Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Урок'
Ход урока. I....полностью>>
'Семинар'
Язвенная болезнь: история вопроса, частота и распространенность, возрастные и половые особенности....полностью>>
'Документ'
Товарное производство предполагает рассмотрение общих причин, объясняющих необходимость товарного производства и, следовательно, необходимость денег ...полностью>>
'Документ'
Научно-методическое сопровождение экспериментального проекта по совершенствованию организации питания обучающихся в контексте инновационного проекта ...полностью>>

Помнишь, земля смоленская

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

ПОМНИШЬ, ЗЕМЛЯ СМОЛЕНСКАЯ

Главы из романа

Глава первая

КУДА ВЕЗЕШЬ НАС, ЭШЕЛОН?

Воинский эшелон, в котором разместился 46-й Забайкальский пехотный полк, находился в пути вот уже три недели. Вышел он со станции Бырка, свернул на Турксиб, проследовал по маршруту Семипалатинск–Алта-Ата и двигался теперь в западном направлении, а куда именно их везли – бойцы не знали. Еще в день отправки батальонный комиссар Ехилев, заместитель командира полка по политчасти, сухощавый, с темными волосами и кавказскими чертами лица, объявил:

– Полк меняет свое расположение. Но не старайтесь допытываться у командиров, куда вы едете. Когда воинская часть по какой-либо причине куда-либо перебазируется, то не стоит проявлять излишнее любопытство. Да вы и сами должны это понимать, не маленькие.

Двери в вагонах были постоянно задвинуты, открывались только во время стоянок, когда бойцов кормили, но останавливался эшелон ненадолго, минут на двадцать, и, как правило, в местах пустынных, безлюдных. Мимо станций поезд пролетал птицей – и разглядеть-то ничего было нельзя. Так что насчет цели их пути бойцам оставалось лишь строить догадки.

А жизнь в полку шла своим чередом. Строго по расписанию, утром и вечером, проводились занятия. Командиры учили бойцов военному делу. В остальные часы бойцы отдыхали, заполняя досуг разговорами, песнями, шутками, солдатскими байками. В каждом вагоне был свой «штатный» балагур. Там, где ехал снайперский взвод лейтенанта Мутула Хониева, эту роль взял на себя взвод лейтенанта Мутула Хониева, эту роль взял на себя ефрейтор Андрей Токарев, узколицый, с носом, чуть вогнутым, на манер седла.

В очередное воскресенье, 22 июня 1941 года, занятий не было. Бойцы после завтрака побрились, привели себя в порядок, подшили к гимнастеркам чистые подворотнички. И хотя ничего вроде в этот день не изменилось, эшелонный быт оставался прежним, настроение у всех было бодрое, веселое: все-таки – воскресенье!.. Лежа на нарах, бойцы перебрасывались шутками, то тут, то там вспыхивал смех.

– Хотите, ребята, песню послушать? – предложил Токарев и громко продекламировал:

В десятом вагоне, в хвосте эшелона

Я еду с душевною раной.

От жесткого ложа все косточки стонут:

Ах, Таня, Танюша, Татьяна!

Второй куплет он решил пропеть и затянул на одной ноте, блеющим голосом, оттягивая пальцами кожу на кадыке:

Коль дорог тебе я, коль нужен тебе я,

Коль тоже живешь ты, тоскуя, –

Лети ко мне птицей, лети, не робея, –

Я тут же тебя расцелую!

Ефрейтор Иван Марков с отчаянием крикнул с нижних нар:

– Пощади! От твоего воя уши вянут!

Токарев умолк, а ефрейтор вздохнул облегченно:

– Ну вот, слава богу… Не правда ли, братцы, такое ощущение, как будто молодой бычок перестал реветь?

Токарев надулся, сказал укоризненно, с преувеличенной обидой:

– Тебе, может, и смешно…А у меня на сердце – тоска и тревога. Ты, видно, и не любил никогда. А у меня девушка в Калмыкии осталась. Эх, молодость моя, молодость, пропадешь ты ни за грош-копейку!.. Жить ужасно нелегко, когда краля далеко!

Он шутливо бил себя в грудь ладонями, словно на бубне играл.

