываемся противостоявшими самой тревожащей моральной проблемой. Мы знаем, что преследование хороших концов не оправдывает занятость плохих средств. Но что относительно тех ситуаций, теперь такого частого возникновения, в котором у хороших средств есть исходы, которые оказываются плохо?

Например, мы идем в тропический остров, и при помощи DDT мы искореняем малярию и, через два или три года, экономим сотни тысяч жизней. Это очевидно хорошо. Но сотни тысяч ­людей таким образом спасли, и миллионы, кого они порождают и приносят в рождение, не могут быть соответственно одеты, размещены, образованы или даже питаться из доступных ­ресурсов острова­. Быстрая смерть малярией была ­отменена; но жизнь сделала несчастным недостаточным питанием, и переполнение - теперь правило, и медленная смерть прямым голоданием угрожает когда-либо большим числам.

И что относительно врожденно недостаточных организмов,­ кого теперь сохраняют наша медицина и наше социальное обеспечение так, чтобы они могли размножить свой вид? Помочь неудачнику очевидно хорошо. Но оптовая ­передача нашим потомкам результатов неблагоприятных мутаций, и прогрессивного загрязнения ­генетического объединения, из которого члены наших разновидностей должны будут потянуть, не менее очевидно плоха. Мы находимся на рожках этической дилеммы, и найти, что средний путь потребует всей нашей разведки и всей нашей доброй воли.

III.
Сверхорганизация

Самая короткая и самая широкая дорога к кошмару Дивного нового мира ведет, поскольку я указал, через перенаселенность и ускоряющееся увеличение человеческих чисел - две тысячи восемьсот миллионов ­сегодня, пять тысяч пятьсот миллионов наступлением нового века,­ с большей частью человечества, оказывающегося перед выбором между анархией и тоталитарным контролем. Но увеличивающееся давление чисел на доступные ресурсы не единственная сила, продвигающая нас в направлении ­тоталитаризма. С этим слепым биологическим врагом свободы соединяются с очень сильными силами, произведенными самыми авансами в технологии, которой мы являемся самыми гордыми. Оправданно гордый, это может быть добавлено; поскольку эти авансы - фрукты гения и постоянной тяжелой работы, логики, воображения и самоотречения - одним словом, моральных и интеллектуальных достоинств, которыми может чувствовать только восхищение. Но Природа Вещей такова, что никто в этом мире никогда ничего не получает ни для чего. За эти удивительные и замечательные авансы нужно было заплатить. Действительно, как прошлогодняя стиральная машина, им все еще платят за - и каждый ­взнос выше чем последнее. Много историков, много социологов и психологов написали подробно, и с глубоким беспокойством, о цене, что Западный человек должен был заплатить и пойдет при платеже за технологическое продвижение. Они указывают, например, что демократия, как могут едва ожидать, будет процветать в обществах, где политическая и экономическая власть прогрессивно концентрируется и централизуется. Но продвижение технологии привело и все еще приводит только к такой концентрации и централизации власти. Поскольку машины массового производства сделаны более эффективными, что это имеет тенденцию становиться более сложным и более дорогим - и настолько менее доступный для enterpriser ограниченных средств. Кроме того, массовое производство не может работать без массового распределения; но массовое распределение поднимает проблемы, которые только могут удовлетворительно решить наибольшие производители. В мире массового производства и массового распределения Маленький Человек, с его неадекватным запасом оборотного капитала, в серьезном неудобстве. На соревновании с Большим Человеком он теряет свои деньги и наконец свое самое существование как независимый ­производитель; Большой Человек пожрал его. Поскольку Маленькие Мужчины исчезают, все больше экономической власти прибывает, чтобы владеться меньше и меньшим количеством людей. Под ­диктатурой Крупным капиталом, сделанным возможным продвигающейся ­технологией и последовательным крушением Небольшого ­Бизнеса, управляет государство - то есть маленькой группой партийного руководства и солдат, полицейских ­и государственных служащих, которые выполняют их заказы. В капиталистической демократии, такой как Соединенные Штаты, этим управляют какой Профессор C. Заводы Мастера назвали Властвующую элиту. Эта Властвующая элита непосредственно использует несколько миллионов из рабочей силы страны на ее фабриках, офисах и магазинах, управляет многими миллионами больше, предоставляя им деньги, чтобы купить его продукты, и, через его собственность СМИ массовой коммуникации, влияет на мысли, ­чувства и действия фактически всех. Чтобы не пародировать слова Уинстона Churchill, никогда не имейте, так многие управляли так много так мало. Мы далеки ­действительно от идеала Jefferson's искренне свободного общества, составленного из иерархии самоуправляющихся единиц - "элементарные республики опеки, республики графства,­ государственные республики и республика Союза, формируя градацию из властей."

Мы видим, тогда, что современная технология привела к концентрации экономической и политической власти, и к развитию общества, которым управляют (безжалостно в тоталитарных государствах, вежливо и неприметно в демократических государствах) Крупным капиталом и Влиятельным правительством­. Но общества составлены из людей и хороши только, поскольку они помогают людям понять ­свои потенциальные возможности и провести счастливую и творческую жизнь. Как люди были затронуты ­технологическими авансами последних лет? Вот ответ на этот вопрос, данный философом-психиатром, д-р Erich Fromm:

Наше современное Западное общество, несмотря на его материальное, интеллектуальное и политическое продвижение, является ­все более и более менее способствующим умственному здоровью, и имеет тенденцию подрывать внутреннюю безопасность, счастье, причину и способность для любви в человеке; это имеет тенденцию превращать его в автомат, кто платит за его человеческий отказ с увеличением умственной болезни, и с отчаянием, скрытым под безумным двигателем для работы и так называемого удовольствия.

Наша "увеличивающаяся умственная болезнь" может найти выражение ­в невротических признаках. Эти признаки ­заметны и чрезвычайно беспокойство. Но "позволяют нам остерегаться," говорит д-р Fromm, "из определения умственной гигиены как предотвращение признаков. Признаки также не наш враг, но наш друг; где есть ­признаки есть конфликт, и конфликт всегда указывает, что силы жизни, которые борются за интеграцию и счастье, все еще борются." Действительно безнадежные жертвы умственной болезни должны быть найдены среди тех, кто, кажется, является самым нормальным. "Многие из них нормальны, потому что они так хорошо приспособлены к нашему способу существования, потому что их человеческий голос был ­заставлен замолчать столь рано в их жизнях, что они даже не борются или переносят или развивают признаки, поскольку невротик делает." Они нормальны не в том, что можно назвать абсолютным смыслом слова; они нормальны только относительно глубоко неправильного общества. Их ­прекрасное регулирование, к которому неправильное общество - мера их умственной болезни. Эти миллионы неправильно нормальных людей, живущих без суеты в обществе, к которому, если они были полностью людьми, они не должны быть приспособлены, все еще питать "иллюзию ­индивидуальности," но фактически они были в значительной степени deindividualized. Их соответствие развивается кое во что как однородность. Но "однородность и свобода ­несовместимы. Однородность и умственное здоровье несовместимы также.... Человек не сделан быть автоматом, и если он становится один, основание для умственного здоровья разрушено."

В ходе развития природа пошла в бесконечную неприятность, чтобы видеть, что каждый человек непохож на любого человека. Мы воспроизводим свой вид, сводя гены отца с матерью. Эти наследственные факторы могут быть объединены в ­почти бесконечное число путей. Физически и мысленно, каждый из нас уникален. Любая культура, которая, в интересах эффективности или от имени некоторой политической или религиозной догмы, стремится стандартизировать человеческого человека, передает произвол против биологической природы человека.

Наука может быть определена как сокращение разнообразия ­к единству. Это стремится объяснить бесконечно разнообразные явления природы, игнорируя уникальность специфических событий, концентрируясь на том, что они имеют вместе и наконец реферирование некоторого "закона", в терминах которого они имеют смысл и могут эффективно иметься дело с. Для примеров падение яблок от дерева и луны преодолевает небо. Люди наблюдали ­эти факты с незапамятных времен. С Гертрудой Stein они были убеждены, что яблоко - яблоко, яблоко, тогда как луна - луна, луна. Оставалось для Айзека Newton чувствовать то, что эти очень несходные явления имели вместе, и сформулировать ­теорию тяготения, в терминах которого определенные аспекты поведения яблок, небесных тел ­и действительно всего остального в физической ­вселенной могли быть объяснены и имели дело с в терминах единственной системы идей. В том же самом духе художник берет неисчислимое разнообразие и uniquenesses внешнего мира и его собственного воображения и дает им, подразумевая в пределах аккуратной системы пластмассовых, ­литературных или музыкальных образцов. Желание наложить заказ относительно беспорядка, принести гармонию из разногласия и единство из разнообразия является своего рода интеллектуальным инстинктом, первичным и фундаментальным убеждением ума. В пределах царств науки искусства и философии работы того, что я могу назвать, это "Будет, чтобы Заказать" быть главным образом благотворным. Правда, желание, чтобы Заказать ­произвело много преждевременных синтезов, основанных на ­недостаточном свидетельстве, многих абсурдных системах метафизики ­и богословия, очень педантичного перепутывания понятий для фактов, символов и абстракций для данных непосредственного опыта. Но эти ошибки, однако ­прискорбные, не причиняют много вреда, во всяком случае непосредственно - хотя это иногда случается, что плохая философская система может причинить вред косвенно, будучи используемым как оправдание за бессмысленные и жестокие действия. Именно в социальной сфере, в царстве политики и ­экономики, желание, чтобы Заказать становится действительно опасным­.

Здесь теоретическое сокращение неуправляемого разнообразия к постижимому единству становится практическим ­сокращением человеческого разнообразия к неразумной однородности, свободы к рабству. В политике эквивалент полностью развитой научной теории или ­философской системы - тоталитарная диктатура. В ­экономике эквивалент красиво составленного произведения искусства - гладко бегущая фабрика, в которой рабочие отлично приспособлены на машины. Желание, чтобы Заказать может сделать тиранов из тех, кто просто стремится убирать беспорядок. Красота ­опрятности используется как оправдание за деспотизм.

Организация обязательна; поскольку свобода возникает и имеет значение только в пределах автономного сообщества свободно сотрудничающих людей. Но, хотя обязательно, организация может также быть фатальной. Слишком много ­организации преобразовывает мужчин и женщин в автоматы, душит творческий дух и отменяет самую возможность свободы. Как обычно, единственный безопасный курс находится в середине, между крайностями невмешательства в одном конце масштаба и полного контроля в другом.

В течение прошлого столетия последовательные авансы в технологии сопровождались, переписываясь авансы в организации. Сложные машины должны были быть подобраны сложными социальными мерами, разработанными, чтобы работать так гладко и эффективно как новые инструменты производства. Чтобы вписаться в эти организации, люди имели к deindivid-ualize непосредственно, должны были отрицать свое родное разнообразие ­и соответствовать стандартному образцу, должны были приложить все усилия, чтобы стать автоматами.

Эффекты дегуманизации сверхорганизации укреплены эффектами дегуманизации перенаселенности­. Промышленность, как это расширяется, тянет когда-либо большую пропорцию чисел увеличения человечества в большие города. Но жизнь в больших городах не является способствующей умственному здоровью (самый высокий уровень шизофрении, нам говорят, происходит среди роящихся жителей индустриальных трущоб); и при этом это не способствует виду ответственной свободы в пределах маленьких самоуправляющихся групп, которая является первым условием подлинной демократии­. Городская жизнь является анонимной и, на самом деле, резюме. Люди связаны с друг другом, не как полные ­лица, но как воплощения экономических функций или, когда они не работают, как безответственные ищущие развлечения. Подвергнутый этому виду жизни, ­люди имеют тенденцию чувствовать себя одинокими и незначащими. Их ­существование прекращает иметь любой пункт или значение.

Биологически разговор, человек умеренно общителен,­ не полностью социальное животное - существо больше как волк, позвольте нам говорить, или слон, чем подобный пчела или муравей. В их оригинальной форме общества человека не имели никакого сходства с ульем или кучей муравья; они были просто пакетами. Цивилизация - между прочим, процесс, которым примитивные пакеты преобразованы в аналог, сырой и механический, ­органических сообществ социальных ­насекомых. В настоящее время давления перенаселенности и технологического изменения ускоряют этот процесс. termitary прибыл, чтобы казаться осуществимым и даже, в некоторых глазах, желательном идеале. Само собой разумеется, идеал никогда не будет фактически пониматься. Большой залив отделяет социальное насекомое от не слишком общительного, большого-brained млекопитающего; и даже при том, что млекопитающее должно приложить все усилия, чтобы подражать насекомому, залив остался бы. Однако трудно они пробуют, мужчины не могут создать социальный организм, они могут только создать организацию. В процессе попытки создать организм они просто создадут ­тоталитарный деспотизм.

Дивный новый мир представляет причудливую и несколько грубую картину общества, в котором попытка ­обновить людей в сходстве термитов была выдвинута почти к пределам возможного. То, что мы продвигаемся в направлении Дивного нового мира, очевидно. Но не менее очевидный факт что мы, если мы, так желайте, может отказаться сотрудничать со слепыми силами, которые продвигают нас. В настоящий момент, однако, желание сопротивляться, кажется, не очень сильно или не очень широко распространено. Поскольку г. William Whyte показал в своей замечательной книге, Человеке Организации, новая Социальная Этика заменяет нашу традиционную этическую систему - система, в которой человек является первичным. Ключевые слова в этой Социальной Этике - "регулирование", "адаптация", "социально ориентировал поведение," "belongingness," "приобретение социальных навыков," "команды работают," "проживание группы," "лояльность группы," "динамика группы," "размышление группы," "творческий потенциал группы­." Его принятие на себя ответственности состоит в том, что у социального целого есть большая ценность и значение чем его индивидуальные части, что врожденными биологическими различиями нужно ­пожертвовать культурной однородности, что права на общность имеют приоритет по какой восемнадцатое столетие, названное Правами Человека. Согласно Социальной Этике, Иисус был полностью неправ в утверждении, что День отдыха был сделан для человека. Напротив, человек был сделан для Дня отдыха, и должен пожертвовать своими унаследованными особенностями и симулировать быть видом стандартизированного хорошего миксера, который организаторы ­деятельности группы ­расценивают как идеал в их целях. Этот идеальный человек - человек, который показывает "динамическое соответствие" (восхитительная фраза!) и интенсивная лояльность к группе, неослабевающее желание подчинить себя, принадлежать. И у идеального человека должна быть идеальная жена, очень общительная, бесконечно приспосабливаемый и не просто ­оставленный к факту, что первая лояльность ее мужа к Корпорации, но активно лояльный на ее собственном счете. "Он для Бога только,", поскольку Milton сказал относительно Адама и Евы, "она для Бога в нем." И в одном важном уважении жена идеального человека организации чувствует себя гораздо хуже чем наша Первая Мать. Ей и Адаму разрешил Бог быть полностью свободными что касается "юного развлечения."

Ни превращенный, я думаю,
Адам от его справедливого супруга, ни Канун обряды
Таинственный из супружеской любви отказался.

Сегодня, согласно автору в Обзоре Бизнеса Гарварда, жена человека, который пытается соответствовать идеалу, предложенному Социальной Этикой, "не должна ­потребовать слишком много времени ее мужа и интереса. Из-за его целеустремленной концентрации на его работе даже его сексуальная деятельность должна быть понижена к вторичному месту." Монах дает клятвы бедности, повиновения ­и целомудрия. Человеку организации разрешают быть богатым, но повиновение обещаний ("он принимает власть без негодования, он смотрит до своих начальников" - Mussolini ха sempre ragione), и он должен быть ­подготовлен, к большей славе организации, которая нанимает его, отказываться от даже супружеской любви.

Это стоит отмечать, что, в 1984, члены Стороны вынуждены соответствовать сексуальной этике больше чем Пуританской серьезности. В Дивном новом мире, с другой стороны, всем разрешают потворствовать их ­сексуальным импульсам без позволенного или помеха. Общество, ­описанное в басне Оруэлла, является обществом надолго в состоянии войны, и цель его правителей состоит в том, чтобы сначала, конечно, осуществить власть для его собственной восхитительной пользы и, во-вторых, держать их предметы в том государстве постоянной напряженности, которая государство постоянных военных требований тех, кто ведет это. Борясь против сексуальности боссы в состоянии поддержать необходимую напряженность в их последователях и в то же самое время могут удовлетворить свою жажду к власти самым приятным способом. Общество, описанное в Дивном новом мире, является мировым государством, в котором была устранена война и где первая цель правителей состоит в том, чтобы любой ценой препятствовать их предметам делать неприятность. Это, которого они достигают (среди других методов) узаконивание ­степени сексуальной свободы (сделанный возможным отменой семьи), который фактически гарантирует Храбрый Новый Worlders против любой формы разрушительных ­(или творческий) эмоциональная напряженность. В 1984 жажда к власти удовлетворена, причиняя боль; в Дивном новом мире, причиняя едва менее оскорбительное удовольствие.

Текущая Социальная Этика, это очевидно, является просто оправданием после факта менее желательных ­последствий сверхорганизации. Это представляет патетическую попытку сделать достоинство по необходимости, извлечь положительную ценность из неприятной данной величины. Это - очень нереалистичное, и поэтому очень опасный, система этики. Социальное целое, ценность которого, как предполагается, больше чем та из ее составляющих частей, не является организмом в смысле, что об улье или termitary можно думать как организм. Это - просто организация,­ часть социальных машин. Не может быть никакой ценности кроме относительно жизни и понимания. Организация ­не ни сознательна, ни жива. Его ценность ­способствует и является производной. Это не хорошо сам по себе; это хорошо только до степени, что это продвигает пользу людей, которые являются частями коллективного целого. Дать предшествование организаций по людям означает подчинить концы средствам. То, что случается, когда концы подчинены средствам, было ясно продемонстрировано Гитлером и Сталиным. Согласно их отвратительному правилу личные концы были подчинены организационным средствам смесью насилия и пропаганды, систематического террора и систематической манипуляции умов. В более эффективных диктатурах завтра вероятно будет намного меньше насилия чем при Гитлере и Сталине. Предметы будущего диктатора будут безболезненно систематизироваться корпусом высоко обучаемых социальных инженеров." Вызов социальной разработки в наше время," пишет восторженный защитник этой новой науки, "походит на вызов технической ­разработки пятьдесят лет назад. Если первая половина ­двадцатого столетия была эрой технических инженеров, вторая половина может хорошо быть эрой социальных ­инженеров" - и двадцать первое столетие, я предполагаю, будет эра Мировых Диспетчеров, научной кастовой системы и Дивного нового мира. К вопросу quis custodiet custodes - Кто установит охрану по нашим опекунам, которые спроектируют инженеров? - ­ответ - мягкое опровержение, что они нуждаются в любом наблюдении., Кажется, есть трогательная вера среди определенного доктора философии в социологии, что доктор философии в социологии никогда не будет развращаться властью. Как сэр Galahad's, их сила как сила десять, потому что их сердце чисто - и их сердце чисто, потому что они - ­ученые и заняли шесть тысяч часов общественных наук.

Увы, высшее образование - не обязательно гарантия ­более высокого достоинства, или более высокой политической мудрости. И к этим предчувствиям на этических и психологических основаниях должны быть добавленные предчувствия просто научного характера­. Мы можем принять теории, на которых социальные инженеры базируют свою практику, и в терминах которого они оправдывают свои манипуляции людей? Например, Профессор Эльтон, Мейо говорит нам категорически, ­что "желание человека, которое будет непрерывно связано в работе с его товарищами, является сильным, если не самая сильная ­человеческая особенность." Это, я сказал бы, является ­явно несоответствующим. У некоторых людей есть вид желания, ­описанного Мейо; другие не делают. Это - вопрос ­характера и унаследованной конституции. Любая общественная организация, ­основанная на предположении, что "человек" (­кто бы ни "укомплектовывает", может быть) желает быть непрерывно ­связанным с его товарищами, была бы, для многих индивидуальных мужчин и женщин, кровати Procrustes. Только будучи ампутированным или протянутый на стойку мог они быть приспособленным к этому.

Снова, как романтично вводящий в заблуждение лирические счета Средневековья, которым много ­современных теоретиков социальных отношений украшают свои работы! "Членство в гильдии, манориальное состояние или деревня ­защитили средневекового человека в течение его жизни и дали ему мир и спокойствие." Защищенный его от того, что, мы можем спросить. Конечно не от безжалостного запугивания в руках его начальников. И наряду со всем, чем "мир и спокойствие" было, всюду по Средневековью, огромному количеству хронического расстройства, острого несчастья и страстного негодования против твердой, иерархической системы, которая не разрешала никакому вертикальному движению социальную лестницу и, для тех, кто был связан с землей, очень небольшим горизонтальным движением в месте. Безличные силы перенаселенности и сверхорганизация, и социальные инженеры, которые пытаются направить эти силы, выдвигают нас в направлении новой средневековой системы. Это возрождение будет сделано более приемлемым чем оригинал такими удобствами Brave-New-Worldian как младенческое создание условий, обучение во сне и вызванная препаратом эйфория; но для большинства мужчин и женщин это все еще будет своего рода рабство.

IV. Пропаганда в Демократическом Обществе

"Доктрины Европы," Jefferson написал, "были то, что мужчины в многочисленных ассоциациях не могут быть ограничены в рамках заказа, и правосудие, кроме силами, физическими и моральными, владело по ним властями, независимыми от их желания.... Мы (основатели новой американской демократии) полагаем, что человек был рациональным животным, обеспеченным по своей природе правами, и врожденным смыслом правосудия, и что он мог быть ограничен от несправедливости, и защищал в праве, ­умеренными полномочиями, доверялся людям его собственного выбора и придерживался их обязанностей зависимостью, самостоятельно будет." К постфрейдистским ушам этот вид языка кажется трогательно странным и бесхитростным. Люди намного менее рациональны и врожденно только чем оптимисты предполагаемого восемнадцатого столетия. С другой стороны они не являются ни настолько нравственно слепыми, ни так безнадежно неблагоразумными, как пессимисты двадцатого сделали бы так, чтобы мы верили. Несмотря на Id и ­Подсознательное, несмотря на местный невроз и ­распространенность низкого показателя интеллекта, большинство мужчин и женщин является вероятно достаточно приличным и достаточно разумным, чтобы доверяться с руководством их собственных судеб.

Демократические учреждения - устройства для того, чтобы урегулировать общественный строй со свободой личности и инициативой, и для того, чтобы делать непосредственную власть правителей страны подлежащей окончательной власти управляемого. Факт, что, в Западной Европе и Америке, эти ­устройства работали, все вещи, которые рассматривают, не слишком ужасно доказательство достаточно, что оптимисты восемнадцатого столетия не были полностью неправы. Учитывая справедливый шанс, люди могут управлять собой, и управлять собой лучше, хотя возможно с менее механической эффективностью, чем ними могут управлять "власти, независимые от их желания." Учитывая справедливый шанс, я повторяюсь; поскольку справедливый шанс - обязательная предпосылка. Ни у каких людей, который проходит резко от государства подобострастия ­согласно правлению деспота к полностью незнакомому государству политической независимости, как не могут говорить, есть справедливый шанс создания демократической работы учреждений. Снова, никакие люди в сомнительном экономическом условии имеет справедливый шанс того, чтобы быть способным управлять собой ­демократически. Расцветы либерализма в атмосфере процветания и снижений как снижение процветания заставляют правительство вмешиваться когда-либо более часто и решительно в делах его предметов. Перенаселенность и сверхорганизация - два ­условия, которые, поскольку я уже указал, лишают общество справедливого шанса создания демократической ­работы учреждений ­эффективно. Мы видим, тогда, что есть определенные исторические, экономические, демографические и ­технологические условия, которые делают это очень трудно для рациональных животных Jefferson's, обеспеченных по своей природе неотделимыми правами и врожденным смыслом правосудия, осуществлять их причину, требуют их прав и действуют справедливо в пределах демократически организованного общества. Нам на Западе в высшей степени повезло в том, чтобы быть данным наш справедливый шанс создания большого эксперимента в самоуправлении. К сожалению теперь выглядит, как если бы вследствие недавних изменений при наших обстоятельствах этот бесконечно драгоценный справедливый шанс, постепенно, портился нас. И это, конечно, не является целой историей. Эти слепые безличные силы не единственные враги свободы личности и демократических учреждений. Есть также силы другого, менее абстрактного ­характера, силы, которые могут преднамеренно использоваться ищущими власть людьми, цель которых состоит в том, чтобы установить частичный или полный контроль над их товарищами. Пятьдесят лет назад, когда я был мальчиком, это казалось полностью самоочевидным, что плохие старые дни были закончены, та пытка и резня, рабство, и преследование еретиков, были вещами прошлого. Среди людей, которые носили цилиндры, поехал в поездах, и принимал ванну каждое утро такие ужасы, были просто вне рассмотрения. В конце концов, мы жили в двадцатом столетии. Несколько лет спустя эти люди, которые взяли ежедневные ванны и пошли в церковь в цилиндрах, передавали злодеяния в масштабе, немечтал об отсталыми Африканцами и ­Азиатами. В свете недавней истории это было бы глупо, чтобы предположить, что этот вид вещи не может случиться снова. Это может и, без сомнения, это будет. Но в непосредственном ­будущем есть немного причины полагать, что карательные методы 1984 уступят место ­подкреплению и манипуляциям Дивного нового мира.

Есть два вида пропаганды - рациональная ­пропаганда в пользу действия, которое совместимо с просвещенным личным интересом тех, кто делает это и те, кому к этому обращаются, и нерациональная ­пропаганда, которая не совместима с чьим - то просвещенным ­личным интересом, но диктуют, и обращается, страсть. Где действия людей ­обеспокоены, что есть побуждения, более высокие чем просвещенный ­личный интерес, но где коллективное действие должно быть предпринято в областях политики и экономики, просвещенный ­личный интерес является вероятно самым высоким из эффективных побуждений. Если бы политические деятели и их избиратели всегда действовали, чтобы продвинуть их собственное или личный интерес их страны дальнего действия, то этот мир был бы земным раем. Как это, они часто действуют против их собственных интересов,­ просто удовлетворить их наименее похвальные страсти; мир, в последствии, является местом страдания. ­Пропаганда в пользу действия, которое совместимо с ­просвещенным личным интересом, обращается к причине посредством логических аргументов, основанных на лучшем доступном ­свидетельстве полностью и честно сформулированный. Пропаганда ­в пользу действия, продиктованного импульсами, которые являются ниже предложений личного интереса ложным, искаженным или неполным ­свидетельством, избегает логического аргумента и стремится влиять на его жертв простым повторением модных словечек, разъяренным обвинением иностранных или внутренних ­козлов отпущения, и ловко связывая самые низкие ­страсти с самыми высокими идеалами, так, чтобы злодеяния прибыли, чтобы быть совершенными во имя всего святого, и самый циничный ­вид Реалполитики рассматривают как ­религиозный принцип и патриотическую обязанность.

В словах Джона Dewey's, "возобновление веры вместе ­человеческая натура, в ее потенциальных возможностях вообще, и в ее власти в особенности, чтобы ответить на причину и правду, является более верной защитой против тоталитаризма чем демонстрация материального успеха или набожное ­вероисповедание специальных юридических и политических форм." Власть ответить на причину и правду существует во всех нас. Но так, к сожалению, делает тенденцию ответить на глупость ­и неправду - особенно в тех случаях, где неправда вызывает немного приятной эмоции, или где обращение к глупости вызывает некоторый отклик ответа в примитивных, неразумных глубинах нашего существа. В определенных областях деятельности мужчины учились отвечать на причину и правду довольно последовательно. Авторы изученных статей не обращаются к страстям их поддерживающих ученых и технологов. Они формулируют то, что, к лучшему из их знания, правда о небольшом количестве специфического аспекта действительности, они используют причину объяснить факты, которые они наблюдали, и они поддерживают свою точку зрения с аргументами, которые обращаются к причине в других людях. Все это довольно легко в областях физики и технологии. Это намного более трудно в областях политики и религии и этики. Здесь соответствующие факты часто ускользают от нас. Что касается значения фактов, это конечно зависит от специфической системы идей, в терминах которых Вы хотите интерпретировать их. И они не единственные трудности, которые противостоят рациональному ищущему правды. Публично и в частной жизни, это часто случается, что нет просто никакого времени, чтобы собрать соответствующие факты или весить их значение. Мы вынуждены действовать на недостаточное свидетельство и легким значительно менее устойчивым чем та из логики. С лучшим желанием в мире мы можем не всегда быть полностью правдивыми или последовательно рациональными. Все, что находится в нашей власти, должно быть столь же правдивым и рациональным, как обстоятельства разрешают нам быть, и отвечать, так же как мы можем к ограниченной правде и несовершенным рассуждениям, предлагаемым для нашего рассмотрения другими.

"Если нация ожидает быть неосведомленной и свободной," сказал Jefferson, "она ожидает то, что никогда не было и никогда не будет.... Люди не может быть безопасным без информации. Где пресса свободна, и каждый человек, способный читать, все безопасно." Через Атлантику другой влюбленный ­сторонник в причине думал о том же самом времени, в почти точно подобных сроках. Вот то, что Завод Джона Stuart написал его отца, утилитарного философа,­ Завода Джеймса: "Столь полный была его уверенность относительно влияния причины по умам человечества, всякий раз, когда позволено достигнуть их, которых он чувствовал, как будто все были бы получены, если бы целое население было в состоянии читать, и если всем видам мнений позволили быть обращенными им словом или в письменной форме, и если избирательным правом они могли бы назначить законодательный орган, чтобы дать эффект мнениям, они приняли." Все безопасно, все были бы получены! Еще раз мы слышим примечание ­оптимизма восемнадцатого столетия. Jefferson, это верно, был реалистом так же как оптимистом. Он знал горьким ­опытом, что свободой прессы можно позорно злоупотребить. "Ничто", он не объявил, "может теперь вериться, который замечен в газете." И все же, он настоял (и мы можем только согласиться с ним), "в пределах правды, пресса - благородное учреждение, одинаково друг науки и гражданской свободы." Массовая ­коммуникация, одним словом, не ни хороша, ни плоха; это - просто сила и, как любая другая сила, это может использоваться или хорошо или плохо. Используемый одним способом, пресса, радио и кино обязательны для выживания демократии. Используемый в другом отношении, они среди самого сильного оружия в складе оружия диктатора. В области массовых коммуникаций как в почти любой области предприятия технологическое продвижение причинило Маленькому Человеку боль и помогло Большому Человеку. Так в последнее время как пятьдесят лет назад, каждая демократическая страна могла хвастаться о большом числе маленьких журналов и местных газет. Тысячи редакторов страны выражали тысячи независимых мнений. Где-нибудь или другой почти любой мог получить почти что-нибудь напечатанное. Сегодня пресса все еще юридически свободна; но большинство небольшого количества бумаг исчезло. Стоимость деревянной мякоти, современных машин печати и синдицированных новостей слишком высока для Маленького Человека. На тоталитарном Востоке есть политическая цензура, и СМИ массовой коммуникации управляет государство. На демократическом Западе есть экономическая цензура, и СМИ массовой коммуникации управляют члены Властвующей элиты. Цензура повышаясь затраты и концентрация власти коммуникации в руках нескольких больших проблем менее нежелательна чем государственная собственность и правительственная пропаганда; но конечно это не кое-что, которое мог возможно одобрить Джефферсоновский демократ.

В отношении пропаганды ранние защитники ­универсальной грамотности и свободной прессы предусмотрели только две возможности: пропаганда могла бы быть верной, или это могло бы быть ложно. Они не предвидели то, что фактически не случилось, прежде всего в наших Западных капиталистических демократических государствах ­ - развитие обширной массовой промышленности коммуникаций, заинтересованной в основном ни с истинным, ни с ложным, но с нереальным, более или менее полностью несоответствующим. Одним словом, они были не в состоянии принять во внимание почти бесконечный аппетит человека к отвлечениям.

В прошлом большинство людей никогда не получало шанс полностью удовлетворения этого аппетита. Они могли бы жаждать отвлечений,­ но отвлечения не были предоставлены. Рождество прибыло, но один раз в год, банкеты были "торжественными и редкими," было немного читателей и очень немного читать, и самый близкий подход к кинотеатру соседства был приходской церковью, где ­действия, хотя часто посещается, были несколько монотонными­. Для условий, даже отдаленно сопоставимых тем, которые теперь преобладают, мы должны возвратиться в имперский Рим, где народные массы были сохранены в хорошем настроении частыми, бесплатными дозами многих видов развлечения ­ - от поэтических драм до поединков gladiatorial, от декламаций Virgil ко всеобщему боксу, от ­концертов до военных обзоров и общественного выполнения. Но даже в Риме не было ничего как безостановочное ­отвлечение, теперь предоставленное газетами и журналами, по радио, телевидением и кино. В Дивном новом мире безостановочные отвлечения самой очаровательной природы (feelies, морской окунь оргии, центробежный щенок путаницы) преднамеренно используются как инструменты политики, с целью препятствования тому людям обратить слишком много внимания на факты социальной и политической ­ситуации. Потусторонний мир религии отличается от потустороннего мира развлечения; но они напоминают ­друг друга в том, чтобы быть наиболее решительно "не этого мира." Оба - отвлечения и, если живется в ­слишком непрерывно, оба могут стать, во фразе Маркса, "опиум людей" и так угроза свободе. Только бдительное может поддержать их привилегии, и только те, кто постоянно, и разумно на месте может надеяться управлять собой эффективно в соответствии с ­демократическими процедурами. Общество, большинство, того, участники которого тратят большую часть их времени, не на месте, не здесь и теперь и в измеримом будущем, но ­где-то в другом месте, в несоответствующих потусторонних мирах спорта и мыльной оперы, мифологии и метафизической фантазии, найдет, что это трудно сопротивляется вторжениям тех, кто управлял бы и управлял бы этим.

В их пропаганде сегодняшние диктаторы полагаются по большей части на повторение, подавление и модернизацию ­ - повторение модных словечек, которые они желают быть принятыми как истинные, подавление фактов, которые они желают быть проигнорированными, пробуждение и модернизация ­страстей, которые могут использоваться в интересах Стороны или государства. Поскольку искусство и наука ­манипуляции прибывают, чтобы быть лучше понятыми, диктаторы будущего будут несомненно учиться комбинировать эти ­методы с безостановочными отвлечениями, которые, на Западе, теперь угрожают утопить в море неуместности ­рациональную пропаганду, существенную к обслуживанию ­свободы личности и выживанию ­демократических учреждений.

V.
Пропаганда Под Диктатурой

При его испытании после Второй Мировой войны ­Министр Гитлера ­Вооружений, Альберт Speer, поставил длинную речь, в которой, с замечательной остротой, он описал нацистскую тиранию и проанализировал ее методы." Диктатура Гитлера," сказал он, "отличался по одному ­фундаментальному пункту от всех его предшественников в истории. Это была первая диктатура в существующий период ­современного технического развития, диктатура, которая сделала полное использование из всех технических средств для доминирования его собственной страны. Через технические устройства как радио и громкоговоритель, восемьдесят миллионов человек были лишены независимой мысли. Было таким образом возможно ­подвергнуть их желанию одного человека.... Более ранние диктаторы нуждался в высококвалифицированных помощниках даже на самом низком уровне - мужчины, которые могли думать и акт ­независимо. Тоталитарная система в период современного технического развития может обойтись без таких мужчин; благодаря современным методам коммуникации возможно механизировать более низкое лидерство. В результате этого там возник новый тип некритически настроенного получателя заказов."

В Дивном новом мире моей пророческой басни ­технология продвинулась далеко вне пункта, которого это достигло в день Гитлера; следовательно получатели заказов были намного менее критически настроенными чем их нацистские копии,­ намного более послушными дающей заказ элите. Кроме того, они были генетически стандартизированы и постнатально обусловлены, чтобы выполнить их зависимые функции, и могли поэтому зависеться, чтобы вести себя почти так очевидно как машины. Поскольку мы будем видеть в более поздней главе, это создание условий "более низкого лидерства" уже продолжается под Коммунистическими диктатурами. Китайцы и русские не полагаются просто на косвенные воздействия продвигающейся технологии; они воздействуют непосредственно на психофизические организмы их более низких лидеров, подвергая умы и тела к системе безжалостных и, от всех счетов, очень эффективного создания условий." Много людей," сказал Speer, "часто посещались кошмаром, что однажды нации могли бы быть во власти технических средств. Тот кошмар был почти понят в тоталитарной системе Гитлера." Почти, но не совсем. Нацисты не имели времени - и возможно не имели ­разведки и необходимого знания - чтобы промыть мозги и обусловить их более низкое лидерство. Это, это может быть, является одной из причин, почему они потерпели неудачу.

Со дня Гитлера был ­значительно увеличен склад оружия технических устройств в избавлении от потенциального диктатора­. Так же как радио, ­громкоговоритель, движущаяся картинная камера и ротационная пресса, современный пропагандист может использовать телевидение, чтобы передать изображение так же как голос его клиента, и может сделать запись и изображения и голоса на шпульках магнитной ленты. Благодаря технологическому ­продвижению Большой брат может теперь быть почти столь же вездесущим как Бог. Ни это только на техническом фронте, что рука потенциального диктатора была усилена. Со дня Гитлера много работы было ­выполнено в тех областях прикладной психологии и ­невралгии, которые являются специальной областью пропагандиста, indoctrinator и brainwasher. В прошлом эти специалисты в искусстве того, чтобы передумать были эмпириками. Методом испытания и ошибки они решили многие методы и ­процедуры, которые они использовали очень эффективно без, ­однако, зная точно, почему они были эффективны. Сегодня искусство управления сознанием находится в процессе становления наукой. Практики этой науки знают то, что они делают и почему. Они управляются в их работе в соответствии с теориями и гипотезами, единогласно установленными на массивном фонде экспериментальных данных. Благодаря новой способности проникновения в суть и новым методам, сделанным возможным ­этой способностью проникновения в суть, кошмар, который был "почти понят в тоталитарной системе Гитлера", может скоро быть полностью осуществимым.

Но прежде, чем мы обсуждаем эту новую способность проникновения в суть, и ­методы позволяют нам смотреть на кошмар, который так почти осуществлялся в Нацистской Германии. Что методы использовались Гитлером и Goebbels для того, чтобы "лишить восемьдесят миллионов ­человек независимой мысли и подвергнуть их желанию одного человека"? И какова была теория человеческой натуры, на которую базировались те ужасающе успешные методы? На эти вопросы можно ответить, по большей части, в собственных словах Гитлера. И каковы замечательно ясные и проницательные слова они! Когда он пишет о таких обширных абстракциях как Гонка и История и провидение, Гитлер строго нечитабелен. Но когда он пишет о немецких массах и методах, он использовал для доминирования и направления их, его изменений стиля. Ерунда уступает место смыслу, напыщенности к сваренной вкрутую и циничной ясности. В его философских напряженных работах Гитлер был или cloudily мечтание или репродуцированием полусырых понятий других людей. В его комментариях к толпам и пропаганде он писал вещей, которые он знал личным опытом­. В словах его самого способного биографа, г. Alan Bullock, "Гитлер был самым великим демагогом в истории." Те, кто добавляет, "только демагог," не в состоянии ценить природу политической власти в возрасте массовой политики. Поскольку сам он сказал, "быть лидером означает быть в состоянии переместить массы." Цель Гитлера была сначала, чтобы переместить массы и затем, вырвав их свободный от их традиционных привязанностей и этики,­ наложить на них (с загипнотизированным ­согласием большинства) новый авторитарный заказ его собственного изобретения." Гитлер," написал Hermann, у Rauschning в 1939, "есть глубокое уважение к Католической церкви и Иезуитскому заказу; не из-за их христианской ­доктрины, но из-за 'машин' они ­разработали и управляли, их иерархическая система, их чрезвычайно умная тактика, их знание человеческой натуры ­и их мудрое использование человеческих слабостей в управлении по сторонникам." Ecclesiasticism без Христианства, дисциплины монашеского правила, не ради Бога или чтобы достигнуть личного спасения, но ради государства и для большей славы и власти демагога поворачивал Лидера - это было целью, к которой должно было вести систематическое перемещение масс.

Позвольте нам видеть то, что Гитлер думал о массах, которые он перемещал и как он сделал перемещение. Первый принцип, с которого он начал, был суждением ценности: массы являются совершенно презренными. Они неспособны к абстрактному размышлению и незаинтересованы любым фактом вне круга их непосредственного опыта. Их поведение ­определено, не знанием и причиной, а чувствами и не сознающими двигателями. Это находится в этих двигателях и чувствах, что "корни их положительного так же как их отрицательных отношений внедрены." Чтобы быть успешным,­ пропагандист должен узнать, как управлять этими инстинктами и эмоциями." Движущая сила, которая вызвала большинство огромных революций на этой земле, никогда не была телом научного обучения, которое получило власть над массами, но всегда преданность, которая вдохновила их, и часто своего рода истерию, которая убедила их в действие. Кто бы ни желает выиграть массы, должен знать ключ, который откроет дверь их сердец. "... В постфрейдистском ­жаргоне, их подсознательного.

Гитлер сделал свое самое сильное обращение к тем членам более низких средних классов, которые были разрушены инфляцией 1923, и затем разрушенные снова и снова депрессией 1929 и следующих лет." Массы", о ком он говорит, были этими изумленными, разбитыми и хронически взволнованными миллионами. Чтобы сделать их более подобными массе, более гомогенно неразумными, он собрал их, тысячами и десятками тысяч, в обширных залах и аренах, где люди могли потерять свою личную идентичность, даже их ­элементарное человечество, и быть слиты с толпой. Человек или женщина устанавливают прямой контакт с обществом двумя способами: в качестве члена некоторой семейной, профессиональной или религиозной группы, или в качестве члена толпы. Группы способны к тому, чтобы быть столь же моральным и интеллектуальным как люди, которые формируют их; толпа является хаотической, не имеет никакой собственной цели и является способной к чему-нибудь кроме интеллектуального действия и реалистического размышления. Собранный в толпе, люди теряют свои полномочия рассуждения и свою способность для морального выбора. Их внушаемость увеличена к сути, где они прекращают иметь любое суждение, или будет собственный. Они становятся ­очень легковозбудимыми, они теряют весь смысл индивидуальной или коллективной ответственности, они являются подлежащими внезапным доступам гнева, энтузиазма и паники. Одним словом, человек в толпе ведет себя, как если бы он глотал большую дозу некоторого сильного интоксиканта. Он - жертва того, что я назвал "отравлением стада". Как алкоголь, яд стада - активное, extraverted препарат. Опьяненный толпой человек сбегает из ответственности, ­разведки и этики в своего рода безумное, беззаботность животных.

