Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
1. Мы, министры экономик-участниц форума «Азиатско-тихоокеанское экономическое сотрудничество» (АТЭС), собрались 10-11 ноября 2010 года в Иокогаме, Я...полностью>>
'Документ'
Рассмотрены подходы к построению оптимального плана по управлению запасами на складах. Описана вероятностная модель с непрерывным контролем уровня зап...полностью>>
'Документ'
Председатель Межрегионального профессионального союза Санкт-Петербурга и Ленинградской области работников жилищно-коммунальных организаций и сферы обс...полностью>>
'Программа'
Нормативный срок освоения основной образовательной программы подготовки магистра по направлению “Электроника и микроэлектроника” при очной форме обуч...полностью>>

Новое в жизни. Науке, технике

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

МОЛОДЕЖНАЯ

ПОДПИСНАЯ НАУЧНО-ПОПУЛЯРНАЯ СЕРИЯ 1984/6

НОВОЕ В ЖИЗНИ. НАУКЕ, ТЕХНИКЕ


Виктор Демин ПОГОВОРИМ О КИНО


ББК 85.54 ДЗО

Автор ДЕМИН Виктор Петрович, кандидат искусствоведе­ния, старший научный сотрудник ВНИИ искусствознания, ав­тор книг «Фильм без интриги», «Первое лицо», член творче­ского коллектива, выпустившего в свет двухтомник «Встречи с X музой» — курс истории и эстетики кино для внеклас­сного чтения старших школьников.

Рецензент: Плахов А. С, кандидат искусствоведения.

Демин В. П. Поговорим о кино. — М.: Знание, 1984. — 64 с. - (Новое в жизни, науке, технике. Сер. «Молодеж­ная»; № 6). 11 к.

Воздействие фильма на зрителя рассматривается автором как сложный, многоступенчатый процесс, начиная от прямого подража­ния полюбившемуся герою до полноценного эстетического восприя­тия его внутреннего миро. Автор спорит с упрощенным, иждивен­ческим подходом к кино, когда из пестрого и разнообразного репер­туара выбираются лишь фильмы для развлечения или душещипатель­ные мелодрамы

Брошюра адресована массовому читателю.

4910020000

ББК 85.54

778

Издательство «Знание», 1984 г.

Чего не случается в жизни лектора! Помню, как страш­ный сон, — выпало однажды предстать перед залом в во­семьсот мест, переполненном детишками, а тема лекции — «Кино и философия». Предполагалось, что придут старшие школьники, подготовленные ребята из киноклуба...

Я слегка растерялся, спросил мальчугана, вертевшегося у сцены: «Ты откуда тут взялся?» Он гордо выкрикнул: «Из четвертого «Б»!

Четвертому «Б» предстояло слушать о Сартре и Бергмане, о С.Герасимове и И.Квирикадзе. Слушали они не больше минуты. А потом зал будто умчался, улетел, как поезд, не­уклонно набирая скорость, пока пассажиры размещаются по­удобнее и переговариваются о пустяках. Они не сразу заме­тили, что меня уже нет у микрофона, — раскачивались на скрипучих сиденьях, перекрикивались и смеялись, бросались обертками от мороженого. Но шум мгновенно пошел на убыль, чуть стали гаснуть лампы под потолком. Они не слышали, что должен означать фрагмент, откуда он взят и почему, и, однако, с первого кадра затаили дыхание. Они были уже не здесь — там, на экране, в чужих обстоятельствах, с незна­комым персонажем.

Прогуливаясь за кулисами, я размышлял об этой чело­веческой способности — психологи называют ее перенесе-

3

пием. Только па первый взгляд кажется, что мы вольны от­вернуться или закрыть глаза, тем более — добавить нашей внимательности к экрану. Как бы не так! Вступает в силу всепоглощепность, у детей особенно заметная. Не мы смот­рим фильм, — это видимость, а он что-то делает с нами, заставляя то цепенеть, то переводить дыхание, то сосредо­точенно грызть палец. Когда с одними и теми же роликами объедешь двадцать, тридцать аудиторий, постепенно выучи­ваешь наизусть, что сначала будет смех, а потом безудерж­ное, всеобщее ликование, или сначала короткий, торопливый смешок, а потом сентиментальная пауза...