– И вообще, что ж это за жизнь такая, когда света белого не видишь!.. Везут нас в этих вагонах красных, куда – неведомо, зачем – неизвестно. Песню и то не дают спеть. И-эх, вагон проклятый!

Токарев стукнул могучим кулачищем по вагонной стенке, и она отозвалась дрожью. Ребята зашумели:

– Эй, угомонись! Вагон перевернешь!

– Вагон не лошадь, не свалится. Это во мне все переворачивается – от тоски и скуки! Лейтенант! – Токарев повернулся к Хониеву, который лежал напротив и читал книгу. – Да приплетемся мы, наконец, куда-нибудь? Ползем со скоростью черепахи… Ей-богу, со скуки подохнуть можно!

Хониев хорошо знал Андрея, они были земляки, их и в армию призвали в Элисте в один день: 14 октября 1939 года. Тогда им было по двадцать лет… Случилось так, что после окончания Хониевым курсов младших лейтенантов они с Андреем оказались в одной части и с той поры не разлучались.

Проведя ладонью по черным, жестким, курчавым, как завитая конская грива, волосам, Хониев с улыбкой проговорил:

– Не вижу, чтоб у нас в вагоне царила скука. – Он обратился к бойцам: – Или вам, ребята, все-таки скучно?

– Какое там! – загомонили красноармейцы. – Вот если бы Токарев и впрямь помер, тогда мы бы узнали, что такое скука. А с ним не соскучишься!

  • Так как, Андрей? Может, согласишься пожить еще немного?

Когда лейтенант называл его не по фамилии, а по имени, Токарев начинал сиять от удовольствия, словно школьник. Он и сейчас расцвел в улыбке, но тут же погасил ее, нахмурил белесые брови:

– Сама дорога томит меня, лейтенант. И неизвестность. Постоять бы подольше на какой-нибудь солидной станции, среди людей потереться, разведать – что и как…

В это время вагон тряхнуло, и он замер. Ребята распахнули дверь – эшелон остановился у перрона большого вокзала, на фронтоне которого виднелась надпись: «Ташкент».

  • Ташкент! Ур-ра! – зашумели бойцы. – Мы в Ташкенте!

А Токарев с надеждой спросил Хониева:

  • Может, пришел конец нашему путешествию, а, лейтенант?

Хониев пожал плечами.

Послышался сигнал построения. Красноармейцы высыпали из вагонов на перрон, по нему с криками «Стройся!» заметались командиры батальонов, собирая своих бойцов, выстраивая их поротно и повзводно. Когда полк вытянулся на перроне, перед бойцами появился военный с двумя шпалами в петлицах – майор. Это был новый командир полка, Макар Минаевич Миронов. Он принял командование совсем недавно, когда эшелон готовился в путь, бойцы его еще не видели и с интересом присматривались к нему. Майор был среднего роста, плотный, смуглолицый. Глаза строгие, и в них глубоко запрятана тревога.

Дежурный по эшелону, скомандовав «Смирно!», отдал рапорт командиру полка. Тот выслушал дежурного, поздоровался с бойцами, разрешающе махнул рукой:

  • Вольно!

Глянув на часы, которые он достал из кармана, майор подумал о чем-то, хмуря лоб, и, вскинув голову, хорошо поставленным басом проговорил:

– Товарищи красноармейцы и командиры! Через две минуты по радио будет передано важное правительственное заявление.

Он снова поднес к глазам часы, потом перевел взгляд на пока безмолвствующий репродуктор, прикрепленный к высокому столбу и вытянувшийся – верблюжьей шеей – как раз над головой майора.

Майор смотрел на рупор с какой-то враждебной настороженностью. Зная, что над западными границами Родины сгущались предгрозовые тучи, он сейчас был уверен: гроза разразилась. Только-только поручили ему командование полком, и вот уже военная труба проиграла тревогу…

Взоры всех бойцов тоже были устремлены на рупор. Не отрывал от него глаз и Мутул Хониев. Его поражала тишина, установившаяся на перроне… Вокзалы обычно самое шумное место на железной дороге. Стучат колеса, громыхают сцепы проходящих и уходящих поездов, пронзительно свистят паровозы, шипит пар, выпускаемый из паровозных котлов, галдит, как стая беспокойных птиц, толпа пассажиров и тех, кто встречает или провожает своих близких. А в эти минуты все замерло. Все обратились в слух. Казалось, и паровозы затихли, ожидая, когда заговорит радио.

