Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
С конца 50-х до середины 90-х годов эта система развивающего обучения сложилась во всех своих основных компонентах (они перечислены в самом начале пр...полностью>>
'Документ'
Сейчас я являюсь руководителем Центра социально-психологической адаптации и развития подростков «Перекресток» Московского Городского Психолого-Педаго...полностью>>
'Методические рекомендации'
Хащенко Т.Г., Макарова Е.В. Интерактивные методы обучения в образовательном процессе вуза (методические рекомендации для преподавателей Ульяновской ГС...полностью>>
'Документ'
Не хотел бы только, чтобы вы узнали Виктора Забилу лишь как автора наших любимых горилок. Прежде всего, он был побратимом Шевченко и его предшественн...полностью>>

Среди бумаг Тютчева имеется автографическая рукопись на французском языке под названием «La Russie et l’Occident» («Россия и Запад»)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

В. В. КОЖИНОВ

НЕЗАВЕРШЕННЫЙ ТРАКТАТ «РОССИЯ И ЗАПАД»1

Среди бумаг Тютчева имеется автографическая рукопись на французском языке под названием «La Russie et l’Occident» («Россия и Запад»). Это материалы к начатому, но незавершенному историософскому трактату поэта. Рукопись содержит программу (оглавление) будущего трактата в двух вариантах и наброски, в большей части конспективные, семи его глав из девяти, обозначенных в последнем варианте «Программы».

В биографии Тютчева, написанной Ив. Аксаковым, этой рукописи посвящена целая глава (VI). В сопровождении своих пространных толкований он отчасти процитировал в переводе на русский (с отдельными вкраплениями французского), отчасти пересказал значительную часть текста рукописи. И в переводах, и в изложении допущен ряд неточностей и прямых ошибок, толкования же отмечены, естественно, печатью славянофильских взглядов автора. Ныне впервые рукопись публикуется полностью на французском языке подлинника и в переводе на русский.

Работа Тютчева над трактатом «Россия и Запад» относится к 1848—1849 гг. Даты эти удостоверяются упоминаемыми в рукописи историческими событиями (см. о них в комментариях к тексту трактата) и перепиской жены поэта Эрнестины Федоровны со своим братом Карлой Пфеффелем, игравшим роль посредника между Тютчевым и западноевропейской прессой1.

В письме от 18 (30) мая 1848 г. Э. Ф. Тютчева извещала брата*: «... посылаю вам копию записки, которую мой муж продиктовал мне шесть недель тому назад»2. Это была «записка», получившая затем известность под названием «Россия и Революция». Она была издана в Париже весной 1849 г. брошюрой в количестве двенадцати экземпляров под вымышленным названием, данным ей издателем П. Ш. де Бургуэном3.

В публикуемых 2-м и 3-м вариантах «Программы» трактата статья «Россия и Революция» обозначена как его восьмая глава. Возможно, однако, что в дни работы над этой статьей у Тютчева еще не возникал замысел трактата. Когда же он возник, было принято решение ввести в него и ранее написанную статью «Россия и Революция».

Спустя полтора года, 9 (21) октября 1849 г., Э. Ф. Тютчева сообщала тому же К. Пфеффелю: «На днях <...> я пошлю вам новое произведение моего мужа. Это вторая глава труда, которым он занят и который будет называться „Россия и Запад”. Эта вторая глава, под заглавием „Папство и Римский вопрос” <...> в силу своей злободневности, может быть отделена от всего остального и напечатана самостоятельно»4. По-видимому, это было желание Тютчева, и оно было выполнено. 1 января 1850 г. глава вторая трактата «Россия и Запад» была опубликована в парижском журнале «Revue des Deux Mondes» под заглавием «Папство и Римский вопрос».

Констатировать «принадлежность» двух опубликованных тютчевских статей к трактату «Россия и Запад» важно потому, что дошедшая до нас рукопись состоит в основном из первоначальных, почти тезисных набросков к будущему труду; только текст первой, вводной главы «Положение дел в 1849 г.» (занимающий почти половину общего объема рукописи) имеет более или менее развернутый характер. Но поскольку у нас есть документально аргументированные основания рассматривать тютчевские статьи «Россия и Революция» и «Папство и Римский вопрос» как «готовые» главы незавершенного трактата, мы можем гораздо более определенно судить о замысле «России и Запада» в целом.