Во время его длинной карьеры как агитатор Гитлер изучил эффекты яда стада и узнал, как эксплуатировать их в его собственных целях. Он обнаружил, что оратор может обратиться к тем "скрытым силам", которые мотивируют мужские действия, намного более эффективно ­чем может автор. Чтение - частное, не коллективная деятельность. Автор говорит только с ­людьми, сидящими в состоянии нормальной умеренности. Оратор говорит с массами людей, уже хорошо primed с ядом стада. Они в его милосердии и, если он знает свой бизнес, он может сделать то, что он любит с ними. Как оратор, Гитлер знал свой ­бизнес в высшей степени хорошо. Он был в состоянии, в его собственных словах, "следовать за лидерством большой массой таким способом, которым от живущей эмоции его слушателей способное слово, в котором он нуждался, будет предложено ему, и в свою очередь это пошло бы прямо в сердце его слушателей." Otto Strasser назвал его "громкоговорителем, ­объявляя самые секретные желания, наименее допустимые инстинкты, страдания и личные восстания целой нации." За двадцать лет до того, как Мадисонская Авеню предприняла "Мотивационное Исследование," Гитлер систематически исследовал и эксплуатировал секретные страхи и надежды, cravings, неприятности и расстройства ­немецких масс. Именно управляя "скрытыми силами" рекламные эксперты побуждают нас покупать их оборудование - зубная паста, марка ­сигарет, политического кандидата. И это, обращаясь к тем же самым скрытым силам - и другим, слишком опасным для Мадисонской Авеню, чтобы влезть - который Гитлер ­побудил немецкие массы покупать самостоятельно Fuehrer, безумная философия и Вторая Мировая война.

В отличие от масс, у интеллигентов есть вкус к ­рациональности и интересу в фактах. Их критическая привычка к уму делает их стойкими к виду ­пропаганды, которая воздействует так хорошо на большинство. Среди масс "инстинкт является высшим, и инстинктивно прибывает вера.... В то время как здоровые общие люди инстинктивно ­закрывают свои разряды, чтобы сформировать сообщество людей" (при Лидере, это само собой разумеется) "­интеллигенты управляют этим путем и что, как курицы в ­ярде домашней птицы­. С ними нельзя сделать историю; они не могут использоваться как элементы, составляющие сообщество." Интеллигенты - вид людей, которые требуют ­свидетельство и потрясены логическими несогласованностями и ошибками. Они расценивают упрощение как ­первородный грех ума и не нуждаются в лозунгах, дисквалифицированных утверждениях и широких обобщениях, ­которые являются запасом пропагандиста в торговле." Вся эффективная пропаганда," Гитлер написал, "должна быть ограничена несколькими минимальными потребностями и затем должна быть выражена в нескольких стереотипных формулах." Эти стереотипные ­формулы должны постоянно повторяться, для, "только постоянное повторение наконец преуспеет в том, чтобы отпечатать идею относительно памяти о толпе." Философия учит нам чувствовать себя сомнительными о вещах, которые кажутся нам самоочевидными. Пропаганда, с другой стороны, учит нам принимать как самоочевидные дела, относительно которых было бы разумно приостановить наше суждение или чувствовать сомнение. Цель демагога состоит в том, чтобы создать социальную последовательность под его собственным лидерством. Но, поскольку Бертран Russell указал, "системы догмы без эмпирических фондов, таких как схоластика, Марксизм и ­фашизм, имеют преимущество производства большого количества социальной последовательности среди их учеников." ­Демагогический пропагандист должен поэтому быть последовательно догматическим. Все его утверждения сделаны без квалификации. Нет никакой серости на его картине мира; все - или дьявольски черный или celestially белый. В словах Гитлера пропагандист должен принять "систематически одностороннее отношение ­к каждой проблеме, с которой нужно иметь дело." Он никогда не должен признавать, что он мог бы быть неправым или что люди с различной точкой зрения могли бы быть даже частично правы. Противники не должны быть обсуждены с; они должны подвергнуться нападению, перекрикиваемые, или, если они ­становятся слишком большим количеством неприятности, ликвидированной. Нравственно брезгливый интеллигент может быть потрясен этим видом вещи. Но массы всегда убеждаются, что "право находится на стороне активного агрессора."

Таково, тогда, было мнение Гитлера относительно человечества в массе. Это было очень низкое мнение. Это было также неправильное ­мнение? Дерево известно его фруктами, и теория человеческой натуры, которая вдохновила вид методов, которые оказались так ужасно эффективными, должна ­содержать по крайней мере элемент правды. Достоинство и разведка ­принадлежат людям как люди, свободно связывающиеся с другими людьми в маленьких группах. Так что грешите и глупость. Но неразумная беззаботность, к которой демагог делает свое обращение, моральная имбецильность, на которую он полагается, когда он понукает своими ­жертвами в действие, характерна не мужчин и женщин как люди, а мужчин и женщин в массах. Беззаботность и моральная идиотия не ­характерно человеческие признаки; они - признаки отравления стада. Во всех более высоких религиях в мире спасение и просвещение для людей. Королевство небес в пределах ума человека, не в пределах коллективной беззаботности толпы. Христос обещал присутствовать, где два или три ­собраны. Он ничего не говорил о присутствовании, где тысячи опьяняют друг друга с ядом стада. Под огромным количеством нацистов людей были вынуждены потратить огромное количество времени, идущее в сомкнутых разрядах от пункта, чтобы указать B, и назад снова указать A. "Это хранение целого населения на марше, казалось, было бессмысленной пустой тратой времени и энергией. Только намного позже," добавляет Hermann, Rauschning, "был там показан в этом тонкое намерение, основанное на хорошо оцененном регулировании концов и средств. Хождение отклоняет мужские мысли. Думали идущие убийства. Хождение делает конец индивидуальности. Хождение - обязательный волшебный удар, выполненный, чтобы приучить людей к механической, квазиритуалистической деятельности, пока это не становится второй природой."

С его точки зрения и на уровне, где он хотел делать его ужасную работу, Гитлер был совершенно правилен в своей оценке человеческой натуры. К таковым из нас, кто смотрит на мужчин и женщин как на людей, а не в качестве членов толп, или систематизируемых коллективов,­ он кажется ужасно неправым. В возрасте ускоряющейся ­перенаселенности, ускоряющейся сверхорганизации и когда-либо более эффективных средств массовой коммуникации, как мы можем сохранить целостность и подтвердить ценность человеческого человека? Это - вопрос, который можно все еще задать и возможно эффективно отвечен. Поколение с этого времени это может быть слишком поздно, чтобы найти ответ и возможно невозможный, в душном коллективном ­климате того будущего времени, даже задать ­вопрос.

VI.
Искусства Продажи

Выживание демократии зависит от способности больших количеств людей, чтобы сделать реалистические выборы в свете адекватной информации. Диктатура, с другой стороны, поддерживает себя, подвергая цензуре или ­искажая факты, и обращаясь, не рассуждать, не к просвещенному личному интересу, но к страсти и ­предубеждению, к сильным "скрытым силам,", поскольку Гитлер назвал их, подарок в не сознающих глубинах каждого ­человеческого разума.

В Западных, демократических принципах объявлены, и много способных и добросовестных публицистов прилагают все усилия, чтобы снабдить избирателей адекватной информацией и убедить их, рациональным аргументом, сделать реалистические ­выборы в свете той информации. Все это очень пользе. Но к сожалению пропаганда в Западных демократических государствах, прежде всего в Америке, лицемерит и разделенная индивидуальность. Отвечающий за редакционный отдел часто есть демократический д-р Jekyll - пропагандист, который был бы очень счастлив доказать, что Джон Dewey был прав о способности ­человеческой натуры ответить на правду и причину. Но этот достойный человек управляет только частью машин ­массовой коммуникации. Отвечающий за рекламу мы находим антидемократическое, потому что антирациональный, г. Hyde - или скорее д-р Hyde, для Hyde является теперь доктором философии в психологии и имеет степень магистра также в общественных науках. Этот д-р. Hyde был бы очень недоволен действительно, если бы все всегда соответствовали вере Джона Dewey's в человеческую натуру. Правда и причина - дело Jekyll's, не его. Hyde - аналитик побуждения, и его бизнес должен изучить человеческие слабости и недостатки, исследовать те не сознающие желания и страхи, которыми определена большая часть мужского сознательного размышления и откровенного выполнения. И он делает это, не в духе моралиста, который хотел бы сделать людей лучше, или врача, который хотел бы улучшить их здоровье, но просто чтобы узнать лучший способ использовать в своих интересах их невежество и к expolit их нелогичность для денежной выгоды его ­работодателей. Но в конце концов, это может быть обсуждено, "капитализм мертв, защита прав потребителей - король" - и защита прав потребителей ­требует услуг опытных продавцов, сведущих во всех искусствах (включая более коварные искусства) убеждения. Под системой свободного предпринимательства коммерческая ­пропаганда любым и каждым средством абсолютно обязательна­. Но обязательным - не обязательно желательное. То, что очевидно хорошо в сфере экономики, может быть совсем не хорошим для мужчин и женщин как избиратели или как раз когда люди. Более раннее, больше моралистического поколения было бы глубоко потрясено мягким цинизмом ­аналитиков побуждения­. Сегодня мы читаем книгу как г. Vance Packard's Скрытые Мастера уговоров, и более удивлены чем испуганный, более покорный чем возмущенный. Данный Фрейда, данного Бихевиоризм, учитывая ­хронически отчаянную потребность массового производителя ­в массовом потреблении, это - вид вещи, которая является только, чтобы ожидаться. Но что, мы можем спросить, вид вещи, которая должна ожидаться в будущем? Действительно ли действия Hyde's совместимы в конечном счете с Jekyll's? Может кампания в пользу рациональности быть успешной в зубах другой и еще более энергичной кампании в пользу ­нелогичности? Они - вопросы, на которые, в настоящий момент,­ я не буду пытаться ответить, но оставлю вывешивание, если можно так выразиться, как фон к нашему обсуждению методов массового убеждения в технологически передовом демократическом обществе.

Задача коммерческого пропагандиста в демократии ­является до некоторой степени легче и до некоторой степени более трудной чем тот из политического пропагандиста, нанятого установленным диктатором или диктатором в создании. Это легче, поскольку почти все отправляются с предубеждением в пользу пива, сигарет и ­холодильников, тогда как почти никто не отправляется с ­предубеждением в пользу тиранов. Это более трудно, поскольку коммерческому пропагандисту не разрешают, по правилам его специфической игры, обратиться к более диким инстинктам его общественности. Рекламодатель молочных продуктов нежно любил бы говорить его читателям и ­слушателям, что все их неприятности вызваны ­махинациями бригады безбожных международных ­изготовителей маргарина,­ и что это - их патриотическая обязанность пройти и сжечь фабрики угнетателей. Этот вид вещи, однако, исключен, и он должен быть довольным более умеренным подходом. Но умеренный подход является менее захватывающим чем подход через устное или физическое насилие. В конечном счете, гнев и ненависть - пагубные эмоции. Но вскоре они платят высокие дивиденды в форме психологических и даже (так как они выпускают большие количества адреналина и noradrenalin), физиологическое удовлетворение. Люди могут начать с начальным предубеждением против тиранов; но когда тираны или потенциальные тираны рассматривают их к выпускающей адреналин пропаганде о зле их врагов - особенно врагов, достаточно слабых, чтобы быть преследованными - они готовы ­следовать за ним с энтузиазмом. В его речах Гитлер продолжал повторять такие слова как "ненависть", "сила", "безжалостная", "давка", "удар"; и он сопровождал бы эти ­сильные слова еще более сильными жестами. Он вопил бы, он будет кричать, его вены раздулись бы, его лицо станет фиолетовым. Сильная эмоция (как каждый актер и драматург знает) находится в самой высокой инфекционной степени. Зараженный злостным безумием оратора, аудитория стонала бы и рыдание и крик в оргии свободной страсти. И эти оргии были настолько ­приятны, что большинство из тех, кто испытал их нетерпеливо, возвратилось для больше. Почти все мы жаждем мира и свободы; но у очень немногих из нас есть большой энтузиазм по поводу мыслей, чувств и действий, которые делают для мира и свободы. Наоборот почти никто не хочет войны или тирании; но очень много людей находят интенсивное удовольствие в мыслях, чувствах и ­действиях, которые делают для войны и тирании. Эти мысли, чувства и действия слишком опасны, чтобы эксплуатироваться в коммерческих целях. Принимая это препятствие, рекламный агент должен приложить все усилия, он может с чем менее опьяняющие эмоции, тем более тихие формы нелогичности­.

Эффективная рациональная пропаганда становится возможной только, когда есть ясное понимание, со стороны всех заинтересованных, природы символов и их ­отношений к вещам и символизируемым событиям. Иррациональная пропаганда зависит для своей эффективности от общего отказа понять природу символов. Бесхитростные люди имеют тенденцию равнять символ с тем, что он обозначает, приписывать вещам и событиям некоторые из качеств, выраженных словами, в терминах которых пропагандист выбрал, в его собственных целях, говорить о них. Рассмотрите простой пример. Большинство ­косметики сделано из ланолина, который является смесью очищенного жира шерсти и воды, разбитой в эмульсию. У этой эмульсии есть много ценных свойств: это проникает через кожу, это не становится прогорклым, это мягко антисептически и т.д. Но коммерческие ­пропагандисты не говорят о подлинных достоинствах эмульсии. Они дают этому некоторое живописно ­чувственное название, говорят исступленно и обманчиво о женской красоте и показывают картины великолепных блондинок, кормящих их ткани с пищей кожи. "Косметические изготовители," одно из их числа написало, "не продают ланолин, они продают надежду." Для этой надежды это мошенническое значение обещания, что они будут преобразованы, женщины, заплатит десяти или двадцати разам ценность эмульсии, которую пропагандисты так умело связали, посредством вводящих в заблуждение символов, к укоренившемуся и почти универсальному женскому желанию - желание быть более привлекательными ­для членов противоположного пола. Принципы, лежащие в основе этого вида пропаганды, чрезвычайно просты­. Найдите некоторое общее желание, немного широко распространенного ­не сознающего страха или беспокойства; продумайте некоторый способ связать это желание или страх к продукту, который Вы должны продать; тогда постройте мост устных или иллюстрированных символов, по которым Ваш клиент может пройти от факта до компенсационной ­мечты, и от мечты до иллюзии, что Ваш продукт, когда куплено, заставит мечту осуществиться. "Мы больше не покупаем апельсины, мы покупаем живучесть. Мы не покупаем только автомобиль, мы покупаем престиж." И так со всем остальные. В зубной пасте, например, мы покупаем, не простое моющее средство и антисептический, но выпуск от страха перед тем, чтобы быть сексуально отталкивающим. В водке и виски мы не покупаем яда protoplasmic, который в маленьких дозах, может снизить нервную систему в психологическом отношении ценным способом; мы покупаем дружелюбие ­и хорошее товарищество, теплоту Лощины Dingley и блеск Таверны Русалки. С нашими слабительными мы покупаем здоровье греческого бога, ­сияние одной из нимф Дианы. С ежемесячным бестселлером мы приобретаем культуру, предмет зависти для нашего меньшего количества грамотных соседей и уважения сложного. В каждом случае аналитик побуждения нашел некоторое укоренившееся желание или страх, энергия которого может использоваться, чтобы переместить потребителя, чтобы расстаться с наличными деньгами и так, косвенно, крутить колеса промышленности. Сохраненный в умах и телах бесчисленных людей, эта ­потенциальная энергия выпущена, и передана вперед, линия символов, тщательно вынутых, чтобы обойти ­рациональность и затенить реальную проблему.

Иногда символы вступают в силу, будучи ­непропорционально внушительными, часто посещая и очаровательный в их собственном праве. Из этого вида обряды и великолепие религии. Эти "красоты святости" усиливают веру, где это уже существует и, где нет никакой веры, способствовать преобразованию. Обращение, как они делают, только к эстетическому смыслу, они не гарантируют ни правды, ни этической ценности доктрин, с которыми они были, весьма произвольно, связаны. Как ­простой исторический факт, красоты святости часто подбирались и действительно превосходились красотами безобразности. При Гитлере, например, ежегодные Нюрнбергские собрания были шедеврами ритуального и театрального искусства." Я провел шесть лет в ­Санкт-Петербурге перед войной в лучшие дни старого российского балета," пишет сэр Neville Henderson, ­Английский посол к Германии Гитлера, "но для ­грандиозной красоты я никогда не видел балета, чтобы сравниться с Нюрнбергским собранием." Каждый думает о Keats - "красота, правда, красота правды." Увы, идентичность ­существует только на некоторых окончательный, supramundane уровень. На уровнях политики и богословия, красота совершенно совместима с ерундой и тиранией. Которому очень повезло; поскольку, если бы красота была несовместима с ­ерундой и тиранией, было бы драгоценное небольшое искусство в мире. Шедевры живописи, скульптура и архитектура были произведены как религиозная или политическая пропаганда, для большей славы бога, правительства ­или духовенства. Но большинство королей и священников были деспотическими, и все религии были пронизаны суеверием. Гений был слугой тирании, и искусство рекламировало достоинства местного культа. Время, поскольку это передает, отделяет хорошее искусство от плохой ­метафизики. Мы можем учиться делать это разделение, не после случая, но в то время как это фактически имеет место? Это - вопрос.

В коммерческой пропаганде ясно ­понят принцип непропорционально очаровательного символа­. У каждого пропагандиста есть свой Художественный Отдел, и попытки постоянно делаются украсить доски объявлений с поразительными эмблемами, рекламными страницами журналов с живыми рисунками и ­фотографиями. Нет никаких шедевров; для обращения шедевров только к ограниченной аудитории, и коммерческий пропагандист отсутствует, чтобы очаровать большинство. Для него идеал - умеренное превосходство. Тем, кому нравится это не слишком хороший, но достаточно поразительный, искусство, как могут ­ожидать, понравятся продукты, с которыми оно было связано и который оно символически обозначает.

Другой непропорционально очаровательный символ - Коммерческое Пение. Певчие Коммерческие радиопередачи - недавнее изобретение; но Теологическое Пение и Религиозное Пение - гимн и псалом - столь же стары как религия непосредственно. Напевая Militaries, или походные песни, ровесник с войной, и Поющий Patriotics, предшественников наших государственных гимнов, несомненно использовались, чтобы продвинуть солидарность группы, подчеркнуть ­различие между "нами" и "ими", блуждающими группами палеолитических охотников и собирателей пищи. Большинству людей музыка свойственно привлекательна. Кроме того, мелодии имеют тенденцию внушать себя в уме слушателя. Мелодия будет часто посещать память во время всего целая жизнь. Здесь, например, весьма неинтересное ­утверждение или суждение ценности. Поскольку это стоит, никто не обратит внимание на это. Но теперь набор слова к броской и легко помнившей мелодии. Немедленно они становятся словами власти. Кроме того, слова будут иметь тенденцию автоматически повторять себя каждый раз, когда ­мелодию слышат или спонтанно помнится. Орфей вступил в союз с Pavlov - власть звука с условным рефлексом. Для коммерческого пропагандиста, что касается его коллег в областях ­политики и религии, музыка обладает еще одним преимуществом­. Ерунда, которую было бы позорно для ­разумного существа написать, говорит или слышит разговорный, может быть спет или слушаться тот то же самое рациональное, являющееся с удовольствием и даже со своего рода интеллектуальным осуждением­. Мы можем учиться отделять удовольствие пения или слушания песни от слишком человеческой ­тенденции верить в пропаганду, которую песня помещает? Это снова - вопрос.

Благодаря обязательному образованию и ротационной прессе, пропагандист был в состоянии, много лет мимо, передать его сообщения фактически каждому взрослому в каждой цивилизованной стране. Сегодня, благодаря радио и телевидению, он находится в счастливом положении того, чтобы быть способным еще общаться даже с необученными взрослыми и грамотными детьми.

Дети, как мог бы ожидаться, очень восприимчивы ­к пропаганде. Они являются неосведомленными о мире и его путях, и поэтому полностью не подозревающими. Их критические способности неразработаны. Самые молодые их еще не достигли возраста причины, и старшие испытывают недостаток в опыте, на который может эффективно воздействовать их новооткрытая рациональность. В Европе ­призывники имели обыкновение игриво упоминаться "как пушечное мясо." Их маленькие братья и сестры теперь ­стали радио-фуражом и телевизионным фуражом. В моем детстве ­нам преподавали спеть потешки и, в набожных домашних хозяйствах, гимнах. Сегодня небольшие поют Певчие Коммерческие радиопередачи. То, который лучше - "Rheingold, является моим пивом, сухим пивом," или "Эй надувают - надувают, кошка и скрипка"? "Пребывайте со мной" или "Вы зададитесь вопросом, куда желтый цвет пошел, когда Вы чистите зубы с Pepsodent"? Кто знает?

"Я не говорю, что дети должны быть вынуждены беспокоить их родителей в закупку продуктов, которые они видели ­рекламируемый по телевидению, но в то же самое время я не могу закрыть свои глаза к факту, что она делается каждый день." Так пишет, что звезда одной из многих программ сияла к юной аудитории. "Дети", он добавляет, "живут, отчеты разговора того, что мы говорим им каждый день." И должным образом это проживание, отчеты разговора телевизионных коммерческих радиопередач будут расти, зарабатывать деньги и покупать продукты промышленности. "Думайте", пишет г. Clyde Miller исступленно, "думайте то, что это может означать для Вашей фирмы в прибыли, если Вы можете тренировать миллион или десять миллионов детей, которые будут расти во взрослых, обучаемых купить Ваш продукт, поскольку солдаты обучаются заранее, когда они слышат более аккуратные слова, Отправьте март!" Да, только думайте об этом! И в то же самое время помните, что диктаторы и потенциальные диктаторы ­думали об этом виде вещи в течение многих лет, и что миллионы, десятки миллионов, сотни миллионов детей в процессе выращивания, чтобы купить идеологический продукт местного деспота и, как хорошо обучаемые солдаты, ответить соответствующим ­поведением к более аккуратным словам, внедренным в те молодые умы пропагандистами деспота.

Самоуправление обратно пропорционально к числам. Чем больший избирательный округ, тем меньше ценность любого ­специфического голосования. Когда он - просто один из миллионов, индивидуальный избиратель чувствует себя, чтобы быть бессильным, ­незначительное количество. Кандидаты, которых он утвердил в офис, далеко, наверху пирамиды власти. Теоретически они - слуги людей; но фактически это - слуги, которые дают заказы и ­людей, далеко в основе большой пирамиды, кто должен повиноваться. Увеличение населения и продвигающейся технологии привело к увеличению в числе и сложности организаций, увеличению количества власти, сконцентрированной в руках чиновников и ­соответствующего уменьшения в количестве контроля, осуществленного избирателями, вместе с уменьшением в отношении общественности к демократическим процедурам. Уже ослабленный обширными безличными силами на работе в современном мире, демократические учреждения теперь ­подрывают изнутри политические деятели и их ­пропагандисты.

Люди действуют в большом разнообразии иррациональных путей, но все они, кажется, способны, если дано справедливый шанс, создания разумного выбора в свете доступного свидетельства. Демократические учреждения могут быть заставлены работать, только если все заинтересованные прилагают все усилия, чтобы передать знание и поощрить рациональность. Но сегодня, в самой сильной демократии в мире, политические деятели и их пропагандисты предпочитают делать ­ерунду демократических процедур, обращаясь почти исключительно к невежеству и нелогичности избирателей." Обе стороны," нам сказал в 1956 редактор ведущего делового журнала, "продадут своих кандидатов и проблемы теми же самыми методами, которые бизнес развил, чтобы продать товары. Они включают научный выбор обращений и запланированное повторение.... Радио-объявления пятна и объявления повторит фразы с запланированной интенсивностью. Доски объявлений выдвинут лозунги доказанной власти.... Кандидаты нуждаются, в дополнение к богатым голосам и хорошей дикции, быть в состоянии смотреть 'искренне' на телевизионную камеру."

Политические торговцы обращаются только к ­слабостям избирателей, к никогда их потенциальной силе. Они не делают попытки обучить массы в становление пригодным для самоуправления; они довольны просто управлять и эксплуатировать их. С этой целью ­все ресурсы психологии и общественных наук мобилизованы и принимаются за работу. Тщательно ­отобранные образцы электората даны "интервью подробно." Эти интервью подробно показывают ­не сознающие страхи и пожелания, самые распространенные в данном ­обществе во время выборов. Фразы и изображения, нацеленные на смягчение или, в случае необходимости, увеличивая эти страхи, при удовлетворении этих пожеланий, по крайней мере символически, тогда выбраны экспертами, испытанными на читателях и зрителях, измененных или улучшенных в свете информации, таким образом полученной. После которого политическая кампания готова к массовым коммуникаторам. Все, что теперь необходимо, является деньгами и кандидатом, который может тренироваться, чтобы выглядеть "искренним". Под новым ­разрешением политические принципы и планы относительно определенного действия прибыли, чтобы потерять большую часть их важности. Индивидуальность ­кандидата и способа, которым он спроектирован рекламными экспертами, является вещами, которые действительно ­имеют значение.

Так или иначе, как энергичный настоящий мужчина или доброжелательный отец, кандидат должен быть очаровательным. Он не должен также быть конферансье кто никогда скука его аудитория. Приученный к телевидению и радио, та аудитория приучена к тому, чтобы быть отвлеченным и не любит попроситься ­сконцентрировать или предпринять длительное интеллектуальное усилие. Все речи конферансье-кандидатом должны поэтому быть короткими и мгновенными. С большими проблемами дня нужно иметь дело через пять минут самое большее - и предпочтительно ­(так как аудитория будет стремиться перейти кое к чему немного более живому чем инфляция или водородная бомба) в квартире шестидесяти секунд. Природа красноречия такова, что всегда была тенденция среди политических деятелей и священнослужителей, чтобы упростить сложные ­проблемы. От кафедры проповедника или платформы даже ­самые добросовестные из спикеров находят очень трудным сказать целую правду. Методы, теперь будучи имевшимся обыкновение продавать ­политического кандидата, как если бы он был ­дезодорантом положительно, гарантируют электорат против когда-либо слушания правды о чем-нибудь.

VII.
Промывание мозгов

В двух предыдущих главах я описал методы того, что могут назвать оптовой ­манипуляцией ума, как осуществлено самый великий демагог и самые успешные продавцы в зарегистрированной истории. Но никакая человеческая проблема не может быть решена оптом одни только методы. Дробовик имеет свое место, но так имеет ­подкожный шприц. В главах, которые следуют, я опишу некоторые из более эффективных методов для того, чтобы ­управлять не толпами, не всей общественностью, но изолированными людьми.

В ходе его эпохальных экспериментов на условном рефлексе Ivan Pavlov заметил, что, когда подвергнуто длительному физическому или психическому напряжению, лабораторные животные показывают все признаки нервного срыва. Отказываясь справиться больше с невыносимой ситуацией, их мозги бастуют, если можно так выразиться, и любая остановка, работающая в целом (собака теряет сознание), или иначе курорт к ­замедлению, и саботаж (собака ведет себя нереалистично, или развивает вид физических признаков, которые в человеке мы назвали бы истеричным). Некоторые животные являются более стойкими, чтобы подчеркнуть чем другие. Обладание собак, ­что Pavlov назвал "сильной возбудительной" конституцией, ломается намного более быстро чем собаки просто "живой" (в противоположность раздражительному или возбужденный) характер. Так же "слабые запрещающие" собаки достигают конца их привязи намного скорее, чем действительно "успокаивают невозмутимых" собак. Но даже самая стоическая собака неспособна сопротивляться неопределенно. Если напряжение, которому он подвергнут, будет достаточно интенсивно или достаточно ­длительно, то он закончит, ломаясь как abjectly и так полностью как самый слабый из его вида.

Результаты Pavlov's были подтверждены в большинстве ­манеры беспокойства, и на очень крупном масштабе, во время этих двух Мировых войн. Как результат единственного катастрофического опыта, или последовательности менее ужасных терроров, но часто повторяемый, солдаты развивают многие повредившие психофизические признаки. Временное бессознательное состояние, чрезвычайная агитация, летаргия, функциональная слепота или паралич, полностью нереалистичные ответы на вызов событий, странные аннулирования пожизненных образцов поведения - все признаки, которые Pavlov наблюдал в своих собаках, вновь появлялось среди жертв того, что в Первой Мировой войне назвали "военным неврозом," во Втором, "психическая травма." У каждого человека, как каждая собака, есть свой собственный индивидуальный предел выносливости. Большинство мужчин достигает своего предела приблизительно после тридцати дней более или менее непрерывного напряжения при условиях ­современного боя. Более чем averagely восприимчивый ­уступают только через пятнадцать дней. Более чем averagely жесткий может сопротивляться для сорок пять или даже пятьдесят дней. Сильный или слабый, в конечном счете все они ломаются. Все, то есть тех, кто первоначально нормален. Поскольку, достаточно иронически, единственные люди, которые могут поддержать неопределенно под напряжением современной войны, являются psychotics. Индивидуальное безумие неуязвимо к последствиям коллективного безумия.

Факт, что у каждого человека есть свой предел, был известен и, сырым ненаучным способом, эксплуатировал с незапамятных времен. В некоторых случаях ужасная жестокость человека человеку была вдохновлена любовью к жестокости для ее собственной ужасной и очаровательной пользы. Чаще, однако, чистый садизм был умерен утилитаризмом, богословием или причинами государства. Физическая ­пытка и другие формы напряжения были причинены адвокатами, чтобы ослабить языки неохотных свидетелей; священнослужителями, чтобы наказать ­неортодоксальное и побудить их изменять свои мнения; тайной полицией, чтобы извлечь признания от людей, подозреваемых в том, чтобы быть враждебным к правительству. При Гитлере пытка, сопровождаемая массовым истреблением, использовалась на тех биологических еретиках, евреях. Для молодого нациста тур по обязанности в Лагерях смерти был (в словах Himmler's) "лучшей идеологической обработкой ­на низших существах и неразумных гонках." Учитывая одержимое качество антисемитизма, который Гитлер поднял как молодой человек в трущобах Вены, это возрождение методов, используемых Святым Office против еретиков и ведьм, было неизбежно. Но в свете результатов Pavlov и знания, полученного психиатрами в обработке военных неврозов, это кажется отвратительным и гротескным анахронизмом. Усилия, достаточно достаточные, чтобы вызвать полное мозговое расстройство, могут быть вызваны методами, которые, хотя ненавистно жестокий, теряют физическую пытку.

Независимо от того, что, возможно, случилось в более ранних годах, кажется довольно бесспорным, что пытка экстенсивно не используется Коммунистической полицией сегодня. Они тянут свое вдохновение, не от Исследователя или человека SS, а от физиолога и его систематически ­обусловленных лабораторных животных. Для диктатора и его полицейских, у результатов Pavlov's есть важные практические значения. Если центральная нервная система собак может быть сломана, так может центральная нервная система политических заключенных. Это - просто вопрос применения правильного количества напряжения в течение правильного отрезка времени. В конце обработки заключенный будет в состоянии невроза или истерии, и будет готов признаться независимо от того, что его каперы хотят, чтобы он признался.

Но признание недостаточно. Безнадежный невротик бесполезен к любому. То, в чем нуждается интеллектуальный и практический диктатор, не является пациентом, чтобы быть институциализированным, или жертва, чтобы быть застреленным, но новообращённый, который будет работать по Причине. Поворачиваясь еще раз к Pavlov, он узнает, что на их пути на грани заключительного расстройства собаки становятся больше чем обычно поддающийся внушению. Новые ­образцы поведения могут легко быть установлены, в то время как собака в или около предела ее мозговой выносливости, и эти новые образцы поведения, кажется, неискоренимы. Животное, в которое они были внедрены, не может быть deconditioned; это, которое это изучило под напряжением, останется неотъемлемой частью его косметики.

Психологические усилия могут быть произведены разными способами. Собаки встревожились, когда стимулы ­необычно сильны; когда интервал между стимулом и общепринятым ответом незаконно продлен, и животное оставляют в состоянии приостановки; когда мозг перепутан стимулами, которые бегут в противоречии с тем, что собака училась ожидать; когда стимулы не имеют никакого смысла в пределах установленной системы взглядов жертвы­. Кроме того, было найдено, что ­преднамеренная индукция страха, гнева или беспокойства заметно усиливает внушаемость собаки. Если эти эмоции сохранены при высокой подаче интенсивности в течение достаточно долгого времени, мозг идет "бастующий." Когда это случается, новые образцы поведения могут быть установлены с самой большой ­из непринужденности.

Среди физических усилий, которые увеличивают внушаемость собаки, усталость, раны и каждая форма болезни.

Для потенциального диктатора эти результаты обладают важными практическими значениями. Они доказывают, например, что Гитлер был вполне прав в поддержании, что массовые митинги ночью были более эффективными чем массовые митинги днем. В течение дня он написал, "человек приведет восстания в действие с самой высокой энергией против любой попытки того, чтобы быть вызванным согласно чьему - либо желанию и чьему - либо мнению. Вечером, однако, они уступают более легко доминирующей силе более сильного желания."

Pavlov согласился бы с ним; усталость ­увеличивает внушаемость. (Именно поэтому, среди других ­причин, коммерческие спонсоры телевизионных программ предпочитают вечерние часы и готовы поддержать их предпочтение с наличными).

Болезнь еще более эффективна чем усталость как усилитель внушаемости. В прошлом комнаты больного были сценой бесчисленных религиозных преобразований. У с научной точки зрения обучаемого диктатора будущего будут все больницы в его доминионах телеграфированными для звука и снабженный спикерами подушки. Консервированное убеждение будет в эфире двадцатью четырьмя часами в день, и более важные пациенты будут посещаться политическими спасателями души и переключателями ума так же, как, в прошлом их предки посещались священниками, монахинями и набожными ­непрофессионалами.

Факт, что сильные отрицательные эмоции имеют тенденцию усиливать внушаемость и так облегчать изменение взглядов, наблюдался и эксплуатировался передо днями Pavlov. Поскольку д-р William Sargant указал в своей поучительной книге, Сражении за Мышление, огромный успех Джона Wesley's, поскольку проповедник был основан на интуитивном понимании центральной нервной системы. Он открыл бы свою проповедь с длинным и детальным описанием мучений, в которые, ­если они не подверглись преобразованию, его слушатели будут ­несомненно осуждены за всю вечность. Тогда, когда террор и смысл агонии вины принесли его аудиторию в край, или в некоторых случаях по краю, полного мозгового расстройства, он изменит свой тон и обещает спасение тем, кто верил и раскаивался. Этим видом проповедования Уэсли преобразовал тысячи мужчин, женщин и детей. Интенсивный, ­длительный страх сломал их и произвел государство очень усиленной внушаемости. В этом государстве они были в состоянии принять теологические ­заявления проповедника ­несомненно. После которого они были воссоединены словами комфорта, и появились из их испытания с новыми и вообще лучшими образцами поведения ineradicably внедренный в их умы и нервные системы.

Эффективность политической и религиозной ­пропаганды зависит от используемых методов, не после преподававших доктрин. Эти доктрины могут быть верными или ложными, полезными или пагубными - это имеет небольшое или никакое значение. Если идеологическая обработка будет дана правильным способом в надлежащей стадии возбужденного истощения, то это будет работать. При благоприятных условиях фактически все ­могут быть преобразованы к фактически чему-нибудь.

Мы обладаем детализированными описаниями методов, используемых Коммунистической полицией для того, чтобы иметь дело с политическими ­заключенными. С момента он арестован, жертва подвергнута систематически многим видам физического и психологического напряжения. Он ужасно питается, он сделан чрезвычайно неудобным, ему не разрешают спать в течение больше чем нескольких часов каждую ночь. И все время он сохранен в состоянии приостановки, неуверенности и острого предчувствия. День за днем - или скорее ночь после ночи, для этих полицейских Pavlovian ­понимают ценность усталости как усилитель внушаемости - он расспрошен, часто в течение многих часов при протяжении, следователями, которые прилагают все усилия, чтобы напугать, смутить и смутить его. После нескольких недель или месяцев такой обработки, бастует его мозг, и он признавается в том, чем случается так, что его каперы хотят, чтобы он признался. Тогда, если он должен быть преобразован, а не застрелен, ему предлагают комфорт надежды. Если он будет, но принимать истинную веру, он может все же быть спасен - не, конечно, в следующей жизни (для, официально, есть никакая следующая жизнь), но в этом.

Подобные а скорее менее решительные методы использовались во время корейской войны с военными заключенными. В их китайских лагерях молодые Западные пленники были систематически подвергнуты, чтобы подчеркнуть. Таким образом, для большинства тривиальных нарушений правил, преступники были бы ­вызваны к офису командира, там быть ­подвергнутыми сомнению, запуганными и публично оскорбленными. И процесс был бы повторен, снова и снова, в любой час дня или ночи. Это непрерывное преследование произвело в его жертвах смысл замешательства и хронического беспокойства. Чтобы усилить их смысл вины, ­заключенные были заставлены написать и переписать, в когда-либо более близких деталях, долго автобиографические счета их недостатков. И признаваясь в их собственных грехах, они были обязаны признаваться в грехах их компаньонов. Цель состояла в том, чтобы создать в пределах лагеря кошмарное общество, в котором все шпионили за, и доносили, все остальные. К этим умственным усилиям были добавлены физические усилия недоедания, дискомфорта и болезни. Увеличенная внушаемость, таким образом вызванная, умело эксплуатировалась китайцем, который вылил в эти неправильно восприимчивые ­умы большие дозы прокоммунистической и антикапиталистической ­литературы. Эти методы Pavlovian были ­замечательно успешны. Один из каждых семи американских заключенных было виновно, нам официально говорят, серьезного сотрудничества с китайскими властями, один из трех из технического сотрудничества.

Нельзя предположить, что этот вид обработки сохранен Коммунистами исключительно для их врагов. Молодые полевые рабочие, бизнесом которых это было, в течение первых лет нового режима, действовать как Коммунистические миссионеры и организаторы в ­неисчислимых городах Китая ­и деревнях, были заставлены взять курс идеологической обработки, намного более интенсивной чем это, которому когда-либо подвергался любой военнопленный. В его Китае под Коммунизмом R. L. Ходок описывает методы, которыми партийное руководство в состоянии изготовить ­из обычных мужчин и женщин тысячи самоотверженных фанатиков, требуемых для того, чтобы распространить Коммунистическое евангелие и для того, чтобы провести в жизнь Коммунистическую политику. Под этой системой обучения человеческое сырье отправлено к специальным лагерям, где стажеры ­полностью изолированы от их друзей, семей и внешнего мира вообще. В этих лагерях они заставлены выполнить утомительную физическую и умственную работу; они никогда не являются одними, всегда в группах; они поощрены шпионить за друг другом; они обязаны писать самообличительные автобиографии; они живут в хроническом страхе перед ужасной судьбой, которая может случиться с ними из-за того, что было сказано о них ­информаторами или того, в чем сами они признались. В этом государстве усиленной внушаемости им дают интенсивный курс в теоретическом и прикладном Марксизме - курс, в котором отказ передать экспертизы может означать что-нибудь от позорного изгнания до срока в исправительно-трудовом лагере или даже ликвидации. Приблизительно после шести месяцев этого вида вещи продленное умственное и физическое напряжение приводит к результатам, которые результаты Pavlov's принудили бы ожидать. Один за другим, или в целых группах, стажеры ломаются. Невротические и истеричные признаки делают свою внешность. Некоторые из жертв совершают самоубийство, другие (так многие, нам говорят, как 20 процентов общего количества) развивают серьезную умственную болезнь. Те, кто переживает суровость конверсионного процесса, появляются с новыми и неискоренимыми образцами поведения. Все их связи с прошлым - друзья, семья, традиционная благопристойность и благочестие - были разъединены. Они - новые мужчины, обновленные в ­изображении их нового бога и полностью посвященный его обслуживанию­.

Всюду по Коммунистическим мировым десяткам тысяч этих дисциплинированных и преданных молодых людей выпускаются каждый год от сотен создания условий центров. Что Иезуиты сделали для римской Церкви Встречного Преобразования, эти продукты более научного и еще более резкого обучения теперь делают, и несомненно продолжат делать, для Коммунистических партий Европы, Азии и Африки.

В политике Pavlov, кажется, был ­либералом старого толка. Но странной иронией судьбы его ­исследований и теорий он основанный на них породил великую армию ­посвященного сердца фанатиков ­и душу, отраженную и нервную систему, к разрушению старомодного либерализма, везде, где это может быть найдено.

Промывание мозгов, поскольку это теперь осуществлено, является гибридной техникой, завися для ее эффективности частично на систематическом использовании насилия, частично на квалифицированной психологической ­манипуляции. Это представляет традицию 1984, продвигающегося к становлению традицией Дивного нового мира. Под укоренившейся и хорошо отрегулированной ­диктатурой наши текущие методы полусильной манипуляции ­будут казаться, без сомнения, нелепо сырыми. Обусловленный от самого раннего младенчества (и возможно также биологически предопределенный), средняя середина - или ­человек низшей касты никогда не ­будет требовать преобразования или даже ­курсов повышения квалификации в истинной вере. Члены самой высокой касты должны будут быть в состоянии думать новые мысли в ответ на новые ситуации; следовательно их обучение будет намного менее твердым чем обучение, ­наложенное на те, бизнес которых не должен ­рассуждать почему, но просто сделать и умереть с минимумом суеты. Эти верхне-кастовые люди будут ­участниками, тем не менее, дикой разновидности - тренеры и опекуны,­ непосредственно только немного тренируемые, породы полностью одомашненных животных. Их бурление позволит им стать еретическим и непослушным. Когда это случается, они должны будут быть или ликвидированы, или промывали мозги назад в ортодоксальность, или (как в Дивном новом мире) сосланный к некоторому острову, где они не могут дать дальнейшую неприятность, кроме конечно к друг другу. Но универсальное младенческое создание условий ­и другие методы манипуляции и ­контроля - все еще несколько поколений далеко в будущем. На дороге к Дивному новому миру наши правители должны будут положиться на транзитные и временные методы промывания мозгов.

VIII.