И лишь звенели беспечные голоса детей, игравших неподалеку от столба с рупором. Они не задумывались о будущем, их радовало солнышко, летнее, синее-синее, без облачка небо, возможность порезвиться, отдаться всем существом нехитрым ребячьим забавам. Они кружились, взявшись за руки, гонялись друг за другом. В воздухе мелькали разноцветные тюбетейки.

Мутул, покосившись на них, вздохнул с легкой, обращенной в прошлое завистью. Как они беззаботны!.. А он в этом возрасте пас телят у богатея Цибули в русском селе Тундутово. Его, мальчишку, тоже тянуло к играм, но играть было не с кем, кругом – степь… Маленький Мутул от скуки бегал за каким-нибудь теленком, схватив его за хвост. Споткнувшись, падал, и теленок тащил его за собой по земле. Или он взбирался на спину отдыхавшему теленку, бил ногами по его бокам, понукая встать, тот вскакивал, сбрасывая с себя Мутула.

Две минуты тянулись, как вечность. Пассажиры на перроне переминались с ноги на ногу, поглядывая то на рупор, то на красноармейцев, словно застывших в строю, хотя и была команда «Вольно». На лицах у всех был написан немой вопрос: что стряслось, чем грозит им предстоящее сообщение по радио? Многие, кажется, уже догадывались – чем… И Мутул подумал про себя: «Неужели – война?..»

Из-за угла вокзального здания показался узбек в полосатом халате. Он тянул за собой навьюченного ослика. Пробежав взглядом по толпе, стал суетливо и напористо пробираться к столбу с рупором – вместе со своим осликом. Дежурный рванулся было с места, но командир полка жестом остановил его: не надо, пусть остаются.

Токарев, которого можно было рассмешить, показав ему палец, не сдержался и прыснул за спиной у Хониева. Тот отвел назад кулак и незаметно погрозил Токареву. Сам он стоял прямой, как камыш.

В рупоре вдруг раздался какой-то треск, простуженное хрипение, а потом донесся бой кремлевских курантов.

Все в напряжении подались чуть вперед.

Куранты пробили двенадцать.

И тут же послышался голос диктора, с еле заметной дрожью чеканящий каждое слово:

– Внимание! Внимание! Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!

Он предупредил, что сейчас прозвучит важное правительственное сообщение, и народный комиссар иностранных дел В. М. Молотов, от волнения заикаясь больше обычного, сказал, что сегодня, в четыре часа утра, фашистская Германия без объявления войны напала на СССР и подвергла бомбардировке Львов, Житомир, Киев, Минск и другие города на западе нашей Родины…

Глухой гул прокатился по толпе – словно она вздохнула одной грудью. Какая-то женщина заголосила: «Ой, да что ж это такое! Война-а!» Красноармейцы не шелохнулись, только лица у них посуровели. У Хониева озноб прошел по спине, гулко застучало в висках, он стиснул зубы: «Сволочи, сволочи! Ну, ничего, вы еще поплатитесь за свое коварство!» И как в ответ на его мысли уверенно прозвучали последние фразы правительственного заявления:

  • Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Пассажиры начали расходиться, их поток разбивался на рокочущие ручейки, водоворотцы…

Красноармейцам было приказано рассаживаться по вагонам. К ним подходили незнакомые люди, жали им руки, желали победы над врагом. Все понимали: куда бы ни двигался эшелон раньше, теперь его путь – к фронту.

Началась война, и это сулило крутые перемены в судьбе полка, в судьбе каждого, кто ехал в вагоне вместе с Хониевым и в других вагонах. Война… Слово это звенело у всех в ушах, болью и ожиданием неизвестности отдавалось в сердце, горькой отравой сочилось по жилам… На лица бойцов легли тени, и от этого они казались осунувшимися.

На Хониева со всех сторон сыпались вопросы:

– Товарищ лейтенант! А как же пакт о ненападении?