Вот куда откомандировать бы записного сторонника ис­кусства как вдохновенного наития! Какое уж там наитие! Почти что конвейер по оптимальному выжиманию нужной эмоции. И между тем сто, двести человек, сорок тысяч, мил­лион, сто миллионов доверчиво отдаются этому конвейеру и берегут впечатления от него, как, может быть, лучшие, кар­динальнейшие впечатления своей жизни.

Согласитесь, тут есть, по крайней мере, повод для раз-мышления.

ЧУЖОЙ ВОСТОРГ, ЧУЖАЯ ГРУСТЬ

Игорь Ильинский сокрушался: в одной своей кинороли он, озоруя, взял неправильно ручку — писал, придерживая ее большим пальцем и мизинцем. Фильм пошел по стране, а по адресу артиста забилась толпа возмущенных писем. Пе­дагогам не поправилась его художественная находка. По од­ной причине: школьники приняли ее восторженно и тут же, назавтра, принялись подражать, даже на уроках чистописа­ния.

Другой случай, посвежее: десятиклассники одной мо­сковской школы пришли, сговорившись, на занятия, стри­женными под нулевку. Так подействовал на них зарубежный фильм «Шайка бритоголовых». Хорошо, что одноклассницы не поддержали почина...

Еще пример, уже не такой веселый. В небольшом город­ке под Москвой некто стал поджигать жилые дома. Действо­вал он только по воскресеньям и оставлял аккуратную до­щечку с надписью: «Это сделал ФАНТОМАС». Его схватили и быстро обнаружили, что это не вполне здоровый человек.

4

Но многие в городе остались в убеждении, что виноват, преж­де всего фильм. Не увидел бы, дескать, впечатлительный па­ренек трех серий о чудовищных преступлениях межконти­нентального злодея в маске, разве потянуло бы его самого на бессмысленные эти злодейства?

Что же это за сила такая, что за невероятный гипноз? Алексей Максимович Горький повторял в разных вариантах! всем, что есть в нем хорошего, он обязан книгам. Девятилетним мальчуганом, приютившимся на чердаке, он пытал­ся разглядеть на просвет саму бумагу, на которой было от­печатано изумившее его «Простое сердце» Флобера. Должна же быть какая-то разгадка волшебству повествования о чу­жой, далекой жизни?

Педагоги и публицисты беспокоятся: у многих из них создается впечатление, что сегодняшние подростки стали меньше читать. Позже, чем старшее поколение, принимаются корпеть над книгой, много позже втягиваются в чтение, как в нечто совершенно необходимое душе. А иногда не втяги­ваются.

Если верны эти мнения и сопровождающие их цифры, то виноват, безусловно, он — разговорчивый ящик с движу­щимися картинками, стоящий в любой квартире на видном месте.

Пусть не многие путают книги Тургенева, Достоевского, Чехова, Гончарова с фильмами под теми же названиями, поставленными И.Пырьевым, Р.Балаяном, В.Венгеровым, И. Хейфицем... Но очень широка, особенно у подростков, уве­ренность, что все, достойное внимания, покажут, скоро или попозже, а если не показывают, так, может быть, оно и не­существенно?

Мое поколение, учившееся сразу после войны, было пре­имущественно читающим. Но и слушающим: радио не выклю­чалось с утра до вечера. Назавтра делились впечатлениями о «Концертах по заявкам». «Клуб знаменитых капитанов» поджидали за много дней.

И при всем при том мы постоянно бегали в кинотеатры.

Я помню вас, кинотеатры моего детства! Из нашего дво­ра все ходили в двухзальный «Октябрь» на Банковской пло­щади... Бетонная махина «Рот-фронта» стояла в Красном пе­реулке, круто спускавшемся к морю. Там тоже было хорошо, тем более, что в подвальном этаже, где крутили научно-по-

5

пулярные фильмы, всегда продавали фруктовое мороженое. Летом бегали еще и в «Победу».

Фильмов тогда выпускали мало, их смотрели по многу раз. Если городская наша газета, выходившая на одном ли­сте, упоминала про НОВУЮ ПРОГРАММУ в таких-то кино­театрах, все понимали: в город прибыл очередной трофейный фильм. Это становилось событием. В послевоенные трудные дни мы тосковали но этим сказкам. Тем легче верилось в них, чем дальше они отстояли от реальности.