Химическое Убеждение

В Дивном новом мире моей басни не было никакого виски, никакого табака, никакого незаконного героина, никакого провезенного контрабандой ­кокаина. Люди, ни копченые, ни, пили, ни вдыхавший, ни дали себе инъекции. Всякий раз, когда любой чувствовал себя подавленным или ниже паритета, он будет глотать таблетку или два из химического состава, названного сома. Оригинальный сома, от которого я взял название этого гипотетического препарата, был неизвестным заводом (возможно Asclepias aeida) используемый древними арийскими захватчиками Индии в одном из самых торжественных из их религиозных обрядов. Опьяняющий сок, выраженный от стеблей этого завода, был выпит священниками и дворянами в ходе сложной церемонии. В гимнах Vedic нам говорят, что пьющие сома благословлялись разными способами. Их тела были усилены, их сердца были заполнены храбростью, радостью и энтузиазмом, их умы были просвещены, и в непосредственном ­опыте вечной жизни они получили гарантию их бессмертия. Но у священного сока были свои ­недостатки. Сома был опасным наркотиком - настолько опасный, что даже великий бог неба, Indra, иногда делался больным при питье его. Обычные смертные могли бы даже умереть от передозировки. Но опыт был так transcendently блажен и поучителен, что питье сома было расценено как высокая привилегия. Для этой привилегии никакая цена не была слишком большой.

У сома Дивного нового мира не было ни одного из ­недостатков его индийского оригинала. В маленьких дозах это принесло смысл счастья, в больших дозах, это заставило Вас видеть видения и, если бы Вы взяли три таблетки, то Вы впитали бы несколько минут в регенерацию сна. И все ни по какой физиологической ­или умственной стоимости. Храбрый Новый Worlders мог взять отпуска от их черных капризов, или от знакомых раздражений из-за повседневной жизни, не жертвуя их здоровьем или надолго уменьшая их эффективность.

В Дивном новом мире привычка сома не была частным недостатком; это было политическое учреждение, это была самая сущность Жизни, Свободы и Преследования Счастья, гарантируемого биллем о правах. Но этим самым драгоценным неотделимых привилегий предметов был в то же самое время один из самых сильных инструментов правила в складе оружия диктатора. Систематическое введение наркотиков людей в пользу государства (и случайно,­ конечно, для их собственного восхищения) было главной доской в политике Мировых Диспетчеров. Ежедневная порция сома была страхованием от личной ­несогласованности, социального волнения и распространения подрывных идей. Религия, Karl Marx объявил, является опиумом людей. В Дивном новом мире была полностью изменена эта ситуация. Опиум, или скорее сома, был ­религией людей­. Как религия, у препарата была власть утешить и дать компенсацию, это звонило видениям другого, лучшего мира, это предложило надежду, усиленную веру и ­продвинуло милосердие. Пиво, поэт написал,

. . .does больше чем Milton может
Оправдать пути Бога к человеку.

И позвольте нам помнить, что по сравнению с сома пиво - препарат самого сырого и самого ненадежного вида. В этом вопросе оправдания путей Бога к человеку сома к алкоголю, поскольку алкоголь к теологическим аргументам Milton.

В 1931, когда я писал о воображаемом синтетическом, посредством которого будущие поколения будут сделаны и счастливы и послушны, известный американский ­биохимик, д-р Irvine Page, готовился уезжать из Германии, где он провел три предыдущих ­года в Kaiser Wilhelm Институт, воздействующий на химию мозга. "Трудно понять," д-р Page написал в недавней статье, "почему это заняло много времени для ученых, чтобы найти время для исследования химических реакций в их собственных мозгах. Я говорю," добавляет он, "от острого личного опыта. Когда я пришел домой в 1931... Я не мог получить работу в этой области (область мозговой химии) или размешать рябь интереса в этом." Сегодня, двадцать семь лет спустя, несуществующая рябь 1931 стала приливной волной биохимических и исследование psychopharmacological. Ферменты, которые регулируют работы мозга, изучаются. В пределах тела до настоящего времени были изолированы неизвестные химические вещества, такие как adrenochrome и серотонин (из которых д-р Page был cо-исследователем), и их далеко идущие последствия на наших умственных и физических функциях теперь исследуются. Тем временем новые наркотики синтезируются - наркотики, которые укрепляют или исправляют или сталкиваются с действиями различных химикатов, посредством которых нервная система выполняет свои ежедневные и почасовые чудеса как диспетчера тела, инструмента и ­посредника сознания. С нашей существующей точки зрения самый интересный факт об этих новых наркотиках - то, что они временно изменяют химию мозга и связанное государство ума, не делая постоянного повреждения организма в целом. В этом отношении они походят на сома - и глубоко в отличие от изменяющих ум наркотиков прошлого. Например, классический транквилизатор - опиум. Но опиум - опасный наркотик, который, с неолитических времен вниз до настоящего момента, делал наркоманов и разрушал здоровье. То же самое верно для классического эйфористического, алкоголя ­ - препарат который, в словах Псалмиста, "maketh довольный сердце человека." Но к сожалению алкоголь не только maketh рад сердце человека; это также, в чрезмерных дозах, вызывает болезнь и склонность, и было главным источником, в течение прошлых восьми тысяч или десяти тысяч ­лет, преступления, внутреннего несчастья, моральной ­деградации и преодолимых несчастных случаев.

Среди классических стимуляторов чай, кофе и matщ, благодарит совершенство, почти полностью безопасное. Они - также очень слабые стимуляторы. В отличие от этих "чашек, которые приветствуют, но не алкоголик," кокаин - очень сильное и очень опасный наркотик. Те, кто использует это, должны заплатить за их ecstasies, их смысл неограниченной физической и умственной власти, время от времени депрессии агонии, такими ужасными физическими признаками как сенсация того, чтобы быть наполненным несметными числами ползающих насекомых и параноидальным заблуждением, которое может привести к преступлениям насилия. Другой стимулятор более свежего года изготовления вина - амфетамин, лучше известный под его торговой маркой Фенамина. Амфетамин работает очень ­эффективно - но работы, если злоупотреблено, за счет умственного и физического здоровья. Было сообщено, что в ­Японии есть теперь приблизительно один миллион ­наркоманов амфетамина­.

Из классических производителей видения самым известным - мескал Мексики и юго-западных Соединенных Штатов и Гашиша sativa, потребляемый во всем мире под такими названиями как гашиш, конопля, kif и марихуана. Согласно лучшему медицинскому и ­антропологическому свидетельству, мескал намного менее вреден чем джин Белого или виски. Это разрешает индусов, которые используют это в их религиозных обрядах, чтобы войти в рай, и чувствовать в одном с любимым сообществом, не заставляя их заплатить за привилегию чем-нибудь худшим чем испытание необходимости пережевать кое-что с восстающим ароматом и ощущения себя несколько вызванным отвращение в течение часа или два. Гашиш sativa является менее безвредным препаратом - хотя не почти столь вредный, как ­торговцы сенсации сделали бы так, чтобы мы верили. Медицинский Комитет, назначенный в 1944 мэром Нью-Йорка, чтобы исследовать проблему марихуаны, пришел к выводу, после осторожного исследования, что ­Гашиш sativa не является серьезной угрозой обществу, или даже тем, кто балуется этим. Это - просто неприятность.

От этих классических изменений ума мы проходим к последним продуктам исследования psychopharmacological. Наиболее высоко разглашенный их три новых транквилизатора, reserpine, chlorpromazine и meprobamate. Управляемый к определенным классам psychotics, первые два, оказалось, были замечательно эффективны, не в лечении умственных болезней, но по крайней мере во временной отмене их большего количества признаков беспокойства. Meproba­ mate (псевдоним Miltown) оказывает подобные влияния в ­людях, страдающих от различных форм невроза. Ни один из этих наркотиков не совершенно безопасен; но их стоимость, в терминах физического здоровья и умственной эффективности, ­необычно низка. В мире, где никто ­ничего не получает ­ни для чего, транквилизаторы предлагают много для очень немного. Miltown и chlorpromazine еще не сома; но они прибывают справедливо близко к тому, чтобы быть одним из аспектов того мифического препарата. Они обеспечивают временное облегчение от возбужденной напряженности без, в значительном большинстве ­случаев, причиняя постоянный органический вред, и не вызывая больше чем довольно небольшое ­ухудшение, в то время как препарат работает, интеллектуальной и физической эффективности. Кроме как наркотики, они должны вероятно быть предпочтены барбитуратам, которые притупляют лезвие ума и, в больших дозах, вызывают многие нежелательные психофизические ­признаки и могут привести к распустившейся склонности.

В ЛСД 25 (диэтиламид лизергиновой кислоты) ­фармакологи недавно создали другой аспект сома - улучшитель восприятия и производитель видения то есть, физиологически разговор, почти costless. У этого ­экстраординарного препарата, который эффективен в дозах столь же маленьких как пятьдесят или даже двадцать пять millionths грамма, есть власть (как мескал), чтобы транспортировать людей в потусторонний мир. В большинстве случаев потусторонний мир, к которому ЛСД 25 предоставляет доступ, является небесным; альтернативно это может быть purgatorial или даже адский. Но, положительный, или отрицательный, опытом лизергиновой кислоты чувствуют ­почти всеми, кто подвергается ему, чтобы быть глубоко существенным и просвещение. В любом случае, факт, что умы могут быть изменены так радикально по такому небольшому количеству стоимости к телу, в целом удивителен.

Сома не был только производителем видения и транквилизатором­; это был также (и без сомнения невозможно) стимулятор ­ума и тела, создателя активной эйфории так же как отрицательного счастья, которое следует за ­выпуском от беспокойства и напряженности.

Идеальный стимулятор - сильный, но безвредный - все еще ждет открытия. Амфетамин, поскольку мы видели, был совсем не удовлетворительным; это взыскивало слишком высокую цену за то, что это дало. Более многообещающий кандидат на роль сома в ее третьем аспекте - Iproniazid, который теперь используется, чтобы снять подавленных пациентов из их страдания, оживить безразличное и вообще ­увеличить количество доступной психической энергии. Все еще более многообещающий, согласно выдающемуся ­фармакологу моего знакомства, новый состав, все еще в стадии тестирования, быть известным как Deaner. Deaner - алкоголь аминопласта и, как думают, увеличивает производство ацетилхолина в пределах тела, и таким образом увеличивает деятельность и эффективность нервной системы. Человек, который принимает новую пилюлю, нуждается в меньшем количестве сна, чувствует себя больше аварийным и веселым, думает быстрее и лучше - и все в рядом ни с какой органической стоимостью, во всяком случае вскоре. Это звучит почти слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Мы видим тогда, что, хотя сома еще не существует (и никогда не будет вероятно существовать), довольно хорошие замены ­для различных аспектов сома были уже обнаружены. Есть теперь физиологически дешевые транквилизаторы, физиологически дешевые производители видения и физиологически дешевые стимуляторы.

То, что диктатор, если он столь желал, мог бы использовать эти наркотики в политических целях, очевидно. Он мог гарантировать себя против политического волнения, изменяя химию мозгов его предметов и таким образом делая их содержание с их рабским условием. Он мог использовать транквилизаторы, чтобы успокоить взволнованное, стимуляторы, чтобы пробудить энтузиазм в безразличном, halluciants, чтобы отвлечь внимание несчастного от их бедствий. Но как, это можно спросить, диктатор заставит свои предметы принимать пилюли, которые заставят их думать, чувствовать и вести себя в способах, которыми он находит желательным? По всей вероятности ­это будет достаточно просто, чтобы сделать пилюли доступными. Сегодня алкоголь и табак доступны, и люди тратят значительно больше на эти очень неудовлетворительные euphorics, псевдостимуляторы и успокоительные средства, чем они готовы потратить на образование их детей. Или рассмотрите барбитураты и транквилизаторы. В Соединенных Штатах эти наркотики могут быть получены только на предписании доктора. Но требование американской ­общественности кое для чего, что сделает жизнь в городской промышленной среде немного более терпимой, является настолько большим, что доктора теперь выписывают рецепты для различных транквилизаторов по курсу сорока восьми миллионов в год. Кроме того, большинство этих предписаний ­снова наполнены. Сто доз счастья недостаточно: пошлите в аптеку для другой бутылки - и, когда это закончено, для другого.... Может быть без сомнения, что, если бы транквилизаторы могли бы быть куплены так легко и дешево как аспирин, они ­потреблялись бы, не миллиардами, поскольку они в настоящее время, а множеством и сотнями миллиардов. И хороший, дешевый стимулятор был бы почти как популярный.

Под диктатурой фармацевты были бы ­проинструктированы изменить их мелодию с каждым изменением обстоятельств. Во времена национального кризиса это был бы их бизнес, чтобы выдвинуть продажу стимуляторов. Между кризисами, слишком большим количеством настороженности и энергии со стороны его предметов мог бы оказаться смущающим тирану. В такие времена массы были бы убеждены купить ­транквилизаторы и производителей видения. Под влиянием этих успокоительных сиропов на них можно было положиться, чтобы не дать их владельцу неприятность.

Поскольку вещи теперь стоят, транквилизаторы могут препятствовать тому, чтобы некоторые люди дали достаточную неприятность, не только их правителям, но и даже к себе. Слишком большая напряженность - болезнь; но слишком мало - также. Есть определенные случаи, когда мы должны быть временем, когда избыток спокойствия (и особенно спокойствия, наложенного от внешней стороны, химикатом), является полностью несоответствующим­.

На недавнем симпозиуме по meprobamate, которого я был участником, выдающийся биохимик игриво предложил, чтобы правительство Соединенных Штатов сделало подарок потребителю от фирмы советским людям пятидесяти миллиардов доз этого самого популярного транквилизаторов. У шутки был серьезный пункт к этому. В соревновании между двумя поселениями, одно из которых постоянно ­стимулируется угрозами и обещаниями, постоянно направляемыми однонаправленной пропагандой, в то время как другой не менее ­постоянно быть отвлеченным телевидением и tranquillized Miltown, который из противников, более вероятно, преуспеет?

Так же как tranquillizing, галлюцинирующий и стимулирование,­ сома моей басни имел власть усиливающейся ­внушаемости, и так мог использоваться, чтобы укрепить эффекты правительственной пропаганды. Менее эффективно и по более высокой физиологической стоимости, несколько наркотиков ­уже в фармакопее могут использоваться в той же самой цели. Есть scopolamine, например, активный принцип henbane и, в больших дозах, сильном яде; есть pentothal и натрий amytal. ­По прозвищу по небольшому количеству нечетной причины "сыворотка правды," pento­ thal использовался полицией различных стран с целью извлечения признаний от (или ­возможно предложение признаний к) неохотные преступники. Pentothal и натрий amytal понижают барьер ­между сознательным и подсознательным умом и имеют большую ценность в обработке "психической травмы" процессом, известным в Англии как "терапия абреакции,­" в Америке как "narcosynthesis". Сказано, что эти наркотики иногда используются ­Коммунистами, готовя важных заключенных к их общественному появлению в суде.

Тем временем фармакология, биохимия и невралгия ­идут марш, и мы можем быть совершенно уверены, что в ходе следующих нескольких лет новые и лучшие химические методы для того, чтобы увеличить внушаемость и понизить психологическое сопротивление будут ­обнаружены. Как все остальное, эти открытия могут использоваться хорошо или ужасно. Они могут помочь психиатру в его сражении против умственной болезни, или они могут помочь диктатору в его сражении против свободы. Более вероятно (так как наука божественно беспристрастна) они и ­поработят и сделают свободным, излечат и в то же самое время разрушат.

IX.
Подсознательное Убеждение

В сноске, приложенной к 1919 выпуску его книги, Интерпретации Мечтаний, Sigmund Freud привлекал внимание к работе д-р Poetzl, австрийского ­невропатолога, который недавно опубликовал работу, ­описывающую его эксперименты с tachistoscope. (tachistoscope - инструмент, который входит в две формы - коробка рассмотрения, в которую предмет смотрит на изображение, которое выставлено для маленькой фракции секунды; волшебный фонарь с быстродействующим ставнем, способным к проектированию изображения очень кратко на экран). В этих экспериментах Poetzl потребовал, чтобы ­предметы нарисовали то, что они сознательно отметили картины, выставленной их взгляду в tachisto­ scope.... Он тогда обращал свое внимание к мечтам, мечтал предметами в течение следующей ночи и потребовал, чтобы они еще раз сделали рисунки соответствующих частей этих мечтаний. Было показано явно, что те детали выставленной картины, которая не была отмечена предметом, обеспечили ­материал для строительства мечты."

С различными модификациями и Poetzl's обработок эксперименты были повторены несколько раз, последний раз д-р Charles Fisher, который внес три превосходных бумаги на предмет мечтаний и "подсознательного восприятия" к Журналу американской ­Психоаналитической Ассоциации. Тем временем академические психологи не были праздны. Подтверждая результаты Poetzl's, их исследования показали, что люди фактически видят и слышат гораздо больше, чем они сознательно знают, что они видят и слышат, и что то, что они видят и слышат, не зная это, зарегистрировано подсознательным умом и может затронуть их сознательные мысли, чувства и поведение.

Чистая наука не остается чистой неопределенно. Рано или поздно это склонно превратиться в прикладную науку и наконец в технологию. Теория модулирует в ­индустриальную практику, знание становится властью, формулы и лабораторные эксперименты подвергаются метаморфозе, и появляются как водородная бомба. В данном случае миленькая часть Poetzl's чистой науки, и все другие миленькие части чистой науки в области подсознательного восприятия, сохранили их древнюю чистоту для удивительно долгое время. Тогда, в начале ­осени 1957, точно спустя сорок лет после публикации оригинальной бумаги Poetzl's, было объявлено, что их чистота была вещью прошлого; они были применены, они вошли в царство технологии. ­Объявление сделало значительное движение, и говорилось и написано о на всем протяжении цивилизованного мира. И неудивительный; для новой техники "подсознательного проектирования,­", поскольку это назвали, был глубоко связан с массовым развлечением, и в жизни цивилизованного развлечения массы людей теперь играет роль, сопоставимую ­играемому в Средневековье религией. Нашей эпохе дали много прозвищ - Возраст Беспокойства, Атомного века, Космической эры. Это, с одинаково серьезным основанием, можно было бы назвать Возрастом Телевизионной ­Склонности, Возрастом Мыльной оперы, Возрастом Дискового Жокея. В таком возрасте объявление, что чистая наука Poetzl's была применена в форме техники подсознательного проектирования, не могло быть не в состоянии пробудить самый интенсивный интерес среди массы в мире entertainees. Поскольку новая техника была нацелена непосредственно на них, и ее цель состояла в том, чтобы управлять их умами без того, что они были знающими, что делалось к ним. Посредством особенно разработанных tachistoscopes слов или изображений должны были быть высвечены для миллисекунды или меньше на экраны телевизоров и театров кинофильма во время (не прежде или после) программа. "Выпейте Coca-Cola", или "Освещают Верблюда", было бы добавлено на ­объятие любителей,­ слезы убитой горем матери, и оптические нервы зрителей сделают запись этих секретных сообщений, их подсознательные умы ответили бы на них, и должным образом они будут сознательно чувствовать тягу к газировке с сиропом и табаку. И тем временем другим секретным сообщениям шептали бы слишком мягко, или пищали слишком пронзительно, для сознательного слушания. ­Сознательно слушатель мог бы обращать внимание на некоторую фразу как "Любимый, я люблю Вас"; но подсознательно, ­ниже порога понимания, его невероятно чувствительные ­уши и его подсознательный ум взяли бы в последних хороших новостях о дезодорантах и слабительных.

Этот вид коммерческой пропаганды действительно работают? Свидетельство, произведенное коммерческой фирмой, которая сначала представляла технику для подсознательного ­проектирования, было неопределенным и, с научной точки зрения, очень неудовлетворительным. Повторенный равномерно ­во время показа картины в кинотеатре, команда, чтобы купить больше жареной кукурузы, как говорили, привела к 50-процентному увеличению продаж жареной кукурузы во время перерыва. Но единственный эксперимент доказывает очень немного. Кроме того, этот специфический эксперимент был плохо настроен. Не было никаких средств управления, и никакая ­попытка не была сделана учесть много переменных, которые несомненно затрагивают потребление жареной кукурузы театральной аудиторией. И во всяком случае действительно ли это было самым эффективным ­способом применить знание, накопленное за эти годы научными исследователями ­подсознательного восприятия? Было свойственно вероятно, что, просто высвечивая название продукта и ­команды, чтобы купить это, Вы будете в состоянии сломать коммерческое сопротивление и принять на работу новых клиентов? Ответ на оба этих вопроса симпатичен очевидно отрицательно­. Но это не означает, конечно, что результаты невропатологов и психологов без ­любого практического значения. Умело примененный, миленькая часть Poetzl's чистой науки могла бы хорошо стать сильным инструментом для манипуляции не подозревающих умов.

Поскольку несколько наводящих на размышления намеков позволяют нам теперь поворот от продавцов жареной кукурузы к тем, кто, с меньшим количеством шума, но большим воображением и лучшими методами, экспериментировал ­в той же самой области. В Великобритании, где процесс управления умами ниже уровня сознания известен как "strobonic инъекция," подчеркнули исследователи практическое значение создания правильных психологических условий для подсознательного убеждения. Предложение выше порога понимания, более вероятно, вступит в силу, когда получатель будет в легком гипнотическом трансе, под влиянием определенных наркотиков, или был истощен болезнью, голоданием, или любым видом физического или эмоционального напряжения. Но то, что верно для предложений выше порога сознания, также верно для предложений ниже того порога. Одним словом, чем ниже уровень психологического сопротивления человека, тем больше будет эффективность strobonically, вводил предложения. Научный диктатор завтра настроит свои машины шептания и подсознательные проекторы в школах и больницах (­дети, и больные являются очень поддающимися внушению), и во всех общественных местах, где зрители могут быть брошены предварительное смягчение увеличивающим внушаемость красноречием или ритуалами.

От условий, при которых мы можем ожидать, что подсознательное предложение будет эффективно, мы теперь проходим к предложениям непосредственно. В каких сроках пропагандист должен обратиться к ­подсознательным умам его жертв­? Прямые команды ("жареная кукуруза Покупки" или "Голосование за Jones") и дисквалифицированные утверждения ("Социализм ­воняет" или "зубная паста X's, вылечивает halitosis"), вероятно, вступят в силу только на те умы, которые уже неравнодушны к Jones и жареной кукурузе, уже осознающей опасности ароматов тела и государственную собственность средств производства. Но усиливать существующую веру недостаточно; пропагандист, если он стоит свою соль, должен создать новую веру, должен знать, как принести безразличное и нерешенное к его стороне, должно быть в состоянии успокоить и возможно даже преобразовать враждебное. К подсознательному утверждению и команде он знает, что он должен добавить подсознательное убеждение.

Выше порога понимания один из самых эффективных методов нерационального убеждения - то, что можно назвать убеждением ассоциацией. Пропагандист ­произвольно связывает свой выбранный продукт, кандидата ­или причину с некоторой идеей, некоторым изображением человека или вещи, которую большинство людей, в данной культуре, несомненно расценивает как хороший. Таким образом, в красоте женщины кампании продажи может быть произвольно связан с ­чем-нибудь от бульдозера до мочегонного средства; в политической кампании патриотизм может быть связан с любой причиной от апартеида до интеграции, и с любым видом человека, от Махатмы Ганди Сенатору McCar­ thy. Несколько лет назад, в Центральной Америке, я наблюдал пример убеждения ассоциацией, которое наполняло меня потрясенным восхищением мужчинами, которые ­разработали это. В горах Гватемалы единственные ­импортированные художественные работы - цветные календари, распределенные бесплатно иностранными компаниями, ­продукты которых ­проданы индусам. Американские календари показали картины собак, пейзажей, молодых женщин в состоянии частичной наготы. Но к индийским собакам просто утилитарные объекты, пейзажи - то, что он видит слишком большую часть из, каждый день его жизни, и полуголые блондинки являются неинтересными, возможно немного отталкивающими. Американские календари были, в ­последствии, намного менее популярном чем немецкие календари; поскольку немецкие рекламодатели позаботились узнавать то, чем оцененными индусами и заинтересовались. Я помню в особенности один шедевр коммерческой пропаганды. Это был календарь, произведенный изготовителем ­аспирина. У основания картины каждый видел знакомую торговую марку на знакомой бутылке белых таблеток. Выше этого не были никакие сцены снега или осенние леса, никакие кокер-спаниели или хористки с пышной грудью. Нет - коварные немцы связали свои вспомогательные шнуры боли с ярко цветной и картиной чрезвычайно как живой Святой Троицы, сидящей на облаке кучи, и окружили С-Joseph, Девой Марией, ­различными святыми и большим количеством ангелов. ­Удивительные достоинства ацетила салициловая кислота таким образом гарантировались, в простых и очень религиозных умах индусов, Богом Отец и весь небесный хозяин.

Этот вид убеждения ассоциацией - кое-что, которому методы подсознательного проектирования, кажется, предоставляют себя особенно хорошо. В ряду ­экспериментов, выполненных в Нью-йоркском Университете, под покровительством Национального Института Здоровья, было найдено, что чувства человека о некотором ­сознательно замеченном изображении могли быть изменены, связывая это, на подсознательном уровне, с другим изображением, или, лучше все еще, с имеющими ценность словами. Таким образом, когда ­связано, на подсознательном уровне, со словом "счастливый", чистое невыразительное лицо, казалось бы, наблюдателю улыбнулось бы, выглядело бы дружественным, любезным, отбывающим. Когда то же самое лицо было связано, также на ­подсознательном уровне, со словом "сердитый", это взяло ­выражение запрещения,­ и, казалось, наблюдателю стало враждебным и неприятным. (К группе молодых женщин это также прибыло, чтобы казаться очень мужским - тогда как, когда это было связано со "счастливым," они видели лицо как принадлежность члену их собственного пола. ­Отцы и мужья, пожалуйста сделайте заметки). Для коммерческого ­и политического пропагандиста эти результаты, это очевидно, являются очень существенными. Если он может поместить своих ­жертв в государство неправильно высокой внушаемости, если он может показать им, в то время как они находятся в том государстве, вещи, человеке или, через символ, причина, которую он должен продать, и если на подсознательном уровне он может связать эту вещь, человека или символ с некоторым имеющим ценность словом или изображением, он может быть в состоянии изменить их чувства и мнения без того, что они имели любую идею того, что он делает. Это должно быть возможно, ­согласно инициативной коммерческой группе в Новом Орлеане,­ увеличивать ценность развлечения фильмов и телевизионных игр при использовании этой техники. Людям нравится испытывать сильные чувства и поэтому обладать трагедиями, триллерами, тайнами убийства и рассказами о страсти. Драматизация борьбы или объятия производит сильные эмоции в зрителях. Это могло бы произвести еще более сильные эмоции, если бы это было связано, на подсознательном уровне, с соответствующими словами или символами. Например, в версии фильма Прощай, оружие, смерть героини в рождаемости могла бы быть сделана даже большим количеством беспокойства, чем это уже, подсознательно вспыхивая на экран, снова и снова, во время игры сцены, такие зловещие слова как "боль", "кровь" и "смерть". Сознательно, слова не были бы замечены; но их эффект на подсознательный ум мог бы быть очень большим, и эти эффекты могли бы сильно укрепить вызванные эмоции, на сознательном уровне, действием и диалогом. Если, как кажется довольно бесспорным, подсознательное проектирование, ­может последовательно усилить чувства, испытанные кинозрителями, промышленность кинофильма может все же быть спасена от банкротства - то есть, если производители телевизионных игр не становятся там первыми.

В свете того, что было сказано об убеждении ассоциацией и повышении эмоций в соответствии с подсознательным предложением, позвольте нам пытаться вообразить то, на что завтра будет походить политическая встреча. Кандидат ­(если есть все еще вопрос кандидатов), или назначенный представитель правящей олигархии, сделает свою речь для всех, чтобы услышать. Тем временем tachistoscopes, шептание и пищащие машины, проекторы изображений столь тускнеют, что только подсознательный ум может ответить на них, будет укреплять то, что он говорит, систематически связывая человека и его причину с положительно заряженными словами и освященными изображениями, и strobonically, вводящим отрицательно заряженные слова и одиозные символы всякий раз, когда он ­упоминает врагов государства или Стороны. В кратких вспышках Соединенных Штатов Абрахама Lincoln и слов "правительство людьми" будет ­спроектировано на трибуну. В России спикер будет, конечно, связан с проблесками Ленина, со словами "народная демократия," с пророческой бородой Отца Маркса. Поскольку все это находится все еще благополучно в будущем, мы можем позволить себе улыбнуться. Десять или двадцать лет с этого времени, это будет вероятно казаться намного менее забавным­. Для чего является теперь просто научной фантастикой, станет каждодневным политическим фактом.

Poetzl был одним из предзнаменований, которые при письме Дивного нового мира я так или иначе пропустил. Нет никакой ссылки в моей басне к подсознательному проектированию. Это - ошибка упущения, которое, если я должен был переписать книгу сегодня, я должен больше всего конечно исправить.

X.
Hypnopaedia

В конце осени 1957 Лесной Лагерь Дороги, уголовное учреждение в Графстве Tulare, Калифорния, ­стало сценой любопытного и интересного эксперимента. Миниатюрные громкоговорители были помещены под подушками группы заключенных, которые добровольно предложили действовать как психологические морские свинки. Каждый из этих спикеров подушки был присоединен к фонографу в ­офисе Начальника. Каждый час в течение ночи ­вдохновенный шепот повторил краткую проповедь на "принципах ­морального проживания." Просыпаясь в полночь, заключенный мог бы услышать это все еще маленький голос, расхваливающий кардинальные достоинства или бормотание, от имени его собственного Лучше Сам, "я переполнен любовью и состраданием ко всем, так помогите мне Бог."

После чтения о Лесном Лагере Дороги я поворачивался к второй главе Дивного нового мира. В той главе Директор Инкубаториев и Обусловливающий ­для Западной Европы объясняет группе ­кондиционеров новичка ­и hatchers работы той системы контролируемой государством этического образования, известного в седьмом столетии После Форда как hypnopaedia. Самые ранние попытки обучения во сне, Директор сказал свою аудиторию, были дезинформированы, и поэтому неудачный. Педагоги попытались дать интеллектуальное обучение ­их дремлющим ученикам. Но интеллектуальная деятельность ­несовместима со сном. Hypnopaedia стал успешным только, когда он использовался для морального обучения - другими словами, для создания условий поведения через устное предложение во время пониженного ­психологического сопротивления." Бессловесное создание условий является сырым и оптовым, не может внушить более сложные курсы поведения, требуемого государством. Для этого должны быть слова, но слова без причины"... вид слов, которые не требуют никакого анализа для их понимания, но могут глотаться целые спящим мозгом. Это - истинный hynopaedia, "самое большое ­морализирование и социализация силы всего времени." В Дивном новом мире никакие граждане, принадлежащие низшим кастам никогда, не давали неприятности. Почему? Поскольку, с момента он мог говорить и понять то, что было сказано ему, каждый ребенок низшей касты был выставлен ­бесконечно повторным предложениям, ночь после ночи, в течение часов сонливости и сна. Эти предложения были "как снижения жидкого сургуча, снижения, которые ­придерживаются, инкрустируют, включают себя с тем, на что они падают, пока наконец скала не весь алая капля. Пока наконец ум ребенка не эти предложения, и сумма этих предложений - ум ребенка. А не ум ребенка только. Ум взрослого также - в течение всей своей жизни. Ум, который судит и желает и ­решает - составленный из этих предложений. Но эти предложения ­ - наши предложения - предложения от государства...."

До настоящего времени, насколько я знаю, hypnopaedic предложения не были даны никаким государством, более огромным чем Графство Tulare, и природа hypnopaedic предложений Tulare's правонарушителям безусловна. Если только все мы, и не только обитатели Лесного Лагеря Дороги, могли бы быть эффективно переполнены, во время нашего сна, с любовью и состраданием ко всем! Нет, это не сообщение, переданное вдохновенным шепотом, против которого каждый возражает; это - принцип обучения во сне правительственными агентствами. Действительно ли hypnopaedia - вид инструмента, который чиновникам, делегированным, чтобы осуществить власть ­в демократическом обществе, нужно разрешить использовать по их усмотрению? В существующем случае они используют это только на добровольцах и с лучшими ­намерениями. Но нет никакой гарантии, что в других случаях намерения будут хороши или идеологическая обработка на ­добровольной основе. Любая законная или социальная договоренность, которая позволяет чиновникам вестись в искушение, плоха. Любой закон или договоренность, которая сохраняет их от соблазнения злоупотребить их делегированной властью для их собственного преимущества, или в пользу государства или некоторой политической, экономической или духовной организации,­ хороши. Hypnopaedia, если бы это эффективно, был бы чрезвычайно сильным инструментом в руках ­любого имеющего возможность, налагают предложения на зрителей поневоле. Демократическое общество - общество, посвященное суждению, что властью часто злоупотребляют и должна поэтому быть поручена чиновникам только в ограниченном количестве и для ограниченных промежутков времени. В таком обществе использование hypnopaedia чиновниками должно быть отрегулировано согласно закону - то есть, конечно, если hypnopaedia - искренне инструмент власти. Но это - фактически инструмент власти? Это будет работать теперь, так же как я вообразил это работающий в седьмом столетии A.F.? Позвольте нам исследовать свидетельство.

В Психологическом Бюллетене на июль 1955 Чарльз W. Simon и Уильям H. Emmons проанализировали и оценили десять самых важных исследований в области. Все эти исследования были заинтересованы в памяти. Обучение во сне помогает ученику в его задаче заучивания наизусть? И то, до какой степени материалу шепчут в ухо спящего человека, помнило следующее утро, когда он просыпается? Саймон и Emmons отвечают следующим образом­:" Были рассмотрены десять исследований обучения во сне. Многие из них были процитированы некритически коммерческими фирмами или в популярных журналах и статьях новостей как свидетельство в поддержку выполнимости изучения ­во время сна. Критический анализ был сделан из их ­экспериментального дизайна, статистики, методологии и критериев сна. У всех исследований были слабости в один или больше этих областей. Исследования не заставляют это недвусмысленно очиститься, то изучение во время сна фактически имеет место. Но некоторое изучение, кажется, имеет место в специальном виде бодрствующего государства в чем, предметы не ­помнят позже, бодрствовали ли они. Это может иметь большое практическое значение с точки зрения экономики во время исследования, но это не может быть рассмотрено как изучение сна.... Проблема частично ­путается по неадекватному определению сна."

Тем временем факт остается, что в американской Армии во время Второй Мировой войны (и даже, ­экспериментально, во время Первого) дневная инструкция в Азбуке Морзе и на иностранных языках была ­добавлена инструкцией во время сна - очевидно с удовлетворительными результатами. Начиная с конца Второй мировой войны ­несколько коммерческих фирм в Соединенных Штатах и ­в другом месте продали большие количества спикеров подушки и управляли часами фонографами и магнитофонами для использования актеров второпях, чтобы изучить их части, политических деятелей и проповедников, которые хотят дать иллюзию того, чтобы быть импровизировано красноречивым, студентов, ­готовящихся к экспертизам и, наконец и наиболее с пользой,­ бесчисленных людей, которые неудовлетворены собой, как они и хотели бы быть ­предложенными или автопредложенными в становление чем - то еще. Предложение, которым самоуправляют, может легко быть зарегистрировано на магнитной ленте и слушаться, много раз, днем и во время сна. Предложения от внешней стороны могут быть куплены в форме отчетов, несущих широкое разнообразие полезных сообщений. Есть на отчетах рынка для выпуска напряженности и индукции глубокого расслабления, отчетах для того, чтобы продвинуть уверенность в себе (очень используемый продавцами), отчеты для того, чтобы увеличить очарование и делать индивидуальность более магнитной. Среди бестселлеров отчеты для достижения сексуальной гармонии и отчеты для тех, кто желает похудеть. ("Я холодно к шоколаду, нечувствителен к приманке картофеля, крайне неперемещенного сдобами." ) Есть отчеты для улучшенного здоровья, и даже делает запись для того, чтобы делать больше денег. И замечательная вещь - то, что, согласно незапрашиваемым свидетельствам, представленным благодарными покупателями этих отчетов, много людей фактически делают больше денег после слушания hypnopaedic предложениями к тому эффекту, много тучных леди действительно худеют, и много пар на краю развода достигают сексуальной гармонии и живут счастливо с тех пор.

В этом контексте статья Теодором X. Парикмахер, "Сон и Гипноз,", который появился в Журнале Клинического и Экспериментального Гипноза на октябрь 1956, наиболее поучительны. Г. Barber указывает, что есть существенное различие между легким сном и глубоко спать. В глубоком сне electroencephalograph не ­делает запись никаких альфа-ритмов; в легком сне альфа-ритмы делают свою внешность. В этом отношении легкий сон ближе к пробуждению и гипнотическим государствам (в обоих из которого ­присутствуют альфа-ритмы) чем это должен глубоко спать. Громкий шум заставит человека в глубоком сне пробуждать. Менее сильный стимул не будет пробуждать его, но вызовет новое появление альфа-ритмов. Глубокий сон дал место в настоящее время, чтобы осветить сон.

Человек в глубоком сне является неподдающимся внушению. Но когда предметам в легком сне дают предложения, они ответят на них, г. Barber нашел, таким же образом что они отвечают на предложения когда в гипнотическом трансе.

Многие из более ранних исследователей гипноза сделали подобные эксперименты. В его классической Истории, Практике и Теории Гипноза, сначала изданного в 1903, Милн отчеты Bramwell, что "много властей утверждают, что изменили естественный сон в гипнотический сон. Согласно Wetterstrand, часто очень легко поместить себя в связь со спящими людьми, ­особенно детьми.... Wetterstrand думает этот метод о стимулировании гипноза большого количества практической ценности и утверждает, что часто использовал это успешно." Bramwell цитирует много других опытных гипнотизеров (включая такие выдающиеся власти как Bernheim, Молл и Кайма) к тому же самому эффекту. Сегодня экспериментатор не говорил бы об "изменении естественного в гипнотический сон." Все, что он подготовлен сказать, - то, что легкий сон (в противоположность глубокому сну без альфа-ритмов) является государством, в котором много предметов примут предложения так с готовностью, поскольку они делают когда под гипнозом. Например, будучи сказанным, когда слегка спящий, который они разбудят скоро, чувствуя себя чрезвычайно измученными жаждой, много предметов должным образом проснутся с сухим горлом и тягой к воде. Кора может быть слишком бездействующей, чтобы думать прямо; но это является достаточно аварийным, чтобы ответить на предложения и передать их на автономную нервную систему.

Поскольку мы уже видели, известный шведский врач и экспериментатор, Wetterstrand, ­особенно имели успех в гипнотическом лечении спящих детей. В наш собственный день методы Wetterstrand's сопровождаются многими педиатрами, которые инструктируют молодых матерей в искусстве предоставления полезных предложений ­их детям в течение часов легкого сна. Этим видом hypnopaedia детей может быть вылечен от кровати wetting и резкого гвоздя, может быть подготовлен войти в хирургию без предчувствия, может быть вселенная вера и заверение, когда по любой причине ­обстоятельства их жизни стали беспокойством. Сам я видел замечательные результаты, достигнутые терапевтическим ­обучением во сне маленьких детей. Сопоставимые ­результаты могли вероятно быть достигнуты со многими взрослыми.

Для потенциального диктатора мораль всего этого проста. При надлежащих условиях, hypnopaedia фактически работает - работы, это казалось бы, о так же как ­гипноз. Большинство вещей, которые могут быть сделаны с и человеку в гипнотическом трансе, может быть сделано с и человеку в легком сне. Устные предложения можно передать через усыпляющую кору к среднему мозгу, стволу мозга и автономной нервной системе. Если эти предложения хорошо задуманы и часто ­повторяются, физические функции спящего могут быть улучшены или столкнуты, новые образцы чувства могут быть установлены, и старые изменены, постгипнотические команды могут быть даны, лозунги, формулы и более аккуратные слова, глубоко внушенные в памяти. Дети - лучшие предметы hypnopaedic чем взрослые, и потенциальный диктатор возьмет полное преимущество факта. Детей возраста детского сада и детского сада будут рассматривать к hypnopaedic предложениям во время их послеобеденного сна. Для старших детей и особенно детей членов партии - мальчиков и девочек, которые будут расти, чтобы быть лидерами, администраторами и учителями - будут школы - интернаты, в которых превосходное дневное образование будет добавлено ночным обучением во сне. В случае взрослых специальное внимание будет обращено на больное. Поскольку Pavlov продемонстрировал много лет назад, энергичные и стойкие собаки становятся полностью поддающимися внушению после операции или страдая от небольшого количества изнурительной болезни. Наш диктатор будет поэтому видеть, что каждая больничная палата телеграфирована для звука. Удаление аппендицита, роды, встреча пневмонии или гепатита, может быть сделано случаем для интенсивного курса в лояльности и истинной вере, переболее новом в принципах местной идеологии. Другие зрители поневоле могут быть найдены в тюрьмах, в трудовых лагерях, в военных бараках, на судах в море, на поездах и самолетах ночью, в мрачных комнатах ожидания автобусных вокзалов и железнодорожных станций. Даже если бы hypnopaedic предложения, данные этим зрителям поневоле, ­были не больше, чем на 10 процентов эффективны, то результаты все еще были бы внушительны и, для диктатора, очень желательны.

От усиленной внушаемости, связанной с легким сном и гипнозом, позволяют нам проходить к нормальной ­внушаемости тех, кто бодрствует - или по крайней мере кто думает, что они бодрствуют. (Фактически, поскольку буддисты настаивают, большинство из нас наполовину спит все время и проходит жизнь как сомнамбул, повинующихся чьим-либо предложениям. Просвещение полное активный. Слово "Buddha "может быть переведено как "След.")

Генетически, каждый человек уникален и разными способами в отличие от любого человека. Диапазон индивидуального изменения от статистической нормы удивительно широк. И статистическая норма, позвольте нам помнить, полезно только в страховых вычислениях, не в действительности. В действительности нет такого человека как средний человек. Есть только специфические мужчины, женщины и дети, каждый с его или её врожденными особенностями ­ума и тела, и всей попытки (или быть вынужденным­), чтобы сжать их биологическое разнообразие в однородность некоторой культурной почвы.

Внушаемость - одно из качеств, которые изменяются значительно от человека человеку. Экологические ­факторы конечно играют свою роль в создании одного человека, более отзывчивого к предложению чем другой; но есть также, нет менее конечно, конституционные различия во внушаемости людей. ­Чрезвычайное сопротивление предложению довольно редко. ­К счастью так. Поскольку, если бы все были столь же неподдающимися внушению, как некоторые люди, общественная жизнь была бы невозможна. Общества ­могут функционировать с разумной степенью эффективности, потому что в различных степенях большинство людей является довольно поддающимся внушению­. Чрезвычайная внушаемость вероятно о столь же редком как чрезвычайная невнушаемость. И этому также повезло. Поскольку, если большинство людей было столь же отзывчиво к ­внешним предложениям как мужчины и женщины в чрезвычайных пределах внушаемости, свободный, рациональный выбор ­станет, для большинства электората, фактически ­невозможные, и демократические учреждения не могли выжить, или даже появиться.