– А заявление ТАСС? Значит, нас только успокаивали?

– Э, Гитлер на рожон полез! А мы ему дадим от ворот поворот. Так, товарищ лейтенант?

  • Он нашей крови захотел – так в своей захлебнется!

Сержант Данилов, обычно молчаливый, замкнутый, раздумчиво произнес:

– Ведь граница-то наша, от Черного до Баренцева моря, длиной не меньше чем четыре, а то и пять тысяч километров. Как это можно на таком-то огромном пространстве незаметно к войне подготовиться?

Что мог ответить Хониев своим бойцам? Они правы… Нападения Гитлера в стране ждали, но не так скоро. И последнее заявление ТАСС звучало утешающе: до войны еще далеко, немцы выполняют свои обязательства.

И вот как гром среди ясного неба – война…

Но хоть Хониев и сам многого еще не понимал и мысли его путались, а без ответа вопросы бойцов оставить было нельзя, и, насупя брови, он заговорил:

– Что, товарищи, в прошлом-то копаться: как да почему… Отшумевший дождь не догнать. Что было сказано вчера, во вчерашнем дне и осталось. Заявление ТАСС – это, видимо, дипломатический ход.

В вагоне было тихо-тихо, как будто он опустел. Хониев даже дыхания бойцов не слышал, только чувствовал впившиеся в него напряженные взгляды…

– Но мы-то с вами разве не знали, что войны не избежать? Разве не готовы были грудью встретить врага? Вспомните-ка любимую нашу песню: «Если завтра война, если завтра в поход…»

В это время в вагон вошел посыльный:

  • Всех командиров подразделений – к командиру полка!

Мутул пулей вылетел наружу и побежал к четвертому вагону, где находился штаб полка. Его обгоняли другие командиры… «Как все спешат! – подумалось Мутулу. – Да, темп уже задает война…» И он ускорил шаг.

Был еще день, жаркое ташкентское солнце расплавило асфальт перрона, и ноги ступали будто по мягкому войлоку.

Когда весь комсостав собрался в штабном вагоне, паровоз дал три коротких гудка, заскрипели тормоза, и поезд медленно стронулся с места.

По перрону рядом с ним бежали люди, кричали вслед уезжающим бойцам:

  • Громите фашистов!

  • Гоните врага прочь с нашей земли!

– Накормите бандитов досыта горячим свинцом!

  • Возвращайтесь с победой, ребята!

В этих напутствиях, рвущихся из глубин сердца, звучала вера в силу, мужество, несгибаемость советских бойцов. А на щеках женщин, которых Мутул видел через окно вагона, блестели слезы. У него самого щипало глаза…

В окне вагона проплыл столб с репродуктором. Рядом все играли дети. Губы Мутула тронула невольная улыбка. Он мысленно сравнил ребятишек с беззаботными воробьями… Что ж, родные, живите себе и впредь без забот. А мы защитим вас от всяких напастей.

На совещании в штабе полка командиры узнали от Миронова, что их эшелон взял направление на Москву.

Когда километрах в десяти от Ташкента поезд остановился, командиры и политработники разошлись по своим вагонам.

И снова – дорога. Равномерно стучали колеса, и в их перестуке Мутулу слышалось: «На – фронт!», «На – фронт!».



Вернувшись в вагон, Хониев достал из планшета блокнот, чтобы по выработавшейся привычке занести туда впечатления дня. На глаза ему попалась вложенная в блокнот фотокарточка старшего брата, Лиджи. Мутул был младше его всего на два года, но Лиджи уже успел понюхать пороха. До 1937 года он работал в труппе Калмыцкого драматического театра, потом его призвали в армию. Он участвовал в боях на Халхин-Голе, а сейчас в звании младшего лейтенанта проходил службу в Выборге, в Ленинградском военном округе.

И в эти минуты, наверно, уже сражался с фашистами. Округ-то был пограничный…

Не сбыться, значит, их мечте… Мутул и Лиджи часто писали друг другу письма и договорились, что в 1942 году обратятся к Наркому обороны с просьбой – разрешить им службу в одной части.