Трофейные картины не имели рабочих титров, но разно­силось из уст в уста, что это — Грета Гарбо, Кларк Гейбл или Тейрон Пауэр. Дина Дурбин пела, плясала, читала сти­хи. Светлые волосы ее взмывали веселым облачком, когда она говорила «нет» и вертела головой направо-налево. Стоило ей появиться, как всюду возникала карнавальная кутерь­ма — лопались званые вечера, трещали дутые репутации, прозаические люди бросались воспевать высокие движения души. А в стороне, в просторном гостиничном холле, уже давно топтался тонкий в талии, набрильянтиненный миллио­нерский сынок.

Одному моему знакомому Дина Дурбин подарила судь­бу. Фильмы, в которых она играла, он смотрел по пятьдесят, но семьдесят раз. Стал искать книги, статьи о ней, взялся на английский. Перевел для практики несколько сценариев, пьес, одну пьесу напечатал. Сегодня он искусствовед, канди­дат наук, преподает, в том числе читает лекции о зарубеж­ном кино. Он, кстати, несколько раз писал актрисе, однажды она ответила — вежливо, доброжелательно, но с холодком. Сейчас не снимается и, но ее словам, не жалеет об этом, отдала себя другим интересам, детям, мужу, редко смотрит кино...

Если это правда, то кино и собственные фильмы значи­ли в ее жизни меньше, чем в жизни моего приятеля. А в моей?

В Дину Дурбин я не влюблялся и в те годы твердо считал фильм «Донецкие шахтеры» лучше всякого соблазни­тельного буржуазного барахла. Пожалуй, что вровень с «Яростью» или с «Путешествием, которое будет опасным». Только что же, как не магия всех этих фильмов, и тех, что запомнились, и тех, что безнадежно забыл, заставляет столь­ко лет читать, думать, говорить, писать о кино?

Но когда чувствуешь себя «очарованным фильмой» (на­звание либретто фильма Маяковского — «Закованная филь­мой»), на все остальное смотришь иначе. Понимаешь, что у тебя тоже не было другого пути. Твоя жизнь, ковалась в «Октябре», в «Победе», в «Рот-фронте» и «Авангарде».

По вечерам в нашем маленьком зеленом городке у моря было принято прогуливаться взад-вперед по центральной улице, под акациями. В год «Тарзана» не было вечера, что­бы со стороны парка не донеслось по нескольку раз зазыв­ного лесного крика, более или менее напоминающего настоя­щий, из фильма. Это значило, что кто-то из моих сверстни­ков, взобравшись по решеткам чугунной ограды на ветви кле­на, веселил себя и приятелей. Но, восторженно дурачась, ка­кой-то сотой, тысячной долей своей души он чувствовал себя хозяином африканских джунглей.

И хотел бы, да не могу сказать, что остался в стороне от тарзаномании. Домашний ребенок и записной книгочей, я не кричал звериным воем. Но с чего бы иначе я бегал по нескольку раз на каждую серию, если б сказочка оставила меня совсем равнодушным?

То, что — сказочка, понималось с первых кадров. Поте­рявшийся, выросший в лесу ребенок не может научиться го­ворить в две минуты. Еще труднее ему научиться думать, если вовремя не окажется рядом людей-учителей. А как он, каким волшебным способом разобрался в человеческих цен­ностях, в иерархии отношений? Ох, не смешите!..

Но — зато!

Зато — мечта каждого мальчишки о всесилии. Возмож­ность всем доказать. Отомстить. Поставить на место. Вызво­лить близких из любой беды. Быть недосягаемым для гнусных козней, даже для огнестрельных пуль.

И было еще в нем что-то, что действовало на нас всего сильнее.

При сверх-сверх-человеческих статях Тарзан был скро­мен, доверчив, простоват на вид. Побеждая любого, он ни­когда не сердился. Ни одного грубого словечка не бросил он своей увлекающейся Джейн; даже когда она оказывалась на редкость опрометчивой. Придет его пора — с готовностью спасет жену от беды и снова помалкивает.