Несколько лет назад, в Массачусетсе Общая ­Больница, группа исследователей выполнила самый осветительный ­эксперимент на уменьшающих боль эффектах placebos. (Плацебо - что-нибудь, чему пациент ­верит, чтобы быть активным препаратом, но которое фактически является ­фармакологически бездействующим). В этом эксперименте ­предметами были сто шестьдесят два пациента, которые только что вышли из хирургии и были всеми в значительной ­боли. Всякий раз, когда пациент попросил лечение, чтобы уменьшить боль, ему или ей дали инъекцию, или морфия или дистиллированной воды. Все пациенты ­получили некоторые инъекции морфия и часть плацебо. Приблизительно 30 процентов пациентов никогда не ­получали облегчение из плацебо. С другой стороны 14 процентов полученное облегчение после каждой инъекции ­дистиллированной воды. Остающиеся 55 процентов группы были освобождены плацебо в некоторых случаях, но не в других.

В каких отношениях поддающиеся внушению реакторы отличались от неподдающихся внушению нереакторов? Осторожное исследование и тестирование показанного, что ни возраст, ни пол не были существенным фактором. Мужчины реагировали на плацебо так ­часто также, как и женщины, и молодые люди так часто как старые. Ни сделал разведку, как измерено стандартными тестами, кажется, важны. Средний показатель интеллекта этих двух групп был о том же самом. Это было прежде всего в характере, в способе, которым они чувствовали о себе и других людях, что члены этих двух групп были значительно различны. Реакторы были большим количеством кооператива чем нереакторы, менее важные и подозрительные. Они не дали медсестрам неприятности и думали, что забота, которую они получали в больнице, ­была просто "замечательна". Но хотя менее ­недружелюбный к другим чем нереакторы, ­реакторы вообще намного больше беспокоились о ­себе. Под напряжением это беспокойство имело тенденцию переводить себя на различные психосоматические признаки, такие как расстройства живота, диарея и головные боли. Несмотря на или из-за их беспокойства, большинство реакторов было более свободно в показе эмоции, чем были нереакторы, и более разговорчивый. Они были также намного больше религиозными, намного более активными в делах их церкви и намного более озабоченными, на подсознательном уровне, с их тазовыми и брюшными органами.

Интересно сравнить эти числа для ­реакции на placebos со сделанными оценками, в их собственной специальной области, авторами о гипнозе. Приблизительно одна пятая населения, они говорят нам, может быть загипнотизирована очень легко. Другая пятая часть не может быть загипнотизирована вообще, или может быть загипнотизирована только, когда наркотики или усталость понизили психологическое сопротивление. Остающиеся три пятых могут быть загипнотизированы несколько менее легко чем первая группа, но значительно более легко чем ­второе. Изготовитель отчетов hypnopaedic сказал мне, что приблизительно 20 процентов его клиентов являются ­восторженными и сообщение, ударяющее результаты в очень короткое время. В другом конце спектра внушаемости ­есть 8-процентное меньшинство, которое регулярно просит его деньги назад. Между этими двумя крайностями люди, которые не в состоянии получить быстрые результаты, но являются ­достаточно поддающимися внушению, чтобы быть затронутыми в конечном счете. Если они будут слушать настойчиво соответствующие hypnopaedic ­инструкции, то они закончат, добираясь, что они хотят - уверенность в себе или сексуальная гармония, меньше веса или больше денег.

Идеалы демократии и свободы противостоят грубому факту человеческой внушаемости. Одна пятая каждого электората может быть загипнотизирована почти в мерцании глаза, одна седьмая может быть уменьшена от боли ­инъекциями воды, одна четверть ответит быстро и с энтузиазмом к hypnopaedia. И к этим слишком совместным меньшинствам должен быть добавлен медленное стартовое ­большинство, менее чрезвычайная внушаемость которого может целесообразно эксплуатироваться любым, кто знает его ­бизнес и подготовлен занять необходимое время и неприятность.

Действительно ли свобода личности совместима с высокой степенью индивидуальной внушаемости? Демократические учреждения могут ­пережить подрывную деятельность изнутри квалифицированных манипуляторов ума, обучаемых в науке и искусстве эксплуатации внушаемости оба из людей и толп? До какой степени может врожденная тенденция быть слишком поддающимся внушению для собственной пользы или пользы демократического общества быть нейтрализованным по образованию? Как далеко может эксплуатация беспорядочной внушаемости бизнесменами и священнослужителями, политическими деятелями в и из власти, управляться согласно закону? Явно или неявно,­ первые два вопроса были обсуждены в более ранних статьях. В дальнейшем я рассмотрю проблемы предотвращения и лечения.

XI.
Образование для Свободы

Образование для свободы должно начаться, заявляя факты и излагая ценности, и должно продолжить развивать соответствующие методы для того, чтобы понять ценности и для того, чтобы сражаться с теми, кто, по любой причине, хочет игнорировать факты или отрицать ценности.

В более ранней главе я обсудил Социальную Этику, в терминах которой зло, следующее из сверхорганизации и перенаселенности, оправдано и сделано казаться хорошим. Действительно ли такая система ценностей совместима ­с тем, что мы знаем о человеческом телосложении и характере? Социальная Этика предполагает, что питание существенно в определении человеческого поведения и что природа - психофизическое оборудование, с которым люди рождаются - является незначительным фактором. Но действительно ли это верно? Действительно ли верно, что люди - только продукты их социальной окружающей среды? И если не верно, чем оправдание может там быть для того, чтобы ­утверждать, что человек менее важен чем группа, которой он - член?

Все доступное свидетельство указывает на заключение, которое в жизни наследственности людей и обществ не является менее существенным чем культура. Каждый человек биологически уникален и в отличие от всех других людей. Свобода - поэтому большая польза, терпимость большое достоинство и распределение по группам большая неудача. По ­практическим или теоретическим причинам диктаторы, мужчины организации и определенные ученые стремятся уменьшить невыносимое разнообразие мужской природы к некоторой управляемой однородности. В первом потоке его пыла Behavioristic, J. B. Уотсон резко объявил, что он не мог найти "поддержку наследственным образцам поведения, ни для специальных способностей (музыкальный, искусство, и т.д.), которые, как предполагается, бегут в семьях." И даже ­сегодня мы находим выдающегося психолога, Профессора B. F. Скиннер Гарварда, настаивая, что, "поскольку научное объяснение становится более всесторонним, вклад, который может требоваться ­самим человеком, кажется, приближается к нолю. Человек хвастался творческие полномочия, его достижения в искусстве, науке и нравах, его способность выбрать и наше право считать его ответственным за последствия его выбора - ни один из них не заметен в новом научном автопортрете." Одним словом, игры Шекспира не были написаны Шекспиром, ни даже Беконом или Графом Оксфорда; они были написаны елизаветинской Англией.

Больше чем шестьдесят лет назад Уильям James написал эссе относительно "Великих Мужчин и Их Окружающей среды,", в котором он намеревался защищать выдающегося человека против нападений Герберта Spencer. Спенсер объявил, что "Наука" (что чудесно удобная ­персонификация мнений, в данной дате, Профессоров X, Y и Z) полностью отменила Великого Человека. "Великий человек," он написал, "должен быть классифицирован со всеми другими явлениями в обществе, которое родило его, как продукт его антецедентов." Великий человек может быть (или, казаться,), "ближайший инициатор изменений.... Но если должно быть ­что-нибудь как реальное объяснение этих изменений, это должно быть разыскано в той совокупности условий, из которых и он и они возникли." Это - одна из тех пустых глубин, к которым не может возможно быть приложено никакое эксплуатационное значение. То, что ­говорит наш философ, ­ - то, что мы должны знать все прежде, чем мы сможем полностью понять что-нибудь. Без сомнения. Но фактически мы никогда не будем знать все. Мы должны поэтому быть довольными частичным пониманием и ближайшими причинами - включая влияние великих мужчин." Если ­что-нибудь является по-человечески бесспорным," пишет Уильям James, "случается так, что общество великого человека, должным образом так называемое, не делает его прежде, чем он сможет переделать это. Физиологические силы, с которыми социальное, политический, географический и в значительной степени антропологические условия имеют столько же и так немного сделать как кратер Везувия, имеют отношение к мерцанию этого газа, которым я пишу, то, что делает его. Может это быть, что г. Spencer считает, что конвергенция социологических ­давлений столь посягает на Stratford-Эйвон о двадцать шестого апреля 1564, что W. ­Шекспир, со всеми его умственными особенностями, должен был родиться там?... И делает он хочет говорить что если вышеупомянутый ­ W. Шекспир умер от холеры infantum, другая мать в Stratford-Эйвоне должна будет породить дубликат его, восстановить социологическое равновесие?"

Профессор Скиннер - экспериментальный психолог, и его трактат на "Науке и Человеческом Поведении" единогласно основан на фактах. Но к сожалению факты принадлежат столь ограниченному классу, что, когда наконец он ­рискует после обобщения, его заключения так широко нереалистичны как таковые из Викторианского theorizer. Неизбежно так; для ­безразличия Профессора Скиннера ­к то, что Джеймс называет "физиологическими силами", почти столь же полно как Герберт Spencer's. Генетические факторы, определяющие человеческое поведение, отклонены им в меньше чем странице. Нет никакой ссылки в его книге к результатам конституционной медицины, ни никакому намеку той конституционной психологии,­ в терминах которой (и в терминах который один, насколько я могу судить) могло бы быть возможно написать полную и реалистическую биографию человека относительно соответствующих фактов его существования - его тело, его характер, его интеллектуальные снабжения, его непосредственная окружающая среда с момента до момента, его времени, места и культуры. Наука человеческого поведения ­походит на науку движения в резюме - необходимый,­ но, отдельно, совершенно неадекватный к фактам. Рассмотрите стрекозу, ракету и ломающуюся волну. Все три из них иллюстрируют те же самые фундаментальные законы движения; но они иллюстрируют эти законы по-разному, и различия по крайней мере столь же важны как тождества. Отдельно, исследование движения почти ничего не может сказать нам об эти, который, в любом приведенном ­примере, перемещается. Так же исследование поведения почти ничего не может, отдельно, сказать нам об ­индивидуальном теле ума, которое, в любом специфическом случае, показывает поведение. Но к нам, кто тела ума, знание тел ума первостепенной важности. Кроме того, мы знаем наблюдением и опытом, что различия между индивидуальными телами ума являются чрезвычайно большими, и что некоторые тела ума могут и действительно глубоко затрагивать их социальную ­окружающую среду. На этом последнем пункте г. Bertrand Russell находится в полном соглашении с Уильямом James - и с ­фактически всеми, я добавил бы, кроме сторонников Spencerian или наукообразия Behavioristic. Во взгляде Russell's причины исторического изменения - три вида - экономическое изменение, политическая теория и важные ­люди. "Я не верю," говорит г. Russell, "что любой из них может быть проигнорирован, или полностью объяснил как эффект причин другого вида." Таким образом, если бы ­Бисмарк и Ленин умер в младенчестве, наш мир очень отличался бы, каково, спасибо частично к ­Бисмарку и Ленин, это теперь. "История еще не наука, и может только быть сделана казаться научной фальсификациями и упущениями." В действительности никогда не может объясняться жизнь, поскольку этим живут со дня на день, человек. Это находится только в теории, что его ­вклады, кажется, приближаются к нолю; практически они существенны. Когда обрабатываемая деталь сделана в мире, кто фактически делает это? Чьи глаза и уши делают восприятие, кора которого делает размышление, у кого есть чувства, которые мотивируют, желание, которое преодолевает препятствия? Конечно не социальная окружающая среда; поскольку группа не организм, но только слепая ­не сознающая организация. Все, что сделано в пределах общества, сделано людьми. Эти люди, конечно, глубоко под влиянием местной культуры, табу и этики, информации и ­дезинформации, поданной от прошлого и сохранены в теле разговорных традиций или письменной литературы; но независимо от того, что каждый человек берет от общества (или, чтобы быть более точным, независимо от того, что он берет от других ­людей, связанных в группах, или от символических ­отчетов, собранных другими людьми, живой или мертвый) будет использоваться им его собственным уникальным способом - с его специальными чувствами, его биохимической косметикой, его телосложением и характером, и ничьим другой. Никакое количество научного объяснения, однако всестороннего, не может ­объяснить эти самоочевидные факты. И позвольте нам помнить, ­что научный портрет Профессора Скиннера человека как продукт социальной окружающей среды не единственный научный портрет. Есть другой, более реалистические сходства. Рассмотрите, например, ­портрет Профессора Роджера Уильяма­. То, что он красит, не является поведением в резюме, но телами ума-поведения тел ума, которые являются продуктами частично окружающей среды, которой они разделяют с другими телами ума, частично их собственной частной наследственности. В Человеческой Границе и Свободном но ­Неравном Профессоре Williams разглагольствовал, с богатством детального свидетельства, на тех врожденных различиях между людьми, которым д-р Watson не мог найти поддержку и чья важность, в глазах Профессора Скиннера, приближается к нолю. Среди животных биологическая ­изменчивость в пределах данной разновидности становится более заметной, поскольку мы продвигаем эволюционный масштаб. Эта биологическая изменчивость является самой высокой в человеке, и ­люди показывают большую степень биохимического, структурного и темпераментного разнообразия, чем делают членов любых других разновидностей. Это - простой заметный ­факт. Но то, что я назвал желанием, чтобы Заказать, желание наложить постижимую однородность на изумительное многообразие вещей и событий, принудило много людей игнорировать этот факт. Они минимизировали биологическую уникальность и сконцентрировали все их внимание на более простое и, в текущем состоянии знания, более понятные экологические ­факторы, вовлеченные в человеческое поведение. "В результате этого экологически сосредоточенного размышления и исследования," пишет Профессор Williams, "доктрина существенной ­однородности человеческих младенцев была широко ­принята и проведена большим количеством социальных психологов,­ социологов, социальных антропологов, и многих других, включая историков, экономистов, education­ alists, юридических ученых и мужчин в общественной жизни. Эта доктрина была включена в преобладающий способ мысли о многих, кто имел отношение к формированию образовательной и правительственной политики, и часто принимается несомненно теми, кто делает небольшое критическое собственное размышление."

Этическая система, которая основана на довольно реалистической ­оценке данных опыта, вероятно, принесет больше пользы, чем вреда. Но много этических систем были основаны на оценке опыта, представлении природы вещей, которая безнадежно нереалистична. Такая этика, вероятно, принесет больше вреда, чем пользы. Таким образом, до весьма последних раз, универсально ­полагалось, что плохая погода, болезни рогатого скота и сексуального бессилия могли быть, и во многих случаях фактически были, вызваны злорадными операциями фокусников. Поймать и убить фокусников были поэтому обязанностью - и эта обязанность, кроме того, была божественно назначена во второй Книге Моисея: "Вы не должны переносить ведьму, чтобы жить." Системы этики и закона, которые были основаны на этом ошибочном представлении природы вещей, были причиной (в течение столетий, когда к ним отнеслись больше всего серьезно мужчины во власти) самого ужасного ­зла. Оргия шпионажа, линчуя и судебного убийства, которое эти неправильные представления о волшебстве сделали логичным и принудительным, не была подобрана до наших собственных дней, когда Коммунистическая этика, основанная на ­ошибочных представлениях об экономике, и нацистской этике, основанной на ошибочных представлениях о гонке, командовала и оправдала злодеяния в еще большем масштабе. ­Последствия, едва менее нежелательные, вероятно, будут следовать за общим принятием Социальной Этики, основанной на ошибочном представлении, которое наш полностью социальная разновидность, что человеческие младенцы рождены униформа и это, люди - продукт создания условий и в пределах ­коллективной окружающей среды. Если эти представления были правильны, если ­люди были фактически членами действительно социальной разновидности, и если их индивидуальные различия шутили и могли бы быть полностью сглажены соответствующим созданием условий, то, очевидно, не будет никакой потребности в свободе, и государство было бы оправдано в преследовании ­еретиков, которые потребовали это. Для индивидуального термита обслуживание к termitary - прекрасная свобода. Но люди не полностью социальны; они только умеренно общительны. Их общества не ­организмы, как улей или муравейник; они - организации,­ другими словами специальные машины для коллективного проживания. Кроме того, различия между людьми являются настолько большими что, несмотря на самое интенсивное ­культурное глаженье, чрезвычайный endomorph (чтобы использовать W. H. Терминология Sheldon's), сохранит его общительные viscerotonic особенности, чрезвычайный mesomorph ­останется энергично somatotonic несмотря ни на что, и чрезвычайный ectomorph всегда будет cerebrotonic, интровертированным и щепетильным. В Дивном новом мире моей басни социально желательное поведение было ­застраховано двойным процессом генетической манипуляции и послеродовым созданием условий. Младенцы были выращены в ­бутылках, и высокая степень однородности в человеческом продукте была уверена при использовании яиц от ограниченного числа ­матерей и рассматривая каждое яйцо таким способом, которым это расколется и раскалываться снова, производя ­идентичных парных вещей в партиях ста или больше. Таким образом было возможно произвести стандартизированных машинных воспитателей для стандартизированных машин. И ­стандартизация машинных воспитателей была усовершенствована, после рождения, младенческим созданием условий, hypnopaedia и ­химически вызванной эйфорией вместо удовлетворения ­чувствования себя свободно и творческая. В мире мы живем в, как был указан в более ранних главах, обширные безличные силы делают для централизации ­власти и систематизируемого общества. Генетическая стандартизация людей все еще невозможна; но Влиятельное правительство и Крупный капитал уже обладают, или будут очень скоро обладать, все методы для ­манипуляции ума, описанной в Дивном новом мире, наряду с другими которого я был слишком лишен воображения, чтобы мечтать. Испытывая недостаток в способности наложить генетическую однородность на эмбрионы, правители завтрашнего перенаселенного и сверхорганизованного мира попытаются наложить социальную и ­культурную однородность на взрослых и их детей. Чтобы достигнуть этого конца, они будут (если не предотвращено), используют все управляющие умом методы в их распоряжении и не будет смущаться укреплять эти методы нерационального убеждения экономическим ­принуждением и угрозами физического насилия. Если этого вида тирании нужно избежать, мы должны начать без задержки обучать нас и наших детей для свободы и самоуправления.

Такое образование для свободы должно быть, поскольку я сказал, образование прежде всего в фактах и в ценностях - факт индивидуального разнообразия и генетической уникальности ­и ценностей свободы, терпимости и взаимного милосердия, которые являются этическими заключениями этих фактов. Но к сожалению правильное знание и звуковые принципы ­недостаточно. Неинтересная правда может затмиться волнующей неправдой. Квалифицированное обращение к страсти часто слишком сильно для лучших из хороших решений­. Эффекты ложной и пагубной пропаганды не могут быть нейтрализованы кроме полным обучением в искусстве анализа его методов и наблюдения через его софистики. Язык сделал успехи возможного человека от животного мира до цивилизации. Но язык также вдохновил то длительное безумие и что систематический,­ что искренне дьявольское зло, которые не менее характерны для человеческого поведения чем, является вдохновленными языком достоинствами систематической предусмотрительности и выдержало ангельскую благосклонность. Язык разрешает его пользователям обращать внимание на вещи, людей и события, даже когда вещи и люди отсутствуют, и события не имеют место. Язык дает определение нашими воспоминаниями и, переводя ­события на символы, преобразовывает непосредственность тяги ­или отвращения, ненависти или любви, в неподвижные принципы ­чувства и поведения. В некотором роде, которые мы совершенно не сознаем, сетчатая система мозга выбирает от бесчисленного хозяина стимулов те немного событий, которые имеют практическое значение к нам. От этих подсознательно отобранных событий мы более или менее сознательно выбираем и резюмируем меньшее число, которое мы маркируем словами от нашего словаря ­и затем классифицируем в пределах системы, сразу ­метафизической, научной и этической, составленной из других слов на более высоком уровне абстракции. В случаях, где отбор и реферирование продиктовала ­система, которая не слишком ошибочна как представление природы вещей, и где устные лейблы были разумно ­выбраны и ясно ­понята их символическая природа,­ наше поведение склонно быть реалистическим и терпимо приличным. Но под влиянием ужасно выбранных слов, примененных, без любого понимания их просто символического характера, к событиям, которые были ­отобраны и резюмировались в свете системы ­ошибочных идей, мы склонны вести себя с жестокостью и организованной глупостью, о которых немых животных (точно потому что они являются немыми и не могут говорить), счастливо неспособны.

В их антирациональной пропаганде враги свободы систематически извращают ресурсы ­языка, чтобы подлизываться или обратить в паническое бегство их жертв в размышление, чувство и действие как они, манипуляторы ума, хотеть, чтобы они думали, чувствовать и действовать. Образование для свободы (и для любви и разведки, ­которые являются сразу условиями и результатами свободы) должно быть, между прочим, образованием ­в надлежащем использовании языка. Для последних двух или трех поколений философы посвятили много времени и думали к анализу символов и значению значения. Как слова и предложения, которые мы говорим связанный с вещами, ­людьми и событиями, с которыми мы должны иметь дело в нашем ежедневном проживании? Обсуждать эту проблему брало бы слишком долго и приводило бы нас слишком вдалеке. Удовлетворите это, чтобы сказать, что все интеллектуальные материалы для звукового образования в надлежащем использовании языка - образования на каждом уровне от детского сада до школы последипломного образования - теперь доступны. Такое образование в искусстве различения между надлежащим и неподходящим использованием символов могло быть немедленно открыто. ­Действительно это, возможно, было открыто в любое время в течение прошлых тридцати или сорока лет. И все же детям нигде не преподают, никаким систематическим способом, различать верный от ложного, или значащего от бессмысленного, ­утверждения. Почему это так? Поскольку их старшие, даже в демократических странах, не хотят, чтобы они были даны этот вид образования. В этом контексте краткая, грустная история Института Пропагандистского Анализа является очень существенной. Институт был основан в 1937, когда нацистская пропаганда была в ее самом шумном и самой эффективной, г. Filene, филантропом Новой Англии­. При его исследованиях покровительств нерациональной ­пропаганды были сделаны, и несколько текстов для инструкции студентов средней школы и университета были подготовлены. Тогда прибыл война - полная война со всеми фронтами, умственное не меньше чем медосмотр. Со всеми Союзническими правительствами, участвующими в "психологической войне," настойчивость на желательность анализа ­пропаганды казалась немного бестактным. В 1941 был закрыт Институт. Но даже перед вспышкой военных действий, было много людей, которым ее действия казались глубоко нежелательными. Определенные педагоги, например,­ отнеслись неодобрительно к обучению пропагандистского ­анализа на том основании, что это сделает подростков незаконно циничными. И при этом это не приветствовалось военными властями, которые боялись, что новички могли бы начать анализировать произнесение сержантов-инструкторов по строевой подготовке. И затем были священнослужители и рекламодатели. Священнослужители были против пропагандистского анализа как охрана ­подорвать веру и уменьшить богомольность; рекламодатели возразили на том основании, что это могло бы подорвать приверженность потребителя к данной марке товара и уменьшить продажи.

Эти страхи и неприязнь не были необоснованны. Также искание исследования слишком многими из общих людей того, что сказано их пасторами и владельцами, могло бы оказаться, было бы глубоко подрывным. В его существующей форме общественный строй зависит для своего длительного существования от принятия, без слишком многих смущающих вопросов, пропаганды, выдвинутой теми во власти ­и пропаганде, освященной по местным ­традициям. Проблема, еще раз, состоит в том, чтобы найти счастливое скупое. Люди должны быть достаточно поддающимися внушению, чтобы желать и быть в состоянии сделать их работу общества, но не настолько поддающейся внушению, чтобы упасть беспомощно под периодом ­профессиональных манипуляторов ума. Точно так же им нужно преподавать достаточно о пропагандистском анализе, чтобы сохранить их от некритической веры в явную ерунду, но не так, чтобы заставить их отклонить напрямую не всегда рациональные излияния действующих из лучших побуждений опекунов традиции. Вероятно счастливое скупое ­между легковерием и полным скептицизмом никогда не может обнаруживаться и поддерживаться одним только анализом. Этот довольно отрицательный подход к проблеме должен будет быть добавлен кое-чем более положительным - изложение ряда вообще приемлемых ценностей, основанных на твердом фонде фактов. Ценность, прежде всего, свободы личности, основанной на фактах человеческого разнообразия и генетической уникальности; ценность милосердия и сострадания, основанного на старом знакомом факте, в последнее время открытом вновь современной психиатрией - факт, что, безотносительно их умственного и физического ­разнообразия, любовь по мере необходимости людям как пища и убежище; и наконец ценность разведки, без ­которой любовь бессильна и недосягаемая свобода. Этот набор ценностей предоставит нам критерий, в соответствии с которым может быть оценена пропаганда. Пропаганда, которая, как находят, и бессмысленна и безнравственный, может быть отклонена из руки. Это, которое просто ­иррационально, но совместимо с любовью и свободой, а не на принципе, настроенном против осуществления разведки, может быть временно принято для того, что это стоит.

XII.
Что Может быть Сделано?

Мы можем быть образованы для свободы - намного лучше ­образованный для этого, чем мы в настоящее время. Но свободе, поскольку я попытался показать, угрожают от многих указаний, и эти угрозы - много различных видов - демографический, социальный, политический, психологический. Наша болезнь имеет разнообразие сотрудничающих причин и не должна быть вылечена кроме разнообразием ­сотрудничающих средств. В разрешении с любой сложной ­человеческой ситуацией мы должны принять во внимание все ­соответствующие факторы, не просто единственного фактора. Не что иное как все когда-либо действительно достаточно. Свобода под угрозой, и образование для свободы срочно необходимо. Но так много других вещей - например, общественная организация для свободы, регулирование рождаемости для свободы,­ законодательство для свободы. Позвольте нам начинаться с последних из этих пунктов.

Со времени Великой хартии вольностей и еще ранее, производители английского закона были заинтересованы, чтобы защитить физическую свободу человека. Человек, который сохраняется в тюрьме на основаниях сомнительной законности, имеет право, под Общим правом как разъяснено в соответствии с уставом 1679, обратиться к одному из более высоких судов для предписания судебного приказа о передаче арестованного в суд. К этому предписанию обращается судья высокого суда шерифу или тюремщику, и командует им, в пределах указанного промежутка времени, принести человеку, которого он держит под арестом к суду для экспертизы его случая - чтобы принести, быть отмеченным, не письменная жалоба человека, ни его юридические представители, но его корпус, его тело, слишком твердая плоть, которая была сделана спать на правлениях, чувствовать запах зловонного тюремного воздуха, съесть пищу тюрьмы восстания. Это беспокойство с основным условием свободы - отсутствие физического ограничения - бесспорно ­необходимо, но не является всем, что необходимо. Для человека совершенно возможно быть вне тюрьмы, и все же не свободно - чтобы не быть ни под каким физическим ограничением и еще быть психологическим пленником, вынужденным думать, чувствовать и действовать как представители национального государства, или небольшого количества частного интереса в пределах нации, хотеть, чтобы он думал, чувствовал и действовал. Никогда не будет такой вещи как предписание habeas mentem; поскольку никакой шериф или тюремщик не смогут принести незаконно заключенный в тюрьму ум в суд, и никакой человек, ум которого был сделан пленным методами, обрисованными в общих чертах в более ранних статьях, не будет иметь возможность жаловаться на его захват. Природа психологического принуждения такова, что те, кто действует при ограничении, остаются под впечатлением, что они действуют на свою собственную инициативу. ­Жертва манипуляции ума не знает, что он - жертва. К нему стены его тюрьмы невидимы, и он полагает, что себя свободен. То, что он не свободен, очевидно только для других людей. Его рабство строго объективно.

Нет, я повторяюсь, никогда не может быть такой вещи как предписание habeas mentem. Но может быть профилактическое законодательство - объявление вне закона психологической работорговли, устава для защиты умов против недобросовестных поставщиков ядовитой пропаганды, смоделированной на уставах для защиты тел против недобросовестных поставщиков фальсифицируемой пищи и опасных наркотиков. Например, там мог и, я думаю, должно быть законодательство, ограничивающее право общественных чиновников, гражданских или военных, подвергать зрителей поневоле под их командой или в их ­хранении к обучению во сне. Там мог и, я думаю, должно быть законодательство, запрещающее использование подсознательного проектирования в общественных местах, или по телевидению показывает на экране. Там мог и, я думаю, должно быть законодательство, чтобы предотвратить политических кандидатов не просто от расходов больше чем определенная сумма денег на их избирательных кампаниях, но также и препятствовать тому, чтобы они обратились к виду антирациональной пропаганды, которая делает ­ерунду из целого демократического процесса.

Такое профилактическое законодательство могло бы сделать некоторую пользу; но если великие безличные силы теперь угрожающая свобода продолжает усиливаться, они не могут сделать много хорошего очень долго. Лучшие из конституций и ­профилактических законов будут бессильны против устойчиво увеличивающихся давлений перенаселенности и сверхорганизации, наложенной растущим числом и продвигающейся технологией. Конституции не будут аннулированы, и хорошие законы останутся на книге устава; но эти либеральные формы будут просто служить, чтобы замаскировать и украсить глубоко некультурное вещество. Учитывая ­необузданную перенаселенность и сверхорганизацию, мы можем ожидать видеть в демократических странах аннулирование процесса, который преобразовал Англию в демократию,­ сохраняя все формы направленные наружу ­монархии. При неустанном толчке ускоряющейся ­перенаселенности и увеличении сверхорганизации, и посредством когда-либо более эффективных методов манипуляции ума,­ демократические государства изменят свою природу; странные старые формы - выборы, парламенты, Верховные Суды и все остальные - останутся. Основное вещество будет новым видом ненасильственного тоталитаризма­. Все традиционные названия, все освященные ­лозунги останутся точно, что они были в добрых старых временах. Демократия и свобода будут темой каждой радиопередачи и передовой статьи - но демократия и свобода ­в строго смысл Pickwickian. Тем временем правящая олигархия и ее высоко обучаемая элита ­солдат, полицейских, изготовителей мысли и манипуляторов ума будут спокойно всем заправлять, как они считают целесообразным.

Как мы можем управлять обширными безличными силами что теперь угроза наши с трудом завоеванные свободы? На устном уровне и в общих чертах, на вопрос можно ответить с предельной непринужденностью. Рассмотрите проблему перенаселенности. Быстро повышающиеся человеческие числа нажимают когда-либо более тяжело на природных ресурсах. Что должно быть сделано? Очевидно мы, со всей возможной ­скоростью, должны ­уменьшить коэффициент рождаемости к сути, где это не превышает показатель смертности. В то же самое время мы, со всей возможной скоростью, должны увеличить производство пищи,­ мы должны установить и осуществить международную политику для того, чтобы сохранить наши почвы и наши леса, мы должны развить практические замены, предпочтительно менее опасные ­и менее быстро небезграничный чем уран, для наших существующих топлив; и, экономно используя наши ­истощающиеся ресурсы легко доступных полезных ископаемых, мы должны удаться новый и не слишком дорогостоящие методы для того, чтобы извлечь ­этих полезных ископаемых из когда-либо более плохих и более плохих руд - самая плохая руда всего являющегося морской водой. Но все это, само собой разумеется, почти бесконечно легче сказать чем сделать. Ежегодный прирост чисел должен быть ­уменьшен. Но как? Нам дают два выбора - голод, мор и война с одной стороны, регулирование рождаемости на другом. Большинство из нас выбирает регулирование рождаемости - и ­немедленно оказывается противостоявшими проблемой, которая является одновременно загадкой в физиологии, фармакологии,­ социологии, психологии и даже богословии." Пилюля" еще не была изобретена. Когда и если это изобретено, как это может быть распределено многим сотням миллионов потенциальных матерей (или, если это - пилюля, которая работает на мужчину, потенциальных отцов), кто должен будет взять это, если коэффициент рождаемости разновидностей должен быть уменьшен? И, учитывая существующую социальную таможню и силы культурной и психологической инерции, как может те, кто должен принять пилюлю, но не хотят к, убеждаются передумать? И что относительно возражений со стороны Римско-католической Церкви, к какой-нибудь форме регулирования рождаемости кроме так называемого Метода Ритма - метод, случайно, который доказал, до настоящего времени, быть почти полностью неэффективным ­в сокращении коэффициента рождаемости тех ­в промышленном отношении обратных обществ, где такое сокращение наиболее срочно необходимо? И эти вопросы о будущей, гипотетической Пилюле нужно задать, с так небольшой перспективой выявления удовлетворительных ответов, о химических и механических методах регулирования рождаемости, уже доступного.

Когда мы проходим от проблем регулирования рождаемости к проблемам увеличения доступной поставки продовольствия и сохранения наших природных ресурсов, мы оказываемся противостоявшими трудностями не возможно весьма настолько большой, но все еще огромный. Есть проблема, прежде всего, образования. Как скоро может неисчислимые крестьяне и фермеры, которые теперь ответственны за то, что подняли большую часть поставки в мире пищи, образовали в улучшение их методов? И когда и если они образованы, где они найдут, что капитал предоставляет им машины, топливо и смазки, электроэнергию, удобрения и улучшенные напряжения заводов пищи и домашних животных, без которых лучшее сельскохозяйственное образование бесполезно? Точно так же, кто собирается обучить человеческий род в принципах ­и практике сохранения? И как голодные крестьяне-граждане страны, население которой и требования на пищу быстро поднимаются, чтобы быть ­предотвращенными от "горной промышленности почвы"? И, если они могут быть предотвращены, кто заплатит за их поддержку, в то время как раненная и опустошенная земля постепенно кормится грудью назад, если это все еще выполнимо, к здоровью и восстановленному изобилию? Или рассмотрите обратные общества, которые теперь пытаются промышленно развиться. Если они преуспевают, кто должен предотвратить их, в их отчаянных усилиях нагнать и поддержать на высоком уровне, от траты незаменимых ресурсов планеты так глупо, и экстравагантно как был сделан, и все еще делается, их предшественниками в гонке? И когда день счета наступает, где в более плохих странах любой найдет научные трудовые ресурсы и огромное количество капитала, который будет обязан извлекать обязательных ­полезных ископаемых из руд, в которых их концентрация слишком низка, при существующих обстоятельствах, сделать извлечение ­технически выполнимым или экономически допустимым? Может случиться так, что, вовремя, практический ответ на все эти вопросы может быть найден. Но в сколько времени? В любой гонке между человеческими числами и природными ресурсами, время против нас. К концу существующего столетия, там, если мы пробуем очень трудно, может быть вдвое больше пища на рынках в мире, поскольку есть сегодня. Но также будет о дважды так многих людях, и несколько миллиардов из этих людей будут жить в частично промышленно развитых странах и потреблять десять раз такая большая власть, вода, древесина и незаменимые полезные ископаемые, поскольку они потребляют теперь. Одним словом, ситуация пищи будет столь же плоха, как это сегодня, и ситуация сырья будет значительно хуже.

Найти решение проблемы сверхорганизации ­является едва менее трудным чем найти решение проблемы природных ресурсов и увеличивающих ­чисел. На устном уровне и в общих чертах ­ответ совершенно прост. Таким образом, это - политическая аксиома, что власть следует за собственностью. Но это - теперь исторический факт, что средства производства быстро становятся монополистической собственностью Крупного капитала и Влиятельного правительства. Поэтому, если Вы верите в демократию, принимаете меры, чтобы распределить собственность настолько широко насколько возможно.

Или возьмите право голосовать. В принципе, это - большая привилегия. Практически, поскольку недавняя история неоднократно показывала, право голосовать, отдельно, не является никакой гарантией свободы. Поэтому, если Вы желаете избежать диктатуры референдумом, разбить просто ­функциональные коллективы современного общества ­в самоуправляющийся, добровольно сотрудничающие группы, способные к функционированию вне бюрократических систем Крупного капитала и Влиятельного правительства­.

Перенаселенность и сверхорганизация ­произвели современную столицу, в которой полностью человеческая жизнь многократных личных отношений стала почти невозможной. Поэтому, если Вы желаете избежать духовного обнищания людей и целых обществ, оставить столицу и восстановить маленькое сообщество страны, или поочередно гуманизировать ­столицу, создавая в пределах ее сети механической организации городские эквиваленты маленьких сообществ страны, в которых люди могут встретиться и ­сотрудничать как полные люди, не как простые воплощения ­специализированных функций.

Все это очевидно сегодня и, действительно, было очевидно пятьдесят лет назад. От Hilaire Belloc г. Mortimer Adler, от ранних апостолов совместных союзов кредита реформаторам земли современной Италии и ­Японии, мужчины доброй воли в течение нескольких поколений ­защищали децентрализацию экономической власти и широко распространенное распределение собственности. И сколько изобретательных схем было представлено на обсуждение для ­рассеивания производства, для возвращения к небольшой "­деревенской промышленности." И затем были сложные ­планы Dubreuil's ­относительно предоставления меры автономии и ­инициативы к различным отделам единственной большой индустриальной организации. Были Синдикалисты, с их проектами не имеющего гражданства общества, организованного как федерация производительных групп под покровительством ­профсоюзов. В Америке Артур Mor­ gan и Baker Brownell сформулировали теорию и описали практику нового вида сообщества, живущего на деревню и провинциальный уровень.

Профессор Скиннер Гарварда сформулировал ­взгляд психолога проблемы в его Walden Два, Утопический роман о самоподдерживающемся и автономном ­сообществе, так с научной точки зрения организовал, что ­никто никогда не ведется в антиобщественное искушение и, без ­курорта к принуждению или нежелательной пропаганде, все делают то, что он или она должен сделать, и все ­являются счастливыми и творческими. Во Франции, в течение и после Второй Мировой войны, Marcel Barbu и его ­последователи настраивают многие самоуправляющиеся, неиерархические ­сообщества производства, которые были также ­сообществами для взаимной помощи и полного человеческого проживания. И тем временем, в Лондоне, Эксперимент Peckham продемонстрировал, что это возможно, координируя медицинское обслуживание с более широкими интересами группы, создать истинное сообщество даже в столице.

Мы видим, тогда, что болезнь сверхорганизации была ясно признана, что различные всесторонние ­средства были предписаны и что экспериментальные ­обработки признаков были предприняты тут и там, часто со значительным успехом. И все же, несмотря на все это проповедование и эту образцовую практику, болезнь становится устойчиво хуже. Мы знаем, что опасно позволить власти быть сконцентрированной в руках правящей олигархии; однако власть фактически концентрируется в меньше и меньшем количестве рук. Мы знаем, что для большинства людей жизнь в огромном современном городе является анонимной, атомной, менее чем полностью человеческой; однако огромные города становятся устойчиво более огромными, и ­образец городского индустриального проживания остается неизменным. Мы знаем, что в очень большом и сложном обществе демократия ­почти бессмысленна кроме относительно автономных групп управляемого размера; однако все большим количеством каждых национальных дел управляют бюрократы Влиятельного правительства и Крупного капитала. Слишком очевидно, что, практически, проблема сверхорганизации почти столь же трудно решить как проблема перенаселенности. В обоих случаях мы знаем то, что должно быть сделано; но ни в том, ни в другом случае имейте нас способный, пока еще, действовать эффективно на наше знание­.

В этом пункте мы оказываемся противостоявшими очень беспокоящим вопросом: мы действительно желаем действовать на наше знание? Большинство населения думают, что это разумный предпринимает большое усилие, чтобы останавливается и, если возможно, полностью изменяет текущий дрейф к тоталитарному контролю всего? В Соединенных Штатах и Америке пророческое изображение остальной части городского индустриального мира, поскольку это будут несколько лет с этого времени - недавние опросы общественного мнения показали, что у фактического большинства молодых людей в их подростках, избирателях завтра, нет никакой веры в демократические учреждения, не см. возражения на цензуру ­непопулярных идей, не полагайте, что правительство ­людей людьми возможно и было бы совершенно довольно, если они могут продолжить жить в стиле, к которому бум приучил их, управляться, сверху, олигархией различных экспертов. Это так многие из откормленных молодых телевизионных наблюдателей в самой сильной демократии в мире должны быть настолько полностью безразличны к идее самоуправления, так безучастно незаинтересованы свободой мысли и права возразить, беспокоит, но не также удивляет. "Свободный как птица," мы говорим, и завидуем крылатым существам для их власти неограниченного движения во всех этих трех измерениях. Но, увы, мы забываем дронта. Любая птица, которая узнала, как выкопать хорошее проживание, не будучи вынужденным использовать его крылья, скоро откажется от привилегии полета и останется навсегда основанной. Кое-что аналогичное верно для людей. Если хлеб будет поставляться регулярно и обильно три раза в день, то многие из них будут совершенно довольны жить одним только хлебом - или по крайней мере хлеба и зрелищ один." В конце," говорит Великий инквизитор в притче Достоевского, "в конце они положат свою свободу в наших ногах и скажут нам, 'делают нас Ваши рабы, но кормят нас.'" И когда Alyosha Karamazov спрашивает своего брата, кассира истории, если Великий инквизитор говорит иронически, Ivan отвечает, "Ничего подобного! Он утверждает этого как заслуги для себя и его Церкви, что они победили свободу и сделали так, чтобы сделать мужчин счастливыми." Да, сделать счастливых мужчин; "ни для чего," Исследователь настаивает, "никогда не было более невыносимо для человека или человеческого общества чем свобода." Ничто, кроме отсутствия свободы­; поскольку, когда дела идут ужасно, и порции, уменьшены, основанный dodos будет кричать снова для их крыльев - только, чтобы отказаться от них, все же еще раз, когда времена станут лучше, и фермеры дронта становятся более снисходительными и щедрыми. Молодые люди, которые теперь думают так плохо о демократии, могут расти, чтобы стать борцами за свободу. Крик "Дает мне телевидение и гамбургеры, но не беспокоит меня ­обязанностями свободы," может дать место, при измененных обстоятельствах, к крику "Дают мне свободу или дают мне смерть." Если такая революция будет иметь место, то это будет должно частично к операции сил, по которым даже самые сильные правители имеют очень немного контроля, частично к некомпетентности тех правителей, их неспособность сделать эффективное использование управляющих умом инструментов, ­с которой наукой и техникой ­поставляли, и пойдет на поставке, потенциальном тиране. Рассмотрение, как немного они знали и как плохо они были оборудованы, Великие инквизиторы более ранних времен, замечательно успевало. Но их преемники, хорошо осведомленные,­ полностью научные диктаторы будущего несомненно будут в состоянии сделать намного лучше. Великий инквизитор упрекает Христа с тем, что призвал мужчин быть свободными и говорит Ему, что "мы ­исправили Вашу работу и основали ее на чудо, тайну и власть." Но чудо, тайна и власть недостаточно, чтобы гарантировать неопределенное выживание диктатуры. В моей басне Дивного нового мира диктаторы добавили науку к списку и таким образом были в состоянии провести в жизнь их власть, управляя телами эмбрионов, отражениями младенцев и умами детей и взрослых. И, вместо того, чтобы просто говорить о чудесах и намекнуть символически в тайнах, они были в состоянии, посредством наркотиков, дать их предметам прямой опыт тайн и чудес - чтобы преобразовать простую веру в восторженное знание­. Старшие диктаторы упали, потому что они никогда не могли снабжать свои предметы достаточным количеством хлеба, достаточно многими ­цирками, достаточно многими чудесами и тайнами. И при этом они не обладали действительно эффективной системой манипуляции ума. В прошлом вольнодумцы и революционеры часто были продуктами наиболее набожно ортодоксального образования­. Это не удивительно. Методы, используемые ортодоксальными педагогами, были и все еще чрезвычайно неэффективны. При научном диктаторе образование будет действительно работать - так что в итоге большинство мужчин и женщин будет расти, чтобы любить их рабство и никогда не будет мечтать о революции., Кажется, нет никакой хорошей причины, почему полностью научная диктатура должна когда-либо быть свергаемой.

