Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Календарно-тематический план'
К.м.н. А.В.Трошунин 5. 30.03.1 Симптомы и синдромы при заболеваниях гепатобилиарной системы, их патогенез. К.м.н. А....полностью>>
'Урок'
Цель: познакомить с грамматическими признаками причастия, формировать умение отличать причастие от прилагательного, научиться находить причастия в тек...полностью>>
'Программа дисциплины'
Главная цель курса – обосновать социально-историческую суть феномена религии, показать ее национально-региональный характер и особенности так называем...полностью>>

Германия начинает терять позиции центра мировой науки о языке, а страны, ранее находившиеся на периферии ее развития, начинают выдвигать крупных ученых

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

АНТУАН МЕЙЕ И ЖОЗЕФ ВАНДРИЕС

К началу XX в. Германия начинает терять позиции центра мировой науки о языке, а страны, ранее находившиеся на периферии ее развития, начинают выдвигать крупных ученых. В это время одной из ведущих лингвистических стран становится Франция, где долгое время определяю­щее значение для развития лингвистики имела деятельность А. Мейе и Ж. Вандриеса. Эти ученые прямо принадлежали к школе Ф. де Соссюра: А. Мейе непосредственно учился у него и посвятил учителю свою самую известную книгу, а Ж. Вандриес был учеником А. Мейе. Тем не менее они, восприняв ряд соссюровских идей, остава­лись учеными более традиционного склада, компаративистами по пре­имуществу.

Антуан Мейе (1866—1936) был признанным главой французской лингвистики первой трети XX века, долгое время он оставался непре­менным секретарем, то есть фактическим руководителем, Парижского лингвистического общества. Библиография его трудов включает 24 книги и 540 статей. В большинстве они посвящены разным аспектам индоев­ропеистики. А. Мейе был компаративистом широкого профиля, авто­ром исследований почти по всем группам индоевропейских языков. Совместно со своим учеником М. Коэном он был главным редактором фундаментального коллективного издания «Языки мира», содержащего очерки большого количества известных науке того времени языков; в предисловии к изданию А. Мейе изложил принципы классификации языков. В книге «Языки современной Европы» он затрагивал пробле­мы социолингвистики. Есть у него и публикации общетеоретического и методологического характера. Еще при жизни А. Мейе стал как бы эталоном видного и авторитетного в мировой науке языковеда, а для ниспровергателей традиций вроде Н. Я. Марра — образцовым предста­вителем «старой» науки. Показательно и то, что на русском языке из­даны четыре книги А. Мейе, вероятно, больше, чем какого-либо другого западного лингвиста, а самый знаменитый его труд, «Введение в срав­нительное изучение индоевропейских языков», выдержал с 1911 по 1938 г. три русских издания (во Франции при жизни автора книга вы­ходила семь раз).

А. Мейе не был чужд научного новаторства, но в целом его деятель­ность во многом была завершением и подведением итогов лингвистики XIX в., в основе которой лежал сравнительно-исторический метод. Дея­тельность Ф. Боппа, Р. Раска, Я. Гримма, А. Шлейхера, младограмматиков и других ученых, создававших и совершенствовавших этот метод, была в основном завершена и обобщена А. Мейе. Его «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков», впервые изданное в 1903 г. и перерабатывавшееся при переизданиях, в четкой и доступной форме излагало ре­зультаты, полученные индоевропеистикой XIX в. Даже сейчас, когда в его фактической стороне кое-что устарело, оно не потеряло значения, остава­ясь хорошим введением в индоевропеистическую проблематику. В книге также подробно обсуждаются проблемы метода компаративного исследо­вания.

В целом А. Мейе сохранял как общую направленность компаратив­ных исследований, выработанную его предшественниками, так и совокуп­ность рабочих приемов компаративистики, накопленную за столетие. В большинстве случаев А. Мейе следует за младограмматиками как в об­щем понимании истории языков, так и в конкретных вопросах. Однако ряд младограмматических идей он довел до большей последовательности, а по некоторым вопросам отошел от младограмматической точки зрения.

Он в полной мере сохранял общее для всей компаративистики XIX в. понимание языкового родства и сформулированное А. Шлейхером понятие индоевропейского праязыка (индоевропейского языка, как его на­зывает А. Мейе): «Чтобы установить принадлежность данного языка к числу индоевропейских, необходимо и достаточно, во-первых, обнаружить в нем некоторое количество особенностей, свойственных индоевропейско­му, таких особенностей, которые были бы необъяснимы, если бы данный язык не был формой индоевропейского языка, и, во-вторых, объяснить, ка­ким образом в основном, если не в деталях, строй рассматриваемого языка соотносится с тем строем, который был у индоевропейского языка». То есть здесь индоевропейский язык понимается как реально существовав­ший язык. Однако несколькими страницами ниже автор завершает пер­вую, общетеоретическую главу книги фразой, где «индоевропейским язы­ком» называется нечто принципиально иное: «Здесь мы будем рассматривать только одно: соответствия между различными индоевро­пейскими языками, отражающие древние общие формы; совокупность этих соответствий составляет то, что называется индоевропейским языком». То есть индоевропейский язык — не реальный язык, а конструкт, создава­емый компаративистами, неизбежно отличающийся от когда-то существо­вавшего языка.

От прямолинейных представлений А. Шлейхера, искренне считавше­го праязык «нам совершенно известным» и написавшего на нем басню, отошли уже младограмматики. Но они еще не решались прямо сформу­лировать противоположную точку зрения. Это сделал лишь А. Мейе. Реальный праязык существовал, и в то же время мы ничего о нем ска­зать не можем, а работают компаративисты лишь с системами соответ­ствий. Тем самым представление о действительном праязыке оказыва­ется и не очень нужным, сохраняемым как бы по традиции. Здесь, безусловно, позитивизм науки конца XIX — начала XX вв. был доведен до крайности.

Сходным образом видоизменяется у А. Мейе и понятие языкового закона. Если у младограмматиков, особенно в их раннем «Манифесте», оно имело принципиальное значение и сохраняло связь с понятием за­кона в естественных науках, то у А. Мейе оно вступает в полное согла­сие с принципами позитивизма: «Что обычно называется фонетическим законом, это, следовательно, только формула регулярного соответствия либо между двумя последовательными формами, либо между двумя диа­лектами одного и того же языка» (впрочем, к подобному пониманию закона под конец пришли и младограмматики). Опять-таки предлага­лась формулировка, в большей степени учитывавшая реальную слож­ность объекта, но и знаменующая отказ от каких-либо широких и все­объемлющих построений. Само понятие закона, как и понятие реального праязыка, как бы оказывалось сохраняемым лишь по традиции. А. Мейе, как и все его предшественники, безусловно, считал, что деятельность компаративиста связана с реконструкцией того, что происходило на самом деле (представление о науке, в частности о лингвистике, как о чистой игре появилось лишь в XX в.), но вопрос о связи с реальностью все более отходил на задний план, сменяясь вопросами, связанными со строгостью и тщательностью процедур.

А. Мейе во многом учел критику младограмматизма со стороны «диссидентов индоевропеизма». Реально существовавший праязык по­нимался им не как нечто цельное, а как совокупность существовавших с самого начала диалектов, поэтому реконструкции его могут оказаться и не составляющими единой системы: где-то реконструируются черты одного диалекта, где-то — другого. «Возмущающие факторы», ограни­чивающие действие звуковых законов, у него не сводятся к одной толь­ко аналогии, как это в основном получалось у младограмматиков. Он учитывал и наличие «слов, имеющих особое произношение», вроде дет­ских слов, формул вежливости, которые «отчасти не подчиняются дей­ствию фонетических соответствий». Еще важнее наличие заимствова­ний из близкородственных языков и диалектов, которые трудно отличить от исконных слов, но которые нарушают регулярность соответствий. Наконец, большое значение А. Мейе придавал проблеме субстрата и выделял особо среди типов изменений языка ситуацию, «когда населе­ние меняет язык», что также усложняло выработанную младограмма­тиками схему.

