Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Книга'
В этой книге петербургский писатель Виктор Кузнецов на основе архивов ФСБ, МВД и других секретных фондов предлагает новую версию гибели Сергея Есенин...полностью>>
'Реферат'
Этот реферат посвящен истории польской философской школы, просуществовавшей неполных полстолетия- с 1895 по 1939 год. Ее становление, расцвет и гибел...полностью>>
'Закон'
Проводити ознайомлення працівників професійно-технічного навчального закладу з нормативними документами, що регулюють законодавство в галузі охорони ...полностью>>
'Образовательный стандарт'
Направление утверждено приказом Минобразования России от 02.03.2 № 686. “Об утверждении государственных образовательных стандартов высшего профессион...полностью>>

Анны Андреевны Ахматовой, и поэтому в ней не предполагает­ся сводить легенды с действительностью. Для ее замысла го­раздо важнее и принципиальнее понять, как биография

Главная > Биография
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Глава первая

«Я говорю сейчас словами теми, что только раз рождаются в душе..

1. «Характерно современная женщина...»

Все писавшие об Ахматовой сталкивались с легендой, кото­рую она всю жизнь творила о себе самой, и той, которую созда­вали (во многом с ее же подачи) читатели, критики или просто жившие рядом с ней современники. Эта книга — не биография Анны Андреевны Ахматовой, и поэтому в ней не предполагает­ся сводить легенды с действительностью. Для ее замысла го­раздо важнее и принципиальнее понять, как биография Ахма­товой встроена в стихи и что из нее извлечено <i>творчески</i>.

В свой замечательной работе «Биография и культура» Г. О. Винокур писал о том, что для исследователя культуры любое событие в жизни человека той или иной исторической эпохи является «не внешней формой переживания, а только жестом, поступком, манерой переживающего». И пояснял:

«Свидетельствуя непосредственно о том, как переживает свой душевный опыт переживающий, как реагирует он на свою собственную личную жизнь и ее содержание, формы поведе­ния в целом складываются действительно как особый стиль и манера личной жизни. В поведении биографического персона­жа, как и вообще во всяких других экспрессивных формах, лег­ко наблюдаются некоторые типические повторения и возвра­щения, позволяющие говорить о данном поведении как своеоб­разном и отличном от других. <...> Так экспрессивные формы приобретают значение форм стилистических»1.

Иначе говоря, поведение человека всегда несет на себе чер­ты исторического стиля. Из фактов биографии исследователь стремится получить представление об историческом лице, жи­вущем в отпущенном ему времени и это время выразившем. В том случае, если это биография поэта, то ее стилистика становится элементом поэтического мира. Биография для художни­ка — сырье, непрерывно перерабатываемое творческим созна­нием, и Ахматова тут, разумеется, не исключение. Из материа­ла собственной биографии она создала уникальный ахматов-ский миф, который, собственно, и положен в основу ахматов-ской поэзии. А поскольку предметом этой книги является именно <i>поэзия</i>, то биография берется в ней исключительно под углом творчества.

Л. К. Чуковская писала, чем поразила ее ахматовская строчка из второй «Северной элегии» (1955) — «И никакого розового детства...»:

«Я давно уже подозревала, по многим признакам, — да и по ее ленинградским рассказам — что детство у Ахматовой было страшноватое, пустынное, заброшенное, нечто вроде Фонтан­ного Дома, только на какой-то другой манер. А почему — не решаюсь спросить. Если бы не это, откуда бы взялось в ней чувство беспомощности при таком твердом сознании своего превосходства и своей великой миссии? Раны детства неизле­чимы, и они — были» ( Чуковская-2, 154)2.

Анатолий Найман, задумавшись над постоянной и трудно объяснимой неприязнью Ахматовой к Чехову, попытался объяс­нить это следующим образом:

«Быт, изображенный Чеховым, это реальный быт "чужих, грубых и грязных городов", большую часть детства и юности окружавший и угнетавший Аню Горенко, который Анна Ахма­това вытеснила не только из биографии, но и сознания черно­морским привольем и царскосельским великолепием. В пись­мах 1906-1907 годов, адресованных конфиденту*, отчетливо проступает слой чеховской стилистики: "Хорошие минуты бы­вают только тогда, когда все уходят ужинать в кабак..."; "Летом Федоров опять целовал меня, клялся, что любит, и от него пах­ло обедом"; "...разговоры о политике и рыбный стол" <...>.