Тем временем есть все еще немного свободы, оставленной в мире. Много молодых людей, это верно, кажется, не оценивают свободу. Но некоторые из нас все еще полагают, что без ­свободы люди не могут стать полностью человеческими ­и что свобода поэтому в высшей степени ценна. Возможно силы, что теперь свобода угрозы слишком сильны, чтобы сопротивляться очень долго. Это - все еще наша обязанность сделать независимо от того, что мы можем, чтобы сопротивляться им.

Олдос Хаксли

Олдос Леонард Хаксли родился в Суррее, Англии, 26 июля 1894, третьем сыне д-р Leonard Huxley и Джулии Арнольда, племянницы Мэтью Arnold и сестры госпожи Humphrey Ward. Он - внук T. H. ­Хаксли, ученый.

"Я был образован," он пишет, "в Итоне, который я уехал в семнадцать вследствие несчастья глаз, которые оставили меня фактически слепым в течение двух или трех лет, случай, который препятствовал тому, чтобы я стал полным общественно-школьным ­английским джентльменом. Провидение иногда добро, даже когда это, кажется, резко. Моя временная слепота также сохранила меня от становления доктором, за которого я также благодарен. Для того, чтобы видеть, что я почти умер от сверхурочной работы как журналист, я должен был непогрешимо убить меня в намного большем количестве напряженной профессии медицины. С другой стороны, я очень сожалею о научном обучении, которое моя слепота ­заставила меня пропустить. Это смехотворно, чтобы жить в двадцатом столетии оборудованное изящным литературным обучением, ­чрезвычайно подходящим для семнадцатого. Как только я мог видеть достаточно хорошо, чтобы прочитать лупу, я пошел в Оксфорд, где я получил степень в английской литературе. Два года моего времени в Оксфорде были годами войны. Во время остатка от войны я сокращал деревья, работал в правительственном учреждении - пока мой вид выдержит напряжение - и преподававший в школе."

Там следовал за несколькими годами журналистики, включая музыку и артистическую критику, статьи относительно архитектуры и художественного оформления дома, и рецензий на новую книгу. В этот период он начал письмо стихов, эссе, и исторических частей, которые он продолжил всюду по своей писательской карьере, но это было как сатирический романист, что он сначала поразил ­общественное воображение.

Г. Huxley установил свою репутацию прежде, чем ему было тридцать, и был плодовитый автор. Внеся в журналы поэзии, он издал свою первую книгу, Горящее ­Колесо, объем стихов, в 1916. Там следовал еще за тремя объемами стиха прежде, чем его первая работа прозы, Неопределенность, была произведена в 1920. Делая редакционную работу для Лондонского Дома и Сада в то время, ­Хаксли написал в быстрой последовательности многие книги, которые ­включали Желтый цвет Crome, его первый роман. Смертные Катушки, Придурковатое Сено, Те Бесплодные Листья, Контрапункт Пункта, Дивный новый мир, Тексты и Предлоги, Слепые в Секторе Газа, и Оливковом Дереве, были среди книг, которые следовали.

В течение многих лет г. Huxley жил в Италии, где он сформировал близкие отношения с D. H. Лоренс, чьи письма он отредактировал в 1933. Большинство более ранних романов г. Huxley's было написано в Италии и Южной Гордой походке, более поздних книгах в Нью-Мексико и Калифорнии.

Живя в Taos, Нью-Мексико, г. Huxley написал Концы и Средства. Его публикация сопровождалась фантастическим ­романом, После того, как Много Лет Умирают Лебедь. Тогда прибыл Тайный советник, биография помощника Richelieu's, Отца Джозефа. С тех пор его изданные работы ­включали Искусство Наблюдения, у Времени Должны Быть Остановка, Постоянная Философия, Обезьяна и Сущность, Темы и ­Изменения, Улыбка Gioconda, Дьяволы Loudon, Двери Восприятия, Гения и Богини, Небес и Черт, и Завтра и Завтра. Мир Олдоса Huxley, всеобъемлющая работа, отредактированная Чарльзом J. Rolo, был издан в 1947, сопровождался Собранными Рассказами (1958) и Собранными Эссе (1959). В 1958 был произведен повторно посещаемый Дивный новый мир, экспертиза пророчеств, сделанных в Дивном новом мире; выбор эссе, На Искусстве и Художниках, в 1960, и романе, Острове, в 1962.

В 1959 Олдос Huxley получил Вознаграждение Заслуги для Романа от американской Академии Искусств и ­Писем.

Г. Huxley приехал в Соединенные Штаты в 1937 и жил в Калифорнии во время его смерти 22 ноября 1963.



<../index.html> <../index.html>
Дом <../index.html>
1-ый Выпуск <../bnw/1st-edition.html>
Хаксли Hotlinks <../hotlinks.htm>
Джордж Orwell: 1984 </>
2007: Дивный новый мир? <../studyaid/bnw.html>
Фотогалерея Олдоса Huxley <../ah/index.html>
Критический анализ Дивного нового мира <../index.html>
Учебник Дивного нового мира <../studyaid/index.html>
Кто То, кто в Дивном новом мире <../whoswho.htm>
"Сома" в Дивном новом мире Хаксли <../soma/somaquote.html>
Дивный новый мир (1932) Олдосом Huxley (текст) <../bnw/index.html>
Олдос Huxley говорит о Дивном новом мире (видео) <../ah/huxley-interview.html>
Переваренная классика: Дивный новый мир Олдосом Huxley <../studyaid/bravenewworld-digest.html>

BRAVE NEW WORLD REVISITED
[1958]

by

Aldous Huxley

Contents

Foreword
I Over-Population
II Quantity, Quality, Morality
III Over-Organization
IV Propaganda in a Democratic Society
V Propaganda Under a Dictatorship
VI The Arts of Selling
VII Brainwashing
VIII Chemical Persuasion
IX Subconscious Persuasion
X Hypnopaedia
XI Education for Freedom
XII What Can Be Done?




Foreword

The soul of wit may become the very body of untruth. However elegant and memorable, brevity can never, in the nature of things, do justice to all the facts of a complex situation. On such a theme one can be brief only by omission and simplification. Omission and sim­plification help us to understand -- but help us, in many cases, to understand the wrong thing; for our compre­hension may be only of the abbreviator's neatly formu­lated notions, not of the vast, ramifying reality from which these notions have been so arbitrarily abstracted.

But life is short and information endless: nobody has time for everything. In practice we are generally forced to choose between an unduly brief exposition and no exposition at all. Abbreviation is a necessary evil and the abbreviator's business is to make the best of a job which, though intrinsically bad, is still better than nothing. He must learn to simplify, but not to the point of falsification. He must learn to concentrate upon the essentials of a situation, but without ignor­ing too many of reality's qualifying side issues. In this way he may be able to tell, not indeed the whole truth (for the whole truth about almost any important sub­ject is incompatible with brevity), but considerably more than the dangerous quarter-truths and half-truths which have always been the current coin of thought.

The subject of freedom and its enemies is enormous, and what I have written is certainly too short to do it full justice; but at least I have touched on many aspects of the problem. Each aspect may have been some­what over-simplified in the exposition; but these successive over-simplifications add up to a picture that, I hope, gives some hint of the vastness and complexity of the original.

Omitted from the picture (not as being unimportant, but merely for convenience and because I have dis­cussed them on earlier occasions) are the mechanical and military enemies of freedom -- the weapons and "hardware" which have so powerfully strengthened the hands of the world's rulers against their subjects, and the ever more ruinously costly preparations for ever more senseless and suicidal wars. The chapters that follow should be read against a background of thoughts about the Hungarian uprising and its re­pression, about H-bombs, about the cost of what every nation refers to as "defense," and about those endless columns of uniformed boys, white, black, brown, yel­low, marching obediently toward the common grave.

I.
Over-Population

In 1931, when Brave New World was being written, I was convinced that there was still plenty of time. The completely organized society, the scientific caste sys­tem, the abolition of free will by methodical condition­ing, the servitude made acceptable by regular doses of chemically induced happiness, the orthodoxies drummed in by nightly courses of sleep-teaching -- these things were coming all right, but not in my time, not even in the time of my grandchildren. I for­get the exact date of the events recorded in Brave New World; but it was somewhere in the sixth or seventh century A.F. (After Ford). We who were living in the second quarter of the twentieth century A.D. were the inhabitants, admittedly, of a gruesome kind of uni­verse; but the nightmare of those depression years was radically different from the nightmare of the fu­ture, described in Brave New World. Ours was a night­mare of too little order; theirs, in the seventh century A.F., of too much. In the process of passing from one extreme to the other, there would be a long interval, so I imagined, during which the more fortunate third of the human race would make the best of both worlds -- the disorderly world of liberalism and the much too orderly Brave New World where perfect efficiency left no room for freedom or personal initiative.

Twenty-seven years later, in this third quarter of the twentieth century A.D., and long before the end of the first century A.F., I feel a good deal less optimistic than I did when I was writing Brave New World. The prophecies made in 1931 are coming true much sooner than I thought they would. The blessed interval between too little order and the nightmare of too much has not begun and shows no sign of beginning. In the West, it is true, individual men and women still enjoy a large measure of freedom. But even in those coun­tries that have a tradition of democratic government, this freedom and even the desire for this freedom seem to be on the wane. In the rest of the world freedom for individuals has already gone, or is manifestly about to go. The nightmare of total organization, which I had situated in the seventh century After Ford, has emerged from the safe, remote future and is now awaiting us, just around the next corner.

George Orwell's 1984 was a magnified projection into the future of a present that contained Stalinism and an immediate past that had witnessed the flowering of Nazism. Brave New World was written before the rise of Hitler to supreme power in Germany and when the Russian tyrant had not yet got into his stride. In 1931 systematic terrorism was not the obsessive contem­porary fact which it had become in 1948, and the fu­ture dictatorship of my imaginary world was a good deal less brutal than the future dictatorship so brilliantly portrayed by Orwell. In the context of 1948, 1984 seemed dreadfully convincing. But tyrants, after all, are mortal and circumstances change. Recent developments in Russia and recent advances in science and technology have robbed Orwell's book of some of its gruesome verisimilitude. A nuclear war will, of course, make nonsense of everybody's predictions. But, assuming for the moment that the Great Powers can somehow refrain from destroying us, we can say that it now looks as though the odds were more in favor of something like Brave New World than of something like 1984.

In the light of what we have recently learned about animal behavior in general, and human behavior in particular, it has become clear that control through the punishment of undesirable behavior is less effec­tive, in the long run, than control through the rein­forcement of desirable behavior by rewards, and that government through terror works on the whole less well than government through the non-violent manip­ulation of the environment and of the thoughts and feelings of individual men, women and children. Pun­ishment temporarily puts a stop to undesirable behav­ior, but does not permanently reduce the victim's tend­ency to indulge in it. Moreover, the psycho-physical by-products of punishment may be just as undesirable as the behavior for which an individual has been pun­ished. Psychotherapy is largely concerned with the de­bilitating or anti-social consequences of past punish­ments.

The society described in 1984 is a society controlled almost exclusively by punishment and the fear of pun­ishment. In the imaginary world of my own fable, pun­ishment is infrequent and generally mild. The nearly perfect control exercised by the government is achieved by systematic reinforcement of desirable be­havior, by many kinds of nearly non-violent manipula­tion, both physical and psychological, and by genetic standardization. Babies in bottles and the centralized control of reproduction are not perhaps impossible; but it is quite clear that for a long time to come we shall remain a viviparous species breeding at random. For practical purposes genetic standardization may be ruled out. Societies will continue to be controlled post-natally -- by punishment, as in the past, and to an ever increasing extent by the more effective methods of reward and scientific manipulation.

In Russia the old-fashioned, 1984-style dictatorship of Stalin has begun to give way to a more up-to-date form of tyranny. In the upper levels of the Soviets' hierarchical society the reinforcement of desirable be­havior has begun to replace the older methods of con­trol through the punishment of undesirable behavior. Engineers and scientists, teachers and administrators, are handsomely paid for good work and so moderately taxed that they are under a constant incentive to do better and so be more highly rewarded. In certain areas they are at liberty to think and do more or less what they like. Punishment awaits them only when they stray beyond their prescribed limits into the realms of ideology and politics. It is because they have been granted a measure of professional freedom that Russian teachers, scientists and technicians have achieved such remarkable successes. Those who live near the base of the Soviet pyramid enjoy none of the privileges accorded to the lucky or specially gifted mi­nority. Their wages are meager and they pay, in the form of high prices, a disproportionately large share of the taxes. The area in which they can do as they please is extremely restricted, and their rulers control them more by punishment and the threat of punish­ment than through non-violent manipulation or the reinforcement of desirable behavior by reward. The Soviet system combines elements of 1984 with ele­ments that are prophetic of what went on among the higher castes in Brave New World.

Meanwhile impersonal forces over which we have almost no control seem to be pushing us all in the direction of the Brave New Worldian nightmare; and this impersonal pushing is being consciously acceler­ated by representatives of commercial and political organizations who have developed a number of new tech­niques for manipulating, in the interest of some minor­ity, the thoughts and feelings of the masses. The tech­niques of manipulation will be discussed in later chapters. For the moment let us confine our attention to those impersonal forces which are now making the world so extremely unsafe for democracy, so very in­hospitable to individual freedom. What are these forces? And why has the nightmare, which I had pro­jected into the seventh century A.F., made so swift an advance in our direction? The answer to these ques­tions must begin where the life of even the most highly civilized society has its beginnings -- on the level of biology.

On the first Christmas Day the population of our planet was about two hundred and fifty millions -- less than half the population of modern China. Sixteen cen­turies later, when the Pilgrim Fathers landed at Plym­outh Rock, human numbers had climbed to a little more than five hundred millions. By the time of the signing of the Declaration of Independence, world pop­ulation had passed the seven hundred million mark. In 1931, when I was writing Brave New World, it stood at just under two billions. Today, only twenty-seven years later, there are two billion eight hundred million of us. And tomorrow -- what? Penicillin, DDT and clean water are cheap commodities, whose effects on public health are out of all proportion to their cost. Even the poorest government is rich enough to provide its subjects with a substantial measure of death con­trol. Birth control is a very different matter. Death control is something which can be provided for a whole people by a few technicians working in the pay of a benevolent government. Birth control depends on the co-operation of an entire people. It must be practiced by countless individuals, from whom it demands more intelligence and will power than most of the world's teeming illiterates possess, and (where chemical or me­chanical methods of contraception are used) an ex­penditure of more money than most of these millions can now afford. Moreover, there are nowhere any reli­gious traditions in favor of unrestricted death, whereas religious and social traditions in favor of un­restricted reproduction are widespread. For all these reasons, death control is achieved very easily, birth control is achieved with great difficulty. Death rates have therefore fallen in recent years with startling suddenness. But birth rates have either remained at their old high level or, if they have fallen, have fallen very little and at a very slow rate. In consequence, human numbers are now increasing more rapidly than at any time in the history of the species.

Moreover, the yearly increases are themselves in­creasing. They increase regularly, according to the rules of compound interest; and they also increase irregularly with every application, by a technologically backward society of the principles of Public Health. At the present time the annual increase in world pop­ulation runs to about forty-three millions. This means that every four years mankind adds to its numbers the equivalent of the present population of the United States, every eight and a half years the equivalent of the present population of India. At the rate of increase prevailing between the birth of Christ and the death of Queen Elizabeth I, it took sixteen centuries for the population of the earth to double. At the present rate it will double in less than half a century. And this fantastically rapid doubling of our numbers will be taking place on a planet whose most desirable and pro­ductive areas are already densely populated, whose soils are being eroded by the frantic efforts of bad farmers to raise more food, and whose easily available mineral capital is being squandered with the reckless extravagance of a drunken sailor getting rid of his accumulated pay.

In the Brave New World of my fable, the problem of human numbers in their relation to natural resources had been effectively solved. An optimum figure for world population had been calculated and numbers were maintained at this figure (a little under two bil­lions, if I remember rightly) generation after genera­tion. In the real contemporary world, the population problem has not been solved. On the contrary it is becoming graver and more formidable with every pass­ing year. It is against this grim biological background that all the political, economic, cultural and psychologi­cal dramas of our time are being played out. As the twentieth century wears on, as the new billions are added to the existing billions (there will be more than five and a half billions of us by the time my grand­daughter is fifty), this biological background will ad­vance, ever more insistently, ever more menacingly, toward the front and center of the historical stage. The problem of rapidly increasing numbers in relation to natural resources, to social stability and to the well-being of individuals -- this is now the central problem of mankind; and it will remain the central problem certainly for another century, and perhaps for several centuries thereafter. A new age is supposed to have begun on October 4, 1957. But actually, in the present context, all our exuberant post-Sputnik talk is irrele­vant and even nonsensical. So far as the masses of mankind are concerned, the coming time will not be the Space Age; it will be the Age of Over-population. We can parody the words of the old song and ask,

Will the space that you're so rich in
Light a fire in the kitchen,
Or the little god of space turn the spit, spit, spit?

The answer, it is obvious, is in the negative. A settle­ment on the moon may be of some military advantage to the nation that does the settling. But it will do noth­ing whatever to make life more tolerable, during the fifty years that it will take our present population to double, for the earth's undernourished and proliferat­ing billions. And even if, at some future date, emigra­tion to Mars should become feasible, even if any con­siderable number of men and women were desperate enough to choose a new life under conditions compara­ble to those prevailing on a mountain twice as high as Mount Everest, what difference would that make? In the course of the last four centuries quite a number of people sailed from the Old World to the New. But neither their departure nor the returning flow of food and raw materials could solve the problems of the Old World. Similarly the shipping of a few surplus hu­mans to Mars (at a cost, for transportation and de­velopment, of several million dollars a head) will do nothing to solve the problem of mounting population pressures on our own planet. Unsolved, that problem will render insoluble all our other problems. Worse still, it will create conditions in which individual free­dom and the social decencies of the democratic way of life will become impossible, almost unthinkable. Not all dictatorships arise in the same way. There are many roads to Brave New World; but perhaps the straightest and the broadest of them is the road we are travel­ing today, the road that leads through gigantic num­bers and accelerating increases. Let us briefly review the reasons for this close correlation between too many people, too rapidly multiplying, and the formulation of authoritarian philosophies, the rise of totalitarian sys­tems of government.

As large and increasing numbers press more heavily upon available resources, the economic position of the society undergoing this ordeal becomes ever more precarious. This is especially true of those underdeveloped regions, where a sudden lowering of the death rate by means of DDT, penicillin and clean water has not been accompanied by a corresponding fall in the birth rate. In parts of Asia and in most of Central and South America populations are increasing so fast that they will double themselves in little more than twenty years. If the production of food and manufactured arti­cles, of houses, schools and teachers, could be in­creased at a greater rate than human numbers, it would be possible to improve the wretched lot of those who live in these underdeveloped and over-populated countries. But unfortunately these countries lack not merely agricultural machinery and an industrial plant capable of turning out this machinery, but also the capital required to create such a plant. Capital is what is left over after the primary needs of a population have been satisfied. But the primary needs of most of the people in underdeveloped countries are never fully satisfied. At the end of each year almost nothing is left over, and there is therefore almost no capital avail­able for creating the industrial and agricultural plant, by means of which the people's needs might be satisfied. Moreover, there is, in all these underdevel­oped countries, a serious shortage of the trained man­power without which a modern industrial and agricul­tural plant cannot be operated. The present educa­tional facilities are inadequate; so are the resources, financial and cultural, for improving the existing facili­ties as fast as the situation demands. Meanwhile the population of some of these underdeveloped countries is increasing at the rate of 3 per cent per annum.

Their tragic situation is discussed in an important book, published in 1957 -- The Next Hundred Years, by Professors Harrison Brown, James Bonner and John Weir of the California Institute of Technology. How is mankind coping with the problem of rapidly increasing numbers? Not very successfully. "The evidence suggests rather strongly that in most underdeveloped countries the lot of the average individual has wor­sened appreciably in the last half century. People have become more poorly fed. There are fewer available goods per person. And practically every attempt to improve the situation has been nullified by the relent­less pressure of continued population growth."

Whenever the economic life of a nation becomes pre­carious, the central government is forced to assume additional responsibilities for the general welfare. It must work out elaborate plans for dealing with a criti­cal situation; it must impose ever greater restrictions upon the activities of its subjects; and if, as is very likely, worsening economic conditions result in polit­ical unrest, or open rebellion, the central government must intervene to preserve public order and its own authority. More and more power is thus concentrated in the hands of the executives and their bureaucratic managers. But the nature of power is such that even those who have not sought it, but have had it forced upon them, tend to acquire a taste for more. "Lead us not into temptation," we pray -- and with good reason; for when human beings are tempted too enticingly or too long, they generally yield. A democratic constitu­tion is a device for preventing the local rulers from yielding to those particularly dangerous temptations that arise when too much power is concentrated in too few hands. Such a constitution works pretty well where, as in Britain or the United States, there is a traditional respect for constitutional procedures. Where the republican or limited monarchical tradition is weak, the best of constitutions will not prevent ambi­tious politicians from succumbing with glee and gusto to the temptations of power. And in any country where numbers have begun to press heavily upon avail­able resources, these temptations cannot fail to arise. Over-population leads to economic insecurity and so­cial unrest. Unrest and insecurity lead to more con­trol by central governments and an increase of their power. In the absence of a constitutional tradition, this increased power will probably be exercised in a dictatorial fashion. Even if Communism had never been invented, this would be likely to happen. But Com­munism has been invented. Given this fact, the proba­bility of over-population leading through unrest to dic­tatorship becomes a virtual certainty. It is a pretty safe bet that, twenty years from now, all the world's over-populated and underdeveloped countries will be under some form of totalitarian rule -- probably by the Communist party.

How will this development affect the over-populated, but highly industrialized and still democratic coun­tries of Europe? If the newly formed dictatorships were hostile to them, and if the normal flow of raw materials from the underdeveloped countries were de­liberately interrupted, the nations of the West would find themselves in a very bad way indeed. Their in­dustrial system would break down, and the highly de­veloped technology, which up till now has permitted them to sustain a population much greater than that which could be supported by locally available resources, would no longer protect them against the consequences of having too many people in too small a territory. If this should happen, the enormous powers forced by unfavorable conditions upon central govern­ments may come to be used in the spirit of totalitarian dictatorship.

The United States is not at present an over-popu­lated country. If, however, the population continues to increase at the present rate (which is higher than that of India's increase, though happily a good deal lower than the rate now current in Mexico or Guatemala), the problem of numbers in relation to available resources might well become troublesome by the begin­ning of the twenty-first century. For the moment over­population is not a direct threat to the personal free­dom of Americans. It remains, however, an indirect threat, a menace at one remove. If over-population should drive the underdeveloped countries into totali­tarianism, and if these new dictatorships should ally themselves with Russia, then the military position of the United States would become less secure and the preparations for defense and retaliation would have to be intensified. But liberty, as we all know, cannot flour­ish in a country that is permanently on a war footing, or even a near-war footing. Permanent crisis justifies permanent control of everybody and everything by the agencies of the central government. And permanent crisis is what we have to expect in a world in which over-population is producing a state of things, in which dictatorship under Communist auspices becomes almost inevitable.

II.
Quantity, Quality, Morality

In the Brave New World of my fantasy eugenics and dysgenics were practiced systematically. In one set of bottles biologically superior ova, fertilized by biologi­cally superior sperm, were given the best possible pre­natal treatment and were finally decanted as Betas, Alphas and even Alpha Pluses. In another, much more numerous set of bottles, biologically inferior ova, ferti­lized by biologically inferior sperm, were subjected to the Bokanovsky Process (ninety-six identical twins out of a single egg) and treated prenatally with alco­hol and other protein poisons. The creatures finally decanted were almost subhuman; but they were capa­ble of performing unskilled work and, when properly conditioned, detensioned by free and frequent access to the opposite sex, constantly distracted by gratuitous entertainment and reinforced in their good behavior patterns by daily doses of soma, could be counted on to give no trouble to their superiors.

In this second half of the twentieth century we do nothing systematic about our breeding; but in our random and unregulated way we are not only over-populating our planet, we are also, it would seem, mak­ing sure that these greater numbers shall be of biologically poorer quality. In the bad old days children with considerable, or even with slight, hereditary defects rarely survived. Today, thanks to sanitation, modern pharmacology and the social conscience, most of the children born with hereditary defects reach maturity and multiply their kind. Under the conditions now pre­vailing, every advance in medicine will tend to be offset by a corresponding advance in the survival rate of individuals cursed by some genetic insufficiency. In spite of new wonder drugs and better treatment (in­deed, in a certain sense, precisely because of these things), the physical health of the general population will show no improvement, and may even deteriorate. And along with a decline of average healthiness there may well go a decline in average intelligence. Indeed, some competent authorities are convinced that such a decline has already taken place and is continuing. "Un­der conditions that are both soft and unregulated," writes Dr. W. H. Sheldon, "our best stock tends to be outbred by stock that is inferior to it in every respect. . . . It is the fashion in some academic circles to assure students that the alarm over differential birth­rates is unfounded; that these problems are merely economic, or merely educational, or merely religious, or merely cultural or something of the sort. This is Pollyanna optimism. Reproductive delinquency is biologi­cal and basic." And he adds that "nobody knows just how far the average IQ in this country [the U.S.A.] has declined since 1916, when Terman attempted to standardize the meaning of IQ 100."

In an underdeveloped and over-populated country, where four-fifths of the people get less than two thou­sand calories a day and one-fifth enjoys an adequate diet, can democratic institutions arise spontaneously? Or if they should be imposed from outside or from above, can they possibly survive?

And now let us consider the case of the rich, industrialized and democratic society, in which, owing to the random but effective practice of dysgenics, IQ's and physical vigor are on the decline. For how long can such a society maintain its traditions of individual liberty and democratic government? Fifty or a hundred years from now our children will learn the answer to this question.

Meanwhile we find ourselves confronted by a most disturbing moral problem. We know that the pursuit of good ends does not justify the employment of bad means. But what about those situations, now of such frequent occurrence, in which good means have end results which turn out to be bad?

For example, we go to a tropical island and with the aid of DDT we stamp out malaria and, in two or three years, save hundreds of thousands of lives. This is obviously good. But the hundreds of thousands of hu­man beings thus saved, and the millions whom they beget and bring to birth, cannot be adequately clothed, housed, educated or even fed out of the island's availa­ble resources. Quick death by malaria has been abol­ished; but life made miserable by undernourishment and over-crowding is now the rule, and slow death by outright starvation threatens ever greater numbers.

And what about the congenitally insufficient organ­isms, whom our medicine and our social services now preserve so that they may propagate their kind? To help the unfortunate is obviously good. But the whole­sale transmission to our descendants of the results of unfavorable mutations, and the progressive contamina­tion of the genetic pool from which the members of our species will have to draw, are no less obviously bad. We are on the horns of an ethical dilemma, and to find the middle way will require all our intelligence and all our good will.

III.
Over-Organization

The shortest and broadest road to the nightmare of Brave New World leads, as I have pointed out, through over-population and the accelerating increase of human numbers -- twenty-eight hundred millions to­day, fifty-five hundred millions by the turn of the cen­tury, with most of humanity facing the choice between anarchy and totalitarian control. But the increasing pressure of numbers upon available resources is not the only force propelling us in the direction of totali­tarianism. This blind biological enemy of freedom is allied with immensely powerful forces generated by the very advances in technology of which we are most proud. Justifiably proud, it may be added; for these advances are the fruits of genius and persistent hard work, of logic, imagination and self-denial -- in a word, of moral and intellectual virtues for which one can feel nothing but admiration. But the Nature of Things is such that nobody in this world ever gets anything for nothing. These amazing and admirable advances have had to be paid for. Indeed, like last year's washing machine, they are still being paid for -- and each in­stallment is higher than the last. Many historians, many sociologists and psychologists have written at length, and with a deep concern, about the price that Western man has had to pay and will go on paying for technological progress. They point out, for example, that democracy can hardly be expected to flourish in societies where political and economic power is being progressively concentrated and centralized. But the progress of technology has led and is still leading to just such a concentration and centralization of power. As the machinery of mass production is made more efficient it tends to become more complex and more expensive -- and so less available to the enterpriser of limited means. Moreover, mass production cannot work without mass distribution; but mass distribution raises problems which only the largest producers can satisfactorily solve. In a world of mass production and mass distribution the Little Man, with his inadequate stock of working capital, is at a grave disadvantage. In competition with the Big Man, he loses his money and finally his very existence as an independent pro­ducer; the Big Man has gobbled him up. As the Little Men disappear, more and more economic power comes to be wielded by fewer and fewer people. Under a dic­tatorship the Big Business, made possible by advanc­ing technology and the consequent ruin of Little Busi­ness, is controlled by the State -- that is to say, by a small group of party leaders and the soldiers, police­men and civil servants who carry out their orders. In a capitalist democracy, such as the United States, it is controlled by what Professor C. Wright Mills has called the Power Elite. This Power Elite directly employs several millions of the country's working force in its factories, offices and stores, controls many millions more by lending them the money to buy its products, and, through its ownership of the media of mass communication, influences the thoughts, the feel­ings and the actions of virtually everybody. To parody the words of Winston Churchill, never have so many been manipulated so much by so few. We are far in­deed from Jefferson's ideal of a genuinely free society composed of a hierarchy of self-governing units -- "the elementary republics of the wards, the county repub­lics, the State republics and the Republic of the Union, forming a gradation of authorities."

We see, then, that modern technology has led to the concentration of economic and political power, and to the development of a society controlled (ruthlessly in the totalitarian states, politely and inconspicuously in the democracies) by Big Business and Big Govern­ment. But societies are composed of individuals and are good only insofar as they help individuals to real­ize their potentialities and to lead a happy and creative life. How have individuals been affected by the tech­nological advances of recent years? Here is the answer to this question given by a philosopher-psychiatrist, Dr. Erich Fromm:

Our contemporary Western society, in spite of its material, intellectual and political progress, is in­creasingly less conducive to mental health, and tends to undermine the inner security, happiness, reason and the capacity for love in the individual; it tends to turn him into an automaton who pays for his human failure with increasing mental sickness, and with despair hidden under a frantic drive for work and so-called pleasure.

Our "increasing mental sickness" may find expres­sion in neurotic symptoms. These symptoms are con­spicuous and extremely distressing. But "let us beware," says Dr. Fromm, "of defining mental hygiene as the prevention of symptoms. Symptoms as such are not our enemy, but our friend; where there are symp­toms there is conflict, and conflict always indicates that the forces of life which strive for integration and happiness are still fighting." The really hopeless victims of mental illness are to be found among those who appear to be most normal. "Many of them are normal because they are so well adjusted to our mode of existence, because their human voice has been si­lenced so early in their lives, that they do not even struggle or suffer or develop symptoms as the neurotic does." They are normal not in what may be called the absolute sense of the word; they are normal only in relation to a profoundly abnormal society. Their per­fect adjustment to that abnormal society is a measure of their mental sickness. These millions of abnormally normal people, living without fuss in a society to which, if they were fully human beings, they ought not to be adjusted, still cherish "the illusion of indi­viduality," but in fact they have been to a great extent deindividualized. Their conformity is developing into something like uniformity. But "uniformity and free­dom are incompatible. Uniformity and mental health are incompatible too. . . . Man is not made to be an automaton, and if he becomes one, the basis for mental health is destroyed."

In the course of evolution nature has gone to endless trouble to see that every individual is unlike every other individual. We reproduce our kind by bringing the father's genes into contact with the mother's. These hereditary factors may be combined in an al­most infinite number of ways. Physically and mentally, each one of us is unique. Any culture which, in the interests of efficiency or in the name of some political or religious dogma, seeks to standardize the human individual, commits an outrage against man's biological nature.

Science may be defined as the reduction of multiplic­ity to unity. It seeks to explain the endlessly diverse phenomena of nature by ignoring the uniqueness of particular events, concentrating on what they have in common and finally abstracting some kind of "law," in terms of which they make sense and can be effectively dealt with. For examples, apples fall from the tree and the moon moves across the sky. People had been observ­ing these facts from time immemorial. With Gertrude Stein they were convinced that an apple is an apple is an apple, whereas the moon is the moon is the moon. It remained for Isaac Newton to perceive what these very dissimilar phenomena had in common, and to formu­late a theory of gravitation in terms of which certain aspects of the behavior of apples, of the heavenly bod­ies and indeed of everything else in the physical uni­verse could be explained and dealt with in terms of a single system of ideas. In the same spirit the artist takes the innumerable diversities and uniquenesses of the outer world and his own imagination and gives them meaning within an orderly system of plastic, lit­erary or musical patterns. The wish to impose order upon confusion, to bring harmony out of dissonance and unity out of multiplicity is a kind of intellectual instinct, a primary and fundamental urge of the mind. Within the realms of science, art and philosophy the workings of what I may call this "Will to Order" are mainly beneficent. True, the Will to Order has pro­duced many premature syntheses based upon in­sufficient evidence, many absurd systems of metaphys­ics and theology, much pedantic mistaking of notions for realities, of symbols and abstractions for the data of immediate experience. But these errors, however re­grettable, do not do much harm, at any rate directly -- though it sometimes happens that a bad philosophical system may do harm indirectly, by being used as a justification for senseless and inhuman actions. It is in the social sphere, in the realm of politics and eco­nomics, that the Will to Order becomes really dan­gerous.

Here the theoretical reduction of unmanageable multiplicity to comprehensible unity becomes the practi­cal reduction of human diversity to subhuman uniformity, of freedom to servitude. In politics the equivalent of a fully developed scientific theory or phi­losophical system is a totalitarian dictatorship. In eco­nomics, the equivalent of a beautifully composed work of art is the smoothly running factory in which the workers are perfectly adjusted to the machines. The Will to Order can make tyrants out of those who merely aspire to clear up a mess. The beauty of tidi­ness is used as a justification for despotism.

Organization is indispensable; for liberty arises and has meaning only within a self-regulating community of freely cooperating individuals. But, though indispensable, organization can also be fatal. Too much or­ganization transforms men and women into automata, suffocates the creative spirit and abolishes the very possibility of freedom. As usual, the only safe course is in the middle, between the extremes of laissez-faire at one end of the scale and of total control at the other.

During the past century the successive advances in technology have been accompanied by corresponding advances in organization. Complicated machinery has had to be matched by complicated social arrangements, designed to work as smoothly and efficiently as the new instruments of production. In order to fit into these organizations, individuals have had to deindivid-ualize themselves, have had to deny their native diver­sity and conform to a standard pattern, have had to do their best to become automata.

The dehumanizing effects of over-organization are reinforced by the dehumanizing effects of over-popula­tion. Industry, as it expands, draws an ever greater proportion of humanity's increasing numbers into large cities. But life in large cities is not conducive to mental health (the highest incidence of schizophrenia, we are told, occurs among the swarming inhabitants of industrial slums); nor does it foster the kind of responsible freedom within small self-governing groups, which is the first condition of a genuine democ­racy. City life is anonymous and, as it were, abstract. People are related to one another, not as total person­alities, but as the embodiments of economic functions or, when they are not at work, as irresponsible seekers of entertainment. Subjected to this kind of life, indi­viduals tend to feel lonely and insignificant. Their ex­istence ceases to have any point or meaning.

Biologically speaking, man is a moderately gregar­ious, not a completely social animal -- a creature more like a wolf, let us say, or an elephant, than like a bee or an ant. In their original form human societies bore no resemblance to the hive or the ant heap; they were merely packs. Civilization is, among other things, the process by which primitive packs are transformed into an analogue, crude and mechanical, of the social in­sects' organic communities. At the present time the pressures of over-population and technological change are accelerating this process. The termitary has come to seem a realizable and even, in some eyes, a desirable ideal. Needless to say, the ideal will never in fact be realized. A great gulf separates the social insect from the not too gregarious, big-brained mammal; and even though the mammal should do his best to imitate the insect, the gulf would remain. However hard they try, men cannot create a social organism, they can only create an organization. In the process of trying to create an organism they will merely create a totali­tarian despotism.

Brave New World presents a fanciful and somewhat ribald picture of a society, in which the attempt to re­create human beings in the likeness of termites has been pushed almost to the limits of the possible. That we are being propelled in the direction of Brave New World is obvious. But no less obvious is the fact that we can, if we so desire, refuse to co-operate with the blind forces that are propelling us. For the moment, however, the wish to resist does not seem to be very strong or very widespread. As Mr. William Whyte has shown in his remarkable book, The Organization Man, a new Social Ethic is replacing our traditional ethical system -- the system in which the individual is primary. The key words in this Social Ethic are "adjustment," "adaptation," "socially orientated behavior," "belongingness," "acquisition of social skills," "team work," "group living," "group loyalty," "group dynamics," "group thinking," "group creativ­ity." Its basic assumption is that the social whole has greater worth and significance than its individual parts, that inborn biological differences should be sac­rificed to cultural uniformity, that the rights of the collectivity take precedence over what the eighteenth century called the Rights of Man. According to the Social Ethic, Jesus was completely wrong in asserting that the Sabbath was made for man. On the contrary, man was made for the Sabbath, and must sacrifice his inherited idiosyncrasies and pretend to be the kind of standardized good mixer that organizers of group ac­tivity regard as ideal for their purposes. This ideal man is the man who displays "dynamic conformity" (delicious phrase!) and an intense loyalty to the group, an unflagging desire to subordinate himself, to belong. And the ideal man must have an ideal wife, highly gregarious, infinitely adaptable and not merely re­signed to the fact that her husband's first loyalty is to the Corporation, but actively loyal on her own account. "He for God only," as Milton said of Adam and Eve, "she for God in him." And in one important respect the wife of the ideal organization man is a good deal worse off than our First Mother. She and Adam were permitted by the Lord to be completely uninhibited in the matter of "youthful dalliance."

Nor turned, I ween,
Adam from his fair spouse, nor Eve the rites
Mysterious of connubial love refused.

Today, according to a writer in the Harvard Business Review, the wife of the man who is trying to live up to the ideal proposed by the Social Ethic, "must not de­mand too much of her husband's time and interest. Because of his single-minded concentration on his job, even his sexual activity must be relegated to a secondary place." The monk makes vows of poverty, obedi­ence and chastity. The organization man is allowed to be rich, but promises obedience ("he accepts authority without resentment, he looks up to his superiors"-- Mussolini ha sempre ragione) and he must be pre­pared, for the greater glory of the organization that employs him, to forswear even conjugal love.

It is worth remarking that, in 1984, the members of the Party are compelled to conform to a sexual ethic of more than Puritan severity. In Brave New World, on the other hand, all are permitted to indulge their sex­ual impulses without let or hindrance. The society de­scribed in Orwell's fable is a society permanently at war, and the aim of its rulers is first, of course, to exercise power for its own delightful sake and, second, to keep their subjects in that state of constant tension which a state of constant war demands of those who wage it. By crusading against sexuality the bosses are able to maintain the required tension in their followers and at the same time can satisfy their lust for power in a most gratifying way. The society described in Brave New World is a world-state, in which war has been eliminated and where the first aim of the rulers is at all costs to keep their subjects from making trouble. This they achieve by (among other methods) legaliz­ing a degree of sexual freedom (made possible by the abolition of the family) that practically guarantees the Brave New Worlders against any form of destruc­tive (or creative) emotional tension. In 1984 the lust for power is satisfied by inflicting pain; in Brave New World, by inflicting a hardly less humiliating pleasure.

The current Social Ethic, it is obvious, is merely a justification after the fact of the less desirable conse­quences of over-organization. It represents a pathetic attempt to make a virtue of necessity, to extract a positive value from an unpleasant datum. It is a very unrealistic, and therefore very dangerous, system of morality. The social whole, whose value is assumed to be greater than that of its component parts, is not an organism in the sense that a hive or a termitary may be thought of as an organism. It is merely an organiza­tion, a piece of social machinery. There can be no value except in relation to life and awareness. An organiza­tion is neither conscious nor alive. Its value is instru­mental and derivative. It is not good in itself; it is good only to the extent that it promotes the good of the individuals who are the parts of the collective whole. To give organizations precedence over persons is to subordinate ends to means. What happens when ends are subordinated to means was clearly demonstrated by Hitler and Stalin. Under their hideous rule personal ends were subordinated to organizational means by a mixture of violence and propaganda, systematic terror and the systematic manipulation of minds. In the more efficient dictatorships of tomorrow there will probably be much less violence than under Hitler and Stalin. The future dictator's subjects will be painlessly regimented by a corps of highly trained social engineers. "The challenge of social engineering in our time," writes an enthusiastic advocate of this new science, "is like the challenge of technical engi­neering fifty years ago. If the first half of the twen­tieth century was the era of the technical engineers, the second half may well be the era of the social engi­neers" -- and the twenty-first century, I suppose, will be the era of World Controllers, the scientific caste system and Brave New World. To the question quis custodiet custodes -- Who will mount guard over our guardians, who will engineer the engineers? -- the an­swer is a bland denial that they need any supervision. There seems to be a touching belief among certain Ph.D.'s in sociology that Ph.D.'s in sociology will never be corrupted by power. Like Sir Galahad's, their strength is as the strength of ten because their heart is pure -- and their heart is pure because they are scien­tists and have taken six thousand hours of social studies.