Но в наибольшей степени А. Мейе расходился с младограмматика­ми во вопросу о соотношении индивидуального и социального в языке, здесь его точка зрения близка к точке зрения Ф. де Соссюра (отметим, что данная книга А. Мейе появилась раньше «Курса общей лингвисти­ки» Ф. де Соссюра, однако обе книги могли отражать общие беседы и обсуждения проблем двумя их авторами, к тому же у них был общий источник идей — популярная в те годы во Франции социологическая теория Э. Дюркгейма). Если для младограмматиков единственной реальностью была индивидуальная психика, а язык как общественное достоя­ние — абстракция, конструируемая лингвистами, то А. Мейе, как и Ф. де Соссюр, подчеркивал социальный характер языка. По взглядам А. Мейе, языковая система «составляет принадлежность каждого челове­ка и не встречается в совершенно тождественном виде у прочих людей, но она имеет свою ценность лишь в той мере, в какой другие члены той социальной группы, к которой принадлежит данное лицо, располагают примерно схожими системами; в противном случае это лицо не было бы понято и не могло бы понять другого... Язык, будучи, с одной стороны, принадлежностью отдельных лиц, с другой стороны — навязывается им; благодаря этому он является реальностью не только физиологической и психической, но и прежде всего социальной. Язык существует лишь по­стольку, поскольку есть общество, и человеческие общества не могли бы существовать без языка».

Младограмматики (Г. Пауль) не могли последовательно удержаться на чисто индивидуалистической точке зрения там, где речь шла о языко­вых изменениях, и поэтому прибегали к особому понятию узуса, который в отличие от языка коллективен. Точка зрения А. Мейе давала возмож­ность более простым и непротиворечивым образом объяснить процесс изменений в языке. Фактически в неявном виде здесь А. Мейе подходит к противопоставлению языка и речи; недаром, когда Ф. де Соссюр его сформу­лировал, А. Мейе вполне его принял.

Говоря о процессе изменений в языке, автор «Введения в сравни­тельное изучение индоевропейских языков» вполне в соответствии со взглядами младограмматиков подчеркивал эволюционность, непрерыв­ность развития языка, соответствующий раздел так и называется «Линг­вистическая непрерывность». Однако подчеркивается, что так происходит лишь при нормальном, спонтанном развитии языка, когда сохраняется «естественная преемственность поколений». Однако непрерывность нарушается в особых ситуациях, которые уже упоминались выше, когда население меняет язык, перенимая «язык победителей, иноземных ко­лонистов или язык более цивилизованных людей, пользующийся осо­бым престижем». Такая смена не только нарушает регулярность зву­ковых изменений, но и представляет собой случай дискретных изменений в языке.

В ряде случаев концепция А. Мейе обнаруживает близость к кон­цепции Ф. де Соссюра. Близко у них соотношение между неизменностью и изменчивостью в языке, фактически говорит А. Мейе и о произвольно­сти знака. Однако одно принципиальное положение соссюровской кон­цепции А. Мейе никогда не принимал: он не мог согласиться с разделе­нием синхронии и диахронии и тем более с жестким разграничением синхронной и диахронной лингвистики. Понимание языкознания как исторической науки у него сохранялось, хотя он иногда, как в упомяну­той книге о языках Европы, писал и о современных языках. Отметим и значительный интерес А. Мейе к социальным условиям функционирова­ния языка, а в связи с этим и к тому, что Ф. де Соссюр называл «внешней лингвистикой». Идея сосредоточения усилий лингвистов на внутренней синхронной лингвистике, объективно следовавшая из концепции Ф. де Соссюра, не могла быть близкой А. Мейе.

Ученик А. Мейе Жозеф Вандриес (1875—1960), близкий к нему по взглядам, стал как бы его преемником в качестве признанного лидера французского языкознания. По главной специальности он также был индоевропеистом, однако более всего он известен как автор книги «Язык», впервые опубликованной в 1921 г. По жанру книга близка к учебнику введения в языкознание, она популярна и доходчива, но в то же время на хорошем научном уровне разъясняет читателю основные положения науки о языке. В 1937 г. появился ее русский перевод по инициативе и под редакцией Р. О. Шор с содержательными комментариями П. С. Куз­нецова. Как и упомянутая выше книга А. Мейе, книга Ж. Вандриеса, написанная уже довольно давно, не потеряла своего значения. В связи с этим подготовлено новое русское издание книги «Язык»,которое недав­но вышло из печати.

Книга «Язык» содержит очерк сравнительно-исторического языкоз­нания, описывает основные принципы фонетики, грамматики и семантики, однако наибольший интерес представляют разделы книги, посвященные социальному функционированию языка и социальным причинам линг­вистических изменений. Здесь Ж. Вандриес выступает как один из пред­шественников тогда еще не выделившейся в особую дисциплину социо­лингвистики. Книга писалась уже после появления «Курса» Ф. де Соссюра и содержит в себе ряд соссюровских формулировок вроде того, что язык — система знаков. Однако, как и у А. Мейе, у Ж. Вандриеса нет ни строгого разграничения синхронии и диахронии, ни жесткого противопоставления внутренней и внешней лингвистики. Как раз в области внешней лингви­стики автор наиболее оригинален. В то же время Ж. Вандриес уже не понимает лингвистику как чисто историческую науку, и синхронные про­блемы занимают в ней немалое место.

Как и А. Мейе, Ж. Вандриес понимал язык как общественное явле­ние: «В любой общественной группе вне зависимости от ее свойств и величины язык играет важнейшую роль. Он — самая крепкая связь, соединяющая членов группы, и в то же время он — символ и защита группового единства». В связи с этим Ж. Вандриес оценивает и столь немодную в его время проблему происхождения языка: «Язык образо­вался в обществе. Он возник в тот день, когда люди испытали потреб­ность общения между собой. Язык возникает от соприкосновения не­скольких существ, владеющих органами чувств и пользующихся для своего общения средствами, которые им дает природа». Тем самым ученый продолжал концепцию происхождения языка от «общественно­го договора», идущую от Ж.-Ж. Руссо (он сам это признавал). Однако, разумеется, Ж. Вандриес не пытался предлагать какие-то конкретные схе­мы происхождения и доисторического развития языков. Ж. Вандриес был одним из последних ученых (не считая, конечно, пытавшегося повернуть языкознание вспять Н. Я. Марра), еще уделявших внимание проблеме про­исхождения языка, затем она полностью выпала из поля зрения лингвистов, и лишь в самые последние годы стал наблюдаться некоторый интерес к ней.

В связи с интересом к социальному функционированию языка Ж. Вандриес рассматривал и еще две немодные для того времени проб­лемы: языковой нормы и прогресса в языке. Впрочем, следует учиты­вать, что для Франции, где традиции времен «Грамматики Пор-Рояля» сохранялись больше, чем в других странах, такого рода интерес не был неожиданным.

Проблема нормы, имевшая первостепенную важность для лингви­стических традиций и сохранявшая значение для А. Арно и К. Лансло, ушла на периферию науки о языке с формированием сравнительно-истори­ческого метода. В XIX в. научная лингвистика по самому своему предмету была жестко отграничена от нормативной, а формирование структурной парадигмы не привело к какому-нибудь появлению интереса к норматив­ным проблемам (исключение, как будет дальше показано, составляли совет­ская лингвистика, где такой интерес стимулировался практической рабо­той по языковому строительству, и во многом Пражский кружок). Более того, если на ранних стадиях компаративизма еще сохранялось противопо­ставление более престижных языков культуры и письменности и более «примитивных» языков, то младограмматики окончательно покончили с таким делением, а сосредоточение послесоссюровской науки на внутренней лингвистике привело к идее о принципиальном равенстве всех языковых систем: литературных, диалектных, просторечных, индивидуальных и т. д. Тем самым позиция лингвиста резко разошлась с позицией носителя язы­ка (как писал один современный западный социолингвист, «языки равны только перед Богом и лингвистом»).

Ж. Вандриес в связи с социальным, групповым характером язы­ков обращается к вопросу о норме. Он писал: «У каждого члена группы есть ощущение, что он говорит на определенном языке, который не яв­ляется языком какой-либо из соседних групп. Таким образом, язык приобретает реальное существование в ощущении, общем у всех говоря­щих на нем. Это определение, на первый взгляд совершенно субъектив­ное, опирается на тот факт, что к ощущению общности языка присоеди­няется у говорящих стремление к известному языковому идеалу, который каждый из говорящих старается осуществить в своей речи. Между членами одной и той же группы как бы существует установившееся молчаливое соглашение поддерживать язык таким, как это предписы­вается нормой». Важно и такое указание Ж. Вандриеса: «Каждый член данной языковой общины... всегда инстинктивно и бессознательно со­противляется произволу в употреблении языка. Всякое нарушение обыч­ного употребления языка со стороны отдельного говорящего сейчас же исправляется; смех наказывает виновника и отнимает у него желание повторить ошибку». Норма понимается Ж. Вандриесом шире, чем это принято в традиции: он подчеркивает, что норма существует не только в стандартных языках, но в любом диалекте и говоре. Более того, при отсутствии фиксации на бумаге она тем строже: если литературные языки допускают вариативность, то «говорящие на говорах почти ни­когда не колеблются».