Это письма чеховской провинциальной девушки, не удо­влетворенной безрадостным существованием где-то, все равно где: в Таганроге или Евпатории. Даже сюжет их: влюбленность

* Имеются в виду письма А. А. Ахматовой С. В. фон Штейну. См. : Стихи и письма. Анна Ахматова. Н. Гумилев / [Публикация, составле­ние и примечания Э. Г. Герштейн] // Новый мир. 1986. № 9. С. 196-227.

И "элегантного и такого равнодушно-холодного" студента из столицы — типично чеховский»3.

Cоображения Анатолия Наймана хорошо подтверждаются и ннтобиографической заметкой Ахматовой «Коротко о себе», Нннисапиой незадолго до смерти, в 1965 году, в которой она Выделяет в своей жизни несколько пластов своих творческих впечатлений — «царскосельский», «херсонесский», «париж­ский», «петербургский» и «бежецкий». Но в ее творческой па­мяти нет и не может быть места «Федорову», от которого «пах­нет обедом», нет места «Чехову». Ахматова вспоминает лишь, что строило и формировало ее личность, решительно забывая Все, что этому строительству мешало и что подлежало безого­ворочному преодолению. «Все в наших руках», — говорила она по этому поводу (Воспоминания, 319)4. Отсюда и поражавшая мемуаристов ярость, с которой она воспринимала малейшие попытки сравнивать ее стихи с чеховской прозой. «Чехов — наш постоянный старый спор», — отметила по этому поводу Л. К. Чу-конекая (Чуковская-2, 48).

В конце 1950-х годов Ахматова записала стихи, якобы от­носящиеся к лету 1911 года, но, вероятнее всего являющиеся памятью о 1911 годе. Перед нами - один из образцов ахматов-ского мифотворчества, так сказать, второго уровня, когда мифологизируется уже не биография, а творчество. Ахматова 1950-х годов дописывает Ахматову 1910-х годов, как бы до­страивая в поздний период своего творчества то, чего не было (но что логически могло быть) в раннем периоде. Однако для нашей задачи эта аберрация не так уж и важна. Важны некото­рые особенности этих строк, по-видимому, отразивших разрыв отношений с Амедео Модильяни во время ее второй поездки в Париж:

В углу старик, похожий на барана,

Внимательно читает «Фигаро».

В моей руке просохшее перо,

Идти домой еще как будто рано.

Тебе велела я, чтоб ты ушел,

Мне сразу всё твои глаза сказали...

Опилки густо устилают пол,

И пахнет спиртом в полукруглой зале.

И это юность — светлая пора

- - -

Да лучше б я повесилась вчера

Или под поезд бросилась сегодня.

Здесь любовная драма дана в окружении подчеркнуто про­заических, равнодушно-нейтральных деталей — старик с газе­той в руках; опилки, густо устилающие пол; запах спирта. Вос­клицание лирической героини: «И это юность — светлая пора», — лишь сильнее оттеняет оскорбительный смысл антуража, на фоне которого разворачивается психологическая коллизия. Здесь хорошо заметно резкое неприятие той «чеховской» дей­ствительности, которая была преодолена в [творчестве] Ахмато­вой 10-х годов.

Неизменно подчеркивая точность и обязательность своей памяти, Ахматова умела решительно и жестко расправляться с ней в критических для себя ситуациях. Когда в одном из сти­хотворений она написала: «Из памяти твоей я выну этот день...», — это как нельзя точнее характеризует ее отношение к памяти, которая могла быть не только помощником, но и вра­гом. В последнем случае все <i>недолжное</i> в ней подлежало за­бвению и умолчанию. Ахматова, строя свою биографию, умела не только вспоминать, но и молчать.

В ее поздних воспоминаниях о Модильяни нет и намека на любовную драму, о которой говорят процитированные стихи и косвенно свидетельствуют «ню», моделью которых была Ахма­това5. Биография выстраивалась ею в расчете на восприятие потомков путем сознательного отбора материала, и конечным продуктом этого строительства становился «ахматовский миф», то есть, иначе говоря, художественный образ.

В своей родословной Ахматова особенно выделяла «бабуш­ку-татарку» — Анну Егоровну Мотовилову, мать которой, Прас­ковья Егоровна, но семейной легенде была чингизидкой, даль­ним потомком хана Ахмата. И ничтоже сумняшеся утвержда­ла: «Моего предка хана Ахмата убил ночью в его шатре под­купленный русский убийца, и этим, как повествует Карамзин, кончилось на Руси монгольское иго» (СС-2, 2, 240)6.