Alas, higher education is not necessarily a guaran­tee of higher virtue, or higher political wisdom. And to these misgivings on ethical and psychological grounds must be added misgivings of a purely scientific charac­ter. Can we accept the theories on which the social engineers base their practice, and in terms of which they justify their manipulations of human beings? For example, Professor Elton Mayo tells us categori­cally that "man's desire to be continuously associated in work with his fellows is a strong, if not the strong­est human characteristic." This, I would say, is mani­festly untrue. Some people have the kind of desire de­scribed by Mayo; others do not. It is a matter of tem­perament and inherited constitution. Any social organ­ization based upon the assumption that "man" (who­ever "man" may be) desires to be continuously asso­ciated with his fellows would be, for many individual men and women, a bed of Procrustes. Only by being amputated or stretched upon the rack could they be adjusted to it.

Again, how romantically misleading are the lyrical accounts of the Middle Ages with which many contem­porary theorists of social relations adorn their works! "Membership in a guild, manorial estate or village pro­tected medieval man throughout his life and gave him peace and serenity." Protected him from what, we may ask. Certainly not from remorseless bullying at the hands of his superiors. And along with all that "peace and serenity" there was, throughout the Middle Ages, an enormous amount of chronic frustration, acute unhappiness and a passionate resentment against the rigid, hierarchical system that permitted no vertical movement up the social ladder and, for those who were bound to the land, very little horizontal movement in space. The impersonal forces of over-population and over-organization, and the social engineers who are trying to direct these forces, are pushing us in the direction of a new medieval system. This revival will be made more acceptable than the original by such Brave-New-Worldian amenities as infant conditioning, sleep-teaching and drug-induced euphoria; but, for the majority of men and women, it will still be a kind of servitude.

IV. Propaganda in a Democratic Society

"The doctrines of Europe," Jefferson wrote, "were that men in numerous associations cannot be restrained within the limits of order and justice, except by forces physical and moral wielded over them by authorities independent of their will. . . . We (the founders of the new American democracy) believe that man was a rational animal, endowed by nature with rights, and with an innate sense of justice, and that he could be restrained from wrong, and protected in right, by mod­erate powers, confided to persons of his own choice and held to their duties by dependence on his own will." To post-Freudian ears, this kind of language seems touchingly quaint and ingenuous. Human beings are a good deal less rational and innately just than the optimists of the eighteenth century supposed. On the other hand they are neither so morally blind nor so hopelessly unreasonable as the pessimists of the twentieth would have us believe. In spite of the Id and the Un­conscious, in spite of endemic neurosis and the prev­alence of low IQ's, most men and women are probably decent enough and sensible enough to be trusted with the direction of their own destinies.

Democratic institutions are devices for reconciling social order with individual freedom and initiative, and for making the immediate power of a country's rulers subject to the ultimate power of the ruled. The fact that, in Western Europe and America, these de­vices have worked, all things considered, not too badly is proof enough that the eighteenth-century optimists were not entirely wrong. Given a fair chance, human beings can govern themselves, and govern themselves better, though perhaps with less mechanical efficiency, than they can be governed by "authorities independent of their will." Given a fair chance, I repeat; for the fair chance is an indispensable prerequisite. No people that passes abruptly from a state of subservience un­der the rule of a despot to the completely unfamiliar state of political independence can be said to have a fair chance of making democratic institutions work. Again, no people in a precarious economic condition has a fair chance of being able to govern itself demo­cratically. Liberalism flourishes in an atmosphere of prosperity and declines as declining prosperity makes it necessary for the government to intervene ever more frequently and drastically in the affairs of its subjects. Over-population and over-organization are two condi­tions which, as I have already pointed out, deprive a society of a fair chance of making democratic institu­tions work effectively. We see, then, that there are certain historical, economic, demographic and techno­logical conditions which make it very hard for Jefferson's rational animals, endowed by nature with inalienable rights and an innate sense of justice, to exercise their reason, claim their rights and act justly within a democratically organized society. We in the West have been supremely fortunate in having been given our fair chance of making the great experiment in self-government. Unfortunately it now looks as though, owing to recent changes in our circumstances, this infinitely precious fair chance were being, little by little, taken away from us. And this, of course, is not the whole story. These blind impersonal forces are not the only enemies of individual liberty and democratic institutions. There are also forces of another, less ab­stract character, forces that can be deliberately used by power-seeking individuals whose aim is to establish partial or complete control over their fellows. Fifty years ago, when I was a boy, it seemed completely self-evident that the bad old days were over, that torture and massacre, slavery, and the persecution of heretics, were things of the past. Among people who wore top hats, traveled in trains, and took a bath every morning such horrors were simply out of the question. After all, we were living in the twentieth century. A few years later these people who took daily baths and went to church in top hats were committing atrocities on a scale undreamed of by the benighted Africans and Asi­atics. In the light of recent history it would be foolish to suppose that this sort of thing cannot happen again. It can and, no doubt, it will. But in the immedi­ate future there is some reason to believe that the punitive methods of 1984 will give place to the rein­forcements and manipulations of Brave New World.

There are two kinds of propaganda -- rational propa­ganda in favor of action that is consonant with the enlightened self-interest of those who make it and those to whom it is addressed, and non-rational propa­ganda that is not consonant with anybody's enlight­ened self-interest, but is dictated by, and appeals to, passion. Where the actions of individuals are con­cerned there are motives more exalted than enlight­ened self-interest, but where collective action has to be taken in the fields of politics and economics, enlight­ened self-interest is probably the highest of effective motives. If politicians and their constituents always acted to promote their own or their country's long-range self-interest, this world would be an earthly paradise. As it is, they often act against their own inter­ests, merely to gratify their least creditable passions; the world, in consequence, is a place of misery. Propa­ganda in favor of action that is consonant with en­lightened self-interest appeals to reason by means of logical arguments based upon the best available evi­dence fully and honestly set forth. Propaganda in fa­vor of action dictated by the impulses that are below self-interest offers false, garbled or incomplete evi­dence, avoids logical argument and seeks to influence its victims by the mere repetition of catchwords, by the furious denunciation of foreign or domestic scape­goats, and by cunningly associating the lowest pas­sions with the highest ideals, so that atrocities come to be perpetrated in the name of God and the most cyni­cal kind of Realpolitik is treated as a matter of reli­gious principle and patriotic duty.

In John Dewey's words, "a renewal of faith in com­mon human nature, in its potentialities in general, and in its power in particular to respond to reason and truth, is a surer bulwark against totalitarianism than a demonstration of material success or a devout wor­ship of special legal and political forms." The power to respond to reason and truth exists in all of us. But so, unfortunately, does the tendency to respond to unrea­son and falsehood -- particularly in those cases where the falsehood evokes some enjoyable emotion, or where the appeal to unreason strikes some answering chord in the primitive, subhuman depths of our being. In certain fields of activity men have learned to respond to reason and truth pretty consistently. The authors of learned articles do not appeal to the passions of their fellow scientists and technologists. They set forth what, to the best of their knowledge, is the truth about some particular aspect of reality, they use reason to explain the facts they have observed and they support their point of view with arguments that appeal to reason in other people. All this is fairly easy in the fields of physical science and technology. It is much more difficult in the fields of politics and religion and ethics. Here the relevant facts often elude us. As for the meaning of the facts, that of course depends upon the particular system of ideas, in terms of which you choose to interpret them. And these are not the only difficulties that confront the rational truth-seeker. In public and in private life, it often happens that there is simply no time to collect the relevant facts or to weigh their significance. We are forced to act on insufficient evidence and by a light considerably less steady than that of logic. With the best will in the world, we cannot always be completely truthful or consistently rational. All that is in our power is to be as truthful and rational as circumstances permit us to be, and to respond as well as we can to the limited truth and imperfect reasonings offered for our consideration by others.

"If a nation expects to be ignorant and free," said Jefferson, "it expects what never was and never will be. . . . The people cannot be safe without information. Where the press is free, and every man able to read, all is safe." Across the Atlantic another passionate be­liever in reason was thinking about the same time, in almost precisely similar terms. Here is what John Stuart Mill wrote of his father, the utilitarian philoso­pher, James Mill: "So complete was his reliance upon the influence of reason over the minds of mankind, whenever it is allowed to reach them, that he felt as if all would be gained, if the whole population were able to read, and if all sorts of opinions were allowed to be addressed to them by word or in writing, and if by the suffrage they could nominate a legislature to give effect to the opinions they had adopted." All is safe, all would be gained! Once more we hear the note of eight­eenth-century optimism. Jefferson, it is true, was a realist as well as an optimist. He knew by bitter expe­rience that the freedom of the press can be shamefully abused. "Nothing," he declared, "can now be believed which is seen in a newspaper." And yet, he insisted (and we can only agree with him), "within the pale of truth, the press is a noble institution, equally the friend of science and civil liberty." Mass commu­nication, in a word, is neither good nor bad; it is simply a force and, like any other force, it can be used either well or ill. Used in one way, the press, the radio and the cinema are indispensable to the survival of democracy. Used in another way, they are among the most powerful weapons in the dictator's armory. In the field of mass communications as in almost every other field of enterprise, technological progress has hurt the Little Man and helped the Big Man. As lately as fifty years ago, every democratic country could boast of a great number of small journals and local newspapers. Thousands of country editors expressed thousands of independent opinions. Somewhere or other almost anybody could get almost anything printed. Today the press is still legally free; but most of the little papers have disappeared. The cost of wood-pulp, of modern printing machinery and of syndicated news is too high for the Little Man. In the totalitarian East there is political censorship, and the media of mass communication are controlled by the State. In the democratic West there is economic censorship and the media of mass communication are controlled by members of the Power Elite. Censorship by rising costs and the concentration of communication power in the hands of a few big concerns is less objectionable than State ownership and government propaganda; but certainly it is not something of which a Jeffersonian democrat could possibly approve.

In regard to propaganda the early advocates of uni­versal literacy and a free press envisaged only two possibilities: the propaganda might be true, or it might be false. They did not foresee what in fact has happened, above all in our Western capitalist democra­cies -- the development of a vast mass communications industry, concerned in the main neither with the true nor the false, but with the unreal, the more or less totally irrelevant. In a word, they failed to take into account man's almost infinite appetite for distractions.

In the past most people never got a chance of fully satisfying this appetite. They might long for distrac­tions, but the distractions were not provided. Christmas came but once a year, feasts were "solemn and rare," there were few readers and very little to read, and the nearest approach to a neighborhood movie theater was the parish church, where the per­formances, though frequent, were somewhat monoto­nous. For conditions even remotely comparable to those now prevailing we must return to imperial Rome, where the populace was kept in good humor by frequent, gratuitous doses of many kinds of entertain­ment -- from poetical dramas to gladiatorial fights, from recitations of Virgil to all-out boxing, from con­certs to military reviews and public executions. But even in Rome there was nothing like the non-stop dis­traction now provided by newspapers and magazines, by radio, television and the cinema. In Brave New World non-stop distractions of the most fascinating nature (the feelies, orgy-porgy, centrifugal bumble-puppy) are deliberately used as instruments of policy, for the purpose of preventing people from paying too much attention to the realities of the social and polit­ical situation. The other world of religion is different from the other world of entertainment; but they resem­ble one another in being most decidedly "not of this world." Both are distractions and, if lived in too con­tinuously, both can become, in Marx's phrase, "the opium of the people" and so a threat to freedom. Only the vigilant can maintain their liberties, and only those who are constantly and intelligently on the spot can hope to govern themselves effectively by demo­cratic procedures. A society, most of whose members spend a great part of their time, not on the spot, not here and now and in the calculable future, but some­where else, in the irrelevant other worlds of sport and soap opera, of mythology and metaphysical fantasy, will find it hard to resist the encroachments of those who would manipulate and control it.

In their propaganda today's dictators rely for the most part on repetition, suppression and rationaliza­tion -- the repetition of catchwords which they wish to be accepted as true, the suppression of facts which they wish to be ignored, the arousal and rationaliza­tion of passions which may be used in the interests of the Party or the State. As the art and science of manip­ulation come to be better understood, the dictators of the future will doubtless learn to combine these tech­niques with the non-stop distractions which, in the West, are now threatening to drown in a sea of irrele­vance the rational propaganda essential to the mainten­ance of individual liberty and the survival of demo­cratic institutions.

V.
Propaganda Under a Dictatorship

At his trial after the Second World War, Hitler's Min­ister for Armaments, Albert Speer, delivered a long speech in which, with remarkable acuteness, he described the Nazi tyranny and analyzed its methods. "Hitler's dictatorship," he said, "differed in one funda­mental point from all its predecessors in history. It was the first dictatorship in the present period of mod­ern technical development, a dictatorship which made complete use of all technical means for the domination of its own country. Through technical devices like the radio and the loud-speaker, eighty million people were deprived of independent thought. It was thereby possi­ble to subject them to the will of one man. . . . Earlier dictators needed highly qualified assistants even at the lowest level -- men who could think and act inde­pendently. The totalitarian system in the period of modern technical development can dispense with such men; thanks to modern methods of communication, it is possible to mechanize the lower leadership. As a result of this there has arisen the new type of the uncritical recipient of orders."

In the Brave New World of my prophetic fable, tech­nology had advanced far beyond the point it had reached in Hitler's day; consequently the recipients of orders were far less critical than their Nazi counter­parts, far more obedient to the order-giving elite. Moreover, they had been genetically standardized and postnatally conditioned to perform their subordinate functions, and could therefore be depended upon to behave almost as predictably as machines. As we shall see in a later chapter, this conditioning of "the lower leadership" is already going on under the Communist dictatorships. The Chinese and the Russians are not relying merely on the indirect effects of advancing technology; they are working directly on the psycho-physical organisms of their lower leaders, subjecting minds and bodies to a system of ruthless and, from all accounts, highly effective conditioning. "Many a man," said Speer, "has been haunted by the nightmare that one day nations might be dominated by technical means. That nightmare was almost realized in Hitler's totalitarian system." Almost, but not quite. The Nazis did not have time -- and perhaps did not have the intel­ligence and the necessary knowledge -- to brainwash and condition their lower leadership. This, it may be, is one of the reasons why they failed.

Since Hitler's day the armory of technical devices at the disposal of the would-be dictator has been con­siderably enlarged. As well as the radio, the loud­speaker, the moving picture camera and the rotary press, the contemporary propagandist can make use of television to broadcast the image as well as the voice of his client, and can record both image and voice on spools of magnetic tape. Thanks to technological prog­ress, Big Brother can now be almost as omnipresent as God. Nor is it only on the technical front that the hand of the would-be dictator has been strengthened. Since Hitler's day a great deal of work has been car­ried out in those fields of applied psychology and neu­rology which are the special province of the propagandist, the indoctrinator and the brainwasher. In the past these specialists in the art of changing people's minds were empiricists. By a method of trial and error they had worked out a number of techniques and proce­dures, which they used very effectively without, how­ever, knowing precisely why they were effective. Today the art of mind-control is in the process of becoming a science. The practitioners of this science know what they are doing and why. They are guided in their work by theories and hypotheses solidly established on a massive foundation of experimental evidence. Thanks to the new insights and the new techniques made possi­ble by these insights, the nightmare that was "all but realized in Hitler's totalitarian system" may soon be completely realizable.

But before we discuss these new insights and tech­niques let us take a look at the nightmare that so nearly came true in Nazi Germany. What were the methods used by Hitler and Goebbels for "depriving eighty mil­lion people of independent thought and subjecting them to the will of one man"? And what was the theory of human nature upon which those terrifyingly successful methods were based? These questions can be answered, for the most part, in Hitler's own words. And what remarkably clear and astute words they are! When he writes about such vast abstractions as Race and History and Providence, Hitler is strictly unreadable. But when he writes about the German masses and the methods he used for dominating and directing them, his style changes. Nonsense gives place to sense, bombast to a hard-boiled and cynical lucidity. In his philosophical lucubrations Hitler was either cloudily daydreaming or reproducing other people's half-baked notions. In his comments on crowds and propaganda he was writing of things he knew by firsthand expe­rience. In the words of his ablest biographer, Mr. Alan Bullock, "Hitler was the greatest demagogue in history." Those who add, "only a demagogue," fail to appreciate the nature of political power in an age of mass politics. As he himself said, "To be a leader means to be able to move the masses." Hitler's aim was first to move the masses and then, having pried them loose from their traditional loyalties and morali­ties, to impose upon them (with the hypnotized con­sent of the majority) a new authoritarian order of his own devising. "Hitler," wrote Hermann Rauschning in 1939, "has a deep respect for the Catholic church and the Jesuit order; not because of their Christian doc­trine, but because of the 'machinery' they have elab­orated and controlled, their hierarchical system, their extremely clever tactics, their knowledge of human na­ture and their wise use of human weaknesses in ruling over believers." Ecclesiasticism without Christianity, the discipline of a monastic rule, not for God's sake or in order to achieve personal salvation, but for the sake of the State and for the greater glory and power of the demagogue turned Leader -- this was the goal toward which the systematic moving of the masses was to lead.

Let us see what Hitler thought of the masses he moved and how he did the moving. The first principle from which he started was a value judgment: the masses are utterly contemptible. They are incapable of abstract thinking and uninterested in any fact outside the circle of their immediate experience. Their behav­ior is determined, not by knowledge and reason, but by feelings and unconscious drives. It is in these drives and feelings that "the roots of their positive as well as their negative attitudes are implanted." To be success­ful a propagandist must learn how to manipulate these instincts and emotions. "The driving force which has brought about the most tremendous revolutions on this earth has never been a body of scientific teaching which has gained power over the masses, but always a devotion which has inspired them, and often a kind of hysteria which has urged them into action. Whoever wishes to win over the masses must know the key that will open the door of their hearts." . . . In post-Freud­ian jargon, of their unconscious.

Hitler made his strongest appeal to those members of the lower middle classes who had been ruined by the inflation of 1923, and then ruined all over again by the depression of 1929 and the following years. "The masses" of whom he speaks were these bewildered, frustrated and chronically anxious millions. To make them more masslike, more homogeneously subhuman, he assembled them, by the thousands and the tens of thousands, in vast halls and arenas, where individuals could lose their personal identity, even their ele­mentary humanity, and be merged with the crowd. A man or woman makes direct contact with society in two ways: as a member of some familial, professional or religious group, or as a member of a crowd. Groups are capable of being as moral and intelligent as the individuals who form them; a crowd is chaotic, has no purpose of its own and is capable of anything except intelligent action and realistic thinking. Assembled in a crowd, people lose their powers of reasoning and their capacity for moral choice. Their suggestibility is increased to the point where they cease to have any judgment or will of their own. They become very ex­citable, they lose all sense of individual or collective responsibility, they are subject to sudden accesses of rage, enthusiasm and panic. In a word, a man in a crowd behaves as though he had swallowed a large dose of some powerful intoxicant. He is a victim of what I have called "herd-poisoning." Like alcohol, herd-poison is an active, extraverted drug. The crowd-intoxicated individual escapes from responsibility, in­telligence and morality into a kind of frantic, animal mindlessness.

During his long career as an agitator, Hitler had studied the effects of herd-poison and had learned how to exploit them for his own purposes. He had discovered that the orator can appeal to those "hidden forces" which motivate men's actions, much more effec­tively than can the writer. Reading is a private, not a collective activity. The writer speaks only to indi­viduals, sitting by themselves in a state of normal sobriety. The orator speaks to masses of individuals, already well primed with herd-poison. They are at his mercy and, if he knows his business, he can do what he likes with them. As an orator, Hitler knew his busi­ness supremely well. He was able, in his own words, "to follow the lead of the great mass in such a way that from the living emotion of his hearers the apt word which he needed would be suggested to him and in its turn this would go straight to the heart of his hearers." Otto Strasser called him "a loud-speaker, pro­claiming the most secret desires, the least admissible instincts, the sufferings and personal revolts of a whole nation." Twenty years before Madison Avenue embarked upon "Motivational Research," Hitler was systematically exploring and exploiting the secret fears and hopes, the cravings, anxieties and frustra­tions of the German masses. It is by manipulating "hidden forces" that the advertising experts induce us to buy their wares -- a toothpaste, a brand of ciga­rettes, a political candidate. And it is by appealing to the same hidden forces -- and to others too dangerous for Madison Avenue to meddle with -- that Hitler in­duced the German masses to buy themselves a Fuehrer, an insane philosophy and the Second World War.

Unlike the masses, intellectuals have a taste for ra­tionality and an interest in facts. Their critical habit of mind makes them resistant to the kind of propa­ganda that works so well on the majority. Among the masses "instinct is supreme, and from instinct comes faith. . . . While the healthy common folk instinc­tively close their ranks to form a community of the people" (under a Leader, it goes without saying) "in­tellectuals run this way and that, like hens in a poul­try yard. With them one cannot make history; they cannot be used as elements composing a community." Intellectuals are the kind of people who demand evi­dence and are shocked by logical inconsistencies and fallacies. They regard over-simplification as the origi­nal sin of the mind and have no use for the slogans, the unqualified assertions and sweeping generaliza­tions which are the propagandist's stock in trade. "All effective propaganda," Hitler wrote, "must be confined to a few bare necessities and then must be expressed in a few stereotyped formulas." These stereotyped for­mulas must be constantly repeated, for "only constant repetition will finally succeed in imprinting an idea upon the memory of a crowd." Philosophy teaches us to feel uncertain about the things that seem to us self-evident. Propaganda, on the other hand, teaches us to accept as self-evident matters about which it would be reasonable to suspend our judgment or to feel doubt. The aim of the demagogue is to create social coherence under his own leadership. But, as Bertrand Russell has pointed out, "systems of dogma without empirical foundations, such as scholasticism, Marxism and fas­cism, have the advantage of producing a great deal of social coherence among their disciples." The dema­gogic propagandist must therefore be consistently dogmatic. All his statements are made without qualification. There are no grays in his picture of the world; everything is either diabolically black or celestially white. In Hitler's words, the propagandist should adopt "a systematically one-sided attitude to­wards every problem that has to be dealt with." He must never admit that he might be wrong or that people with a different point of view might be even partially right. Opponents should not be argued with; they should be attacked, shouted down, or, if they be­come too much of a nuisance, liquidated. The morally squeamish intellectual may be shocked by this kind of thing. But the masses are always convinced that "right is on the side of the active aggressor."

Such, then, was Hitler's opinion of humanity in the mass. It was a very low opinion. Was it also an incor­rect opinion? The tree is known by its fruits, and a theory of human nature which inspired the kind of techniques that proved so horribly effective must con­tain at least an element of truth. Virtue and intelli­gence belong to human beings as individuals freely associating with other individuals in small groups. So do sin and stupidity. But the subhuman mindlessness to which the demagogue makes his appeal, the moral imbecility on which he relies when he goads his vic­tims into action, are characteristic not of men and women as individuals, but of men and women in masses. Mindlessness and moral idiocy are not charac­teristically human attributes; they are symptoms of herd-poisoning. In all the world's higher religions, salvation and enlightenment are for individuals. The kingdom of heaven is within the mind of a person, not within the collective mindlessness of a crowd. Christ promised to be present where two or three are gath­ered together. He did not say anything about being present where thousands are intoxicating one another with herd-poison. Under the Nazis enormous numbers of people were compelled to spend an enormous amount of time marching in serried ranks from point A to point B and back again to point A. "This keeping of the whole population on the march seemed to be a senseless waste of time and energy. Only much later," adds Hermann Rauschning, "was there revealed in it a subtle intention based on a well-judged adjustment of ends and means. Marching diverts men's thoughts. Marching kills thought. Marching makes an end of individuality. Marching is the indispensable magic stroke performed in order to accustom the people to a mechanical, quasi-ritualistic activity until it becomes second nature."

From his point of view and at the level where he had chosen to do his dreadful work, Hitler was perfectly correct in his estimate of human nature. To those of us who look at men and women as individuals rather than as members of crowds, or of regimented collec­tives, he seems hideously wrong. In an age of accelerat­ing over-population, of accelerating over-organization and ever more efficient means of mass communication, how can we preserve the integrity and reassert the value of the human individual? This is a question that can still be asked and perhaps effectively answered. A generation from now it may be too late to find an answer and perhaps impossible, in the stifling collec­tive climate of that future time, even to ask the ques­tion.

VI.
The Arts of Selling

The survival of democracy depends on the ability of large numbers of people to make realistic choices in the light of adequate information. A dictatorship, on the other hand, maintains itself by censoring or dis­torting the facts, and by appealing, not to reason, not to enlightened self-interest, but to passion and prej­udice, to the powerful "hidden forces," as Hitler called them, present in the unconscious depths of every hu­man mind.

In the West, democratic principles are proclaimed and many able and conscientious publicists do their best to supply electors with adequate information and to persuade them, by rational argument, to make realis­tic choices in the light of that information. All this is greatly to the good. But unfortunately propaganda in the Western democracies, above all in America, has two faces and a divided personality. In charge of the editorial department there is often a democratic Dr. Jekyll -- a propagandist who would be very happy to prove that John Dewey had been right about the abil­ity of human nature to respond to truth and reason. But this worthy man controls only a part of the machin­ery of mass communication. In charge of advertising we find an anti-democratic, because anti-rational, Mr. Hyde -- or rather a Dr. Hyde, for Hyde is now a Ph.D. in psychology and has a master's degree as well in the social sciences. This Dr. Hyde would be very unhappy indeed if everybody always lived up to John Dewey's faith in human nature. Truth and reason are Jekyll's affair, not his. Hyde is a motivation analyst, and his business is to study human weaknesses and failings, to investigate those unconscious desires and fears by which so much of men's conscious thinking and overt doing is determined. And he does this, not in the spirit of the moralist who would like to make people better, or of the physician who would like to improve their health, but simply in order to find out the best way to take advantage of their ignorance and to expolit their irrationality for the pecuniary benefit of his em­ployers. But after all, it may be argued, "capitalism is dead, consumerism is king" -- and consumerism re­quires the services of expert salesmen versed in all the arts (including the more insidious arts) of persuasion. Under a free enterprise system commercial propa­ganda by any and every means is absolutely indis­pensable. But the indispensable is not necessarily the desirable. What is demonstrably good in the sphere of economics may be far from good for men and women as voters or even as human beings. An earlier, more moralistic generation would have been profoundly shocked by the bland cynicism of the motivation ana­lysts. Today we read a book like Mr. Vance Packard's The Hidden Persuaders, and are more amused than horrified, more resigned than indignant. Given Freud, given Behaviorism, given the mass producer's chroni­cally desperate need for mass consumption, this is the sort of thing that is only to be expected. But what, we may ask, is the sort of thing that is to be expected in the future? Are Hyde's activities compatible in the long run with Jekyll's? Can a campaign in favor of rationality be successful in the teeth of another and even more vigorous campaign in favor of irra­tionality? These are questions which, for the mo­ment, I shall not attempt to answer, but shall leave hanging, so to speak, as a backdrop to our discussion of the methods of mass persuasion in a technologically advanced democratic society.

The task of the commercial propagandist in a democ­racy is in some ways easier and in some ways more difficult than that of a political propagandist employed by an established dictator or a dictator in the making. It is easier inasmuch as almost everyone starts out with a prejudice in favor of beer, cigarettes and ice­boxes, whereas almost nobody starts out with a prej­udice in favor of tyrants. It is more difficult inasmuch as the commercial propagandist is not permitted, by the rules of his particular game, to appeal to the more savage instincts of his public. The advertiser of dairy products would dearly love to tell his readers and lis­teners that all their troubles are caused by the mach­inations of a gang of godless international marga­rine manufacturers, and that it is their patriotic duty to march out and burn the oppressors' factories. This sort of thing, however, is ruled out, and he must be content with a milder approach. But the mild approach is less exciting than the approach through verbal or physical violence. In the long run, anger and hatred are self-defeating emotions. But in the short run they pay high dividends in the form of psychological and even (since they release large quantities of adrenalin and noradrenalin) physiological satisfaction. People may start out with an initial prejudice against tyrants; but when tyrants or would-be tyrants treat them to adrenalin-releasing propaganda about the wickedness of their enemies -- particularly of enemies weak enough to be persecuted -- they are ready to fol­low him with enthusiasm. In his speeches Hitler kept repeating such words as "hatred," "force," "ruthless," "crush," "smash"; and he would accompany these vio­lent words with even more violent gestures. He would yell, he would scream, his veins would swell, his face would turn purple. Strong emotion (as every actor and dramatist knows) is in the highest degree contagious. Infected by the malignant frenzy of the orator, the audience would groan and sob and scream in an orgy of uninhibited passion. And these orgies were so en­joyable that most of those who had experienced them eagerly came back for more. Almost all of us long for peace and freedom; but very few of us have much enthusiasm for the thoughts, feelings and actions that make for peace and freedom. Conversely almost nobody wants war or tyranny; but a great many people find an intense pleasure in the thoughts, feelings and ac­tions that make for war and tyranny. These thoughts, feelings and actions are too dangerous to be exploited for commercial purposes. Accepting this handicap, the advertising man must do the best he can with the less intoxicating emotions, the quieter forms of irrational­ity.

Effective rational propaganda becomes possible only when there is a clear understanding, on the part of all concerned, of the nature of symbols and of their rela­tions to the things and events symbolized. Irrational propaganda depends for its effectiveness on a general failure to understand the nature of symbols. Simple-minded people tend to equate the symbol with what it stands for, to attribute to things and events some of the qualities expressed by the words in terms of which the propagandist has chosen, for his own purposes, to talk about them. Consider a simple example. Most cos­metics are made of lanolin, which is a mixture of purified wool fat and water beaten up into an emulsion. This emulsion has many valuable properties: it penetrates the skin, it does not become rancid, it is mildly antiseptic and so forth. But the commercial prop­agandists do not speak about the genuine virtues of the emulsion. They give it some picturesquely volup­tuous name, talk ecstatically and misleadingly about feminine beauty and show pictures of gorgeous blondes nourishing their tissues with skin food. "The cosmetic manufacturers," one of their number has written, "are not selling lanolin, they are selling hope." For this hope, this fraudulent implication of a promise that they will be transfigured, women will pay ten or twenty times the value of the emulsion which the propagandists have so skilfully related, by means of misleading symbols, to a deep-seated and almost universal feminine wish -- the wish to be more attrac­tive to members of the opposite sex. The principles underlying this kind of propaganda are extremely sim­ple. Find some common desire, some widespread uncon­scious fear or anxiety; think out some way to relate this wish or fear to the product you have to sell; then build a bridge of verbal or pictorial symbols over which your customer can pass from fact to compensa­tory dream, and from the dream to the illusion that your product, when purchased, will make the dream come true. "We no longer buy oranges, we buy vitality. We do not buy just an auto, we buy prestige." And so with all the rest. In toothpaste, for example, we buy, not a mere cleanser and antiseptic, but release from the fear of being sexually repulsive. In vodka and whisky we are not buying a protoplasmic poison which in small doses, may depress the nervous system in a psychologically valuable way; we are buying friendli­ness and good fellowship, the warmth of Dingley Dell and the brilliance of the Mermaid Tavern. With our laxatives we buy the health of a Greek god, the radi­ance of one of Diana's nymphs. With the monthly best seller we acquire culture, the envy of our less literate neighbors and the respect of the sophisticated. In every case the motivation analyst has found some deep-seated wish or fear, whose energy can be used to move the consumer to part with cash and so, indirectly, to turn the wheels of industry. Stored in the minds and bodies of countless individuals, this po­tential energy is released by, and transmitted along, a line of symbols carefully laid out so as to bypass ra­tionality and obscure the real issue.

Sometimes the symbols take effect by being dispro­portionately impressive, haunting and fascinating in their own right. Of this kind are the rites and pomps of religion. These "beauties of holiness" strengthen faith where it already exists and, where there is no faith, contribute to conversion. Appealing, as they do, only to the aesthetic sense, they guarantee neither the truth nor the ethical value of the doctrines with which they have been, quite arbitrarily, associated. As a mat­ter of plain historical fact, the beauties of holiness have often been matched and indeed surpassed by the beauties of unholiness. Under Hitler, for example, the yearly Nuremberg rallies were masterpieces of ritual and theatrical art. "I had spent six years in St. Pe­tersburg before the war in the best days of the old Russian ballet," writes Sir Neville Henderson, the Brit­ish ambassador to Hitler's Germany, "but for gran­diose beauty I have never seen any ballet to compare with the Nuremberg rally." One thinks of Keats -- "beauty is truth, truth beauty." Alas, the identity ex­ists only on some ultimate, supramundane level. On the levels of politics and theology, beauty is perfectly compatible with nonsense and tyranny. Which is very fortunate; for if beauty were incompatible with non­sense and tyranny, there would be precious little art in the world. The masterpieces of painting, sculpture and architecture were produced as religious or political propaganda, for the greater glory of a god, a govern­ment or a priesthood. But most kings and priests have been despotic and all religions have been riddled with superstition. Genius has been the servant of tyranny and art has advertised the merits of the local cult. Time, as it passes, separates the good art from the bad meta­physics. Can we learn to make this separation, not after the event, but while it is actually taking place? That is the question.

In commercial propaganda the principle of the disproportionately fascinating symbol is clearly under­stood. Every propagandist has his Art Department, and attempts are constantly being made to beautify the billboards with striking posters, the advertising pages of magazines with lively drawings and photo­graphs. There are no masterpieces; for masterpieces appeal only to a limited audience, and the commercial propagandist is out to captivate the majority. For him, the ideal is a moderate excellence. Those who like this not too good, but sufficiently striking, art may be ex­pected to like the products with which it has been associated and for which it symbolically stands.

Another disproportionately fascinating symbol is the Singing Commercial. Singing Commercials are a recent invention; but the Singing Theological and the Singing Devotional -- the hymn and the psalm -- are as old as religion itself. Singing Militaries, or marching songs, are coeval with war, and Singing Patriotics, the precursors of our national anthems, were doubtless used to promote group solidarity, to emphasize the dis­tinction between "us" and "them," by the wandering bands of paleolithic hunters and food gatherers. To most people music is intrinsically attractive. Moreover, melodies tend to ingrain themselves in the listener's mind. A tune will haunt the memory during the whole of a lifetime. Here, for example, is a quite uninterest­ing statement or value judgment. As it stands nobody will pay attention to it. But now set the words to a catchy and easily remembered tune. Immediately they become words of power. Moreover, the words will tend automatically to repeat themselves every time the mel­ody is heard or spontaneously remembered. Orpheus has entered into an alliance with Pavlov -- the power of sound with the conditioned reflex. For the commercial propagandist, as for his colleagues in the fields of poli­tics and religion, music possesses yet another advan­tage. Nonsense which it would be shameful for a rea­sonable being to write, speak or hear spoken can be sung or listened to by that same rational being with pleasure and even with a kind of intellectual convic­tion. Can we learn to separate the pleasure of singing or of listening to song from the all too human tend­ency to believe in the propaganda which the song is putting over? That again is the question.

Thanks to compulsory education and the rotary press, the propagandist has been able, for many years past, to convey his messages to virtually every adult in every civilized country. Today, thanks to radio and television, he is in the happy position of being able to communicate even with unschooled adults and not yet literate children.

Children, as might be expected, are highly suscepti­ble to propaganda. They are ignorant of the world and its ways, and therefore completely unsuspecting. Their critical faculties are undeveloped. The youngest of them have not yet reached the age of reason and the older ones lack the experience on which their new-found rationality can effectively work. In Europe, con­scripts used to be playfully referred to as "cannon fodder." Their little brothers and sisters have now be­come radio fodder and television fodder. In my child­hood we were taught to sing nursery rhymes and, in pious households, hymns. Today the little ones warble the Singing Commercials. Which is better -- "Rheingold is my beer, the dry beer," or "Hey diddle-diddle, the cat and the fiddle"? "Abide with me" or "You'll wonder where the yellow went, when you brush your teeth with Pepsodent"? Who knows?

"I don't say that children should be forced to harass their parents into buying products they've seen adver­tised on television, but at the same time I cannot close my eyes to the fact that it's being done every day." So writes the star of one of the many programs beamed to a juvenile audience. "Children," he adds, "are living, talking records of what we tell them every day." And in due course these living, talking records of television commercials will grow up, earn money and buy the products of industry. "Think," writes Mr. Clyde Miller ecstatically, "think of what it can mean to your firm in profits if you can condition a million or ten million children, who will grow up into adults trained to buy your product, as soldiers are trained in advance when they hear the trigger words, Forward March!" Yes, just think of it! And at the same time remember that the dictators and the would-be dicta­tors have been thinking about this sort of thing for years, and that millions, tens of millions, hundreds of millions of children are in process of growing up to buy the local despot's ideological product and, like well-trained soldiers, to respond with appropriate be­havior to the trigger words implanted in those young minds by the despot's propagandists.

Self-government is in inverse ratio to numbers. The larger the constituency, the less the value of any par­ticular vote. When he is merely one of millions, the individual elector feels himself to be impotent, a neg­ligible quantity. The candidates he has voted into office are far away, at the top of the pyramid of power. Theoretically they are the servants of the people; but in fact it is the servants who give orders and the peo­ple, far off at the base of the great pyramid, who must obey. Increasing population and advancing technology have resulted in an increase in the number and complexity of organizations, an increase in the amount of power concentrated in the hands of officials and a corre­sponding decrease in the amount of control exercised by electors, coupled with a decrease in the public's regard for democratic procedures. Already weakened by the vast impersonal forces at work in the modern world, democratic institutions are now being under­mined from within by the politicians and their propa­gandists.

Human beings act in a great variety of irrational ways, but all of them seem to be capable, if given a fair chance, of making a reasonable choice in the light of available evidence. Democratic institutions can be made to work only if all concerned do their best to impart knowledge and to encourage rationality. But today, in the world's most powerful democracy, the politicians and their propagandists prefer to make non­sense of democratic procedures by appealing almost exclusively to the ignorance and irrationality of the electors. "Both parties," we were told in 1956 by the editor of a leading business journal, "will merchandize their candidates and issues by the same methods that business has developed to sell goods. These include scientific selection of appeals and planned repetition. . . . Radio spot announcements and ads will repeat phrases with a planned intensity. Billboards will push slogans of proven power. . . . Candidates need, in addition to rich voices and good diction, to be able to look 'sincerely' at the TV camera."

The political merchandisers appeal only to the weak­nesses of voters, never to their potential strength. They make no attempt to educate the masses into becoming fit for self-government; they are content merely to manipulate and exploit them. For this pur­pose all the resources of psychology and the social sciences are mobilized and set to work. Carefully se­lected samples of the electorate are given "interviews in depth." These interviews in depth reveal the uncon­scious fears and wishes most prevalent in a given so­ciety at the time of an election. Phrases and images aimed at allaying or, if necessary, enhancing these fears, at satisfying these wishes, at least symbolically, are then chosen by the experts, tried out on readers and audiences, changed or improved in the light of the information thus obtained. After which the political campaign is ready for the mass communicators. All that is now needed is money and a candidate who can be coached to look "sincere." Under the new dispen­sation, political principles and plans for specific action have come to lose most of their importance. The person­ality of the candidate and the way he is projected by the advertising experts are the things that really mat­ter.

In one way or another, as vigorous he-man or kindly father, the candidate must be glamorous. He must also be an entertainer who never bores his audience. Inured to television and radio, that audience is accustomed to being distracted and does not like to be asked to con­centrate or make a prolonged intellectual effort. All speeches by the entertainer-candidate must therefore be short and snappy. The great issues of the day must be dealt with in five minutes at the most -- and prefera­bly (since the audience will be eager to pass on to something a little livelier than inflation or the H-bomb) in sixty seconds flat. The nature of oratory is such that there has always been a tendency among politicians and clergymen to over-simplify complex is­sues. From a pulpit or a platform even the most con­scientious of speakers finds it very difficult to tell the whole truth. The methods now being used to merchan­dise the political candidate as though he were a deo­dorant positively guarantee the electorate against ever hearing the truth about anything.

VII.
Brainwashing

In the two preceding chapters I have described the techniques of what may be called wholesale mind-ma­nipulation, as practiced by the greatest demagogue and the most successful salesmen in recorded history. But no human problem can be solved by wholesale methods alone. The shotgun has its place, but so has the hypo­dermic syringe. In the chapters that follow I shall describe some of the more effective techniques for ma­nipulating not crowds, not entire publics, but isolated individuals.

In the course of his epoch-making experiments on the conditioned reflex, Ivan Pavlov observed that, when subjected to prolonged physical or psychic stress, laboratory animals exhibit all the symptoms of a nervous breakdown. Refusing to cope any longer with the intolerable situation, their brains go on strike, so to speak, and either stop working altogether (the dog loses consciousness), or else resort to slow­downs and sabotage (the dog behaves unrealistically, or develops the kind of physical symptoms which, in a human being, we would call hysterical). Some animals are more resistant to stress than others. Dogs possess­ing what Pavlov called a "strong excitatory" constitution break down much more quickly than dogs of a merely "lively" (as opposed to a choleric or agitated) temperament. Similarly "weak inhibitory" dogs reach the end of their tether much sooner than do "calm imperturbable" dogs. But even the most stoical dog is unable to resist indefinitely. If the stress to which he is subjected is sufficiently intense or sufficiently pro­longed, he will end by breaking down as abjectly and as completely as the weakest of his kind.

Pavlov's findings were confirmed in the most dis­tressing manner, and on a very large scale, during the two World Wars. As the result of a single catastrophic experience, or of a succession of terrors less appalling but frequently repeated, soldiers develop a number of disabling psychophysical symptoms. Temporary unconsciousness, extreme agitation, lethargy, functional blindness or paralysis, completely unrealistic responses to the challenge of events, strange reversals of lifelong patterns of behavior -- all the symptoms, which Pavlov observed in his dogs, reappeared among the victims of what in the First World War was called "shell shock," in the Second, "battle fatigue." Every man, like every dog, has his own individual limit of endurance. Most men reach their limit after about thirty days of more or less continuous stress under the conditions of mod­ern combat. The more than averagely susceptible suc­cumb in only fifteen days. The more than averagely tough can resist for forty-five or even fifty days. Strong or weak, in the long run all of them break down. All, that is to say, of those who are initially sane. For, ironically enough, the only people who can hold up indefinitely under the stress of modern war are psychotics. Individual insanity is immune to the consequences of collective insanity.