В то же время любая норма не абсолютна, а относительна. Ж. Ванд­риес приходил к такому выводу: «Правильный язык — идеал, к которо­му стремятся, но которого не достигают; это — сила в действии, опреде­ляемая целью, к которой она движется; это — действительность в возможности, не завершающаяся актом; это — становление, которое никогда не завершается».

С проблемой нормы тесно связана и проблема прогресса в языке, также к началу XX в. исключенная из активного рассмотрения в языко­знании. Отказ от стадиальных концепций, ни одну из которых не уда­лось доказать, в сочетании с позитивистским взглядом на мир привел ученых к этому времени к представлению о том, что вообще невозмож­но установить какие-либо общие закономерности в развитии строя язы­ков. А. Мейе, как и И. А. Бодуэн де Куртенэ, не признавал каких-либо классификаций языков, кроме генетической. С ростом знаний о так называемых «примитивных» языках, в частности индейских, стало окон­чательно ясно, что они ни по фонетике, ни по грамматике, ни даже по лексике принципиально не отличаются от языков «передовых» наро­дов. Все это привело к представлениям о том, что вопрос о прогрессе или регрессе в языке, о степени развития того или иного языка вообще выходит за рамки науки. Здесь, как и по вопросу о норме, позиция линг­вистов стала явно расходиться со «здравым смыслом» носителей языка.

Ж. Вандриес, обсуждая данный вопрос, занимает по нему чуждую крайностей и в целом разумную позицию. С одной стороны, он реши­тельно отверг всякую стадиальность и всякие попытки связать прогресс или регресс в языке с языковым строем. Также он выступает против смешения языковых и внеязыковых критериев: «Эстетическая и ути­литарная ценность языка не должны приниматься во внимание при оценке прогресса языка». Подвергает он сомнению и попытки вводить оценки на основании степени трудности того или иного языка для про­изношения и прочих квазиточных критериев, указывая на то, что такие критерии на деле достаточно субъективны. В целом не согласен Ж. Ван­дриес и с делением языков на «развитые» и «примитивные», хотя неко­торые различия подобного рода он все же признает: «В этих языках (языках дикарей. — В. А.) представлено лингвистическое состояние, на котором не отразилось почти совсем или в очень небольшой степени то, что мы называем культурой. Они изобилуют конкретными и частными категориями и этим отличаются от языков культурных народов, в кото­рых все меньше частных категорий и все больше категорий общих и абстрактных». Последующие более объективные исследования семантики «языков дикарей» не подтвердили такого рода точку зрения.

Но, с другой стороны, Ж. Вандриес против того, чтобы полностью от­казаться от идеи прогресса в языке вообще. Он пишет: «Об абсолютном прогрессе, очевидно, не может быть речи... Некоторый относительный про­гресс в истории языков все же можно отметить. Различные языки в раз­личной степени приспособлены к различным состояниям культуры. Про­гресс языка сводится к тому, что данный язык по возможности лучше приспособляется к потребности говорящих на нем». Говорить что-либо более конкретное по этому поводу ученый не берется.

Отметим еще одно место в книге Ж. Вандриеса, где некоторые идеи, идущие от А. Шлейхера, включаются в контекст антиномий сос-сюровского типа. В качестве «закона всякого развития языка» выделяет­ся борьба двух противоположных тенденций к дифференциации и унифи­кации языков. Дифференциация языков понимается вполне традиционно в соответствии с концепцией родословного древа. Однако Ж. Вандриес указывает на естественный предел такой дифференциации: «Уменьшая все сильнее объем групп, общению которых язык служит, эта диффе­ренциация лишила бы язык права на существование; язык должен был бы уничтожиться, став непригодным для общения между людьми. Поэ­тому против стремления к дифференциации беспрерывно действует тен­денция к унификации, восстанавливающая нарушенные отношения». Эту тенденцию не надо понимать в смысле образования смешанных языков в духе И. А. Бодуэна де Куртенэ или тем более Н. Я. Марра. Речь идет о вытеснении многих получающихся систем (говоров, диа­лектов, целых языков) теми или иными более престижными системами. Данная формулировка показывает, что Ж. Вандриес в большей степени, чем его учитель А. Мейе, имел склонность к формулированию общих законов языкового развития.

Книга Ж. Вандриеса «Язык» затрагивала широкий круг проблем. Ее автор стремился рассмотреть в ней все три главных вопроса языко­знания: «Как устроен язык?», «Как функционирует язык?» и «Как раз­вивается язык?». Но появилась книга уже тогда, когда после издания «Курса» Ф. де Соссюра лингвистика временно сосредотачивалась на рассмотрении только первой из данных проблем. Многое из проблема­тики книги надолго ушло на периферию науки о языке, что, конечно, не означает того, что сами проблемы от этого перестали существовать.

ЛИТЕРАТУРА

Сергиевский М. В. Антуан Мейе и его «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков // Мейе А. Введение в сравнительное изуче­ние индоевропейских языков. М., 1938.

Кузнецов П. С. Комментарии // Вандриес Ж. Язык. М., 1937.

РАЗВИТИЕ КОНЦЕПЦИИ Ф. ДЕ СОССЮРА. В. БРЁНДАЛЬ. А. ГАРДИНЕР. К. БЮЛЕР

После Первой мировой войны европейская и американская лингви­стика развивается прежде всего в рамках структурализма и под знаком обсуждения проблем, затронутых в «Курсе общей лингвистики» Ф. де Соссюра. В разных странах складывается несколько школ, в той или иной мере развивавших новую лингвистическую парадигму. Поми­мо этого работали ученые, не создавшие школы, но также выступавшие как продолжатели того направления, которое впервые проявилось в книге Ф. де Соссюра. Именно о них и пойдет речь в этой главе.

Наше рассмотрение уместно начать, несколько нарушив хроноло­гические рамки, со статьи датского ученого Вигго Брёндаля (1887— 1942) «Структуральная лингвистика», появившейся в 1939 г. Ее автор, специалист по общему и романскому языкознанию, опубликовал несколь­ко книг, в частности изданную посмертно монографию по общей теории предлогов, но более всего он известен как автор рассматриваемой здесь статьи, по-русски изданной в составе хрестоматии В. А. Звегинцева. К 1939 г. структурализм уже занял прочные позиции в мировой науке о языке и стали достаточно ясны его основные черты, противостоящие языкознанию предшествующей эпохи, в первую очередь младограмма­тическому. Статья В. Брёндаля интересна четким и ясным суммирова­нием основных черт, разграничивающих два направления в науке о языке, а также попыткой связать изменения в методологии лингвисти­ки с изменениями в общенаучных представлениях и подходах, наметив­шихся в то же время.

Если несколько по-иному сгруппировать положения статьи В. Брён­даля, то можно выделить по крайней мере пять основных параметров, по которым он противопоставляет два указанных направления.

Во-первых, наука XIX в. «прежде всего исторична. Она изучает пре­имущественно происхождение и жизнь слов и языков, и ее внима­ние сосредоточено главным образом на этимологии и генеалогии». В лингвистике же XX в. «понятия синхронии языка... и структуры обна­ружили свою необычайную важность». При этом В. Брёндаль обращает внимание на определенную противоречивость соссюровского понятия синхронии, которое может пониматься двояко. Он склонен считать, что «время... проявляется и внутри синхронии, где нужно различать стати­ческий и динамический момент». Однако возможно и другое понима­ние синхронии, для которого В. Брёндаль предлагает иные термины: «Может возникнуть и другой вопрос: нельзя ли предложить наряду с синхронией и диахронией панхронию или ахронию, т. е. факторы общечеловеческие, стойко действующие на протяжении истории и дающие о себе знать в строе любого языка».