Естественно встает вопрос о том, почему Тютчев не завершил работу над своим трактатом, которому в процессе работы над ним придавал чрезвычайно большое значение. Свидетельство этому находим в письме Э. Ф. Тютчевой к брату от 1/13 января 1850 г. Эрнестина Федоровна писала здесь: Тютчев «два месяца назад, казалось, был убежден, что мир обрушится, если он не напишет труд, часть которого я вам послала2* и для которого были подготовлены все материалы». Однако затем, читаем в письме, «мой муж вдруг все забросил. Он даже забыл или почти забыл о том, как ему хотелось, чтобы фрагмент, посланный мною в ваше распоряжение, появился в какой-нибудь заграничной газете <...> Словом, несомненно одно, что только возражения, которые вызовет эта статья, если она будет напечатана, заставят нас3* закончить труд, начатый так поспешно и так внезапно оставленный»5. Именно в тот день, когда Э. Ф. Тютчева писала это свое послание, вышел номер «Revue des Deux Mondes» со статьей «Папство и Римский вопрос», вызвавшей на Западе до полутора десятка весьма существенных и острых возражений6. Но Тютчев все же не продолжил работу над трактатом.

Посылая сестре 29 декабря 1849 г. (10 января 1850 г.) письмо редактора «Revue des Deux Mondes», содержавшее очень лестный отзыв о Тютчеве, К. Пфеффель писал: «Надеюсь, что содержание этого письма поощрит вашего мужа поскорее прислать мне новое произведение своего пера»7. В ответ Э. Ф. Тютчева 19/31 января 1850 г. сообщает: «Записка редактора „Revue”, которую вы нам прислали, очень нас порадовала, муж мой был ею чрезвычайно тронут. Но он говорит, что это4* было бы несвоевременно, ибо мнение, которое он мог бы высказать в области политики — области, где вопрос об Австрии по необходимости занимает огромное место, — это мнение, в силу того, что оно исходило бы из Петербурга, сразу было бы воспринято как мнение официальное и испугало бы все западные правительства; к тому же мнение это и здесь не получило бы поддержки, поскольку, высказанное публично, оно означало бы вторжение в область, запретную для подданного Его Величества Императора»8. Итак, Тютчев откладывает работу, но не без надежды вернуться к ней, буде обстоятельства этому не помешают.

Через два с лишним месяца, 29 марта /10 апреля 1850 г., К. Пфеффель, учитывая, по-видимому, соображения о трудностях разговора об австрийских делах, предлагает Тютчеву переключить свое внимание на другую тему: «... я взываю к тому, чтобы он <...> написал статью об английской политике, имеющей то преимущество, что в настоящее время она вызывает почти всеобщее неодобрение»9.

Наконец, и в следующем году К. Пфеффель продолжает «взывать». «Мне хотелось бы, — пишет он сестре 1/13 января 1851 г., — чтобы муж ваш продолжил свои литературные труды <...>. Убедите Тютчева нарушить свое молчание и снова подняться на треножник. Он обладает даром пророчества»10.

Однако Тютчев навсегда оставляет работу над своим трактатом. Можно бы объяснить это соображениями, высказанными в цитированном только что письме Э. Ф. Тютчевой, согласно которым поэт опасался, что его трактат (или отдельные его главы) будет воспринят на Западе как выражение чисто «официальной» точки зрения и в то же время вызовет недовольство русских правящих кругов. По-видимому, и то и другое смущало поэта. Но наиболее серьезная причина прекращения работы над трактатом заключалась, как представляется, в ином.

Дело в том, что идеи тютчевского трактата обрели своего рода второе пришествие через четыре-пять лет, во время Крымской войны. В 1854 г. глава «Россия и Революция» была вторично напечатана в Германии; тогда же видный французский публицист Э. Форкад заново обратился к главе «Римский вопрос»11. Наконец, по инициативе К. Пфеффеля в Париже были опубликованы фрагменты из тютчевских писем к Э. Ф. Тютчевой и к самому Пфеффелю — писем, развивавших, в сущности, идеи трактата. Все это вызвало новый взрыв полемики12.