В той тарзановской версии, что побывала у нас на экра­нах, снимался Джонни Вайсмюллер, олимпийский чемпион

7

6

по разным вилам плавания. Oн был неважным актером, но это, пожалуй, только помогало. Был скован в общении с парт­нерами, но и по сюжету не получалось иначе. Погодите, дой­дет дело до бассейна... то есть, виноват, до всевозможных атлетических фокусов, мы увидим, чего стоят с его мускули­стых руках эти шаркуны и краснобаи!

Не завывая из кустов, я — вполне возможно! — приме­рял на себя эту показную скромность, старательно разыгры­вал перед друзьями саму кротость, само простодушие, имея в виду какой-то свой мифической «бассейн»...

Когда, через пятнадцать лет, прошумит по нашим экра­нам «Великолепная семерка», подростки примутся разучи­вать походку Юла Бриннера.

Механизм такого подражания прост: сходство в одном пункте (внешнем) как бы удостоверяет подобие в другом (по сути).

Помните, в «Разгроме»? Обожая и боготворя Левинсона, Бакланов даже поворачиваться стремился как он, всем те­лом, не зная, что Левинсон после ранения иначе поворачи­ваться не способен.

Однако копирование экранных своих любимцев содержит дополнительный .момент, не без каверзы. В нем присутст­вует что-то ритуальное, вроде того, как на рок-звезде рвут пиджак, рубаху, галстук — на сувениры. Кинозвездам тоже достается (Вячеслав Тихонов после «17 мгновений весны» долго страдал от назойливых поклонниц). Те, кому не по­везло коснуться телесно, набрасываются на фотографии, жур­нальные развороты, автографы, облачаются в манки со зна­комым профилем, цепляют значки с лицом своего героя. Экстаз иногда почти что религиозный.

Культ «звезд» как современных небожителей хорошо из­вестен. Одна французская школа социальной психологии идет дальше: она настаивает на развернутой параллели меж­ду церковью и кинотеатром, между отправлением службы и киносеансом, между психологической потребностью в одном и в другом. Многозначительно подчеркивается: и там, и тут припогашен свет, и там и тут музыка с ее колдовской си­лой, — обстановка наиболее удобная для воздействия на воображение, эмоции. И там и тут перед зрителем (соучаст­ником зрелища) развертывается некое таинственное пред­ставление, поставленное по известным правилам. И речь

8

идет большей частью о самых важных в человеческой жиз­ни основах — существовании и смерти, о совести и о душе, о справедливости и воздаянии за грехи, о чужой боли и тво­ем сострадании к ней, о том, что нравственно, а что — без­нравственно.

Конечно, претенциозная эта параллель не столько объяс­няет, сколько запутывает вопрос. Но сказать, что в ней во­все нет ни крупицы верного наблюдения, тоже было бы ошибкой. Здесь, как часто бывает при отработке новой мыс­ли, частное генерализуется, выдается за самое главное... Не будем допускать этой ошибки, но и частное не упустим из виду.

Суть его в том, что в зрительном зале я какое-то вре­мя — мысленно — бываю другим человеком, переживаю вместе с ним обстоятельства его жизни, а затем, после сеанса, вернувшись к самому себе, еще какое-то время, намерение или нет, ощущаю в себе этого другого, таким образом редак­тируя, корректируя свое жизненное поведение.

Это не метафора, это — точное описание происходящего, вот что самое примечательное.

ЧТО ОСТАЕТСЯ С ТОБОЙ

Название предыдущей главки было заимствовано у Пуш­кина. Помните, старшая дочь Лариных находит «единый» об­раз» в самых разных романах?

Воображаясь героиней

Своих возлюбленных творцов, Кларисой, Юлией, Дельфиной, Татьяна в тишине лесов

Одна с опасной книгой бродит, Она в ней ищет и находит

Свой тайный жар, свои мечты, Плоды сердечной полноты, Вздыхает и, себе присвоя

Чужой восторг, чужую грусть,

В забвенье шепчет наизусть Письмо для милого героя...

Но наш герой, кто б ни был он, Уж верно был не Грандисон.