Во-вторых, наука XIX в. (фактически, о чем В. Брёндаль не упомина­ет, лишь второй его половины) была «чисто позитивистской. Она интере­суется почти исключительно явлениями, доступными непосредственному наблюдению, и, в частности, звуками речи... Всюду исходят из конкретно­го и чаще всего этим ограничиваются». Господствовал интерес «к мельчай­шим фактам, к точному и скрупулезному наблюдению». В XX в. появилась «новая точка зрения, известная уже под названием структурализма, — название, которое подчеркивает понятие целостности». «Она удачно избе­гает трудностей, свойственных узкому позитивизму», центральное место в ней занимает понятие структуры. В. Брёндаль указывает, что не только в лингвистике, но «почти везде приходят к убеждению, что реальное должно обладать в своем целом тесной связью, особенной структурой»; приводят­ся примеры из физики, биологии, психологии.

В-третьих, наука XIX в. стала «наукой законополагающей». Цент­ральное место в ней занимает понятие закона. «Этим законам припи­сывается абсолютный характер: с одной стороны, полагают, что они не имеют исключений... а с другой — в них видят истинные законы линг­вистической природы, непосредственное отображение действительности». В лингвистике XX в. стараются не приписывать такую значимость от­дельным изолированным законам: «Изолированный закон имеет только относительную и предварительную ценность. Закон, даже общий, не что иное как средство для понимания, для объяснения изучаемого предмета; законы, которые нужно рассматривать только как наши формулировки, часто несовершенные, всегда вторичны по отношению к необходимым связям, к внутренней когерентности объективной действительности». Иными словами, речь идет не столько о законах, сколько о моделях, которые как-то отражают действительность, но не столь непосредствен­но, как это предполагали в отношении законов А. Шлейхер и младо­грамматики.

В-четвертых, позитивистская лингвистика считала, что «единственно ценным методом является метод индукции, т. е. переход от частного к общему, и что за этими голыми фактами и непосредственными явления­ми ничего не скрывается». Однако представление о том, что индуктив­ные обобщения основаны целиком на наблюдаемых фактах, иллюзор­но: «Опыт и экспериментирование покоятся на гипотезах, на начатках анализа, абстракции и обобщения; следовательно, индукция есть не что иное, как замаскированная дедукция». Лингвистика XX в. это открыто признала и основывается на дедукции.

В-пятых, во многом под влиянием общенаучной парадигмы своего времени лингвистика XIX в. считала, что «всякий язык постоянно из­меняется, эволюционирует», а изменения в языке рассматривались как непрерывные. Но «нужно, наконец, признать очевидную прерывность всякого существенного изменения». Лингвистика XX в. учитывает «преры­вистые изменения» и «резкие скачки из одного состояния в другое». Та­кие изменения в представлениях В. Брёндаль также связывает с общена­учным контекстом, указывая на понятие кванта в современной физике, понятие мутации в современной генетике.

Сопоставляя две научные парадигмы в языкознании, датский ученый отдает безусловное преимущество новой, позволяющей более правильно и адекватно понимать природу языка.

Другим ученым, рассматривавшим новую, структуралистскую проб­лематику, был английский языковед Алан Гардинер (1879—1963). По ос­новной специальности египтолог, он также является автором двух общете­оретических книг «Теория речи и языка» (1932) и «Теория имен собственных» (1940). В первой из них, а также в статьях он рассматривал одну из важнейших проблем, поставленных Ф. де Соссюром, связанную с разграничением языка и речи.

А. Гардинер уточняет и делает более последовательной точку зрения Ф. де Соссюра. Он не склонен был рассматривать язык как систему чис­тых отношений. Также не считал он основополагающим для разграниче­ния языка и речи противопоставление коллективного и индивидуального, поскольку язык может быть тем и другим: «Существует английский язык Шекспира, Оксфорда, Америки и английский без всяких уточнений». Бли­же А. Гардинеру также содержащееся у Ф. де Соссюра понимание языка как объективной реальности, хранящейся в мозгу людей. А. Гардинер считает языком «собрание лингвистических привычек»; это «основной капитал лингвистического материала, которым владеет каждый, когда осуществляет деятельность "речи"».

Главный пункт расхождений А. Гардинера с Ф. де Соссюром связан с пониманием речи. Если для Ф. де Соссюра речь — во многом остаточное явление, от изучения которого можно и должно отвлекаться, то для анг­лийского ученого речь не менее важна, чем язык; показательно уже назва­ние его книги, в котором речь вынесена на первое место. Как говорится в статье «Различие между "речью" и "языком"», речь «в своем конкретном смысле означает то, что филологи называют "текстом"». «Речь... есть крат­ковременная, исторически неповторимая деятельность, использующая сло­ва». Подчеркиванием необходимости изучать речевую деятельность А. Гар­динер продолжал традиции В. фон Гумбольдта, от которых во многом отказался Ф. де Соссюр.

Согласно А. Гардинеру, речь складывается из трех компонентов: го­ворящего, слушающего и вещи (предмета), о которой идет речь; к ним необходимо добавляется четвертый — относящееся к языку слово, обозна­чающее вещь. Такая концепция сходна с концепцией К. Бюлера, о которой будет сказано ниже. Особо подчеркнута роль слушающего, который вовсе не является лишь пассивным воспринимателем высказываний: это рав­ноправный участник «драмы в миниатюре», которую представляет собой каждый акт речи. В связи с ролью как минимум двух участников акта речи выявляется социальность как необходимое свойство речи. В отличие от Ф. де Соссюра А. Гардинер считал, что язык содержится в речи и может быть вычленен из нее; после такого вычленения получается некоторый остаток, который является чисто речевым.

Эта концепция поясняется на примере предложения. А. Гардинер считал предложения сами по себе относящимися к речи. К языку же относятся, во-первых, слова, из которых строятся предложения, во-вторых, «общие схемы, лингвистические модели». Впрочем, А. Гардинер признает и принадлежность языку таких комбинаций слов, «которые язык так тес­но сплотил вместе, что невозможны никакие варианты их», — то есть фразеологизмов. Но, как уже говорилось выше, в связи с психологически­ми основами лингвистических традиций как раз слова, устойчивые соче­тания слов и модели предложений и хранятся в мозгу человека, тогда как конкретные предложения каждый раз создаются заново. Тем самым кон­цепция А. Гардинера глубинно психологична даже в большей степени, чем об этом прямо пишет автор.

Идеи А. Гардинера оказали определенное влияние на ряд лингвистов, в том числе на К. Бюлера, В. Брёндаля, а также на советского языковеда А. И. Смирницкого, см. его брошюру «Объективность существования язы­ка», М., 1954. В целом, однако, вопрос о том, насколько реально существова­ние языка в соссюровском смысле, оказался с 30-х гг. на периферии интере­сов структурализма: для многих ученых важнее было выявить внутренние свойства языковой системы и выработать собственно лингвистические методы в отвлечении от какого-либо психологизма.

Еще одним видным ученым, стоявшим вне основных школ струк­турализма, был немецкий психолог и лингвист Карл Бюлер (1879—1963). Помимо Германии, где он начинал свою деятельность, К. Бюлер с 1921 г. работал в Вене; именно там он написал труд, о котором дальше будут идти речь. После фашистской оккупации Австрии К. Бюлер эмигриро­вал в США, где жил до конца жизни; там он не создал ничего значитель­ного. По основной специальности К. Бюлер был психологом, и соответ­ствующим вопросам посвящено большинство его публикаций. Но в 30-е гг. логика научного исследования привела его к трудам в области языкознания; с 1932 по 1938 г. он публикует ряд содержательных линг­вистических работ, из которых самой крупной и известной является книга «Теория языка», изданная в 1934 г. В 1993 г. книга впервые появилась в русском переводе (ранее по-русски издавались и некоторые из психоло­гических трудов ученого).

В книге К. Бюлер пытался рассмотреть очень широкий круг вопро­сов. Трудно, однако, говорить о какой-либо последовательной лингви­стической теории, им созданной, скорее это совокупность размышлений ученого по многим проблемам, часто в виде спора с предшественниками; такие размышления не всегда складываются в целостную картину. Наря­ду с общими принципами науки о языке, которым посвящена первая глава книги, он рассматривает и ряд более конкретных проблем, в частности вопросы указательных слов и дейксиса, артиклей, метафоры и т. д.

Что касается принципов науки о языке, то также нельзя говорить о построении теории, охватывающей всю общелингвистическую проблема­тику. К. Бюлер высказал лишь некоторые, но важные компоненты такой теории, представляющие несомненный интерес. Отвлекаясь от конкрет­ных особенностей языков, ученый стремился «выявить исследовательские установки языковеда-практика, способствующие его успешной работе, и точно — насколько это возможно — фиксировать их в теоретических терминах». Испытав несомненное влияние Ф. де Соссюра, К. Бюлер стре­мился уточнить и сделать более последовательными его идеи.