Из ряда высказываний Тютчева, относящихся к этому времени, явствует, что у него возникло желание вернуться к работе над трактатом. Но он все же не сделал этого и достаточно определенно и однозначно объяснил причину своего воздержания.

При этом очень важно учитывать, что до нас не дошли прямые тютчевские суждения 1850 г. о полемике, возникшей в западной печати вокруг глав его трактата. Объясняется это просто: в 1850 г. поэт почти не расставался с Э. Ф. Тютчевой, с которой он говорил с полной откровенностью; мы не располагаем ни одним его письмом к ней, относящимся к этому году. Между тем в 1854 г. они, напротив, почти все время находились в разлуке, и Тютчев отправил Эрнестине Федоровне десятки писем, в которых содержатся ответы и на интересующий вас вопрос.

21 апреля/3 мая 1854 г. Тютчев писал ей: «Я прочел статью Форкада5* <...>. Конечно, не в желании говорить у меня недостаток, но желание это постоянно сдавливается убеждением, с каждым днем укореняющимся, в бессилии, в совершенной бесполезности слова <...> Слово, мысль, рассуждение — все это предполагает какую-нибудь нейтральную почву, а между нами и ими (политиками Запада. — В. К.) нет уже ничего нейтрального»13. Через три с лишним месяца, 27 июля/8 августа Тютчев, прочитав новую «заметку» не раз полемизировавшего с ним французского публициста Пьера Лоранси, пишет Эрнестине Федоровне, что «очень хотел бы» ответить ему, и добавляет: «... но ввиду происходящего кризиса мне стало физически невозможно говорить»14. Наконец, еще через десяток дней, 5/17 августа, рассказав в письме к ней же о петербургских разговорах, возбужденных публикацией фрагментов из его писем и западной полемикой с его идеями, Тютчев замечает: «...это почти возбудило во мне желание написать что-нибудь последовательное и более полное о всей общности вопроса. Но...»15.

Не исключено возражение, что Тютчев мог прийти к выводу о «бесполезности» продолжать работу над трактатом только лишь в 1854 г., когда уже шла Крымская война, а не ранее. В октябре 1849 г. он, по-видимому, верил, что его трактат мог бы стать началом полного глубого смысла диалога с Западом, диалога, который в каком-то конечном итоге явился бы основой для установления отношений подлинного мира между Западом и Россией. Статьи «Россия и Революция» и «Папство и Римский вопрос» были, как говорится, «пробными шарами». Но реакция публицистов Запада на эти статьи, по-видимому, убедила Тютчева в «бесполезности слова», и «желание говорить» было в нем подавлено. Как мы видели, Тютчев с полной ясностью написал об этом в 1854 г., но не будет натяжкой предположение, что он так или иначе осознал эту самую «бесполезность» раньше, после целой серии первых откликов на его статьи. И прекратил работу над своим трактатом.

Существует мнение, восходящее еще к биографии Тютчева, написанной Ив. Аксаковым, что поэт не имел навыков систематического труда или даже не обладал целенаправленной волей, необходимой для осуществления большого замысла, подобного трактату «Россия и Запад».

Но последовательное изучение жизни поэта доказывает, что дело обстояло сложнее. Верно, что Тютчев мог в течение долгого времени бездействовать — вплоть до нежелания написать короткое письмо. Но если он проникался верой в действенность тех или иных своих усилий, то, напротив, проявлял выдающуюся волю, незаурядную энергию, и его не могли остановить ни болезнь, ни тяжелые личные переживания, ни разочарование в соратниках. Это особенно характерно для последнего десятилетия его жизни, когда поэт стал ближайшим советником и другом министра иностранных дел князя А. М. Горчакова и обрел реальные возможности для воздействия на внешнюю политику России. И чем более уверялся Тютчев в своей способности повлиять на политическое состояние мира, тем энергичнее и многограннее становилась его деятельность. Об этом недвусмысленно говорят многочисленные документы и свидетельства, сообщение о которых заняло бы слишком много места16.