Братья с детства были неразлучны, делили между собой нужду и лишения – времена тогда были суровые, тяжкие. Вместе они поднимались на ноги (Мутула тянул за собой Лиджи), вместе делали первые шаги в самостоятельной жизни, ухватившись, как говорят калмыки, за подол знаний… Дело в том, что оба они занимались в Калмыцком техникуме искусств имени Г. Бройдо1, открывшемся в Астрахани.

Сидя на тряских вагонных нарах, Мутул думал о брате…

Лиджи до техникума нигде не учился. Но когда в Калмыкии развернулась борьба за ликвидацию неграмотности, его научили читать и писать. Парень он оказался способный, все схватывал на лету, и, чем больше узнавал, тем больше ему хотелось знать.

И вот однажды осенью, поработав утром в степи (он поднимал зябь), Лиджи распряг быков, пустил их гулять на воле, а сам вышел на дорогу, остановил попутную телегу, доехал на ней до Черного Яра, а там пересел на пароход, идущий в Астрахань. В Астрахани Лиджи поступил в техникум.

При поступлении один из преподавателей спросил его:

  • Паренек, а где ты до этого учился?

Лиджи усмехнулся:

  • Я был погонщиком быков. Считайте, что учился – у жизни…

В хотоне2 исчезновение Лиджи вызвало переполох. Отец вместе со своими односельчанами три недели искал пропавшего сына. На конях, на верблюдах, на своих двоих они обшарили все балки, овраги, камышовые заросли, но Лиджи, конечно, нигде не обнаружили. У матери глаза опухли от слез, и в конце третьей недели она слегла: дала себя знать старая хворь – ревматизм.

А Мутула этой же осенью малодербетовская3 ШКМ – школа крестьянской молодежи, которую он окончил, направила тоже в Астрахань в тот же самый техникум, куда уже попал Лиджи. Входя впервые в здание техникума, Мутул нос к носу столкнулся с братом. Ошеломленный неожиданной встречей, он радостно завопил:

  • Лиджи!.. Ты, значит, тут?.. Нашелся, нашелся!..

Лиджи обнял младшего братишку, но вид у него был строгий и недовольный.

Вечером в общежитии он принялся отчитывать Мутула:

– Ты зачем сюда приехал? Ах, на актера учиться! Да где ж это видано, чтобы в одной калмыцкой семье было два артиста?.. Чтоб завтра же ноги твоей тут не было!

Пытаясь отвести от себя гнев брата, Мутул зашмыгал носом:

– Чем меня ругать, ты бы лучше о маме подумал. Ей совсем худо. Как ты пропал, так с постели и не встает…

Слова о больной матери охладили пыл Лиджи. Он чувствовал себя виноватым перед ней: до сих пор так и не сообщил ничего о себе родным. А они, наверно, с ног сбились, разыскивая его повсюду… Уже спокойней он проговорил:

– Вот ты и поезжай домой. Хоть ты будешь при маме. Кстати, и нашим расскажешь, где я, успокоишь их.

  • Мама, думает, тебя волки съели…

Лиджи задумался, потом спросил:

  • Ну, а ты дома предупредил о своем отъезде?

Они сидели на кроватях, друг против друга. В общежитии было холодно. Лиджи кутался в изодранную шубу, Мутул, которого вопрос брата застал врасплох, понурил голову, уставившись на свои прохудившиеся боршмуги. Порвались у него и чулки из скатанного войлока, из них выглядывали озябшие, красные, как морковь, пальцы. Наконец, он пробормотал:

– Понимаешь, не успел я… Ведь от Малых Дербет до Цаган-Нура семьдесят километров. А я торопился на автобус попасть, до Астрахани-то они редко ходят. А до этого надо было еще и паспорт получить… Ох и натерпелся я страху… Чуть было домой не пришлось возвращаться.

Видя, что брат слушает его внимательно, Мутул приободрился.