Бережно хранила она и легенду о своих древних новгород­ских корнях и, упоминая своего деда — Эразма Ивановича Стогова — уточняла: «Стоговы были небогатые помещики Можай­ского уезда Московской губернии, переселенные туда за бунт при Марфе Посаднице. В Новгороде они были богаче и знат­нее» (СС-2,2,240). В стихах это отозвалось известными строч­ками:

Ведь капелька новогородской крови

Во мне — как льдинка в пенистом вине.

Однако биографы справедливо сомневаются в том, что ее предки — симбирские помещики Ахматовы — были чингизидами (СС-6, 1, 504)7. С не меньшим основанием можно сомневаться и в том, что среди них были мятежные новгородские бояре, не говоря уже о греческих пиратах, которых Ахматова также чис­лила в своих предках. Она, вероятно, не знала, что род Мотови-ловых вел свое начало от знаменитого боярина Андрея Кобы­лы8, бывшего родоначальником многих боярских и дворянских фамилий, в том числе и Романовых. Иначе бы это тоже нашло свое место в процессе создания «ахматовского мифа».

В родословной, которую выстраивала Ахматова, просмат­ривается прежде всего привязка своего происхождения к име­нам и фактам большого исторического веса и смысла. И это не случайно, ибо, в конечном счете, биография для Ахматовой значима прежде всего <i>исторически</i>. Чехов для нее навсегда ос­тался художником провинциальных восьмидесятых годов, и она просто не пустила его в свою биографию — «вынула из памя­ти». А поскольку ей постоянно напоминали, что Чехов — часть русской истории и культуры, и при этом исторически и эстети­чески весьма значительная, это вызывало у нее бурную нега­тивную реакцию. Окружающим такая реакция казалась нело­гичной, но на самом деле логика Ахматовой была железной — как и полагается логике мифа.

Острое ощущение личного присутствия в истории, струк­турно проявленное в лирике поздней Ахматовой, родилось да­леко не сразу. Ее первые поэтические пробы были связаны с символистской традицией, в которой творческое сознание выс­траивало себя исходя не из родовой, семейственной — истори­ческой — памяти, а из архетипических схем. Аврил Пайман в своей «Истории русского символизма» хорошо сказала об этой особенности:

«Символисты разбудили старых богом, ниппели их с клас­сического Олимпа в мир бессознательного. Второе поко­ление заговорщики, вырвавшиеся из «подполья» отчасти бла­годаря тому, что им стало ясно, что они там не одни, были объединены открытием общего языка - символизма, мифа. Фрейд и Юнг использовали этот язык для характеристики ин­дивидуального бессознательного, но он в то время уже становился и языком общего бессознательного. <...> Младшие сим­нолисты стремились создать в жизни и в книгах некую гранди­озную схему, которая позволяла бы выражать невыразимое. Такова была задача коллективного воображения русских симиолистов, и неудивительно, что между ними возникали ожесточенные споры, взаимное непонимание. Тем не менее все они били участниками одной драмы, одного спектакля»9.

Символисты оставили в наследство молодым поэтам 10-х годов глубоко и лично пережитые архетипические схемы. И как бы потом последние ни «преодолевали символизм», архе-тииичность оставалась неустранимым компонентом их твор­ческой личности. Ахматова не была здесь исключением, и это хороню видно по тому, как она манипулировала с датой своего рождения. Родившись 11 июня 1889 года по старому стилю10, она, вопреки очевидности, утверждала: «А родилась я, <i>как и следовало ожидать</i> (курсив мой. — В. М), в Иванову ночь, 23/24 июня...» (ЗК, 448)11. Здесь важна не столько истинность ска­занного, сколько уверенность в том, что этого «и следовало ожидать». Правда архетипа не просто расходится с правдой исторического факта, она ощущается как более вероятная и нтому более подлинная. Не случайно Ахматова хранила авто­граф посвященного ей стихотворения Гумилева «Русалка»12.

Выбирая между «поэзией и правдой», она неизменно выби­рала «поэзию» — ту глубинную правду, которая звучит, напри­мер, и известном заявлении ее современника Владимира Мая­ковского:

В какой ночи

бредовой,

недужной,

какими Голиафами я зачат -

такой большой

и такой ненужный?