В основу своих построений К. Бюлер положил аксиоматический метод. В его время значительное влияние имела теория аксиоматического построения математики, разработанная Д. Гильбертом; по ее образцу пред­принимались попытки аналогичной разработки основ и других наук. Та­кая теория предполагает, что выделяется ограниченное количество исход­ных аксиом, а все остальное может затем выводиться из них по определенным правилам. Сам по себе аксиоматический метод существо­вал в математике издавна, но попытки построения на его основе всех осно­ваний математики и тем более его применение к другим наукам состави­ли специфику первой половины XX в. Вслед за Д. Гильбертом К. Бюлер считал, что такая «закладка фундамента», продвигающаяся вглубь по мере развития соответствующих исследований, возможна и необходима во всех науках, в том числе, разумеется, и втгаукео языке.

К. Бюлер ограничился формулировкой аксиом, которых, по его мне­нию, четыре, не пытаясь как-то выводить из них те или иные положения языкознания. Из его четырех аксиом две — вторая и четвертая — в основ­ном повторяют положения, существовавшие до К. Бюлера. Вторая аксио­ма вслед за Ф. де Соссюром говорит о знаковой природе языка. Четвертая аксиома в соответствии с общепринятыми со времен становления европей­ской традиции представлениями выделяет две основные единицы языка, не совпадающие по свойствам — слово и предложение — и соответственно два типа языковых структур. В формулировке двух других аксиом автор книги, оставаясь в круге затронутых Ф. де Соссюром проблем, весьма ори­гинален.

Первая аксиома предлагает «модель языка как органона» (органон — философский термин со значением «собрание правил или принципов на­учного исследования»). Сам термин и формулировка аксиомы, как ука­зывает К. Бюлер, восходят к Платону, говорившему, что «язык есть ог^апит, служащий для того, чтобы один человек мог сообщить другому нечто о вещи». К. Бюлер понимает язык как нечто находящееся в центре условно­го пространства, а с трех сторон от него находятся: 1) предметы и ситуа­ции; 2) отправитель; 3) получатель. В связи с этим имеется три смысло­вых отношения. Это соответственно репрезентация, экспрессия и апелляция Сложный языковой знак обладает тремя семантическими функциями: «Это символ в силу своей соотнесенности с предметами и положением дел; это симптом (примета, индекс) в силу своей зависимости от отправителя, внутреннее состояние которого он выражает, и сигнал в силу своего обра­щения к слушателю, чьим внешним поведением или внутренним состоя­нием он управляет». К. Бюлер подчеркивает, что репрезентация, экспрес­сия и апелляция — семантические понятия.

Разные знаки в разной степени нацелены на разные функции: в на­учных текстах — преимущественно на репрезентацию, в командах — пре­имущественно на апелляцию и т. д. Тем не менее обычно в каждом знаке можно выделить, хотя и не в равной степени, все три функции.

Данное разграничение функций и типов знаков стало, пожалуй, наиболее известным пунктом концепции К. Бюлера; ранее лингвисты в основном обращали внимание лишь на ту функцию, которую он на­звал репрезентацией, и говорили в первую очередь о связях между язы­ком и внешним миром. Выделение двух других функций в качестве равноправных повлияло на изучение так называемых модальных эле­ментов языка (так или иначе связанных с функцией экспрессии, по К. Бюлеру), форм обращения к собеседнику и т. д.

Наконец, третья аксиома связана с кругом вопросов, касающихся выделения языка и речи. Концепцию Ф. де Соссюра, противопоставляв­шего язык и речь, К. Бюлер считал недостаточной, предлагая выделять не два понятия, а четыре: речевое действие, языковое произведение, ре­чевой акт и языковую структуру (в хрестоматии В. А. Звегинцева тер­мин «языковое произведение» неточно переведен как «языковые сред­ства», мы исходим из переводов, принятых в издании 1993 г.). Четыре понятия противопоставлены по двум признакам: речевое действие и речевой акт соотнесены с субъектом, языковое произведение и языковая структура отвлечены от него (межличностны); другой параметр связан со степенью формализации: речевое действие и языковое произведение находятся на низшей ступени формализации, речевой акт и языковая структура — на высшей.

Не все в объяснении этих понятий в книге достаточно ясно. Можно, однако, сказать, что языковая структура в наибольшей степени соответ­ствует языку в соссюровском смысле. С другой стороны, конкретные, свя­занные с определенными условиями произнесения явления, то есть то, что прежде всего имеют в виду, говоря о речи, относятся к речевым действиям. Однако те же речевые действия, взятые в отвлечении от условий произне­сения и личности говорящего, относятся к языковым произведениям. Например, конкретное предложение, произнесенное тем-то там-то и тогда-то, — речевое действие; это же предложение, например, используемое в различных условиях разными людьми (как языковой пример, изречение и т. д.), — языковое произведение; его же структурная схема — языковая структура. Наименее ясно, что такое речевой акт (понятие, тесно связанное с философской концепцией Э, Гуссерля, старшего современника К. Бюле-ра). По-видимому, имеется в виду уточнение значения той или иной язы­ковой единицы в результате его соотнесения с действительностью (ср. ниже об актуализации у Ш. Балли); обобщенное значение знака, не зависящее от контекста, относится к языковой структуре, конкретное, актуализован-ное, контекстное его значение — к речевому акту.

Книга К. Бюлера, находившаяся на пересечении проблематики не­скольких наук: лингвистики, семиотики, психологии, философии, оказала влияние как на философов и методологов, так и на некоторых лингвистов. Ее концепция отражена в «Основах фонологии» Н. Трубецкого, а Р. Якоб­сон в 1970 г. писал, что «книга Карла Бюлера... все еще остается, быть может, самым ценным вкладом психологии в лингвистику». Однако в целом ее проблематика долгое время привлекала мало внимания в струк­турной лингвистике. Играла роль сложность терминологии книги, ее из­лишне философская манера изложения. Но недостаточная популярность книги была связана и с другим. В 30-е гг. и некоторое время позже продол­жал идти процесс сосредоточения лингвистов на «языке, рассматривае­мом в самом себе и для себя», а такому ограничению был чужд К. Бюлер, которого волновали широкие проблемы, выходящие за пределы чистой лингвистики. Сейчас книга оказывается в чем-то актуальнее, чем во вре­мя ее написания.

ЛИТЕРАТУРА

Булыгина Т. В., Леонтьев А. А. Карл Бюлер: Жизнь и творчество // Бюлер К. Теория языка. М., 1993.

Алпатов В. М. Алан Гардинер — теоретик языкознания // Древний Еги­пет: Язык — культура — сознание. М., 1999.

ЖЕНЕВСКАЯ ШКОЛА

В первой половине XX в. одним из наиболее влиятельных направле­ний структурализма была Женевская школа, лидерами которой являлись ближайшие коллеги Ф. де Соссюра по Женевскому университету, издате­ли и фактические соавторы его книги Шарль Балли и Альбер Сеше. Вклю­чив в посмертное издание труда Ф. де Соссюра ряд своих мыслей, они скромно ушли в тень, не претендуя на роль членов авторского коллектива знаменитой книги. Однако и их собственные работы, подписанные их име­нами, представляли собой значительный вклад в науку. Развивая идеи Ф. де Соссюра, они вовсе не были лишь их интерпретаторами; по многим вопросам они предложили новые, оригинальные концепции.

Наиболее известным из ученых Женевской школы был Шарль Бал­ли (1865—1947), в 20—30-е гг. он имел популярность, сравнимую с попу­лярностью Ф. де Соссюра. Основная его деятельность связана о Женевс­ким университетом, где он долго работал вместе с Ф. де Соссюром и где к нему после смерти последнего перешло чтение курса общего языкознания. К моменту издания «Курса общей лингвистики» (1916) Ш. Балли уже был известным ученым, автором значительного труда «Французская сти­листика» (1909). Позднее, в 1932 г., он выпустил самую известную свою книгу «Общая лингвистика и вопросы французского языка»; незадолго до смерти, в 1944 г., почти восьмидесятилетний ученый переиздал эту книгу, причем новое издание было значительно переработано по сравнению с первым. Оба наиболее важных труда Ш. Балли имеются в русском пере­воде: «Общая лингвистика и вопросы французского языка» (в перерабо­танном варианте 1944 г.) опубликована в 1955 г., «Французская стилис­тика» — в 1961 г. Теоретическое введение к первой из книг включено в хрестоматию В. А. Звегинцева.