Итак, можно полагать, что Тютчев прекратил работу над трактатом «Россия и Запад» главным образом потому, что разуверился в возможности достичь той цели, которую он ставил перед собой, приступая к этому сочинению. Но основной смысл и пафос трактата были все же явлены в тютчевских статьях «Россия и Революция» и «Папство и Римский вопрос». Рукопись «Россия и Запад», вкупе с этими главами, раскрывает перед нами глубокий и масштабный мир историософского и политического мышления поэта.

При всей несомненной скромности Тютчева у него однажды вырвалось признание в том, что его уму присуще свойство «охватывать борьбу во всем ее исполинском объеме и развитии»17. И это, быть может, особенно очевидно выразилось в том, что было написано им для трактата, «охватывающего» историю от времени древнейших государств Востока до злободневных событий 1848—1849 гг.

Характерно, что, при всей остроте полемики вокруг опубликованных глав трактата, большинство западных оппонентов Тютчева не могли не выразить своего уважения или даже восхищения значительностью его мысли. Так, редактор «Revue des Deux Mondes» Франсуа Бюлоз просит Карла Пфеффеля «передать автору (т. е. Тютчеву. — В. К.) <...> чувство восхищения», питаемого им «к силе и точности его мысли»; нельзя не отметить и слова Бюлоза о том, что Тютчев — «писатель с очень большим дарованием, владеющий с поразительной силой нашим языком»18. Французская речь Тютчева не раз вызывала удивление ценителей в самой Франции; не будет преувеличением сказать, что она, эта речь, представляет собой ценный феномен французской языковой культуры; в последнее время она стала даже предметом специального исследования во Франции19.

Говоря о трактате «Россия и Запад», следует упомянуть, что Тютчев вступил на тот путь, своего рода завершением которого должен был стать его трактат, еще в 1844 г., когда он опубликовал в Германии две политические статьи, оформленные в виде писем к редактору аугсбургской «Allgemeine Zeitung».

О второй из этих статей, получившей впоследствии название «Россия и Германия» (о ней еще пойдет речь), Ив. Аксаков писал так: «Нельзя не признать, что с появлением этой статьи Тютчева впервые раздался в Европе твердый и мужественный голос русского общественного мнения. Никто никогда из частных лиц в России еще не осмеливался говорить прямо с Европою таким тоном, с таким достоинством и свободой»20. Эту характеристику с еще большими основаниями следует отнести к последующим тютчевским статьям, представлявшим собой, как сказано, главы его трактата. В высшей степени знаменательно, что статьи эти произвели наиболее сильное впечатление на западноевропейских читателей не в момент их появления, а через четыре-пять лет, когда уже началась Крымская война21.

Словом, Тютчев не мог пожаловаться на то, что его политические сочинения не имеют отклика. Но вся жизнь поэта неопровержимо подтверждает аксаковское суждение о том, что в честолюбии у Тютчева был «органический недостаток»22. Трудно сомневаться в том, что появление трактата «Россия и Запад» принесло бы поэту всеевропейскую известность. Но он стремился не к личному самоутверждению, а к реальному воздействию на политические взаимоотношения России и Европы, к мирному диалогу с Западом. И придя к выводу — на на основе уже первых откликов на опубликованные главы трактата, — что чаемый диалог невозможен, Тютчев прервал работу. Он не только не закончил свой фундаментальный труд, но и не написал более ни одной, хотя бы краткой, статьи, обращенной к западноевропейским читателям.

Тем не менее целое десятилетие в жизни Тютчева прошло как бы под знаком трактата «Россия и Запад», ибо, как уже сказано, еще в 1844 г. появились статьи, бывшие своего рода подступом к этой работе, а в 1854 г. Тютчев не без драматизма обсуждает отклики на опубликованную четыре с лишним года назад главу трактата.

Необходимо указать также на то, что с идеями трактата связан целый ряд тютчевских стихотворений 1848—1854 гг.: «Море и утес», «Не знаешь, что́ лестней для мудрости людской...», «Русская география», «Рассвет», «Наполеон», «Пророчество», «Уж третий год беснуются языки...», «Нет: карлик мой! трус беспримерный...», «Тогда лишь в полном торжестве...», «Спиритистическое предсказание», «Наш век», «Неман», «Теперь тебе не до стихов...» и др. Но анализ всех связей этих стихотворений с содержанием трактата — особая и сложная тема.