– Рассказать, как все было? Ну, слушай. – И он начал свой рассказ, помогая себе мимикой и жестами: – В Малых Дербетах начальник паспортного отдела строгий такой, придирчивый, ну, вроде тебя. Никак не хотел выдавать мне паспорт: тебе, говорит, по всем справкам еще шестнадцати нет. Я стою у стенки, слезы кулаком вытираю, всхлипываю, чтоб разжалобить его, а он все свое твердит: зелен, мол, ты еще, сперва подрасти, а потом уж о техникуме думай. Вот исполнится тебе в будущем году шестнадцать лет, тогда и поезжай в свою Астрахань с новеньким паспортом. Тут меня осенило… Эй, говорю, а почему ты не считаешь те девять месяцев, когда я находился в материнской утробе? Прибавь их к моим годам, вот и будет порядок. Это по русским правилам мне пятнадцать лет, а по калмыцким – все шестнадцать! Тут он засмеялся: «А тебе палец в рот не клади. Смышленый. Чей же ты такой будешь?» Я говорю: «Хониев». Он удивился: «Не Хони ли Ванькина сын?» Я говорю: «Ага». – «И какой же ты из них по счету? Если ты сын того Хони, о каком я думаю, ну, такого худого, черного, то вас у него – как жердей в остове кибитки». – «Я самый младший». Тут я опять заплакал, потому что боялся, что автобус без меня уедет. А начальник стал утешать меня. «Ну, ну, – говорит, – будь мужчиной, сыну калмыка не пристало распускать нюни. Дам я тебе паспорт, раз уж тебе по калмыцким законам шестнадцать. Езжай учись, только хорошенько учись, уж не подводи меня, ладно?» Ну, и оформил мне паспорт, и вот я здесь…

Когда Мутул закончил свое повествование, Лиджи снова разволновался:

– Нет, это надо же – два артиста в одной семье!.. И оба – беглецы…

Мутул не знал, что и делать… Он робел перед Лиджи, да к тому же и неписаный калмыцкий закон не разрешал ему пререкаться со старшим братом. Закон гласил: со старшим – не спорят. Ох, знал бы он, что Лиджи в Астрахани, – ни за что бы сюда не приехал!

А Лиджи лег на постель, прямо в шубе, и отвернулся к стене лицом, показывая, что не хочет больше разговаривать с Мутулом.

Мутул, тяжело вздохнув, взял с тумбочки брата жестяной чайник, сбегал в коридор за кипятком, вернувшись, извлек из своего мешка кусок хлеба и несколько слежавшихся леденцов, разрезал хлеб суровой ниткой и большой ломоть с одним леденцом (себе он ни одного не взял) положил перед братом:

– Не сердись, Лиджи. Давай вот поужинаем, кипятку попьем…

Брат поднялся с постели, молча уселся перед тумбочкой. Леденец он пододвинул Мутулу: «Ешь!» – и принялся, обжигаясь, отхлебывать кипяток из кружки. Мутул вернул леденец брату. Тот опять отодвинул от себя конфету. Мутул подтолкнул ее к брату: это твоя, ты старший! Они выдули целый чайник кипятку «под леденец», так и не попробовав конфету. Пот градом лил по их лицам. Лиджи все молчал, а Мутул был доволен уже тем, что брат больше не настаивал на его отъезде из Астрахани. «А маме я письмо пошлю, – успокоил себя Мутул. – И Лиджи тоже попрошу домой написать».

В течение нескольких дней братья не перемолвились ни словом. Но питались они вместе, сидя за одной тумбочкой. Еда у них была скудная: в день на каждого приходилось по ломтю сырого черного хлеба, который они запивали кипятком.

Как-то во время занятий по актерскому мастерству преподаватель подозвал к себе Мутула:

– Ну-ка, молодой человек, исполните такой вот этюд… Вас кто-то сильно обидел. Вы тяжело эту обиду переживаете, белый свет вам не мил. Ну, начинайте. Только слов никаких не произносите, это пантомима.

Мутул томился, стоя перед преподавателем и переступая с ноги на ногу. Кто его знает, как изображать обиду? Он мучительно старался припомнить случаи из жизни, когда кто-нибудь его обижал, но в голову ничего не приходило. Он с тоской озирался по сторонам и готов был от стыда провалиться сквозь землю.

Преподаватель повторил задание и поторопил Мутула:

– Ну, начинайте. Я жду.