Книга «Общая лингвистика и вопросы французского языка» стала результатом многолетней работы ее автора по преподаванию француз­ского языка немцам и немецкого языка французам (задача крайне ак­туальная для многоязычной Швейцарии). Труд Ш. Балли совмещает в себе исследование по общей лингвистике с работой, в которой выявляются специфические особенности французского языка (в том числе на осно­ве его сопоставления с немецким).

Изложенная в книге теоретическая концепция, безусловно, тесно связана с концепцией Ф. де Соссюра, основные идеи которого Ш. Балли принимает. В то же время он развивает и уточняет ряд положений своего старшего коллеги.

В теоретическом введении к книге Ш. Балли подчеркивает необ­ходимость системного синхронного подхода к языку: «В системе все взаимосвязано: в отношении языковой системы это правильно в такой же мере, как и в отношении всех других систем. Принцип этот, провозгла­шенный Ф. Соссюром, сохраняет для нас все свое значение; единствен­ная цель настоящей книги — подтвердить его». Однако неверно пред­ставление о языке как о «симметричной и гармонической конструкции». Едва ли не любой язык «раздирается несколькими, отчасти противоре­чивыми, тенденциями»; эти тенденции Ш. Балли старается выявить в книге на французском и отчасти немецком материале. Кроме того, при­сутствует «постоянное разногласие между формой знака и его значением, между означающими и означаемыми».

Причины такой негармоничности языка Ш. Балли объясняет вполне в соответствии с идеями «Курса» Ф. де Соссюра: «Языки непрестанно изменяются, но функционировать они могут только не меняясь. В лю­бой момент своего существования они представляют собой продукт вре­менного равновесия. Следовательно, это равновесие является равнодей­ствующей двух противоположных сил: с одной стороны, традиции, задерживающей изменение, которое несовместимо с нормальным упо­треблением языка, а с другой — активных тенденций, толкающих этот язык в определенном направлении... Сила традиции сама по себе про­порциональна единству языка». В частности, «французскому языку, стро­го соблюдающему традиции, приходится поневоле эволюционировать, чтобы отвечать неустанно меняющимся потребностям мышления и жизни; однако он ревниво хранит реликвии почти всех периодов своего развития».

Однако все сказанное не означает отсутствия системы в языке: «И все же постоянное употребление языка показывает, что наша мысль фактически неустанно ассимилирует, ассоциирует, сравнивает и проти­вопоставляет элементы языкового материала и что, как бы ни были эти элементы различны между собой, они не просто сопоставляются в памя­ти, а взаимодействуют друг с другом, взаимно притягиваются и отталки­ваются и никогда не остаются изолированными; такая непрерывная игра действия и противодействия приводит в конце концов к созданию своего рода единства, всегда временного, всегда обратимого, но реального».

Более, чем кто-либо из структуралистов, Ш. Балли следовал Ф. де Сос-сюру в понимании синхронии и диахронии. Он писал, что определение системы «заставляет нас рассматривать язык в каком-нибудь данном состоянии, в какую-нибудь данную эпоху, каковой для нашего говоря­щего субъекта является наша эпоха. Идея состояния — это абстракция, но абстракция необходимая и естественная, так как говорящие на язы­ке не сознают его революции. Связывать современный французский язык с его различными предшествующими стадиями и пытаться истол­ковывать каждое языковое явление фактом или фактами, которые при­вели к тому, что оно представляет собой в настоящее время, — наиболее верный способ исказить перспективу и дать вместо картины нынешнего состояния языка его карикатуру». Сохранял Ш. Балли и идею Ф. де Соссюра о несистемности диахронии, изучаемой, по его выражению, «изолирую­щим методом»; здесь Ш. Балли разошелся с большинством структурали­стов. Его книга представляет собой попытку последовательно синхронного подхода к исследованию французского языка, не исключая и выявле­ния упомянутых выше тенденций. Однако тенденции развития, «толкаю­щие язык в определенном направлении», сами по себе — диахронное явление. Даже если можно до какой-то степени выявлять эти тенденции в рамках чисто синхронного анализа, то все равно их объяснение выво­дит исследование за пределы «нынешнего состояния». Поэтому подход Ш. Балли все же не может быть вопреки его же формулировкам назван чисто синхронным. Данное противоречие, по существу, следует из не впол­не строгого подхода к синхронии и диахронии у Ф. де Соссюра.

Сохраняется и ряд других соссюровских противоречий. С одной стороны, Ш. Балли не раз говорит о психической реальности языковой системы, см. приведенную выше цитату о неустанной деятельности мысли в связи с языковым материалом и взаимодействии в памяти элементов языковой системы, а также слова об обнаружении языковых реальностей в «потенциальных ассоциациях, хранимых в памяти». С другой стороны, он принимает и содержащееся у Ф. де Соссюра понимание языка как системы чистых отношений. С одной стороны, Ш. Балли считает един­ственно разумным метод, заключенный в знаменитой фразе: «Единст­венным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматри­ваемый в самом себе и для себя» (как отмечалось в главе о Ф. де Соссюре, эта фраза скорее всего принадлежит как раз Ш. Балли и А. Сеше). С другой стороны, он много занимается в своей книге вопросами речи и соотношения речи с языком.

Полностью принимая соссюровское разграничение языка и речи, Ш. Балли в отличие от Ф. де Соссюра не ограничивал свое исследова­ние рамками внутренней лингвистики. Его интересовали вопросы, свя­занные с речевой деятельностью, в которой происходит «высказывание мысли с помощью языка». Среди разных «форм сообщения мысли» прежде всего выделяется «наиболее простая» — предложение. То есть предложение не есть единица языка (ср. такую же точку зрения у А. Гардинера), хотя оно образуется с помощью языка.

Предложение, согласно Ш. Балли, состоит из двух частей: диктума и дополняющего его модуса. Диктум соответствует «представлению», которое воспринято «чувствами, памятью или воображением», с помощью диктума «выражается суждение о факте». Модус выражает «различные оттенки чувства или воли». Большинство членов предложения обычно относится к диктуму, модус сосредоточен прежде всего в модальном гла­голе. Модальные значения могут выражаться как в лексическом значе­нии слов, в частности глаголов («бояться», «думать», «предполагать» и т. д.), так и в грамматических показателях, например наклонения. При разграничении диктума и модуса Ш. Балли в психологических терминах выделяет два типа языковых значений: связанных с обозначением действительности (в том числе воображаемой) и связанных с обозначе­нием отношения к ней говорящего. Ср. с функциями сообщения и выра­жения у К. Бюлера (третья функция — обращения — у Ш. Балли не имеет прямых соответствий).

Важнейшую роль в концепции Ш. Балли играет введенное им в научный оборот понятие актуализации. Языковая система и ее единицы, в частности слова, существуют лишь потенциально. Для того чтобы слово, обозначающее понятие, как и другая единица языка, вошло в речь, оно должно быть актуализировано; без актуализации слово не может стать членом предложения. «Актуализировать понятие значит отождествить его с реальным представлением говорящего субъекта». Потенциальное слово обозначает некоторый класс вещей, а актуализированное слово в речи — конкретную вещь или множество вещей. «Актуализация понятий заключается, таким образом, в претворении их в действительность... эта действительность может быть не только объективной, но и мысленной, воображаемой». Итак, «функция актуализации заключается в переводе языка в речь».

«В механизме актуализации языку свойственны актуализаторы, т.е. различные приемы, употребляемые для превращения языка в речь... Ак­туализаторы — это грамматические связи». Понятие актуализатора у Ш. Балли максимально широко. К ним могут относиться и граммати­ческие элементы вроде показателей времени или наклонения, и артикли, и указательные местоимения, и зависимые слова, например прилагатель­ные по отношению к существительным, и даже внеязыковые средства — жесты, мимика и т. д. Характер актуализаторов тесно связан со строем языка. В аналитических языках типа французского актуализаторы сло­ва обычно являются внешними по отношению к нему, в синтетических языках типа латинского и в меньшей степени немецкого сама форма слова уже содержит в себе актуализаторы.

В связи с этим интересен анализ понятия слова у Ш. Балли. Общее для многих ученых первой половины XX в. стремление выяснить содержание этого интуитивно очень важного, но трудноопределимого понятия нашло отражение в его концепции, согласно которой слово следует рассматривать как объединение двух разных единиц языка: семантемы и синтаксической молекулы.