Да, трактат не был написан, и наброски к нему впервые публикуются полностью лишь теперь, когда прошло уже около полутора столетия со времени начала работы Тютчева над этим сочинением. Ведь по существу Тютчев, как сказано выше, начал свой путь политического писателя с совсем небольшого письма в аугсбургскую «Allgemeine Zeitung» — письма, посвященного историческому смыслу русской победы над Наполеоном. Оно было вызвано издевательскими суждениями о русских солдатах, появившимися на страницах этой газеты.

«Занятные вещи пишутся и печатаются в Германии», восклицал Тютчев, о русских солдатах, которые «тридцать лет тому назад проливали кровь на полях сражений своей отчизны, дабы достигнуть освобождения Германии»; их кровь, писал Тютчев, «слилась с кровью ваших отцов и ваших братьев, смыла позор Германии и завоевала ей независимость и честь. <...> После веков раздробленности и долгих лет политической смерти немцы смогли получить свою национальную независимость только благодаря великодушному содействию России»23.

Вскоре, летом 1844 г., Тютчев издал в Мюнхене отдельной брошюрой статью «Lettre à M-r le docteur Gustave Kolb, rédacteur de la Gazette Universelle». Впоследствии в России она издавалась под названием «Россия и Германия». И здесь он уже берет тему «Россия и Запад» в более широком объеме.

Эта историософская тема взаимоотношений России и Запада имеет свою традицию, и Тютчев в основном ходе своей мысли как бы продолжал Пушкина, который за десять лет до этого, в 1834 г., писал: «России определено было высокое предназначение... Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего Востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией. А не Польшею, как еще недавно утверждали европейские журналы; но Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна»24.

В главе тютчевского трактата, которая стала известна как статья «Россия и Германия», речь идет, прежде всего, о том, что Россия, освободившая тридцать лет назад Европу от наполеоновского господства, подвергается ныне постоянным враждебным нападкам в западной печати. В результате, пишет Тютчев, ту державу, которую «поколение 1813 г. приветствовало с благодарным восторгом <...> удалось с помощью припева, постоянно повторяемого настоящему поколению при его нарождении, почти удалось, говорю я, эту же самую державу преобразовать в чудовище для большинства людей нашего времени, и многие уже возмужалые умы не усомнились вернуться к простодушному ребячеству первого возраста, чтобы доставить себе наслаждение взирать на Россию, как на какого-то людоеда XIX века»25.

Статья Тютчева была вызвана предчувствием войны Запада против России, которая разразилась через десять лет. Между прочим, один из оппонентов Тютчева, влиятельный французский публицист Форкад, напишет в апреле 1854 г., когда война уже началась, о тютчевской статье 1849 г. «Папство и Римский вопрос»: «Мы были поражены <...> идеями русского дипломата о религиозных делах на Западе; но мы видели в них лишь парадокс и острый в своей основе тезис: мы ничуть не замечали, признаемся в том, за этим парадоксом европейскую войну»26.

Тютчев как раз с острой прозорливостью «замечал» эту войну задолго до ее реального начала27. Но, оценивая тютчевские политические сочинения 1840-х годов, никак нельзя свести их к этому конкретному предвидению. Тютчев выразил в них, если угодно, целую философию истории. Он писал в начале своей брошюры «Письмо к доктору Густаву Кольбу...» («Россия и Германия»): «Мое письмо не будет заключать в себе апологии России. Апология России... Боже мой! Эту задачу принял на себя мастер, который выше нас всех и который, мне кажется, выполнял ее до сих пор вполне успешно. Истинный защитник России — это история; ею в течение трех столетий неустанно разрешаются в пользу России все испытания, которым подвергает она свою таинственную судьбу...»28.

Множество фактов и свидетельств говорит нам о глубочайшем внимании Тютчева к истории, об его, можно сказать, постоянной погруженности в историю — русскую и мировую — во всем ее тысячелетнем размахе. В приведенном только что высказывании Тютчев как бы ограничивает — вероятно, для большей ясности — свою мысль рамками Нового времени («три столетия» — XVII, XVIII, XIX вв.). Но на деле его взгляд на историю был предельно широкоохватен.