The fact that every individual has his breaking point has been known and, in a crude unscientific way, exploited from time immemorial. In some cases man's dreadful inhumanity to man has been inspired by the love of cruelty for its own horrible and fascinating sake. More often, however, pure sadism was tempered by utilitarianism, theology or reasons of state. Physi­cal torture and other forms of stress were inflicted by lawyers in order to loosen the tongues of reluctant witnesses; by clergymen in order to punish the unor­thodox and induce them to change their opinions; by the secret police to extract confessions from persons suspected of being hostile to the government. Under Hitler, torture, followed by mass extermination, was used on those biological heretics, the Jews. For a young Nazi, a tour of duty in the Extermination Camps was (in Himmler's words) "the best indoctrina­tion on inferior beings and the subhuman races." Given the obsessional quality of the anti-Semitism which Hitler had picked up as a young man in the slums of Vienna, this revival of the methods employed by the Holy Office against heretics and witches was inevitable. But in the light of the findings of Pavlov and of the knowledge gained by psychiatrists in the treatment of war neuroses, it seems a hideous and grotesque anachronism. Stresses amply sufficient to cause a complete cerebral breakdown can be induced by methods which, though hatefully inhuman, fall short of physical torture.

Whatever may have happened in earlier years, it seems fairly certain that torture is not extensively used by the Communist police today. They draw their inspiration, not from the Inquisitor or the SS man, but from the physiologist and his methodically condi­tioned laboratory animals. For the dictator and his policemen, Pavlov's findings have important practical implications. If the central nervous system of dogs can be broken down, so can the central nervous system of political prisoners. It is simply a matter of applying the right amount of stress for the right length of time. At the end of the treatment, the prisoner will be in a state of neurosis or hysteria, and will be ready to confess whatever his captors want him to confess.

But confession is not enough. A hopeless neurotic is no use to anyone. What the intelligent and practical dictator needs is not a patient to be institutionalized, or a victim to be shot, but a convert who will work for the Cause. Turning once again to Pavlov, he learns that, on their way to the point of final breakdown, dogs become more than normally suggestible. New be­havior patterns can easily be installed while the dog is at or near the limit of its cerebral endurance, and these new behavior patterns seem to be ineradicable. The animal in which they have been implanted cannot be deconditioned; that which it has learned under stress will remain an integral part of its make-up.

Psychological stresses can be produced in many ways. Dogs become disturbed when stimuli are unu­sually strong; when the interval between a stimulus and the customary response is unduly prolonged and the animal is left in a state of suspense; when the brain is confused by stimuli that run counter to what the dog has learned to expect; when stimuli make no sense within the victim's established frame of ref­erence. Furthermore, it has been found that the de­liberate induction of fear, rage or anxiety markedly heightens the dog's suggestibility. If these emotions are kept at a high pitch of intensity for a long enough time, the brain goes "on strike." When this happens, new behavior patterns may be installed with the great­est of ease.

Among the physical stresses that increase a dog's suggestibility are fatigue, wounds and every form of sickness.

For the would-be dictator these findings possess important practical implications. They prove, for example, that Hitler was quite right in maintaining that mass meetings at night were more effective than mass meetings in the daytime. During the day, he wrote, "man's will power revolts with highest energy against any attempt at being forced under another's will and another's opinion. In the evening, however, they succumb more easily to the dominating force of a stronger will."

Pavlov would have agreed with him; fatigue in­creases suggestibility. (That is why, among other rea­sons, the commercial sponsors of television programs prefer the evening hours and are ready to back their preference with hard cash.)

Illness is even more effective than fatigue as an intensifier of suggestibility. In the past, sickrooms were the scene of countless religious conversions. The scientifically trained dictator of the future will have all the hospitals in his dominions wired for sound and equipped with pillow speakers. Canned persuasion will be on the air twenty-four hours a day, and the more important patients will be visited by political soul-savers and mind-changers just as, in the past, their ancestors were visited by priests, nuns and pious lay­men.

The fact that strong negative emotions tend to heighten suggestibility and so facilitate a change of heart had been observed and exploited long before the days of Pavlov. As Dr. William Sargant has pointed out in his enlightening book, Battle for the Mind, John Wesley's enormous success as a preacher was based upon an intuitive understanding of the central nervous system. He would open his sermon with a long and detailed description of the torments to which, un­less they underwent conversion, his hearers would un­doubtedly be condemned for all eternity. Then, when terror and an agonizing sense of guilt had brought his audience to the verge, or in some cases over the verge, of a complete cerebral breakdown, he would change his tone and promise salvation to those who believed and repented. By this kind of preaching, Wesley converted thousands of men, women and children. Intense, pro­longed fear broke them down and produced a state of greatly intensified suggestibility. In this state they were able to accept the preacher's theological pro­nouncements without question. After which they were reintegrated by words of comfort, and emerged from their ordeal with new and generally better behavior patterns ineradicably implanted in their minds and nervous systems.

The effectiveness of political and religious propa­ganda depends upon the methods employed, not upon the doctrines taught. These doctrines may be true or false, wholesome or pernicious -- it makes little or no difference. If the indoctrination is given in the right way at the proper stage of nervous exhaustion, it will work. Under favorable conditions, practically every­body can be converted to practically anything.

We possess detailed descriptions of the methods used by the Communist police for dealing with polit­ical prisoners. From the moment he is taken into custody, the victim is subjected systematically to many kinds of physical and psychological stress. He is badly fed, he is made extremely uncomfortable, he is not allowed to sleep for more than a few hours each night. And all the time he is kept in a state of suspense, uncertainty and acute apprehension. Day after day -- or rather night after night, for these Pavlovian police­men understand the value of fatigue as an intensifier of suggestibility -- he is questioned, often for many hours at a stretch, by interrogators who do their best to frighten, confuse and bewilder him. After a few weeks or months of such treatment, his brain goes on strike and he confesses whatever it is that his captors want him to confess. Then, if he is to be converted rather than shot, he is offered the comfort of hope. If he will but accept the true faith, he can yet be saved -- not, of course, in the next life (for, officially, there is no next life), but in this.

Similar but rather less drastic methods were used during the Korean War on military prisoners. In their Chinese camps the young Western captives were systematically subjected to stress. Thus, for the most trivial breaches of the rules, offenders would be sum­moned to the commandant's office, there to be ques­tioned, browbeaten and publicly humiliated. And the process would be repeated, again and again, at any hour of the day or night. This continuous harassment produced in its victims a sense of bewilderment and chronic anxiety. To intensify their sense of guilt, pris­oners were made to write and rewrite, in ever more intimate detail, long autobiographical accounts of their shortcomings. And after having confessed their own sins, they were required to confess the sins of their companions. The aim was to create within the camp a nightmarish society, in which everybody was spying on, and informing against, everyone else. To these mental stresses were added the physical stresses of malnutrition, discomfort and illness. The increased suggestibility thus induced was skilfully exploited by the Chinese, who poured into these abnormally recep­tive minds large doses of pro-Communist and anti-capi­talist literature. These Pavlovian techniques were re­markably successful. One out of every seven American prisoners was guilty, we are officially told, of grave collaboration with the Chinese authorities, one out of three of technical collaboration.

It must not be supposed that this kind of treatment is reserved by the Communists exclusively for their enemies. The young field workers, whose business it was, during the first years of the new regime, to act as Communist missionaries and organizers in China's in­numerable towns and villages were made to take a course of indoctrination far more intense than that to which any prisoner of war was ever subjected. In his China under Communism R. L. Walker describes the methods by which the party leaders are able to fabri­cate out of ordinary men and women the thousands of selfless fanatics required for spreading the Communist gospel and for enforcing Communist policies. Under this system of training, the human raw material is shipped to special camps, where the trainees are com­pletely isolated from their friends, families and the outside world in general. In these camps they are made to perform exhausting physical and mental work; they are never alone, always in groups; they are encouraged to spy on one another; they are required to write self-accusatory autobiographies; they live in chronic fear of the dreadful fate that may befall them on account of what has been said about them by in­formers or of what they themselves have confessed. In this state of heightened suggestibility they are given an intensive course in theoretical and applied Marxism -- a course in which failure to pass examinations may mean anything from ignominious expulsion to a term in a forced labor camp or even liquidation. After about six months of this kind of thing, prolonged mental and physical stress produces the results which Pavlov's findings would lead one to expect. One after another, or in whole groups, the trainees break down. Neurotic and hysterical symptoms make their appearance. Some of the victims commit suicide, others (as many, we are told, as 20 per cent of the total) develop a severe mental illness. Those who survive the rigors of the conversion process emerge with new and ineradicable behavior patterns. All their ties with the past -- friends, family, traditional decencies and pieties -- have been severed. They are new men, re-created in the im­age of their new god and totally dedicated to his serv­ice.

Throughout the Communist world tens of thousands of these disciplined and devoted young men are being turned out every year from hundreds of conditioning centers. What the Jesuits did for the Roman Church of the Counter Reformation, these products of a more scientific and even harsher training are now doing, and will doubtless continue to do, for the Communist parties of Europe, Asia and Africa.

In politics Pavlov seems to have been an old-fash­ioned liberal. But, by a strange irony of fate, his re­searches and the theories he based upon them have called into existence a great army of fanatics dedi­cated heart and soul, reflex and nervous system, to the destruction of old-fashioned liberalism, wherever it can be found.

Brainwashing, as it is now practiced, is a hybrid technique, depending for its effectiveness partly on the systematic use of violence, partly on skilful psychologi­cal manipulation. It represents the tradition of 1984 on its way to becoming the tradition of Brave New World. Under a long-established and well-regulated dic­tatorship our current methods of semiviolent manipula­tion will seem, no doubt, absurdly crude. Conditioned from earliest infancy (and perhaps also biologically predestined), the average middle- or lower-caste indi­vidual will never require conversion or even a re­fresher course in the true faith. The members of the highest caste will have to be able to think new thoughts in response to new situations; consequently their training will be much less rigid than the train­ing imposed upon those whose business is not to rea­son why, but merely to do and die with the minimum of fuss. These upper-caste individuals will be mem­bers, still, of a wild species -- the trainers and guard­ians, themselves only slightly conditioned, of a breed of completely domesticated animals. Their wildness will make it possible for them to become heretical and rebellious. When this happens, they will have to be either liquidated, or brainwashed back into orthodoxy, or (as in Brave New World) exiled to some island, where they can give no further trouble, except of course to one another. But universal infant condition­ing and the other techniques of manipulation and con­trol are still a few generations away in the future. On the road to the Brave New World our rulers will have to rely on the transitional and provisional techniques of brainwashing.

VIII.
Chemical Persuasion

In the Brave New World of my fable there was no whisky, no tobacco, no illicit heroin, no bootlegged co­caine. People neither smoked, nor drank, nor sniffed, nor gave themselves injections. Whenever anyone felt depressed or below par, he would swallow a tablet or two of a chemical compound called soma. The original soma, from which I took the name of this hypothetical drug, was an unknown plant (possibly Asclepias aeida) used by the ancient Aryan invaders of India in one of the most solemn of their religious rites. The intoxicating juice expressed from the stems of this plant was drunk by the priests and nobles in the course of an elaborate ceremony. In the Vedic hymns we are told that the drinkers of soma were blessed in many ways. Their bodies were strengthened, their hearts were filled with courage, joy and enthusiasm, their minds were enlightened and in an immediate ex­perience of eternal life they received the assurance of their immortality. But the sacred juice had its draw­backs. Soma was a dangerous drug -- so dangerous that even the great sky-god, Indra, was sometimes made ill by drinking it. Ordinary mortals might even die of an overdose. But the experience was so transcendently blissful and enlightening that soma drinking was regarded as a high privilege. For this privilege no price was too great.

The soma of Brave New World had none of the draw­backs of its Indian original. In small doses it brought a sense of bliss, in larger doses it made you see visions and, if you took three tablets, you would sink in a few minutes into refreshing sleep. And all at no physiologi­cal or mental cost. The Brave New Worlders could take holidays from their black moods, or from the familiar annoyances of everyday life, without sacrificing their health or permanently reducing their efficiency.

In the Brave New World the soma habit was not a private vice; it was a political institution, it was the very essence of the Life, Liberty and Pursuit of Happiness guaranteed by the Bill of Rights. But this most precious of the subjects' inalienable privileges was at the same time one of the most powerful instruments of rule in the dictator's armory. The systematic drugging of individuals for the benefit of the State (and inciden­tally, of course, for their own delight) was a main plank in the policy of the World Controllers. The daily soma ration was an insurance against personal malad­justment, social unrest and the spread of subversive ideas. Religion, Karl Marx declared, is the opium of the people. In the Brave New World this situation was reversed. Opium, or rather soma, was the people's reli­gion. Like religion, the drug had power to console and compensate, it called up visions of another, better world, it offered hope, strengthened faith and pro­moted charity. Beer, a poet has written,

. . .does more than Milton can
To justify God's ways to man.

And let us remember that, compared with soma, beer is a drug of the crudest and most unreliable kind. In this matter of justifying God's ways to man, soma is to alcohol as alcohol is to the theological arguments of Milton.

In 1931, when I was writing about the imaginary synthetic by means of which future generations would be made both happy and docile, the well-known Ameri­can biochemist, Dr. Irvine Page, was preparing to leave Germany, where he had spent the three preced­ing years at the Kaiser Wilhelm Institute, working on the chemistry of the brain. "It is hard to understand," Dr. Page has written in a recent article, "why it took so long for scientists to get around to investigating the chemical reactions in their own brains. I speak," he adds, "from acute personal experience. When I came home in 1931 . . . I could not get a job in this field (the field of brain chemistry) or stir a ripple of interest in it." Today, twenty-seven years later, the non-existent ripple of 1931 has become a tidal wave of biochemical and psychopharmacological research. The enzymes which regulate the workings of the brain are being studied. Within the body, hitherto unknown chemical substances such as adrenochrome and serotonin (of which Dr. Page was a co-discoverer) have been isolated and their far-reaching effects on our mental and physical functions are now being investigated. Meanwhile new drugs are being synthesized -- drugs that reinforce or correct or interfere with the actions of the various chemicals, by means of which the nervous system performs its daily and hourly miracles as the controller of the body, the instrument and medi­ator of consciousness. From our present point of view, the most interesting fact about these new drugs is that they temporarily alter the chemistry of the brain and the associated state of the mind without doing any permanent damage to the organism as a whole. In this respect they are like soma -- and profoundly unlike the mind-changing drugs of the past. For example, the classical tranquillizer is opium. But opium is a dangerous drug which, from neolithic times down to the present day, has been making addicts and ruining health. The same is true of the classical euphoric, alco­hol -- the drug which, in the words of the Psalmist, "maketh glad the heart of man." But unfortunately alcohol not only maketh glad the heart of man; it also, in excessive doses, causes illness and addiction, and has been a main source, for the last eight or ten thou­sand years, of crime, domestic unhappiness, moral deg­radation and avoidable accidents.

Among the classical stimulants, tea, coffee and matщ are, thank goodness, almost completely harmless. They are also very weak stimulants. Unlike these "cups that cheer but not inebriate," cocaine is a very powerful and a very dangerous drug. Those who make use of it must pay for their ecstasies, their sense of unlimited physical and mental power, by spells of agonizing depression, by such horrible physical symptoms as the sensation of being infested by myriads of crawling insects and by paranoid delusions that may lead to crimes of violence. Another stimulant of more recent vintage is amphetamine, better known under its trade name of Benzedrine. Amphetamine works very effec­tively -- but works, if abused, at the expense of mental and physical health. It has been reported that, in Ja­pan, there are now about one million amphetamine ad­dicts.

Of the classical vision-producers the best known are the peyote of Mexico and the southwestern United States and Cannabis sativa, consumed all over the world under such names as hashish, bhang, kif and marihuana. According to the best medical and anthro­pological evidence, peyote is far less harmful than the White Man's gin or whisky. It permits the Indians who use it in their religious rites to enter paradise, and to feel at one with the beloved community, without making them pay for the privilege by anything worse than the ordeal of having to chew on something with a revolting flavor and of feeling somewhat nauseated for an hour or two. Cannabis sativa is a less innocuous drug -- though not nearly so harmful as the sen­sation-mongers would have us believe. The Medical Committee, appointed in 1944 by the Mayor of New York to investigate the problem of marihuana, came to the conclusion, after careful investigation, that Can­nabis sativa is not a serious menace to society, or even to those who indulge in it. It is merely a nuisance.

From these classical mind-changes we pass to the latest products of psychopharmacological research. Most highly publicized of these are the three new tranquillizers, reserpine, chlorpromazine and meprobamate. Administered to certain classes of psychotics, the first two have proved to be remarkably effective, not in curing mental illnesses, but at least in temporarily abolishing their more distressing symptoms. Meproba­mate (alias Miltown) produces similar effects in per­sons suffering from various forms of neurosis. None of these drugs is perfectly harmless; but their cost, in terms of physical health and mental efficiency, is ex­traordinarily low. In a world where nobody gets any­thing for nothing tranquillizers offer a great deal for very little. Miltown and chlorpromazine are not yet soma; but they come fairly near to being one of the aspects of that mythical drug. They provide temporary relief from nervous tension without, in the great ma­jority of cases, inflicting permanent organic harm, and without causing more than a rather slight im­pairment, while the drug is working, of intellectual and physical efficiency. Except as narcotics, they are probably to be preferred to the barbiturates, which blunt the mind's cutting edge and, in large doses, cause a number of undesirable psychophysical symp­toms and may result in a full-blown addiction.

In LSD-25 (lysergic acid diethylamide) the phar­macologists have recently created another aspect of soma -- a perception-improver and vision-producer that is, physiologically speaking, almost costless. This ex­traordinary drug, which is effective in doses as small as fifty or even twenty-five millionths of a gram, has power (like peyote) to transport people into the other world. In the majority of cases, the other world to which LSD-25 gives access is heavenly; alternatively it may be purgatorial or even infernal. But, positive, or negative, the lysergic acid experience is felt by al­most everyone who undergoes it to be profoundly significant and enlightening. In any event, the fact that minds can be changed so radically at so little cost to the body is altogether astonishing.

Soma was not only a vision-producer and a tranquil­lizer; it was also (and no doubt impossibly) a stimu­lant of mind and body, a creator of active euphoria as well as of the negative happiness that follows the re­lease from anxiety and tension.

The ideal stimulant -- powerful but innocuous -- still awaits discovery. Amphetamine, as we have seen, was far from satisfactory; it exacted too high a price for what it gave. A more promising candidate for the role of soma in its third aspect is Iproniazid, which is now being used to lift depressed patients out of their misery, to enliven the apathetic and in general to in­crease the amount of available psychic energy. Still more promising, according to a distinguished phar­macologist of my acquaintance, is a new compound, still in the testing stage, to be known as Deaner. Deaner is an amino-alcohol and is thought to increase the production of acetyl-choline within the body, and thereby to increase the activity and effectiveness of the nervous system. The man who takes the new pill needs less sleep, feels more alert and cheerful, thinks faster and better -- and all at next to no organic cost, at any rate in the short run. It sounds almost too good to be true.

We see then that, though soma does not yet exist (and will probably never exist), fairly good substi­tutes for the various aspects of soma have already been discovered. There are now physiologically cheap tranquillizers, physiologically cheap vision-producers and physiologically cheap stimulants.

That a dictator could, if he so desired, make use of these drugs for political purposes is obvious. He could ensure himself against political unrest by changing the chemistry of his subjects' brains and so making them content with their servile condition. He could use tranquillizers to calm the excited, stimulants to arouse enthusiasm in the indifferent, halluciants to distract the attention of the wretched from their miseries. But how, it may be asked, will the dictator get his subjects to take the pills that will make them think, feel and behave in the ways he finds desirable? In all probabil­ity it will be enough merely to make the pills available. Today alcohol and tobacco are available, and people spend considerably more on these very unsatisfactory euphorics, pseudo-stimulants and sedatives than they are ready to spend on the education of their children. Or consider the barbiturates and the tranquillizers. In the United States these drugs can be obtained only on a doctor's prescription. But the demand of the Ameri­can public for something that will make life in an urban-industrial environment a little more tolerable is so great that doctors are now writing prescriptions for the various tranquillizers at the rate of forty-eight millions a year. Moreover, a majority of these prescrip­tions are refilled. A hundred doses of happiness are not enough: send to the drugstore for another bottle -- and, when that is finished, for another. . . . There can be no doubt that, if tranquillizers could be bought as easily and cheaply as aspirin, they would be con­sumed, not by the billions, as they are at present, but by the scores and hundreds of billions. And a good, cheap stimulant would be almost as popular.

Under a dictatorship pharmacists would be in­structed to change their tune with every change of circumstances. In times of national crisis it would be their business to push the sale of stimulants. Between crises, too much alertness and energy on the part of his subjects might prove embarrassing to the tyrant. At such times the masses would be urged to buy tran­quillizers and vision-producers. Under the influence of these soothing syrups they could be relied upon to give their master no trouble.

As things now stand, the tranquillizers may prevent some people from giving enough trouble, not only to their rulers, but even to themselves. Too much tension is a disease; but so is too little. There are certain occasions when we ought to be tense, when an excess of tranquillity (and especially of tranquillity imposed from the outside, by a chemical) is entirely inappropri­ate.

At a recent symposium on meprobamate, in which I was a participant, an eminent biochemist playfully suggested that the United States government should make a free gift to the Soviet people of fifty billion doses of this most popular of the tranquillizers. The joke had a serious point to it. In a contest between two populations, one of which is being constantly stimu­lated by threats and promises, constantly directed by one-pointed propaganda, while the other is no less con­stantly being distracted by television and tranquillized by Miltown, which of the opponents is more likely to come out on top?

As well as tranquillizing, hallucinating and stimulat­ing, the soma of my fable had the power of heighten­ing suggestibility, and so could be used to reinforce the effects of governmental propaganda. Less effectively and at a higher physiological cost, several drugs al­ready in the pharmacopoeia can be used for the same purpose. There is scopolamine, for example, the active principle of henbane and, in large doses, a powerful poison; there are pentothal and sodium amytal. Nick­named for some odd reason "the truth serum," pento­thal has been used by the police of various countries for the purpose of extracting confessions from (or per­haps suggesting confessions to) reluctant criminals. Pentothal and sodium amytal lower the barrier be­tween the conscious and the subconscious mind and are of great value in the treatment of "battle fatigue" by the process known in England as "abreaction ther­apy," in America as "narcosynthesis." It is said that these drugs are sometimes employed by the Commu­nists, when preparing important prisoners for their public appearance in court.

Meanwhile pharmacology, biochemistry and neurol­ogy are on the march, and we can be quite certain that, in the course of the next few years, new and better chemical methods for increasing suggestibility and lowering psychological resistance will be dis­covered. Like everything else, these discoveries may be used well or badly. They may help the psychiatrist in his battle against mental illness, or they may help the dictator in his battle against freedom. More probably (since science is divinely impartial) they will both en­slave and make free, heal and at the same time destroy.

IX.
Subconscious Persuasion

In a footnote appended to the 1919 edition of his book, The Interpretation of Dreams, Sigmund Freud called attention to the work of Dr. Poetzl, an Austrian neu­rologist, who had recently published a paper de­scribing his experiments with the tachistoscope. (The tachistoscope is an instrument that comes in two forms -- a viewing box, into which the subject looks at an image that is exposed for a small fraction of a second; a magic lantern with a high-speed shutter, capable of projecting an image very briefly upon a screen.) In these experiments Poetzl required the sub­jects to make a drawing of what they had consciously noted of a picture exposed to their view in a tachisto­scope. . . . He then turned his attention to the dreams dreamed by the subjects during the following night and required them once more to make drawings of appropriate portions of these dreams. It was shown unmistakably that those details of the exposed picture which had not been noted by the subject provided ma­terial for the construction of the dream."

With various modifications and refinements Poetzl's experiments have been repeated several times, most recently by Dr. Charles Fisher, who has contributed three excellent papers on the subject of dreams and "preconscious perception" to the Journal of the Ameri­can Psychoanalytic Association. Meanwhile the academic psychologists have not been idle. Confirming Poetzl's findings, their studies have shown that people actually see and hear a great deal more than they consciously know they see and hear, and that what they see and hear without knowing it is recorded by the subconscious mind and may affect their conscious thoughts, feelings and behavior.

Pure science does not remain pure indefinitely. Sooner or later it is apt to turn into applied science and finally into technology. Theory modulates into in­dustrial practice, knowledge becomes power, formulas and laboratory experiments undergo a metamorphosis, and emerge as the H-bomb. In the present case, Poetzl's nice little piece of pure science, and all the other nice little pieces of pure science in the field of preconscious perception, retained their pristine purity for a surprisingly long time. Then, in the early au­tumn of 1957, exactly forty years after the publication of Poetzl's original paper, it was announced that their purity was a thing of the past; they had been applied, they had entered the realm of technology. The an­nouncement made a considerable stir, and was talked and written about all over the civilized world. And no wonder; for the new technique of "subliminal projec­tion," as it was called, was intimately associated with mass entertainment, and in the life of civilized human beings mass entertainment now plays a part compara­ble to that played in the Middle Ages by religion. Our epoch has been given many nicknames -- the Age of Anxiety, the Atomic Age, the Space Age. It might, with equally good reason, be called the Age of Televi­sion Addiction, the Age of Soap Opera, the Age of the Disk Jockey. In such an age the announcement that Poetzl's pure science had been applied in the form of a technique of subliminal projection could not fail to arouse the most intense interest among the world's mass entertainees. For the new technique was aimed directly at them, and its purpose was to manipulate their minds without their being aware of what was being done to them. By means of specially designed tachistoscopes words or images were to be flashed for a millisecond or less upon the screens of television sets and motion picture theaters during (not before or after) the program. "Drink Coca-Cola" or "Light up a Camel" would be superimposed upon the lovers' em­brace, the tears of the broken-hearted mother, and the optic nerves of the viewers would record these secret messages, their subconscious minds would respond to them and in due course they would consciously feel a craving for soda pop and tobacco. And meanwhile other secret messages would be whispered too softly, or squeaked too shrilly, for conscious hearing. Con­sciously the listener might be paying attention to some phrase as "Darling, I love you"; but subliminally, be­neath the threshold of awareness, his incredibly sensi­tive ears and his subconscious mind would be taking in the latest good news about deodorants and laxatives.

Does this kind of commercial propaganda really work? The evidence produced by the commercial firm that first unveiled a technique for subliminal pro­jection was vague and, from a scientific point of view, very unsatisfactory. Repeated at regular inter­vals during the showing of a picture in a movie theater, the command to buy more popcorn was said to have resulted in a 50 per cent increase in popcorn sales during the intermission. But a single experiment proves very little. Moreover, this particular experiment was poorly set up. There were no controls and no at­tempt was made to allow for the many variables that undoubtedly affect the consumption of popcorn by a theater audience. And anyhow was this the most effec­tive way of applying the knowledge accumulated over the years by the scientific investigators of subcon­scious perception? Was it intrinsically probable that, by merely flashing the name of a product and a com­mand to buy it, you would be able to break down sales resistance and recruit new customers? The answer to both these questions is pretty obviously in the nega­tive. But this does not mean, of course, that the findings of the neurologists and psychologists are with­out any practical importance. Skilfully applied, Poetzl's nice little piece of pure science might well become a powerful instrument for the manipulation of unsuspecting minds.

For a few suggestive hints let us now turn from the popcorn vendors to those who, with less noise but more imagination and better methods, have been experiment­ing in the same field. In Britain, where the process of manipulating minds below the level of consciousness is known as "strobonic injection," investigators have stressed the practical importance of creating the right psychological conditions for subconscious persuasion. A suggestion above the threshold of awareness is more likely to take effect when the recipient is in a light hypnotic trance, under the influence of certain drugs, or has been debilitated by illness, starvation, or any kind of physical or emotional stress. But what is true for suggestions above the threshold of consciousness is also true for suggestions beneath that threshold. In a word, the lower the level of a person's psychological resistance, the greater will be the effectiveness of strobonically injected suggestions. The scientific dictator of tomorrow will set up his whispering machines and subliminal projectors in schools and hospitals (chil­dren and the sick are highly suggestible), and in all public places where audiences can be given a preliminary softening up by suggestibility-increasing oratory or rituals.

From the conditions under which we may expect subliminal suggestion to be effective we now pass to the suggestions themselves. In what terms should the propagandist address himself to his victims' subcon­scious minds? Direct commands ("Buy popcorn" or "Vote for Jones") and unqualified statements ("Social­ism stinks" or "X's toothpaste cures halitosis") are likely to take effect only upon those minds that are already partial to Jones and popcorn, already alive to the dangers of body odors and the public ownership of the means of production. But to strengthen existing faith is not enough; the propagandist, if he is worth his salt, must create new faith, must know how to bring the indifferent and the undecided over to his side, must be able to mollify and perhaps even convert the hostile. To subliminal assertion and command he knows that he must add subliminal persuasion.

Above the threshold of awareness, one of the most effective methods of non-rational persuasion is what may be called persuasion-by-association. The propagan­dist arbitrarily associates his chosen product, candi­date or cause with some idea, some image of a person or thing which most people, in a given culture, unquestioningly regard as good. Thus, in a selling campaign female beauty may be arbitrarily associated with any­thing from a bulldozer to a diuretic; in a political campaign patriotism may be associated with any cause from apartheid to integration, and with any kind of person, from a Mahatma Gandhi to a Senator McCar­thy. Years ago, in Central America, I observed an example of persuasion-by-association which filled me with an appalled admiration for the men who had de­vised it. In the mountains of Guatemala the only im­ported art works are the colored calendars distributed free of charge by the foreign companies whose prod­ucts are sold to the Indians. The American calendars showed pictures of dogs, of landscapes, of young women in a state of partial nudity. But to the Indian dogs are merely utilitarian objects, landscapes are what he sees only too much of, every day of his life, and half-naked blondes are uninteresting, perhaps a little repulsive. American calendars were, in conse­quence, far less popular than German calendars; for the German advertisers had taken the trouble to find out what the Indians valued and were interested in. I remember in particular one masterpiece of commercial propaganda. It was a calendar put out by a manufac­turer of aspirin. At the bottom of the picture one saw the familiar trademark on the familiar bottle of white tablets. Above it were no snow scenes or autumnal woods, no cocker spaniels or bosomy chorus girls. No -- the wily Germans had associated their pain-relievers with a brightly colored and extremely lifelike picture of the Holy Trinity sitting on a cumulus cloud and surrounded by St. Joseph, the Virgin Mary, as­sorted saints and a large number of angels. The mirac­ulous virtues of acetyl salicylic acid were thus guaranteed, in the Indians' simple and deeply religious minds, by God the Father and the entire heavenly host.

This kind of persuasion-by-association is something to which the techniques of subliminal projection seem to lend themselves particularly well. In a series of ex­periments carried out at New York University, under the auspices of the National Institute of Health, it was found that a person's feelings about some con­sciously seen image could be modified by associating it, on the subconscious level, with another image, or, better still, with value-bearing words. Thus, when asso­ciated, on the subconscious level, with the word "happy," a blank expressionless face would seem to the observer to smile, to look friendly, amiable, outgoing. When the same face was associated, also on the subcon­scious level, with the word "angry," it took on a forbid­ding expression, and seemed to the observer to have become hostile and disagreeable. (To a group of young women, it also came to seem very masculine -- whereas when it was associated with "happy," they saw the face as belonging to a member of their own sex. Fa­thers and husbands, please take note.) For the commer­cial and political propagandist, these findings, it is obvious, are highly significant. If he can put his vic­tims into a state of abnormally high suggestibility, if he can show them, while they are in that state, the thing, the person or, through a symbol, the cause he has to sell, and if, on the subconscious level, he can associate this thing, person or symbol with some value-bearing word or image, he may be able to modify their feelings and opinions without their having any idea of what he is doing. It should be possible, accord­ing to an enterprising commercial group in New Or­leans, to enhance the entertainment value of films and television plays by using this technique. People like to feel strong emotions and therefore enjoy tragedies, thrillers, murder mysteries and tales of passion. The dramatization of a fight or an embrace produces strong emotions in the spectators. It might produce even stronger emotions if it were associated, on the subconscious level, with appropriate words or symbols. For example, in the film version of A Farewell to Arms, the death of the heroine in childbirth might be made even more distressing than it already is by subliminally flashing upon the screen, again and again, during the playing of the scene, such ominous words as "pain," "blood" and "death." Consciously, the words would not be seen; but their effect upon the subconscious mind might be very great and these effects might powerfully reinforce the emotions evoked, on the conscious level, by the acting and the dialogue. If, as seems pretty certain, subliminal projec­tion can consistently intensify the emotions felt by moviegoers, the motion picture industry may yet be saved from bankruptcy -- that is, if the producers of television plays don't get there first.

In the light of what has been said about persuasion-by-association and the enhancement of emotions by subliminal suggestion, let us try to imagine what the political meeting of tomorrow will be like. The candi­date (if there is still a question of candidates), or the appointed representative of the ruling oligarchy, will make his speech for all to hear. Meanwhile the tachistoscopes, the whispering and squeaking machines, the projectors of images so dim that only the subconscious mind can respond to them, will be reinforcing what he says by systematically associating the man and his cause with positively charged words and hallowed images, and by strobonically injecting negatively charged words and odious symbols whenever he men­tions the enemies of the State or the Party. In the United States brief flashes of Abraham Lincoln and the words "government by the people" will be pro­jected upon the rostrum. In Russia the speaker will, of course, be associated with glimpses of Lenin, with the words "people's democracy," with the prophetic beard of Father Marx. Because all this is still safely in the future, we can afford to smile. Ten or twenty years from now, it will probably seem a good deal less amus­ing. For what is now merely science fiction will have become everyday political fact.

Poetzl was one of the portents which, when writing Brave New World, I somehow overlooked. There is no reference in my fable to subliminal projection. It is a mistake of omission which, if I were to rewrite the book today, I should most certainly correct.

X.
Hypnopaedia

In the late autumn of 1957 the Woodland Road Camp, a penal institution in Tulare County, California, be­came the scene of a curious and interesting experiment. Miniature loud-speakers were placed under the pillows of a group of prisoners who had volunteered to act as psychological guinea pigs. Each of these pillow speakers was hooked up to a phonograph in the Ward­en's office. Every hour throughout the night an inspi­rational whisper repeated a brief homily on "the princi­ples of moral living." Waking at midnight, a prisoner might hear this still small voice extolling the cardinal virtues or murmuring, on behalf of his own Better Self, "I am filled with love and compassion for all, so help me God."

After reading about the Woodland Road Camp, I turned to the second chapter of Brave New World. In that chapter the Director of Hatcheries and Condition­ing for Western Europe explains to a group of fresh­man conditioners and hatchers the workings of that state-controlled system of ethical education, known in the seventh century After Ford as hypnopaedia. The earliest attempts at sleep-teaching, the Director told his audience, had been misguided, and therefore unsuccessful. Educators had tried to give intellectual train­ing to their slumbering pupils. But intellectual activ­ity is incompatible with sleep. Hypnopaedia became successful only when it was used for moral training -- in other words, for the conditioning of behavior through verbal suggestion at a time of lowered psy­chological resistance. "Wordless conditioning is crude and wholesale, cannot inculcate the more complex courses of behavior required by the State. For that there must be words, but words without reason" . . . the kind of words that require no analysis for their comprehension, but can be swallowed whole by the sleeping brain. This is true hynopaedia, "the great­est moralizing and socializing force of all time." In the Brave New World, no citizens belonging to the lower castes ever gave any trouble. Why? Because, from the moment he could speak and understand what was said to him, every lower-caste child was exposed to end­lessly repeated suggestions, night after night, during the hours of drowsiness and sleep. These suggestions were "like drops of liquid sealing wax, drops that ad­here, incrust, incorporate themselves with what they fall on, till finally the rock is all one scarlet blob. Till at last the child's mind is these suggestions and the sum of these suggestions is the child's mind. And not the child's mind only. The adult's mind too -- all his life long. The mind that judges and desires and de­cides -- made up of these suggestions. But these sugges­tions are our suggestions -- suggestions from the State. . . ."

To date, so far as I know, hypnopaedic suggestions have been given by no state more formidable than Tulare County, and the nature of Tulare's hypnopaedic suggestions to lawbreakers is unexceptionable. If only all of us, and not only the inmates of the Woodland Road Camp, could be effectively filled, during our sleep, with love and compassion for all! No, it is not the message conveyed by the inspirational whisper that one objects to; it is the principle of sleep-teaching by governmental agencies. Is hypnopaedia the sort of instrument that officials, delegated to exercise author­ity in a democratic society, ought to be allowed to use at their discretion? In the present instance they are using it only on volunteers and with the best inten­tions. But there is no guarantee that in other cases the intentions will be good or the indoctrination on a vol­untary basis. Any law or social arrangement which makes it possible for officials to be led into temptation is bad. Any law or arrangement which preserves them from being tempted to abuse their delegated power for their own advantage, or for the benefit of the State or of some political, economic or ecclesiastical organiza­tion, is good. Hypnopaedia, if it is effective, would be a tremendously powerful instrument in the hands of any­one in a position to impose suggestions upon a captive audience. A democratic society is a society dedicated to the proposition that power is often abused and should therefore be entrusted to officials only in limited amounts and for limited periods of time. In such a society, the use of hypnopaedia by officials should be regulated by law -- that is, of course, if hypnopaedia is genuinely an instrument of power. But is it in fact an instrument of power? Will it work now as well as I imagined it working in the seventh century A.F.? Let us examine the evidence.

In the Psychological Bulletin for July, 1955, Charles W. Simon and William H. Emmons have analyzed and evaluated the ten most important studies in the field. All these studies were concerned with memory. Does sleep-teaching help the pupil in his task of learning by rote? And to what extent is material whispered into the ear of a sleeping person remembered next morning when he wakes? Simon and Emmons answer as fol­lows : "Ten sleep-learning studies were reviewed. Many of these have been cited uncritically by commercial firms or in popular magazines and news articles as evidence in support of the feasibility of learning dur­ing sleep. A critical analysis was made of their experi­mental design, statistics, methodology and criteria of sleep. All the studies had weaknesses in one or more of these areas. The studies do not make it unequivocally clear that learning during sleep actually takes place. But some learning appears to take place in a special kind of waking state wherein the subjects do not re­member later on if they had been awake. This may be of great practical importance from the standpoint of economy in study time, but it cannot be construed as sleep learning. . . . The problem is partially con­founded by an inadequate definition of sleep."

Meanwhile the fact remains that in the American Army during the Second World War (and even, experi­mentally, during the First) daytime instruction in the Morse Code and in foreign languages was supple­mented by instruction during sleep -- apparently with satisfactory results. Since the end of World War II sev­eral commercial firms in the United States and else­where have sold large numbers of pillow speakers and clock-controlled phonographs and tape recorders for the use of actors in a hurry to learn their parts, of politicians and preachers who want to give the illusion of being extemporaneously eloquent, of students pre­paring for examinations and, finally and most prof­itably, of the countless people who are dissatisfied with themselves as they are and would like to be sug­gested or autosuggested into becoming something else. Self-administered suggestion can easily be recorded on magnetic tape and listened to, over and over again, by day and during sleep. Suggestions from the outside may be bought in the form of records carrying a wide variety of helpful messages. There are on the market records for the release of tension and the induction of deep relaxation, records for promoting self-confidence (much used by salesmen), records for increasing one's charm and making one's personality more magnetic. Among the best sellers are records for the achievement of sexual harmony and records for those who wish to lose weight. ("I am cold to chocolate, insensible to the lure of potatoes, utterly unmoved by muffins.") There are records for improved health and even records for making more money. And the remarkable thing is that, according to the unsolicited testimonials sent in by grateful purchasers of these records, many people actually do make more money after listening to hypnopaedic suggestions to that effect, many obese ladies do lose weight and many couples on the verge of divorce achieve sexual harmony and live happily ever after.

In this context an article by Theodore X. Barber, "Sleep and Hypnosis," which appeared in The Journal of Clinical and Experimental Hypnosis for October, 1956, is most enlightening. Mr. Barber points out that there is a significant difference between light sleep and deep sleep. In deep sleep the electroencephalograph re­cords no alpha waves; in light sleep alpha waves make their appearance. In this respect light sleep is closer to the waking and hypnotic states (in both of which al­pha waves are present) than it is to deep sleep. A loud noise will cause a person in deep sleep to awaken. A less violent stimulus will not arouse him, but will cause the reappearance of alpha waves. Deep sleep has given place for the time being to light sleep.

A person in deep sleep is unsuggestible. But when subjects in light sleep are given suggestions, they will respond to them, Mr. Barber found, in the same way that they respond to suggestions when in the hypnotic trance.

Many of the earlier investigators of hypnotism made similar experiments. In his classical History, Practice and Theory of Hypnotism, first published in 1903, Milne Bramwell records that "many authorities claim to have changed natural sleep into hypnotic sleep. According to Wetterstrand, it is often very easy to put oneself en rapport with sleeping persons, espe­cially children. . . . Wetterstrand thinks this method of inducing hypnosis of much practical value and claims to have often used it successfully." Bramwell cites many other experienced hypnotists (including such eminent authorities as Bernheim, Moll and Forel) to the same effect. Today an experimenter would not speak of "changing natural into hypnotic sleep." All he is prepared to say is that light sleep (as opposed to deep sleep without alpha waves) is a state in which many subjects will accept suggestions as readily as they do when under hypnosis. For example, after being told, when lightly asleep, that they will wake up in a little while, feeling extremely thirsty, many subjects will duly wake up with a dry throat and a craving for water. The cortex may be too inactive to think straight; but it is alert enough to respond to suggestions and to pass them on to the autonomic nervous system.

As we have already seen, the well-known Swedish physician and experimenter, Wetterstrand, was espe­cially successful in the hypnotic treatment of sleeping children. In our own day Wetterstrand's methods are followed by a number of pediatricians, who instruct young mothers in the art of giving helpful sugges­tions to their children during the hours of light sleep. By this kind of hypnopaedia children can be cured of bed wetting and nail biting, can be prepared to go into surgery without apprehension, can be given confidence and reassurance when, for any reason, the circum­stances of their life have become distressing. I myself have seen remarkable results achieved by the therapeu­tic sleep-teaching of small children. Comparable re­sults could probably be achieved with many adults.

For a would-be dictator, the moral of all this is plain. Under proper conditions, hypnopaedia actually works -- works, it would seem, about as well as hyp­nosis. Most of the things that can be done with and to a person in hypnotic trance can be done with and to a person in light sleep. Verbal suggestions can be passed through the somnolent cortex to the midbrain, the brain stem and the autonomic nervous system. If these suggestions are well conceived and frequently re­peated, the bodily functions of the sleeper can be improved or interfered with, new patterns of feeling can be installed and old ones modified, posthypnotic commands can be given, slogans, formulas and trigger words deeply ingrained in the memory. Children are better hypnopaedic subjects than adults, and the would-be dictator will take full advantage of the fact. Children of nursery-school and kindergarten age will be treated to hypnopaedic suggestions during their afternoon nap. For older children and particularly the children of party members -- the boys and girls who will grow up to be leaders, administrators and teachers -- there will be boarding schools, in which an excellent day-time education will be supplemented by nightly sleep-teaching. In the case of adults, special attention will be paid to the sick. As Pavlov demonstrated many years ago, strong-minded and resistant dogs become completely suggestible after an operation or when suffering from some debilitating illness. Our dictator will therefore see that every hospital ward is wired for sound. An appendectomy, an accouchement, a bout of pneumonia or hepatitis, can be made the occasion for an intensive course in loyalty and the true faith, a refresher in the principles of the local ideology. Other captive audiences can be found in prisons, in labor camps, in military barracks, on ships at sea, on trains and airplanes in the night, in the dismal waiting rooms of bus terminals and railway stations. Even if the hypnopaedic suggestions given to these captive au­diences were no more than 10 per cent effective, the results would still be impressive and, for a dictator, highly desirable.