Разумеется, «исторический» Маяковский был «зачат» нор­мальными «историческими» родителями. Но то, что в составе его личности, действительно, было нечто «голиафье», бесспор­но для любого, самого трезвого исследователя. Точно так же бесспорно, что в личности Ахматовой было много «купальско­го», осознаваемого ею как психологическая реальность.

Кстати, здесь во многом таится объяснение той настойчи­вости, с которой Ахматова боролась против распространенного взгляда на творчество молодого Гумилева как нечто книжное, вторичное, стилизаторское. Ведь она сама, по точному выраже­нию В. А. Черныха, была «главной героиней ранней лирики Гумилева»13, в которой впервые нашел свое воплощение «ахма-товский миф». Ахматова видела в Гумилеве «визионера и про­рока» (ЗК, 251) не в последней степени потому, что это визио­нерство касалось ее собственной личности. «Когда в 1910 г. люди встречали двадцатилетнюю жену Н. Г<умилева>, бледную, тем­новолосую, очень стройную, с красивыми руками и бурбонским профилем, то едва ли приходило в голову, что у этого существа за плечами уже очень большая и страшная жизнь, что стихи 10-11 г. не начало, а продолжение», — вспоминала Ахма­това в 1962 году (ЗК, 220).

Гумилев был первым, кто догадался об этой «страшной жизни», кто был ее свидетелем и соучастником. В своих стихах он не раз пытался разгадать скрытую сущность странной жен­щины, вызвавшей в нем огромную трагическую любовь. И ко­гда впоследствии Ахматова встречала людей, неспособных на «огромную трагическую любовь», то есть, в сущности, пугав­шихся архетипического в ней (как, например, в случае с В. Г. Гаршиным), она не могла им этого простить. Гумилев первым на­чал работу по творческому, публичному оформлению «ахма-товского мифа», и уже одним этим их судьбы оказались свя­занными навсегда.

«Записные книжки» Ахматовой неоспоримо свидетельству­ют, насколько внимательно относилась она к своему присут­ствию в стихах Гумилева: «В стихах Н<иколая> С<тепанови-ча> везде, где луна ("И я отдал кольцо этой деве Луны...") — это я. (Все пошло с "Русалки", "Из города...", "Нет, тебя..." 1910, "Семирамида". Жемчуга — тоже мой атрибут.) Затем — Анна Комнена. (Тема ревности). <...> Самой страшной я становлюсь в "Чужом небе" (1912), когда я и сущности рядом (влюбленная в Мефистофеля Маргарита, женщина-вамп в углу, Фанни с адским зверем у ног, просто отравительница, киев­ская колдунья с Лысой Горы) (а выйдет луна затомится)» (ЗК, 152).

В посвященных ей стихах Гумилев чутко уловил все основ­ные психические элементы, необходимые для построения «ахматовского мифа». Если он называл ее девой луны, то речь шла о действительном лунатизме, которым Ахматова страдала в дет­стве и юности. Если речь шла о царице-ребенке, то это были конкретные черты ее личности, в которой царственность и дет­скость парадоксально соседствовали друг с другом. Именуя ее русалкой, Гумилев не мог не знать о том, как она много и легко плавала. И, наконец, говоря о ней как о ведьме с Лысой Горы, он распознал в ней реальный дар предвидения.

Все главные черты ее личности, преломленные в гумилевс-ких стихах, легко укладываются в пределы «купальской» сим­волики, так что «ахматовский миф», как и положено любому мифу, имел календарную приуроченность. Но когда именно Ахматова стала считать настоящим днем своего рождения не 11, а 23 июня? Можно было бы предположить, что после того, как в 1918 году Советская Россия приняла декрет «О введении в Российской республике западноевропейского календаря». Однако, судя по стихотворению 1913 года «Со дня Купальни-цы-Аграфены...» Ахматова уже тогда соотносила свой день рож­дения с 23 июня, самовольно отодвинув его на 12 дней позже.

Эта свобода обращения с датами позже станет ее характер­ной авторской чертой: известно, как часто Ахматова меняла даты под своими стихами, соотнося их то с одними, то с другими событиями своей личной жизни или сознательно дезориенти­руя читателя в силу тех или иных (иногда вынужденных) об­стоятельств. Но что могло способствовать сознательному изме­нению даты своего рождения? С одной стороны, это было од­ним из важнейших моментов построения собственной духов­ной биографии, в которой большое значение имел годовой календарный круг и символика дат внутри него. С другой — Ахматовой вполне могли быть известны споры вокруг календа­ря, которые велись в России на протяжении всей второй поло­вины XIX века.