Очень характерен его рассказ в письме к Э. Ф. Тютчевой о посещении 20 августа 1843 г. одного из кремлевских соборов и Иверской часовни. Тютчев тогда уезжал в Германию и по настоянию своей матери исполнил положенные при прощании православные обряды. «Все произошло по обрядам самого точного Православия, — писал Тютчев. — И что же? Для того, кто приобщается к нему лишь мимоходом и кто воспринимает от него лишь поскольку это ему заблагорассудится...» (Стоит прервать цитату, дабы пояснить, что Тютчев имеет в виду таких людей, как он сам. Здесь не место говорить об очень сложном и противоречивом отношении поэта к церкви и религии; достаточно сказать, что в зрелые свои годы Тютчев исполнял церковные обряды только в очень редких, особых случаях.) Итак, для людей подобного рода «в этих обрядах, столь глубоко исторических, в этом русско-византийском мире, где жизнь и обрядность сливаются и который столь древен, что даже сам Рим, сравнительно с ним, представляется нововведением, — во всем этом для тех, у кого есть чутье к подобным явлениям, открывается величие несравненной поэзии <...> Ибо к чувству столь древнего прошлого неизбежно присоединяется предчувствие неизмеримого будущего»29.

В высшей степени характерно, что Тютчева глубоко волнует в церковных обрядах не их религиозное содержание, а та почти двухтысячелетняя история, в течение которой они непрерывно совершались (говоря о Риме как «нововведении», поэт имеет в виду, что Восточная церковь восходит прямо и непосредственно к изначальному христианству, а не к Римской церкви). Столь глубокая даль истории как бы позволяет так же далеко заглянуть в будущее... Нельзя не привести слова Тютчева, написанные около древнего Новгорода, — в «краю», который есть «начало России»: «Нет ничего более человечного в человеке, чем <...> потребность связывать прошлое с настоящим»30.

И статьи Тютчева, казалось бы, целиком обращенные к политической ситуации того времени, в котором они возникли, вместе с тем насквозь проникнуты всеобъемлющим историческим сознанием. Конечно, тютчевский историзм в значительной степени был историзмом поэта. Он сам признался, повторим цитату, что в истории ему «открывается величие несравненной поэзии».

Трудно сомневаться в том, что Тютчев знал мысль Наполеона, высказанную им в 1808 г. во время встречи с Гёте, который затем изложил эту мысль в своей известной записке «Беседа с Наполеоном»: «Неодобрительно отозвался он и о драмах рока. Они — знамение темных времен. А что такое рок в наши дни? — добавил он, — рок — это политика»31.

Тютчев, надо думать, согласился бы с этим «античным» представлением о политике. Но он был Поэтом на все времена, и для него не была «устаревшей» трагическая идея Рока, которая запечатлелась с такой мощью в его стихотворении «Два голоса», созданном, кстати сказать, одновременно с одной из важнейших тютчевских статей — «Папство и Римский вопрос» (1850), где также речь шла о «роковых» противоречиях Истории.

Словом, Тютчев и в своих политических статьях в определенном смысле оставался поэтом — и это надо учитывать. Но ошибочно полагать, что поэтическое миропонимание лишено объективной исторической правды. Историзм Шекспира и Гёте, Пушкина и Толстого — это, при всех возможных оговорках, вполне реальный историзм, без которого мы значительно беднее и поверхностнее воспринимали бы Историю. И это целиком относится к Тютчеву — и к его стихам, и к его статьям.