9

Прекрасно здесь вскрыта диалектика «своего» и «чужо­го» в восприятии материи искусства. В том, что предлагает нам поэт или живописец, драматург или композитор, мы сна­чала ищем и находим «свой тайный жар, свои мечты», — это как бы вопрос, с которым мы подступаемся к художественному явлению. Ответ заключен в том, что нам дару­ются «чужой восторг, чужая грусть», и даже, как в данном случае, чужое письмо, которое можно превратить в свое, забыв, что получатель — все-таки не персонаж из романа.

Импульс: что бы я делал в предлагаемой мне ситуа­ции? — оборачивается встречным импульсом: вот как он по­дступил, не поступить ли и мне таким же образом?

Читая роман, наблюдая за сценой или экраном, мы беско­нечно вибрируем в своем сознании, то сливаясь с героем, то отрываясь от него и противопоставляя себя ему.

Моменты мысленного слияния, до отождествления — уже знакомый нам эффект перенесения. Надо ли удивляться, что кино как самое жизнеподобное из всех искусств и, с другой стороны, аудиовизуальное (то есть — звукозрительное) спо­собно навязать эффект перенесения в масштабах, доселе не­виданных. Оговорюсь: это еще не делает кино «на голову выше» остальных искусств. Речь совсем не об этом. Сила перенесения может быть использована на благо художест­венных задач, а может и щеголять впустую.

Специальные датчики, укрепленные на теле, показали, что зритель вместе с героем бегает и прыгает, кричит и сто­нет, плачет и хохочет, дерется и ныряет... Все это было доказано сокращением мышц, точнее — микросокращением, едва заметным, как едва заметно для наблюдения движение нашего языка, когда мы держим речь к самому себе.

А никогда не было, чтобы вы, читатель, отшатнулись от экрана, по которому пронесся поезд или автомобиль? При­гнулись, прячась от удара врага? Зажмурились от выстрела в упор?

И каждый, думаю, замечал, что после очень уж лихих гонок выходишь из кинотеатра усталым, разбитым, каждая клеточка ноет. Как будто работал не только герой. Работали и мы с вами, наблюдая за его геройством. Причем в полтора часа вместилось то, что актер делал на съемке в течение полугода, а иногда и новее не делал — прыгали за него ка­скадеры, дублеры, некоторые кадры были комбинированны-

ми... А мы, не сопротивляясь, «переносили» и «переносили» все экранные действия на себя.

Эстетик и психолог М.Марков провел некогда опыт, при котором эффект перенесения выявлялся при помощи гипно­за. Гипноз, не влиял на механизм психологического процес­са, позволял сделать очевидным его результаты без всяких датчиков. Испытуемую «усыпили», выражаясь обиходно, за­тем «велели» ей открыть глаза и смотреть на экран. На экране же прошла небольшая монтажная фраза (склеенная из фильмотечных материалов): в какой-то хижине ссорятся мужчина и женщина, мужчина в ярости, он выталкивает женщину за дверь, а там — сугробы снега, пурга... До сих пор опыт развивался нормально. Тогда монтажную фразу зарядили заново, подклеив к ней еще один кадроплан: ле­жит на снегу окоченевшая птичка. Когда испытуемая увиде­ла этот кадр, опыт пришлось прервать, потому что состояние ее здоровья стало внушать опасение. Пульс участился, рез­ко выросло давление, температура тела стремительно пока­тилась вниз, на руках, лице выступили следы обморожения. Ход мысли был прямым: если птичка замерзла, значит, и мне пропасть, то есть, конечно, не мне, а той, изгнанной, а мне — лишь настолько, насколько я — она.

Мы рефлексируем вместе с Гамлетом. Мечтаем вместе с тремя сестрами. Смеемся над смертью вместе с Оводом. И все время учимся — учимся мечтать, думать, рефлексиро­вать, смеяться над смертью.

Сотников из одноименной повести Василя Быкова и фильма Ларисы Шепитько «Восхождение» учит нас беском­промиссности, гордому самоотречению. В «Прощании» (экра­низации повести В. Распутина «Прощание с Матерой») мы находим высокую печаль от расставания с родной землей: даже дерево, пересаженное в новую почву, не сразу прини­мается, а что же говорить о человеке? «Прошу слова» — урок мужественной принципиальности, верности своим прин­ципам, несмотря ни на что, тем более — несмотря на резоны повседневной выгоды.