Напомню, что юлианский календарь был введен Петром Великим в декабре 7208 (1699) года. Григорианский календарь получил распространение в странах католического Запада при сильном сопротивлении Православной Церкви, которая счита­ла его латинской ересью. В 1899 году, когда Ахматовой было 10 лет, Русское астрономическое общество создало комиссию по вопросу об изменении юлианского календаря. Правда, речь шла не столько о переходе на григорианский календарь, сколько о введении календаря, предложенного профессором Дерптского университета астрономом И. Г. Меллером (его календарь почти ничем не отличался от григорианского, но претендовал на боль­шую точность). Входивший в состав комиссии 1899 года Д. И. Менделеев высказался за обсуждение проекта И. Г. Меллера, но под давлением обер-прокурора св. Синода К. П. Победонос­цева Академия наук объявила реформу календаря преждевре­менной14.

Если Аня Горенко передвинула свой день рождения на 12 дней позже (а в XIX веке разница между новым, григорианс­ким и старым, юлианским календарями составляла именно 12 дней), то, следовательно, она выбрала для своей биографии ев­ропейский календарь. Но поскольку годовой круг российского календаря оставался юлианским, ее самовольный внутренний отсчет собственной родословной падал на Купальскую ночь и день св. Агриппины, известной по русскому народному кален­дарю как Аграфена-Купальница. Забегая вперед, отмечу: этот день — канун Рождества Иоанна Предтечи, что впоследствии способствует возникновению одного из центральных мотивов «Поэмы без героя» (см. ниже главу 5).

Привязка даты своего рождения к Купальской ночи для Ахматовой была полна символического смысла. Она сознатель­но вдвигала свое происхождение в европейский календарь, да­вая английский перевод русскому выражению «Иванова ночь»: «В ночь моего рождения справлялась и справляется древняя Иванова ночь — 23 июня (Midsummer Night)» (CC-2, 2, 239). Имея в качестве патронессы латинскую Агриппину (русскую Аграфену-Купальницу) и возводя свой род к чингизидам, можно было лично дистанцироваться от чеховских восьми­десятых годов и ощутить себя на той глубине, где у русской «Ивановой ночи» и английской, шекспировской «Midsummer Night”* общие корни. Впоследствии в «Поэме без героя» это аукнется мотивом «родословной», которую Ахматова назовет «солнечной и баснословной». Но об этом речь еще впереди.

Ахматова, как и Гумилев, в начале своего пути находилась в мощном, всепроникающем поле влияния символизма с его спо­собностью прекращать «психологию» в «миф» и обратно. Так что стремление осмыслить свой личный психологический опыт архетипически у Ахматовой было равно и субъективной, и эпо­хальной чертой. И 1907 году в письме к С. В. фон Штейну она признавалась в своем увлечении образом античной Кассандры, говоря, что «одной гранью души» примыкает к «темному обра­зу этой великой в своем страдании пророчицы»15. Это была одна из первых попыток осмыслить собственное «я» через ми­фологического двойника. Тогда Ахматова, естественно, не мог­ла предполагать, что Осип Мандельштам назовет одно из по­священных ей стихотворений — «Кассандра».

Таким же мифологическим двойником она считала и «деву Луны» в стихах Гумилева. В одном из ранних ахматовских сти­хотворений «На руке его много блестящих колец...» (1907), лирическая героиня носит на руке кольцо, которое ей сковал «месяца луч золотой». А в другом (1908) она видит любимого человека ночью растворенным в таинственном свете луны:

Улыбнулся, вставши на пороге,

Умерло мерцание свечи.

Сквозь него я вижу пыль дороги

И косые лунные лучи.

Два стихотворения 1909 года, написанные от лица влюб­ленного мужчины, начинаются своего рода лунной эмблемой — «Герб небес, изогнутый и древний...» и «По полу лучи луны разлились...». А стихотворение того же 1909 года, которым Ахма­това открыла свою первую книгу «Вечер», тоже оказывалось в русле лунной символики:

Молюсь оконному лучу –

Он бледен, тонок, прям.

* «Midsummer Night» — название комедии Шекспира, которая в русской традиции закрепилась как «Сон в летнюю ночь» (прим. ред.).

«Оконный (то есть лунный) луч» выступает здесь, в сущ-I ности, авторским двойником, поскольку награжден эпитетами, которые могут характеризовать саму Ахматову — «бледен, то­нок, прям».