Ш. Балли пишет: «Понятие слова обычно считается ясным; на деле же это одно из наиболее двусмысленных понятий, которые встречаются в языкознании. Источником недоразумения служит то, что при определении слова становятся на точку зрения либо лексики, либо грамматики». Лекси­ческое слово, или семантема, — это «знак, выражающий чисто лексическое простое или сложное понятие независимо от его формы». В аналитических языках типа французского семантема нередко совпадает со словом в обыч­ном смысле, поскольку слово здесь лишено словоизменения. Однако если во французском 1оир 'волк' семантема совпадает со словом, то уже в том же языке слово тагсЬ-опз 'идем!' — не семантема; таковой является лишь основа тагсп-; тем более не совпадают с семантемой слова в синтетических языках вроде латинского (1ир-и$ «волк», где -ив — падежное окончание). С другой стороны, не только основы сложных и производных слов, но и целые фразеологические словосочетания типа французского {шт с!е 1оир 'волчий голод' — семантемы, так как это целые знаки. Семантическая молекула — это «всякий актуализированный комплекс, состоящий из семантемы и од­ного или нескольких грамматических знаков, актуализаторов или связей, необходимых и достаточных для того, чтобы она могла функционировать в предложении»; компоненты молекулы не могут употребляться в речи са­мостоятельно. Сочетание слова с артиклем или указательным местоиме­нием — молекула, но и слово флективного языка с грамматическими аф­фиксами — тоже молекула, а не семантема. Языки типа латинского и древнегреческого, по выражению Ш. Балли, «путают лексику с грамматикой и топят семантему в молекуле».

Понятия семантемы и синтаксической молекулы не стали распростра­ненными; тем не менее концепция слова Ш. Балли показала внутреннюю неоднородность традиционного понятия слова, во многом основанного на психолингвистическом механизме носителя языка.

При выявлении особенностей строя французского языка и тенден­ций его развития Ш. Балли помимо исследования языкового материала, соответствующего норме, обращал внимание на ненормативные явления живого языка, которые «косвенным путем освещают его природу и фун­кционирование, а также направление изменений, которые он претерпева­ет». В частности, «гипертрофия нормального функционирования», назван­ная Ш. Балли «языковой патологией», указывает на стремление говорящих, обычно бессознательное, восполнить «пустые места» в системе или развить существующие в языке тенденции. Такого рода первоначально ненорма­тивные и часто эпизодические явления могут в дальнейшем закрепиться; см. изменения по аналогии. Изучение языковых аномалий в 30-е гг. XX в. редко привлекало к себе внимание лингвистов. При общем синхронном подходе в книге Ш. Балли затрагивал и вопрос о причинах языковых из­менений. По его мнению, «язык служит потребностям общения в том случае, если он позволяет передавать мысль с максимумом точности и минимумом усилий для говорящего и слушающего... Язык приближает­ся к этому идеалу посредством регулирования и упрощения, которые имеют целью автоматизацию максимального числа лингвистических операций и перевод их в область подсознательного». Такой подход несколько упро­щает ситуацию, поскольку нужно учитывать и потребности слушающего, нуждающегося в дифференциации; ср. более разработанный подход И. А. Бодуэна де Куртенэ и его школы. Исследование языковых аномалий, в частности «языковой патологии», безусловно, может выявить ход языко­вых изменений в том или ином направлении, выводя, как уже говорилось, исследователя за пределы чистой синхронии.

Рассматривая многочисленные и весьма тонко проанализирован­ные факты французского языка, Ш. Балли выделяет тенденции его развития, зачастую противоположные друг другу. Тенденция к аналитизму проявляется в исчезновении большинства унаследованных от латыни окончаний; однако в результате противоположной тенденции их место занимают другие грамматические показатели: артикли, предлоги, вспо­могательные глаголы и др. Однако эти показатели уже находятся не после семантемы, а перед ней; тем самым проявляется еще одна тенден­ция развития данного языка — тенденция к прогрессивной последова­тельности, то есть к порядку «определяемое—определяющее». Такую тенденцию французского языка Ш. Балли пытается выявить на самых разных уровнях от структуры слова до предложения. Немецкий язык он считает склонным к противоположному порядку, что проявляется и в большем сохранении в нем окончаний. Еще одна особенность фран­цузского языка — тенденция к «сжатию», к обозначению с помощью простых, немотивированных знаков, тогда как для немецкого языка ха­рактерно использование сложных знаков с прозрачной структурой; ср. значительно большую роль сложных слов в немецком языке по сравне­нию с французским. Одни из выделенных Ш. Балли тенденций доста­точно очевидны, другие спорны, однако такого рода попытка системного подхода к языку была для того времени весьма оригинальной и сохра­няет свое значение и поныне.

Книга Ш. Балли получила широкую известность, многие введенные им идеи и понятия (диктум и модус, актуализация и др.) прочно вошли в науку о языке. Сохраняет значение и проведенный им анализ многочис­ленных фактов французского и немецкого языков.

Широко известна и его книга «Французская стилистика», где он одним из первых в мировой науке определил цели и задачи стилисти­ки как особой отрасли языкознания. Его концепция была полемична по отношению к эстетической стилистике К. Фосслера, сводившей дан­ную дисциплину к изучению индивидуальных стилей. Стилистика по­нималась Ш. Балли с точки зрения изучения общих для всех носителей того или иного языка явлений, прежде всего связанных с выражением «аффективных категорий», эмоциональной стороны языка. В той же книге представлен один из первых в мировом языкознании опытов изучения фразеологии как особой лингвистической дисциплины, произ­ведена не потерявшая своего значения классификация фразеологизмов.

Альбер Сеше (1870—1946) был непосредственным учеником Ф. де Соссюра, также работавшим в Женевском университете. В 1908 г. он издал книгу «Программа и методы теоретической лингвистики. Пси­хология языка», где содержались идеи, близкие к еще не высказан­ным тогда идеям его учителя. Другая его книга «Очерк логической структуры предложения» (1926) — редкий для той эпохи труд по синтаксической семантике. Обе книги и основные статьи А. Сеше из­даны по-русски в 2003 г. Его итоговая статья «Две соссюровские лингвистики» (1940) ранее также публиковалась в хрестоматии В. А. Зве-гинцева. Эту статью мы рассмотрим специально.

А. Сеше ставит в своей статье вопрос о том, насколько «Курс общей лингвистики» (написанный, как уже говорилось, при участии самого А. Сеше) сохраняет свое значение спустя четверть века после выхода в свет. Признавая «бесспорной истиной» различение языка и речи, раз­граничение значимости и значения, выделение ассоциативных и син­тагматических отношений и т. д., он тем не менее указывает: «Нужно идти не по предполагавшемуся Соссюром пути», отмечая недоработан-ность, «предварительность» многих соссюровских идей.

Исходя из двух соссюровских разграничений: языка и речи и синхро­нии и диахронии, А. Сеше выделяет три лингвистические дисциплины: синхронную (статическую) лингвистику, диахронную (эволюционную) лингвистику и «лингвистику организованной речи». Выделение после­дней представляет собой наиболее оригинальную часть его концепции (Ф. де Соссюр, как известно, так и не сказал ничего конкретного о линг­вистике речи и ее структуре).

По мнению А. Сеше, объектом лингвистики организованной речи «служат явления, промежуточные между синхроническим и диахрони­ческим факторами». Эта весьма оригинальная и специфическая точка зрения обосновывается следующим образом: «Всякий раз, когда человек говорит, чтобы сообщить нечто, или пытается понять сказанное, всегда есть возможность хотя бы для минимальных инноваций. Говорящий может больше или меньше отступать от принятых норм, а слушающий может интуитивно воспринять обновленное средство выражения. Имен­но сумма случаев минимальных изменений в речи по мере их накопле­ния и приводит к малозаметным, но подчас глубоким изменениям в стро­ении языка. Следовательно, речь имеет отношение одновременно и к синхронии, так как она базируется на определенном языковом состоя­нии, и к диахронии, так как речь уже содержит в зародыше все возмож­ные изменения». Три указанные дисциплины, согласно А. Сеше, исчерпывают всю лингвистическую проблематику.