Бывают, разумеется, доказательства от противного. Мы следим за трагикомическими приключениями Андрея Бузы-кина из «Осеннего марафона», и попутно учимся понимать, как это плохо — поддакивать каждому, терять себя в добром порыве веем угодить. «Полеты во сие и наяву» подсказыва-

10

11

ют, как это страшно — в сорок лет не знать себя, не найти реализации своему личностному потенциалу, путаться в са­мых основных закономерностях нашей жизни. «Отпуск в сентябре», вслед за его сюжетной первоосновой — пьесой А. Вампилова «Утиная охота», заставляет оглянуться вокруг себя: не орудует ли тут микроб равнодушия, не происходит ли в твоей душе инфляция настоящих ценностей? Персона­жи «Родни» подскажут нам, что нельзя же, в самом деле, менять чувства и мысли, свое святая святых, как некоторые меняют модные тряпки да зарубежные цацки...

Но среди книг, произведших па Татьяну Ларину такое сильное впечатление, упоминаются не только «Страдания мо­лодого Вертера» Гете и «Юлия, или Новая Элоиза» Руссо, но и многие другие. Пушкин намекает, что Татьяна читала без особого разбора и сочинения, вобравшие в себя духов­ную атмосферу эпохи, и вполне второстепенные книги, и да­же такие, над которыми принято было потешаться. Нам, с учетом нашей темы, здесь интересно, что все они годились для «мечтательницы томной», чтобы пережить «чужой во­сторг, чужую грусть».

Займемся простейшими арифметическими подсчетами. В год студии нашей страны создают около ста пятидесяти лент. Более ста зарубежных фильмов приобретается для про­ката. Еще сотню снимают на студии для телевидения. А меж­ду тем шедевры редки, и, полистав четырехтомную историю советского кино, видишь с некоторого расстояния, как мало фильмов оказываются действительно значимыми, несут в се­бе не только возможность развлечься, попереживать, но и настоящие художественные открытия.

Из ежегодного репертуара пять—десять картин могут быть названы большим достижением киноискусства. Еще двадцать—тридцать лент вызывают интерес — темой, новым сюжетным поворотом, примечательной фигурой героя или героини, новым именем — будь то дебютант-постановщик, опе­ратор, композитор, исполнитель...

Вот и получается, что лавина кино- и телефильмов, об­рушивающаяся на нас ежегодно, в основном воздействует на публику не как произведения искусства, а по другим за­конам — но законам простого перенесения.

Совсем немаловажно, что фильм, высоко оцененный у знатоков и специалистов, чаще всего не пользуется успехом



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Методика обучения гимнастическим упражнениям школьников младших классов. Анализ техники исполнения и методика обучения подъема переворотом (перекладина)

    Экзаменационные вопросы
    86. Обучение гимнастическим упражнениям: создание представления об упражнении, разучивание упражнения, закрепление и совершенствование техники исполнения гимнастического упражнения.
  2. Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України Криворізький технічний університет Бібліотека (2)

    Документ
    Одна з історичних причин, саме те, що у 2011 році буде святкуватися століття присудження Нобелівської Премії по хімії Марі Кюрі за відкриття та дослідження полонію та радію.
  3. Бюллетень новых поступлений за ноябрь 2007 года

    Бюллетень
    В настоящий «Бюллетень» включены книги, поступившие во все отделы Научной библиотеки в ноябре 2007 года. «Бюллетень» составлен на основе записей электронного каталога.
  4. А. Т. Фоменко Новая хронология Греции © Copyright Анатолий Тимофеевич Фоменко © Copyright И. А. Голубев А. Т. Фоменко новая хронология греции. Античность в средневековье москва 1995 Настоящая книга

    Книга
    Настоящая книга развивает идеи и результаты, опубликованныев следующих книгах. В целях упорядочивания, мы занумеруем ихтак: Новая Хронология-1, Новая Хронология-2 и т.
  5. Бюллетень новых поступлений январь-март 2005 г

    Бюллетень
    Боревский Л.Я. Курс физики XXI века. Базовый [Электронный ресурс] : [Обуч.прогр.] / Л. Я. Боревский. - М.: Медиахауз, 2002. - 1 электрон.опт.диска (CD-ROM).

Другие похожие документы..