Взаимоотношения лирической героини со своим возлюб­ленным предстают в одном из стихотворений 1911 года расчис­ленными по лунному календарю:

Меня покинул в новолунье

Мой друг любимый. Ну так что ж!

В стилизованной балладе, условно датируемой 10-ми годами, «мертвый муж» ревниво приходит в лунную ночь к живой жене читать адресованные ей любовные письма:

Если в небе луна не бродит,

А стынет — ночи печать...
Мертвый мой муж приходит

Любовные письма читать.

Иными словами, брак продолжается после смерти одного из супругов, потому что скреплен «печатью» луны.

В стихотворении 1921 года, посвященном О. А. Глебовой-Судейкиной, прототипу будущей Путаницы-Психеи из «Поэ­мы без героя» и лирическому двойнику автора, Ахматова объединит мотивы Кассандры и девы Луны:

<i>Пророчишь</i>, горькая, и руки уронила,

Как <i>лунные</i> глаза светлы, и напряженно

<i>Далеко видящий</i> остановился взор.

(курсив мой. — В. М.)

«Лунные глаза» здесь выступают атрибутами Кассандры — знаком несчастья и ясновидения.

Трансформацией лунных мотивов можно считать и «руса­лочьи» мотивы в стихотворениях 1911-1913 годов:

У пруда русалку кликаю,

А русалка умерла.

(«Я пришла сюда, бездельница...» — 1911);

...И там колеблется камыш

Под легкою рукой русалки.

(«...И там колеблется камыш...» — 1911);

Ива, дерево русалок,

Не мешай мне на пути!

(«Знаю, знаю, снопа лыжи...» — 1913).

Известно, что луна и русалка в купальской мифологии тесно связаны друг с другом16. У Ахматовой эти мотивы выступают как знаки любовной неприкаянности. Русалочий подтекст имеет и самоидентификацию лирической героини с шекспировской Офелией в диптихе «Читая «Гамлета»» (1909), (записано и допи­сано в 1945-м), поскольку Офелия — утопленница (русалками, по народным поверьям, становились утопившиеся девушки).

Если учесть, что античная пророчица Кассандра в христи­анской традиции неизбежно должна выступать как ведьма, то можно сказать, что мотивы луны, русалки и ведьмы у Ахмато­вой объединены в некий единый семантический пучок, отсыла­ющий именно к купальской обрядовости. И опять же подчерк­ну, что не последнюю роль тут сыграл Гумилев, видевший в ней лунную деву и киевскую ведьму одновременно:

Из логова змиева,

Из города Киева,

Я взял не жену, а колдунью.

<...>

Снеси-ка истому ты

В днепровские омуты,

На грешную Лысую гору.

(«Из логова змиева. — 1911).



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Скажем сразу, мы выбрали задачу нелегкую женщин великих не так много, как нам бы хотелось. Известных, что называется «на слуху» пруд пруди! Авот великих

    Документ
    Скажем сразу, мы выбрали задачу нелегкую — женщин великих не так много, как нам бы хотелось. Известных, что называется «на слуху» — пруд пруди! А вот великих Величественных А главное, на века Таких, может, 15—20 персон с уверенностью
  2. Да и то, что знаем, не всегда является научно доказанным. Многое можно только предполагать, еще о большем догадываться

    Документ
    Фивы стали центром, в который стекались богатства со всех подчиненных провинций, но эго ничуть не отразилось на благосостоянии жителей: они продолжали влачить нищенское существование,
  3. Иванов Г. В., Калюжная Л. С

    Документ
    который, мечтая стать образованным, отравлял жизнь библиотекарю, бесконечно приставая с вопросом: что ему читать? В конце концов, чтобы отвязаться, библиотекарь заявил, что сведения "обо всем решительно" имеются в Словаре
  4. Литературоведение как наука литературоведение и лингвистика литературоведение

    Документ
    Литературоведение1 — одна из двух филологических наук — наука о литературе. Другая филологическая наука, наука о языке, — языкознание, или лингвистика (лат.
  5. Абрамова Г. С. А 16 Возрастная психология: Учеб пособие для студ вузов. 4-е изд., стереотип (1)

    Документ
    Проблемы возрастной психологии, рассматриваемые в книге,подчинены основной теме - становлению человека, формированиюжизненной позиции, обеспечивающей его полноценное существованиев нашем непростом, меняющемся, а порой и опасном, мире.

Другие похожие документы..