Мутул все мялся на месте, набычившись, не отрывая от пола хмурого взгляда и посапывая, как посапывают дети, перед тем как заплакать. Преподаватель наблюдал за ним с одобрительным любопытством.

– Вот-вот. Уже лучше.

Но Мутул вовсе не разыгрывал. Он переживал не обиду, нет, его в эту минуту мучило собственное бессилие: ну, ничего не получается, хоть лопни! По его мнению, человек, которому нанесли обиду, обязательно должен всплакнуть. Он вспомнил даже вычитанное где-то выражение: «слезы обиды». Но как он ни тужился, заплакать ему не удавалось. Со вздохом он поднял голову, и тут его взгляд упал на парту, за которой сидел брат. Лиджи низко склонился над партой – то ли ему было стыдно за Мутула, то ли заданный преподавателем этюд напомнил о том, как он сам обидел младшего братишку. Ну да, ведь Лиджи изо дня в день обижал его, Мутула, своим молчанием, нежеланием даже заметить, как терзается Мутул!.. А как Лиджи напал на брата, увидев его в техникуме!.. Наорал на него ни за что ни про что… А что он, Мутул, такого сделал?

В общем, Мутул и сам не заметил, как на глаза ему навернулись слезы. Слезы обиды…

Преподаватель довольно заулыбался:

– Отлично, отлично, мой друг! Можете сесть.

Взволнованный похвалой, с багровым от смущения лицом, Мутул ринулся к своей парте – той, где сидел Лиджи. Брат, судя по его улыбке, был рад за Мутула.

Отношения их потеплели. А после того как они написали письма домой и получили ответные вести, Лиджи и совсем смягчился.

В 1936 году состоялось открытие первого в истории калмыцкого народа драматического театра. Студийцы Мутул и Лиджи вступили в его труппу. И каждый раз после окончания спектакля, выходя к зрителям, которые бурными аплодисментами выражали свою благодарность актерам, братья держали друг друга за руки.

Ничто, казалось, не могло их разлучить.

Но вот уже четыре года, как Мутул не видел Лиджи. Мутул даже подсчитал на пальцах: да, четыре. Никто и не догадывался, как скучал он по брату: лейтенант Хониев умел скрывать свои чувства. Но, вспомнив о днях, проведенных вместе с Лиджи, он загрустил… И тут же одернул себя: лейтенант, очнись, сейчас не до грусти и не до воспоминаний. Ты что, забыл – война началась!..



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Р. М. Ханинова дерево на войне в калмыцкой и русской лирике второй половины ХХ века

    Документ
    Как известно, в монгольской картине мира существуют в основном такие растительные координаты, где, помимо мирового древа (образы волшебных деревьев Һалвр Зандн – Галбар Зандан и Һалвр Уласн – Галбар Уласун), для калмыков значимы следующие виды деревьев
  2. Смоленская областная универсальная библиотека им. А. Т. Твардовского 2010 хроника событий Смоленск

    Документ
    С 51 Смоленская областная универсальная библиотека им. А. Т. Твардовского - 2010 : хроника событий / Смол. обл. универс. б-ка им. А. Т. Твардовского ; сост.
  3. Р. М. Ханинова «джангар» и его эпические традиции в творчестве михаила хонинова

    Документ
    Михаил Хонинов на вопрос, кого он как поэт считает своим главным учителем, ответил: «Калмыцкий народ. Его эпос «Джангар» и богатейший фольклор… Народное творчество – чье бы оно ни было – русских, казахов, грузин, белорусов, – очень люблю.
  4. Н. И. Рыленков А. Т. Твардовский Портреты на фоне Времени Сборник литературных сценариев и викторин к ббк 78. 38

    Документ
    Т 67 Три юбилея : М. В. Исаковский. Н. И. Рыленков. А. Т. Твардовский. Портреты на фоне Времени : сборник литературных сценариев / Смол. обл. универс.
  5. А. Т. Твардовского 2007 Отчет

    Публичный отчет
    С 51 Смоленская областная универсальная библиотека им. А. Т. Твардовского – 2007 : отчет перед населением / Смол. обл. универс. б-ка им. А. Т. Твардовского ; сост.

Другие похожие документы..