В статье «Россия и Германия» (1844) поэт создает своего рода историософский образ тысячелетней державы. «О России много говорят, — пишет он, — в наше время она служит предметом пламенного, тревожного любопытства; очевидно, что она сделалась одною из главнейших забот нашего века <...> Современная мысль, детище Запада, чувствует себя в этом случае перед стихией, если и не враждебной, то вполне ей чуждой, стихией, ей неподвластной, и она как будто боится изменить самой себе, подвергнуть сомнению свою собственную законность, если она призна́ет вполне справедливым вопрос, ей предложенный <...> Что́ такое Россия? Каков смысл ее существования, ее исторический закон? Откуда явилась она? Куда стремится? Что́ выражает собою?.. Правда, что Вселенная указала ей видное место; но философия истории еще не соблаговолила признать его за нею. Некоторые редкие умы, два или три в Германии, один или два во Франции, более дальновидные, чем остальная масса умственных сил, провидели разгадку задачи, приподняли было уголок этой завесы; но их слова до настоящей минуты мало понимались, или им не внимали!..» И далее. «В течение целых столетий, — продолжает Тютчев, — Европейский Запад с полнейшим простодушием верил, что не было и не могло быть другой Европы, кроме его <...> Чтобы <...> существовала другая Европа, восточная Европа, законная сестра христианского Запада <...> чтобы существовал там целый мир, единый по своему началу, солидарный в своих частях, живущий своею собственной органическою, самобытною жизнью, — этого допустить было невозможно <...> Долгое время это заблуждение было извинительно; в продолжение целых веков созидающая сила оставалась как бы схороненной среди хаоса; ее действие было медленно, почти незаметно; густая завеса скрывала тихое созидание этого мира... Но, наконец, когда судьбы свершились, рука исполина сдернула эту завесу, и Европа Карла Великого очутилась лицом к лицу с Европою Петра Великого!»32

Стоит сразу же обратить внимание на то, что поэт видит в Петре Великом высшее и подлинное воплощение России; это одно из его многих коренных расхождений со славянофилами (впрочем, это закономерно вытекает из того, что для Тютчева ключевое понятие — «Держава», а не «община», как для славянофилов).

Далее Тютчев говорит, что в Германии, и вообще на Западе, есть люди, которые объясняют свою враждебность к России так: «Мы обязаны вас ненавидеть, ваше основное начало, самое начало вашей цивилизации внушают нам, немцам, западникам, отвращение; у вас не было ни феодализма, ни папской иерархии; вы не испытывали ни борьбы религиозной, ни войн империи, ни даже инквизиции; вы не принимали участия в крестовых походах, вы не знавали рыцарства; вы четыре столетия тому назад6* достигли того единства, к которому мы еще теперь стремимся; ваше основное начало не уделяет достаточного простора личной свободе, оно не допускает возможности разъединения и раздробления»33.

Приведя этот перечень «обвинений» Запада в адрес России, Тютчев говорит: «Все это так, но, по справедливости, воспрепятствовало ли все это нам искренне и мужественно пособлять вам при случае, когда требовалось отстоять, восстановить вашу политическую самостоятельность, вашу национальность?7* И теперь вам не остается ничего другого, как признать нашу собственную. Будемте говорить серьезно, потому что предмет этого заслуживает. Россия вполне готова уважать историческую законность народов Запада; тридцать лет тому назад она с вами вместе заботилась о ее восстановлении <...> но и вы с своей стороны должны учиться уважать нас в нашем единении и нашей силе! Но мне скажут, — продолжает Тютчев, — что несовершенство нашего общественного строя, недостатки нашей администрации, положение низших слоев нашей народности и пр., что все это в совокупности раздражает общее мнение против России. Неужели? Возможно ли, чтобы мне, готовому жаловаться на избыток недоброжелательства, пришлось бы тогда протестовать против излишнего сочувствия? Потому что в конце концов мы не одни на белом свете, и если уже вы обладаете таким чрезмерным запасом сочувствия к человечеству <...> то не сочли бы вы более справедливым разделить его между всеми народами земли? Все они заслуживают сожаления. Взгляните, например, на Англию! Что вы о ней скажете? Взгляните на ее фабричное население, на Ирландию; и если бы вам удалось вполне сознательно подвести итоги в этих двух странах, если бы вы могли взвесить на правдивых весах злополучные последствия русского варварства и английского просвещения — быть может, вы признали бы более своеобразности, чем преувеличения, в заявлении того человека, который, будучи одинаково чужд обеим странам и равно их изучивший8*, утверждал с полнейшим убеждением, что в Соединенном королевстве9* существует по крайней мере миллион людей, которые много бы выиграли, если бы их сослали в Сибирь!»34



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Собрание сочинений Даниил Хармс. Дневники

    Документ
    ___ (январь - март 19 5 г.) Читай сидя за столом и имей при себе карандаш и бумагу. Записывай мысли из книги, а также и свои, мелькнувшие из-за чтения или по другой какой причине.

Другие похожие документы..