From the heightened suggestibility associated with light sleep and hypnosis let us pass to the normal sug­gestibility of those who are awake -- or at least who think they are awake. (In fact, as the Buddhists insist, most of us are half asleep all the time and go through life as somnambulists obeying somebody else's suggestions. Enlightenment is total awakeness. The word "Buddha" can be translated as "The Wake.")

Genetically, every human being is unique and in many ways unlike every other human being. The range of individual variation from the statistical norm is amazingly wide. And the statistical norm, let us remember, is useful only in actuarial calculations, not in real life. In real life there is no such person as the average man. There are only particular men, women and children, each with his or her inborn idiosyncra­sies of mind and body, and all trying (or being com­pelled) to squeeze their biological diversities into the uniformity of some cultural mold.

Suggestibility is one of the qualities that vary significantly from individual to individual. Environ­mental factors certainly play their part in making one person more responsive to suggestion than another; but there are also, no less certainly, constitutional differences in the suggestibility of individuals. Ex­treme resistance to suggestion is rather rare. Fortu­nately so. For if everyone were as unsuggestible as some people are, social life would be impossible. Socie­ties can function with a reasonable degree of efficiency because, in varying degrees, most people are fairly sug­gestible. Extreme suggestibility is probably about as rare as extreme unsuggestibility. And this also is fortunate. For if most people were as responsive to out­side suggestions as the men and women at the extreme limits of suggestibility, free, rational choice would be­come, for the majority of the electorate, virtually im­possible, and democratic institutions could not survive, or even come into existence.

A few years ago, at the Massachusetts General Hos­pital, a group of researchers carried out a most illumi­nating experiment on the pain-relieving effects of placebos. (A placebo is anything which the patient be­lieves to be an active drug, but which in fact is phar­macologically inactive.) In this experiment the sub­jects were one hundred and sixty-two patients who had just come out of surgery and were all in considera­ble pain. Whenever a patient asked for medication to relieve pain, he or she was given an injection, either of morphine or of distilled water. All the patients re­ceived some injections of morphine and some of the placebo. About 30 per cent of the patients never ob­tained relief from the placebo. On the other hand 14 per cent obtained relief after every injection of dis­tilled water. The remaining 55 per cent of the group were relieved by the placebo on some occasions, but not on others.

In what respects did the suggestible reactors differ from the unsuggestible non-reactors? Careful study and testing revealed that neither age nor sex was a significant factor. Men reacted to placebo as fre­quently as did women, and young people as often as old ones. Nor did intelligence, as measured by the standard tests, seem to be important. The average IQ of the two groups was about the same. It was above all in temperament, in the way they felt about themselves and other people that the members of the two groups were significantly different. The reactors were more co-operative than the non-reactors, less critical and suspicious. They gave the nurses no trouble and thought that the care they were receiving in the hospi­tal was simply "wonderful." But though less un­friendly toward others than the non-reactors, the reac­tors were generally much more anxious about them­selves. Under stress, this anxiety tended to translate itself into various psychosomatic symptoms, such as stomach upsets, diarrhea and headaches. In spite of or because of their anxiety, most of the reactors were more uninhibited in the display of emotion than were the non-reactors, and more voluble. They were also much more religious, much more active in the affairs of their church and much more preoccupied, on a subconscious level, with their pelvic and abdominal organs.

It is interesting to compare these figures for reac­tion to placebos with the estimates made, in their own special field, by writers on hypnosis. About a fifth of the population, they tell us, can be hypnotized very easily. Another fifth cannot be hypnotized at all, or can be hypnotized only when drugs or fatigue have lowered psychological resistance. The remaining three-fifths can be hypnotized somewhat less easily than the first group, but considerably more easily than the sec­ond. A manufacturer of hypnopaedic records has told me that about 20 per cent of his customers are en­thusiastic and report striking results in a very short time. At the other end of the spectrum of suggestibil­ity there is an 8 per cent minority that regularly asks for its money back. Between these two extremes are the people who fail to get quick results, but are sug­gestible enough to be affected in the long run. If they listen perseveringly to the appropriate hypnopaedic in­structions they will end by getting what they want -- self-confidence or sexual harmony, less weight or more money.

The ideals of democracy and freedom confront the brute fact of human suggestibility. One-fifth of every electorate can be hypnotized almost in the twinkling of an eye, one-seventh can be relieved of pain by injec­tions of water, one-quarter will respond promptly and enthusiastically to hypnopaedia. And to these all too co-operative minorities must be added the slow-start­ing majorities, whose less extreme suggestibility can be effectually exploited by anyone who knows his busi­ness and is prepared to take the necessary time and trouble.

Is individual freedom compatible with a high degree of individual suggestibility? Can democratic institu­tions survive the subversion from within of skilled mind-manipulators trained in the science and art of exploiting the suggestibility both of individuals and of crowds? To what extent can the inborn tendency to be too suggestible for one's own good or the good of a democratic society be neutralized by education? How far can the exploitation of inordinate suggestibility by businessmen and ecclesiastics, by politicians in and out of power, be controlled by law? Explicitly or implic­itly, the first two questions have been discussed in earlier articles. In what follows I shall consider the problems of prevention and cure.

XI.
Education for Freedom

Education for freedom must begin by stating facts and enunciating values, and must go on to develop appropriate techniques for realizing the values and for combating those who, for whatever reason, choose to ignore the facts or deny the values.

In an earlier chapter I have discussed the Social Ethic, in terms of which the evils resulting from over-organization and over-population are justified and made to seem good. Is such a system of values conso­nant with what we know about human physique and temperament? The Social Ethic assumes that nurture is all-important in determining human behavior and that nature -- the psychophysical equipment with which individuals are born -- is a negligible factor. But is this true? Is it true that human beings are nothing but the products of their social environment? And if it is not true, what justification can there be for main­taining that the individual is less important than the group of which he is a member?

All the available evidence points to the conclusion that in the life of individuals and societies heredity is no less significant than culture. Every individual is biologically unique and unlike all other individuals. Freedom is therefore a great good, tolerance a great virtue and regimentation a great misfortune. For prac­tical or theoretical reasons, dictators, organization men and certain scientists are anxious to reduce the maddening diversity of men's natures to some kind of manageable uniformity. In the first flush of his Behavioristic fervor, J. B. Watson roundly declared that he could find "no support for hereditary patterns of behavior, nor for special abilities (musical, art, etc.) which are supposed to run in families." And even to­day we find a distinguished psychologist, Professor B. F. Skinner of Harvard, insisting that, "as scientific explanation becomes more and more comprehensive, the contribution which may be claimed by the indi­vidual himself appears to approach zero. Man's vaunted creative powers, his achievements in art, science and morals, his capacity to choose and our right to hold him responsible for the consequences of his choice -- none of these is conspicuous in the new scientific self-portrait." In a word, Shakespeare's plays were not written by Shakespeare, nor even by Bacon or the Earl of Oxford; they were written by Elizabethan England.

More than sixty years ago William James wrote an essay on "Great Men and Their Environment," in which he set out to defend the outstanding individual against the assaults of Herbert Spencer. Spencer had proclaimed that "Science" (that wonderfully conven­ient personification of the opinions, at a given date, of Professors X, Y and Z) had completely abolished the Great Man. "The great man," he had written, "must be classed with all other phenomena in the society that gave him birth, as a product of its antecedents." The great man may be (or seem to be) "the proximate initiator of changes. . . . But if there is to be any­thing like a real explanation of these changes, it must be sought in that aggregate of conditions out of which both he and they have arisen." This is one of those empty profundities to which no operational meaning can possibly be attached. What our philosopher is say­ing is that we must know everything before we can fully understand anything. No doubt. But in fact we shall never know everything. We must therefore be content with partial understanding and proximate causes -- including the influence of great men. "If any­thing is humanly certain," writes William James, "it is that the great man's society, properly so called, does not make him before he can remake it. Physiological forces, with which the social, political, geographical and to a great extent anthropological conditions have just as much and just as little to do as the crater of Vesuvius has to do with the flickering of this gas by which I write, are what make him. Can it be that Mr. Spencer holds the convergence of sociological pres­sures to have so impinged upon Stratford-upon-Avon about the twenty-sixth of April, 1564, that a W. Shake­speare, with all his mental peculiarities, had to be born there? . . . And does he mean to say that if the afore­said W. Shakespeare had died of cholera infantum, another mother at Stratford-upon-Avon would need have engendered a duplicate copy of him, to restore the sociologic equilibrium?"

Professor Skinner is an experimental psychologist, and his treatise on "Science and Human Behavior" is solidly based upon facts. But unfortunately the facts belong to so limited a class that when at last he ven­tures upon a generalization, his conclusions are as sweepingly unrealistic as those of the Victorian theorizer. Inevitably so; for Professor Skinner's indif­ference to what James calls the "physiological forces" is almost as complete as Herbert Spencer's. The genetic factors determining human behavior are dismissed by him in less than a page. There is no reference in his book to the findings of constitutional medicine, nor any hint of that constitutional psychol­ogy, in terms of which (and in terms of which alone, so far as I can judge) it might be possible to write a complete and realistic biography of an individual in relation to the relevant facts of his existence -- his body, his temperament, his intellectual endowments, his immediate environment from moment to moment, his time, place and culture. A science of human behav­ior is like a science of motion in the abstract -- neces­sary, but, by itself, wholly inadequate to the facts. Consider a dragonfly, a rocket and a breaking wave. All three of them illustrate the same fundamental laws of motion; but they illustrate these laws in different ways, and the differences are at least as important as the identities. By itself, a study of motion can tell us almost nothing about that which, in any given in­stance, is being moved. Similarly a study of behavior can, by itself, tell us almost nothing about the indi­vidual mind-body that, in any particular instance, is exhibiting the behavior. But to us who are mind-bodies, a knowledge of mind-bodies is of paramount importance. Moreover, we know by observation and experience that the differences between individual mind-bodies are enormously great, and that some mind-bodies can and do profoundly affect their social en­vironment. On this last point Mr. Bertrand Russell is in full agreement with William James -- and with prac­tically everyone, I would add, except the proponents of Spencerian or Behavioristic scientism. In Russell's view the causes of historical change are of three kinds -- economic change, political theory and important indi­viduals. "I do not believe," says Mr. Russell, "that any of these can be ignored, or wholly explained away as the effect of causes of another kind." Thus, if Bis­marck and Lenin had died in infancy, our world would be very different from what, thanks in part to Bis­marck and Lenin, it now is. "History is not yet a science, and can only be made to seem scientific by falsifications and omissions." In real life, life as it is lived from day to day, the individual can never be explained away. It is only in theory that his con­tributions appear to approach zero; in practice they are all-important. When a piece of work gets done in the world, who actually does it? Whose eyes and ears do the perceiving, whose cortex does the thinking, who has the feelings that motivate, the will that overcomes obstacles? Certainly not the social environment; for a group is not an organism, but only a blind uncon­scious organization. Everything that is done within a society is done by individuals. These individuals are, of course, profoundly influenced by the local culture, the taboos and moralities, the information and misin­formation handed down from the past and preserved in a body of spoken traditions or written literature; but whatever each individual takes from society (or, to be more accurate, whatever he takes from other indi­viduals associated in groups, or from the symbolic rec­ords compiled by other individuals, living or dead) will be used by him in his own unique way -- with his special senses, his biochemical make-up, his physique and temperament, and nobody else's. No amount of scientific explanation, however comprehensive, can ex­plain away these self-evident facts. And let us remem­ber that Professor Skinner's scientific portrait of man as the product of the social environment is not the only scientific portrait. There are other, more realistic likenesses. Consider, for example, Professor Roger Wil­liams' portrait. What he paints is not behavior in the abstract, but mind-bodies behaving-mind-bodies that are the products partly of the environment they share with other mind-bodies, partly of their own private heredity. In The Human Frontier and Free but Une­qual Professor Williams has expatiated, with a wealth of detailed evidence, on those innate differences between individuals, for which Dr. Watson could find no support and whose importance, in Professor Skinner's eyes, approaches zero. Among animals, biological varia­bility within a given species becomes more and more conspicuous as we move up the evolutionary scale. This biological variability is highest in man, and hu­man beings display a greater degree of biochemical, structural and temperamental diversity than do the members of any other species. This is a plain observa­ble fact. But what I have called the Will to Order, the desire to impose a comprehensible uniformity upon the bewildering manifoldness of things and events, has led many people to ignore this fact. They have minimized biological uniqueness and have concentrated all their attention upon the simpler and, in the present state of knowledge, more understandable environmental fac­tors involved in human behavior. "As a result of this environmentally centered thinking and investigation," writes Professor Williams, "the doctrine of the essen­tial uniformity of human infants has been widely ac­cepted and is held by a great body of social psychol­ogists, sociologists, social anthropologists, and many others, including historians, economists, education­alists, legal scholars and men in public life. This doctrine has been incorporated into the prevailing mode of thought of many who have had to do with shaping educational and governmental policies and is often accepted unquestioningly by those who do little critical thinking of their own."

An ethical system that is based upon a fairly realis­tic appraisal of the data of experience is likely to do more good than harm. But many ethical systems have been based upon an appraisal of experience, a view of the nature of things, that is hopelessly unrealistic. Such an ethic is likely to do more harm than good. Thus, until quite recent times, it was universally be­lieved that bad weather, diseases of cattle and sexual impotence could be, and in many cases actually were, caused by the malevolent operations of magicians. To catch and kill magicians was therefore a duty -- and this duty, moreover, had been divinely ordained in the second Book of Moses: "Thou shalt not suffer a witch to live." The systems of ethics and law that were based upon this erroneous view of the nature of things were the cause (during the centuries, when they were taken most seriously by men in authority) of the most appall­ing evils. The orgy of spying, lynching and judicial murder, which these wrong views about magic made logical and mandatory, was not matched until our own days, when the Communist ethic, based upon erro­neous views about economics, and the Nazi ethic, based upon erroneous views about race, commanded and justified atrocities on an even greater scale. Conse­quences hardly less undesirable are likely to follow the general adoption of a Social Ethic, based upon the erroneous view that ours is a fully social species, that human infants are born uniform and that individuals are the product of conditioning by and within the col­lective environment. If these views were correct, if hu­man beings were in fact the members of a truly social species, and if their individual differences were trifling and could be completely ironed out by appropriate conditioning, then, obviously, there would be no need for liberty and the State would be justified in persecut­ing the heretics who demanded it. For the individual termite, service to the termitary is perfect freedom. But human beings are not completely social; they are only moderately gregarious. Their societies are not or­ganisms, like the hive or the anthill; they are organiza­tions, in other words ad hoc machines for collective living. Moreover, the differences between individuals are so great that, in spite of the most intensive cul­tural ironing, an extreme endomorph (to use W. H. Sheldon's terminology) will retain his sociable viscerotonic characteristics, an extreme mesomorph will re­main energetically somatotonic through thick and thin and an extreme ectomorph will always be cerebrotonic, introverted and oversensitive. In the Brave New World of my fable socially desirable behavior was in­sured by a double process of genetic manipulation and postnatal conditioning. Babies were cultivated in bot­tles and a high degree of uniformity in the human product was assured by using ova from a limited num­ber of mothers and by treating each ovum in such a way that it would split and split again, producing iden­tical twins in batches of a hundred or more. In this way it was possible to produce standardized machine-minders for standardized machines. And the stand­ardization of the machine-minders was perfected, after birth, by infant conditioning, hypnopaedia and chemi­cally induced euphoria as a substitute for the satisfac­tion of feeling oneself free and creative. In the world we live in, as has been pointed out in earlier chapters, vast impersonal forces are making for the centraliza­tion of power and a regimented society. The genetic standardization of individuals is still impossible; but Big Government and Big Business already possess, or will very soon possess, all the techniques for mind-ma­nipulation described in Brave New World, along with others of which I was too unimaginative to dream. Lacking the ability to impose genetic uniformity upon embryos, the rulers of tomorrow's over-populated and over-organized world will try to impose social and cul­tural uniformity upon adults and their children. To achieve this end, they will (unless prevented) make use of all the mind-manipulating techniques at their disposal and will not hesitate to reinforce these methods of non-rational persuasion by economic coer­cion and threats of physical violence. If this kind of tyranny is to be avoided, we must begin without delay to educate ourselves and our children for freedom and self-government.

Such an education for freedom should be, as I have said, an education first of all in facts and in values -- the fact of individual diversity and genetic unique­ness and the values of freedom, tolerance and mutual charity which are the ethical corollaries of these facts. But unfortunately correct knowledge and sound princi­ples are not enough. An unexciting truth may be eclipsed by a thrilling falsehood. A skilful appeal to passion is often too strong for the best of good resolu­tions. The effects of false and pernicious propaganda cannot be neutralized except by a thorough training in the art of analyzing its techniques and seeing through its sophistries. Language has made possible man's progress from animality to civilization. But language has also inspired that sustained folly and that system­atic, that genuinely diabolic wickedness which are no less characteristic of human behavior than are the language-inspired virtues of systematic forethought and sustained angelic benevolence. Language permits its users to pay attention to things, persons and events, even when the things and persons are absent and the events are not taking place. Language gives definition to our memories and, by translating expe­riences into symbols, converts the immediacy of crav­ing or abhorrence, of hatred or love, into fixed princi­ples of feeling and conduct. In some way of which we are wholly unconscious, the reticular system of the brain selects from a countless host of stimuli those few experiences which are of practical importance to us. From these unconsciously selected experiences we more or less consciously select and abstract a smaller number, which we label with words from our vocabu­lary and then classify within a system at once meta­physical, scientific and ethical, made up of other words on a higher level of abstraction. In cases where the selecting and abstracting have been dictated by a sys­tem that is not too erroneous as a view of the nature of things, and where the verbal labels have been intelli­gently chosen and their symbolic nature clearly under­stood, our behavior is apt to be realistic and tolerably decent. But under the influence of badly chosen words, applied, without any understanding of their merely symbolic character, to experiences that have been se­lected and abstracted in the light of a system of erro­neous ideas, we are apt to behave with a fiendishness and an organized stupidity, of which dumb animals (precisely because they are dumb and cannot speak) are blessedly incapable.

In their anti-rational propaganda the enemies of freedom systematically pervert the resources of lang­uage in order to wheedle or stampede their victims into thinking, feeling and acting as they, the mind-manipulators, want them to think, feel and act. An education for freedom (and for the love and intelli­gence which are at once the conditions and the results of freedom) must be, among other things, an educa­tion in the proper uses of language. For the last two or three generations philosophers have devoted a great deal of time and thought to the analysis of symbols and the meaning of meaning. How are the words and sentences which we speak related to the things, per­sons and events, with which we have to deal in our day-to-day living? To discuss this problem would take too long and lead us too far afield. Suffice it to say that all the intellectual materials for a sound education in the proper use of language -- an education on every level from the kindergarten to the postgraduate school -- are now available. Such an education in the art of distinguishing between the proper and the improper use of symbols could be inaugurated immediately. In­deed it might have been inaugurated at any time during the last thirty or forty years. And yet children are nowhere taught, in any systematic way, to distinguish true from false, or meaningful from meaningless, state­ments. Why is this so? Because their elders, even in the democratic countries, do not want them to be given this kind of education. In this context the brief, sad history of the Institute for Propaganda Analysis is highly significant. The Institute was founded in 1937, when Nazi propaganda was at its noisiest and most effective, by Mr. Filene, the New England philanthro­pist. Under its auspices analyses of non-rational propa­ganda were made and several texts for the instruction of high school and university students were prepared. Then came the war -- a total war on all the fronts, the mental no less than the physical. With all the Allied governments engaging in "psychological warfare," an insistence upon the desirability of analyzing propa­ganda seemed a bit tactless. The Institute was closed in 1941. But even before the outbreak of hostilities, there were many persons to whom its activities seemed profoundly objectionable. Certain educators, for exam­ple, disapproved of the teaching of propaganda anal­ysis on the grounds that it would make adolescents unduly cynical. Nor was it welcomed by the military authorities, who were afraid that recruits might start to analyze the utterances of drill sergeants. And then there were the clergymen and the advertisers. The clergymen were against propaganda analysis as tend­ing to undermine belief and diminish churchgoing; the advertisers objected on the grounds that it might undermine brand loyalty and reduce sales.

These fears and dislikes were not unfounded. Too searching a scrutiny by too many of the common folk of what is said by their pastors and masters might prove to be profoundly subversive. In its present form, the social order depends for its continued existence on the acceptance, without too many embarrassing questions, of the propaganda put forth by those in author­ity and the propaganda hallowed by the local tradi­tions. The problem, once more, is to find the happy mean. Individuals must be suggestible enough to be willing and able to make their society work, but not so suggestible as to fall helplessly under the spell of pro­fessional mind-manipulators. Similarly, they should be taught enough about propaganda analysis to preserve them from an uncritical belief in sheer nonsense, but not so much as to make them reject outright the not always rational outpourings of the well-meaning guardians of tradition. Probably the happy mean be­tween gullibility and a total skepticism can never be discovered and maintained by analysis alone. This rather negative approach to the problem will have to be supplemented by something more positive -- the enunciation of a set of generally acceptable values based upon a solid foundation of facts. The value, first of all, of individual freedom, based upon the facts of human diversity and genetic uniqueness; the value of charity and compassion, based upon the old familiar fact, lately rediscovered by modern psychiatry -- the fact that, whatever their mental and physical di­versity, love is as necessary to human beings as food and shelter; and finally the value of intelligence, with­out which love is impotent and freedom unattainable. This set of values will provide us with a criterion by which propaganda may be judged. The propaganda that is found to be both nonsensical and immoral may be rejected out of hand. That which is merely irra­tional, but compatible with love and freedom, and not on principle opposed to the exercise of intelligence, may be provisionally accepted for what it is worth.

XII.
What Can Be Done?

We can be educated for freedom -- much better edu­cated for it than we are at present. But freedom, as I have tried to show, is threatened from many directions, and these threats are of many different kinds -- demographic, social, political, psychological. Our disease has a multiplicity of cooperating causes and is not to be cured except by a multiplicity of co­operating remedies. In coping with any complex hu­man situation, we must take account of all the rele­vant factors, not merely of a single factor. Nothing short of everything is ever really enough. Freedom is menaced, and education for freedom is urgently needed. But so are many other things -- for example, social organization for freedom, birth control for free­dom, legislation for freedom. Let us begin with the last of these items.

From the time of Magna Carta and even earlier, the makers of English law have been concerned to protect the physical freedom of the individual. A person who is being kept in prison on grounds of doubtful legality has the right, under the Common Law as clarified by the statute of 1679, to appeal to one of the higher courts of justice for a writ of habeas corpus. This writ is addressed by a judge of the high court to a sheriff or jailer, and commands him, within a specified period of time, to bring the person he is holding in custody to the court for an examination of his case -- to bring, be it noted, not the person's written complaint, nor his legal representatives, but his corpus, his body, the too too solid flesh which has been made to sleep on boards, to smell the fetid prison air, to eat the revolting prison food. This concern with the basic condition of freedom -- the absence of physical constraint -- is unquestiona­bly necessary, but is not all that is necessary. It is perfectly possible for a man to be out of prison, and yet not free -- to be under no physical constraint and yet to be a psychological captive, compelled to think, feel and act as the representatives of the national State, or of some private interest within the nation, want him to think, feel and act. There will never be such a thing as a writ of habeas mentem; for no sheriff or jailer can bring an illegally imprisoned mind into court, and no person whose mind had been made captive by the methods outlined in earlier articles would be in a position to complain of his captivity. The nature of psychological compulsion is such that those who act under constraint remain under the impression that they are acting on their own initiative. The vic­tim of mind-manipulation does not know that he is a victim. To him, the walls of his prison are invisible, and he believes himself to be free. That he is not free is apparent only to other people. His servitude is strictly objective.

No, I repeat, there can never be such a thing as a writ of habeas mentem. But there can be preventive legislation -- an outlawing of the psychological slave trade, a statute for the protection of minds against the unscrupulous purveyors of poisonous propaganda, modeled on the statutes for the protection of bodies against the unscrupulous purveyors of adulterated food and dangerous drugs. For example, there could and, I think, there should be legislation limiting the right of public officials, civil or military, to subject the captive audiences under their command or in their cus­tody to sleep-teaching. There could and, I think, there should be legislation prohibiting the use of subliminal projection in public places or on television screens. There could and, I think, there should be legislation to prevent political candidates not merely from spending more than a certain amount of money on their election campaigns, but also to prevent them from resorting to the kind of anti-rational propaganda that makes non­sense of the whole democratic process.

Such preventive legislation might do some good; but if the great impersonal forces now menacing freedom continue to gather momentum, they cannot do much good for very long. The best of constitutions and pre­ventive laws will be powerless against the steadily increasing pressures of over-population and of the over-organization imposed by growing numbers and advancing technology. The constitutions will not be abrogated and the good laws will remain on the statute book; but these liberal forms will merely serve to mask and adorn a profoundly illiberal substance. Given un­checked over-population and over-organization, we may expect to see in the democratic countries a reversal of the process which transformed England into a democ­racy, while retaining all the outward forms of a mon­archy. Under the relentless thrust of accelerating over­population and increasing over-organization, and by means of ever more effective methods of mind-manip­ulation, the democracies will change their nature; the quaint old forms -- elections, parliaments, Supreme Courts and all the rest -- will remain. The underlying substance will be a new kind of non-violent totalitari­anism. All the traditional names, all the hallowed slo­gans will remain exactly what they were in the good old days. Democracy and freedom will be the theme of every broadcast and editorial -- but democracy and free­dom in a strictly Pickwickian sense. Meanwhile the ruling oligarchy and its highly trained elite of sol­diers, policemen, thought-manufacturers and mind-manipulators will quietly run the show as they see fit.

How can we control the vast impersonal forces that now menace our hard-won freedoms? On the verbal level and in general terms, the question may be answered with the utmost ease. Consider the problem of over-population. Rapidly mounting human numbers are pressing ever more heavily on natural resources. What is to be done? Obviously we must, with all possi­ble speed, reduce the birth rate to the point where it does not exceed the death rate. At the same time we must, with all possible speed, increase food produc­tion, we must institute and implement a world-wide policy for conserving our soils and our forests, we must develop practical substitutes, preferably less dan­gerous and less rapidly exhaustible than uranium, for our present fuels; and, while husbanding our dwin­dling resources of easily available minerals, we must work out new and not too costly methods for extract­ing these minerals from ever poorer and poorer ores -- the poorest ore of all being sea water. But all this, needless to say, is almost infinitely easier said than done. The annual increase of numbers should be re­duced. But how? We are given two choices -- famine, pestilence and war on the one hand, birth control on the other. Most of us choose birth control -- and im­mediately find ourselves confronted by a problem that is simultaneously a puzzle in physiology, pharmacol­ogy, sociology, psychology and even theology. "The Pill" has not yet been invented. When and if it is invented, how can it be distributed to the many hundreds of millions of potential mothers (or, if it is a pill that works upon the male, potential fathers) who will have to take it if the birth rate of the species is to be reduced? And, given existing social customs and the forces of cultural and psychological inertia, how can those who ought to take the pill, but don't want to, be persuaded to change their minds? And what about the objections on the part of the Roman Catholic Church, to any form of birth control except the so-called Rhythm Method -- a method, incidentally, which has proved, hitherto, to be almost completely in­effective in reducing the birth rate of those indus­trially backward societies where such a reduction is most urgently necessary? And these questions about the future, hypothetical Pill must be asked, with as little prospect of eliciting satisfactory answers, about the chemical and mechanical methods of birth control already available.

When we pass from the problems of birth control to the problems of increasing the available food supply and conserving our natural resources, we find ourselves confronted by difficulties not perhaps quite so great, but still enormous. There is the problem, first of all, of education. How soon can the innumerable peasants and farmers, who are now responsible for raising most of the world's supply of food, be educated into improving their methods? And when and if they are educated, where will they find the capital to provide them with the machines, the fuel and lubricants, the electric power, the fertilizers and the improved strains of food plants and domestic animals, without which the best agricultural education is useless? Similarly, who is going to educate the human race in the princi­ples and practice of conservation? And how are the hungry peasant-citizens of a country whose population and demands for food are rapidly rising to be pre­vented from "mining the soil"? And, if they can be prevented, who will pay for their support while the wounded and exhausted earth is being gradually nursed back, if that is still feasible, to health and restored fertility? Or consider the backward societies that are now trying to industrialize. If they succeed, who is to prevent them, in their desperate efforts to catch up and keep up, from squandering the planet's irreplaceable resources as stupidly and wantonly as was done, and is still being done, by their forerunners in the race? And when the day of reckoning comes, where, in the poorer countries, will anyone find the scientific manpower and the huge amounts of capital that will be required to extract the indispensable min­erals from ores in which their concentration is too low, under existing circumstances, to make extraction tech­nically feasible or economically justifiable? It may be that, in time, a practical answer to all these questions can be found. But in how much time? In any race between human numbers and natural resources, time is against us. By the end of the present century, there may, if we try very hard, be twice as much food on the world's markets as there is today. But there will also be about twice as many people, and several billions of these people will be living in partially industrialized countries and consuming ten times as much power, water, timber and irreplaceable minerals as they are consuming now. In a word, the food situation will be as bad as it is today, and the raw materials situation will be considerably worse.

To find a solution to the problem of over-organiza­tion is hardly less difficult than to find a solution to the problem of natural resources and increasing num­bers. On the verbal level and in general terms the an­swer is perfectly simple. Thus, it is a political axiom that power follows property. But it is now a historical fact that the means of production are fast becoming the monopolistic property of Big Business and Big Government. Therefore, if you believe in democracy, make arrangements to distribute property as widely as possible.

Or take the right to vote. In principle, it is a great privilege. In practice, as recent history has repeatedly shown, the right to vote, by itself, is no guarantee of liberty. Therefore, if you wish to avoid dictatorship by referendum, break up modern society's merely func­tional collectives into self-governing, voluntarily cooperating groups, capable of functioning outside the bureaucratic systems of Big Business and Big Govern­ment.

Over-population and over-organization have pro­duced the modern metropolis, in which a fully human life of multiple personal relationships has become almost impossible. Therefore, if you wish to avoid the spiritual impoverishment of individuals and whole societies, leave the metropolis and revive the small country community, or alternately humanize the me­tropolis by creating within its network of mechanical organization the urban equivalents of small country communities, in which individuals can meet and co­operate as complete persons, not as the mere embodi­ments of specialized functions.

All this is obvious today and, indeed, was obvious fifty years ago. From Hilaire Belloc to Mr. Mortimer Adler, from the early apostles of cooperative credit unions to the land reformers of modern Italy and Ja­pan, men of good will have for generations been advo­cating the decentralization of economic power and the widespread distribution of property. And how many ingenious schemes have been propounded for the dis­persal of production, for a return to small-scale "vil­lage industry." And then there were Dubreuil's elabo­rate plans for giving a measure of autonomy and ini­tiative to the various departments of a single large industrial organization. There were the Syndicalists, with their blueprints for a stateless society organized as a federation of productive groups under the aus­pices of the trade unions. In America, Arthur Mor­gan and Baker Brownell have set forth the theory and described the practice of a new kind of community living on the village and small-town level.

Professor Skinner of Harvard has set forth a psy­chologist's view of the problem in his Walden Two, a Utopian novel about a self-sustaining and autono­mous community, so scientifically organized that no­body is ever led into anti-social temptation and, with­out resort to coercion or undesirable propaganda, everyone does what he or she ought to do, and every­one is happy and creative. In France, during and after the Second World War, Marcel Barbu and his fol­lowers set up a number of self-governing, non-hierar­chical communities of production, which were also com­munities for mutual aid and full human living. And meanwhile, in London, the Peckham Experiment has demonstrated that it is possible, by co-ordinating health services with the wider interests of the group, to create a true community even in a metropolis.

We see, then, that the disease of over-organization has been clearly recognized, that various comprehen­sive remedies have been prescribed and that experimen­tal treatments of symptoms have been attempted here and there, often with considerable success. And yet, in spite of all this preaching and this exemplary practice, the disease grows steadily worse. We know that it is unsafe to allow power to be concentrated in the hands of a ruling oligarchy; nevertheless power is in fact being concentrated in fewer and fewer hands. We know that, for most people, life in a huge modern city is anonymous, atomic, less than fully human; nevertheless the huge cities grow steadily huger and the pat­tern of urban-industrial living remains unchanged. We know that, in a very large and complex society, democ­racy is almost meaningless except in relation to autonomous groups of manageable size; nevertheless more and more of every nation's affairs are managed by the bureaucrats of Big Government and Big Business. It is only too evident that, in practice, the problem of over-organization is almost as hard to solve as the problem of over-population. In both cases we know what ought to be done; but in neither case have we been able, as yet, to act effectively upon our knowl­edge.

At this point we find ourselves confronted by a very disquieting question: Do we really wish to act upon our knowledge? Does a majority of the population think it worth while to take a good deal of trouble, in order to halt and, if possible, reverse the current drift toward totalitarian control of everything? In the United States and America is the prophetic image of the rest of the urban-industrial world as it will be a few years from now -- recent public opinion polls have revealed that an actual majority of young people in their teens, the voters of tomorrow, have no faith in democratic institutions, see no objection to the censor­ship of unpopular ideas, do not believe that govern­ment of the people by the people is possible and would be perfectly content, if they can continue to live in the style to which the boom has accustomed them, to be ruled, from above, by an oligarchy of assorted experts. That so many of the well-fed young television-watchers in the world's most powerful democracy should be so completely indifferent to the idea of self-government, so blankly uninterested in freedom of thought and the right to dissent, is distressing, but not too surprising. "Free as a bird," we say, and envy the winged creatures for their power of unrestricted movement in all the three dimensions. But, alas, we forget the dodo. Any bird that has learned how to grub up a good living without being compelled to use its wings will soon renounce the privilege of flight and remain forever grounded. Something analogous is true of human beings. If the bread is supplied regularly and copiously three times a day, many of them will be perfectly content to live by bread alone -- or at least by bread and circuses alone. "In the end," says the Grand Inquisitor in Dostoevsky's parable, "in the end they will lay their freedom at our feet and say to us, 'make us your slaves, but feed us.' " And when Alyosha Karamazov asks his brother, the teller of the story, if the Grand Inquisitor is speaking ironically, Ivan answers, "Not a bit of it! He claims it as a merit for himself and his Church that they have vanquished freedom and done so to make men happy." Yes, to make men happy; "for nothing," the Inquisitor insists, "has ever been more insupportable for a man or a human society than freedom." Nothing, except the absence of free­dom; for when things go badly, and the rations are reduced, the grounded dodos will clamor again for their wings -- only to renounce them, yet once more, when times grow better and the dodo-farmers become more lenient and generous. The young people who now think so poorly of democracy may grow up to become fighters for freedom. The cry of "Give me television and hamburgers, but don't bother me with the re­sponsibilities of liberty," may give place, under altered circumstances, to the cry of "Give me liberty or give me death." If such a revolution takes place, it will be due in part to the operation of forces over which even the most powerful rulers have very little control, in part to the incompetence of those rulers, their inability to make effective use of the mind-manipulating instru­ments with which science and technology have sup­plied, and will go on supplying, the would-be tyrant. Considering how little they knew and how poorly they were equipped, the Grand Inquisitors of earlier times did remarkably well. But their successors, the well-in­formed, thoroughly scientific dictators of the future will undoubtedly be able to do a great deal better. The Grand Inquisitor reproaches Christ with having called upon men to be free and tells Him that "we have cor­rected Thy work and founded it upon miracle, mystery and authority." But miracle, mystery and authority are not enough to guarantee the indefinite survival of a dictatorship. In my fable of Brave New World, the dictators had added science to the list and thus were able to enforce their authority by manipulating the bodies of embryos, the reflexes of infants and the minds of children and adults. And, instead of merely talking about miracles and hinting symbolically at mysteries, they were able, by means of drugs, to give their subjects the direct experience of mysteries and miracles -- to transform mere faith into ecstatic knowl­edge. The older dictators fell because they could never supply their subjects with enough bread, enough cir­cuses, enough miracles and mysteries. Nor did they possess a really effective system of mind-manipulation. In the past, free-thinkers and revolutionaries were often the products of the most piously orthodox educa­tion. This is not surprising. The methods employed by orthodox educators were and still are extremely inefficient. Under a scientific dictator education will really work -- with the result that most men and women will grow up to love their servitude and will never dream of revolution. There seems to be no good reason why a thoroughly scientific dictatorship should ever be overthrown.

Meanwhile there is still some freedom left in the world. Many young people, it is true, do not seem to value freedom. But some of us still believe that, with­out freedom, human beings cannot become fully hu­man and that freedom is therefore supremely valuable. Perhaps the forces that now menace freedom are too strong to be resisted for very long. It is still our duty to do whatever we can to resist them.

Aldous Huxley

Aldous Leonard Huxley was born in Surrey, England, on July 26, 1894, third son of Dr. Leonard Huxley and Julia Arnold, the niece of Matthew Arnold and sister of Mrs. Humphrey Ward. He is the grandson of T. H. Hux­ley, the scientist.

"I was educated," he writes, "at Eton, which I left at seventeen owing to an affliction of the eyes which left me practically blind for two or three years, an event which prevented me from becoming a complete public-school Eng­lish gentleman. Providence is sometimes kind even when it seems to be harsh. My temporary blindness also preserved me from becoming a doctor, for which I am also grateful. For seeing that I nearly died of overwork as a journalist, I should infallibly have killed myself in the much more strenuous profession of medicine. On the other hand, I very much regret the scientific training which my blind­ness made me miss. It is ludicrous to live in the twentieth century equipped with an elegant literary training emi­nently suitable for the seventeenth. As soon as I could see well enough to read through a magnifying glass, I went to Oxford, where I took my degree in English literature. Two years of my time at Oxford were years of the war. During the remainder of the war I cut down trees, worked in a government office -- as long as my sight would stand the strain -- and taught at school."

There followed several years of journalism, including music and artistic criticism, articles on architecture and house decoration, and book reviews. In this period he began the writing of poems, essays, and historical pieces which he has continued throughout his literary career, but it was as a satirical novelist that he first caught the pub­lic fancy.

Mr. Huxley established his reputation before he was thirty and has been a prolific writer. Having contributed to poetry magazines, he published his first book, The Burn­ing Wheel, a volume of poems, in 1916. There followed three more volumes of verse before his first prose work, Limbo, was brought out in 1920. Although doing editorial work for the London House and Garden at the time, Hux­ley wrote in quick succession a number of books which in­cluded Crome Yellow, his first novel. Mortal Coils, Antic Hay, Those Barren Leaves, Point Counterpoint, Brave New World, Texts and Pretexts, Eyeless in Gaza, and The Olive Tree were among the books which followed.

For a number of years Mr. Huxley lived in Italy, where he formed a close relationship with D. H. Lawrence, whose letters he edited in 1933. Most of Mr. Huxley's earlier novels were written in Italy and Southern Prance, the later books in New Mexico and California.

While living in Taos, New Mexico, Mr. Huxley wrote Ends and Means. Its publication was followed by a fantas­tic novel, After Many a Summer Dies the Swan. Then came Grey Eminence, a biography of Richelieu's coadjutor, Father Joseph. Since then his published works have in­cluded The Art of Seeing, Time Must Have A Stop, The Perennial Philosophy, Ape and Essence, Themes and Varia­tions, The Gioconda Smile, The Devils of Loudon, The Doors of Perception, The Genius and the Goddess, Heaven and Hell, and Tomorrow and Tomorrow. The World of Aldous Huxley, an omnibus work edited by Charles J. Rolo, was published in 1947, followed by Collected Short Stories (1958) and Collected Essays (1959). Brave New World Revisited, an examination of the prophecies made in Brave New World, was brought out in 1958; a selection of essays, On Art and Artists, in 1960, and a novel, Island, in 1962.

In 1959 Aldous Huxley received the Award of Merit for the Novel from the American Academy of Arts and Let­ters.

Mr. Huxley came to the United States in 1937 and was living in California at the time of his death on November 22, 1963.



<../index.html> <../index.html>
HOME <../index.html>
1st Edition <../bnw/1st-edition.html>
Huxley Hotlinks <../hotlinks.htm>
George Orwell: 1984 </>
2007: Brave New World? <../studyaid/bnw.html>
Aldous Huxley Photogallery <../ah/index.html>
Critique of Brave New World <../index.html>
Brave New World Study Guide <../studyaid/index.html>
Who's Who in Brave New World <../whoswho.htm>
"Soma" in Huxley's Brave New World <../soma/somaquote.html>
Brave New World (1932) by Aldous Huxley (text) <../bnw/index.html>
Aldous Huxley talks about Brave New World (video) <../ah/huxley-interview.html>
Digested classics: Brave New World by Aldous Huxley <../studyaid/bravenewworld-digest.html>



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Сюзан Занос Человеческие типы Строение тела и психология

    Документ
    Автор книги на протяжении более 20 лет занимается практическим изучением психологии различных типов людей. Описывая основные человеческие типы, С. Заннос сопоставляет их с мифологическими богами Древней Греции и Рима, планетами, а
  2. На самом конце Западного Завитка Галактики, в захолустье, даже не занесенном на звездные карты, есть маленькая желтая звезда, не привлекающая особого внимания

    Документ
    На самом конце Западного Завитка Галактики, в захолустье, даже не занесенном на звездные карты, есть маленькая желтая звезда, не привлекающая особого внимания.
  3. Статьям вплоть до кислородного голодания (1)

    Статья
    - Я аполитичен,- кротко кивнул Звягин, любуясь кошачьим портретом.
  4. Статьям вплоть до кислородного голодания (2)

    Статья
    - Я аполитичен,- кротко кивнул Звягин, любуясь кошачьим портретом.
  5. Статья первая

    Статья
    I. Не следует удивляться, что инквизиция не останавливалась перед тем, чтобы преследовать ученых, чиновников и святых: ведь она даже не страшилась нападать на государей, принцев и грандов.

Другие похожие документы..