Споря с идеями Ф. де Соссюра о взаимообусловленности языка и речи, А. Сеше считал, что «речь логически, а зачастую также и практи­чески предшествует языку в соссюровском смысле этого термина... Если язык порождается речью, то речь ни в какой момент не может быть полностью порождена языком», хотя при этом «речь организуется бо­лее или менее по законам языка, которые сама создала». Поэтому линг­вистика организованной речи занимает центральное место в классифи­кации А. Сеше. К ней он относит все вопросы, связанные с функциони­рованием языка, в целом мало привлекавшие внимание структурализма.

Лингвистика организованной речи имеет дело не с общими положе­ниями, как это происходит в статической лингвистике, а «с конкретными факторами... с теми проявлениями языка, которые составляют совершенно различные между собой окказиональные явления». Сюда попадают проблемы конкретного выбора тех или иных единиц (звуков, слов), вопро­сы стиля, изучение детской речи и др. Таким образом, все конкретные факты независимо от степени их вовлеченности в систему подлежат веде­нию лингвистики организованной речи, дисциплины, тесно связанной с психологией.

При таком подходе синхронная (статическая) лингвистика имеет дело с наиболее абстрактными отношениями: «Задача статической линг­вистики состоит не в том, чтобы охватить все факты языка, а в том, чтобы выделить из всей массы этих фактов то, что в той или иной степени соот­ветствует абстрактному идеалу языкового состояния». Все факты при таком подходе обязательно должны быть сведены в систему, они должны быть общим достоянием всех членов языкового коллектива. Стилистические и тем более индивидуальные различия относятся лишь к лингвистике орга­низованной речи. Прежде всего статическая лингвистика занимается значимостями, тогда как субстанциональные характеристики важны для лингвистики организованной речи.

Принципиально так же лингвистика организованной речи соотносит­ся и с диахронической лингвистикой. А. Сеше отмечает, что Ф. де Соссюр недостаточно разработал проблему механизма и причин языковых изменений и что в этом вопросе он во многом следовал за младограмматиками. Как и Ш. Балли, А. Сеше выделял в диахронии «борьбу двух антагонистических сил. Одна сила охраняет грамматиче­скую систему и ее традицию, основанную на коллективном соглашении; другая сила вызывает в системе постоянные инновации и адаптации». Подчеркнуто, что эволюция языка обусловлена как внешними, так и внут­ренними, внутрисистемными причинами. Переходя от лингвистики орга­низованной речи к диахронической (как и к синхронической) лингвис­тике, «мы переходим от конкретного к абстрактному». «Так же как невозможно точно зафиксировать языковое состояние во всей его слож­ности, нельзя описать и историю языка, учитывая все бесконечно разно­образные особенности речи... Только лингвистика организованной речи сохраняет непосредственную связь с реальной действительностью».

В речи постоянно происходят изменения, однако не все из них становят­ся фактами диахронической лингвистики. Одни изменения не принимаются коллективом и остаются только в рамках объекта изучения лингвистики организованной речи. Другие факты закрепляются и становятся общезна­чимыми и фиксируются диахронической лингвистикой.

По-иному, чем Ф. де Соссюр, рассматривая отношения между язы­ком и речью в диахронии, А. Сеше в отличие от большинства структура­листов в целом сохранял представление о диахронической лингвистике как о дисциплине, изучающей изолированные факты. Он пишет, что срав­нение языковых состояний «производится не по совокупности всех факто­ров. Оно затрагивает лишь те элементы языка, которые подверглись изменению». Однако при изменении всей системы в целом и те элементы, ко­торые сами по себе не изменились, могут занять совершенно иное место в системе. И в то же время у А. Сеше вопреки сказанному выше речь идет и о системном подходе в диахронии: «Историк языка, объясняющий из­менения, которые он отметил и определил, должен не только объяснить внешние и внутренние причины рассматриваемого изменения как тако­вые или в связи с той частью языка, в которой они происходят, но и обязан учитывать влияние этого изменения на другие части системы».

А. Сеше считал, что его критика ряда теоретических положений кон­цепции Ф. де Соссюра «помогает лучше понять дух соссюровских идей». Конечно, трудно сказать насколько она соответствовала такому духу. Од­нако подход А. Сеше, пусть не во всех пунктах достаточно разработанный, давал возможность выходить за рамки «языка, рассматриваемого в самом себе и для себя», изучать проблемы не только языковой структуры, но и языкового функционирования.

С сильными оговорками к Женевской школе может быть причислен Сергей Осипович Карцевский (1884—1955), лингвист, имеющий отношение также к Московской и Пражской школам. Он был уроженцем России и начинал обучение в Московском университете, но после революции 1905 г. вследствие участия в революционном движении (эсер) эмигрировал и закан­чивал образование в Женеве, где слушал лекции Ф. де Соссюра и Ш. Балли. В 1917 г. С. О. Карцевский вернулся на родину; именно благодаря ему рус­ские языковеды смогли познакомиться с «Курсом» Ф. де Соссюра вскоре после его выхода. Новая политическая ситуация, однако, заставила его вскоре вторично эмигрировать, хотя и в 20-е гг. он продолжал печататься в СССР. Несколько лет С. О. Карцевский жил в Чехословакии, где активно общался с учеными, которые уже после его отъезда создали Пражский лингвисти­ческий кружок. С середины 20-х гг. и до конца жизни он вновь жил в Женеве. Наиболее известны среди его публикаций две книги 20-х гг. — «Система русского глагола» (1927, на французском языке) и изданный в 1928 г. в Москве «Повторительный курс русского языка». Однако еще больше знаменита его очень короткая, занимающая всего несколько стра­ниц статья «Об асимметричном дуализме лингвистического знака», из­данная в 1929 г. в первом выпуске «Трудов Пражского лингвистического кружка» и включенная в хрестоматию В. А. Звегинцева.

Тема статьи перекликается со словами Ш. Балли о «постоянном разно­гласии между формой знака и его значением, между означающими и означае­мыми». С. Карцевский пишет: «Знак и значение не покрывают друг друга полностью. Их границы не совпадают во всех точках: один и тот же знак имеет несколько функций, одно и то же значение выражается несколькими знаками. Всякий знак является „омонимом" и „синонимом" одновременно».

Отмечено неустранимое противоречие в природе знака: «Если бы знаки были неподвижны и каждый из них выполнял только одну функ­цию, язык стал бы простым собранием этикеток. Но так же невозможно представить себе язык, знаки которого были бы подвижны до такой сте­пени, что они ничего бы не значили за пределами конкретных ситуаций. Из этого следует, что природа лингвистического знака должна быть неиз менной и подвижной одновременно. Призванный приспособиться к кон­кретной ситуации, знак может измениться только частично; и нужно, чтобы благодаря неподвижности другой своей части знак оставался тож­дественным самому себе». В знаковой системе имеются две системы ко­ординат, соответствующие двум сторонам знака; каждый знак оказыва­ется соотносимым с другими знаками по каждой из осей. Важными случаями такой соотнесенности оказываются омонимия и синонимия: «Омонимический ряд является по своей природе скорей психологиче­ским и покоится на ассоциациях. Синонимический ряд имеет скорей логический характер, так как его члены мыслятся как разновидности одного и того же класса явлений».

В статье также затрагивается вопрос о природе слова, которое С. Карцевский в отличие от морфемы относит к «полным» знакам. В нем «имеется два противоположных центра семиологических функций; один группирует вокруг себя формальные значимости, другой — семантические» (ср. идеи Ш. Балли о «синтаксической молекуле», объединяющей «семанте­му» и грамматические актуализаторы). «Формальные значимости» (падеж, число, время и др.) всегда «остаются тождественными самим себе», семан­тическая же его часть во многом меняется в зависимости от конкретной ситуации. Тем самым, сохраняя тождество знака, мы постоянно меняем его значение, что может в каком-то случае привести к появлению омонима, уже слишком далеко отошедшего по значению. С другой стороны, может происходить не только омонимический, но и синонимический сдвиг.

Итак, «обозначающее (звучание) и обозначаемое (функция) постоянно скользят по "наклонной плоскости реальности". Каждое "выходит" из ра­мок, назначенных для него партнером: обозначающее стремится обладать иными функциями, нежели его собственная; обозначаемое стремится к тому, чтобы выразить себя иными средствами, нежели его собственный знак. Они асимметричны; будучи парными, они оказываются в состоянии неустойчивого равновесия». Такое явление названо в статье «асимметричным дуализмом». Именно благодаря ему «лингвистическая система может эволюционировать: "адекватная" позиция знака постоянно перемещается вследствие приспо­собления к требованиям конкретной ситуации». При этом можно отме­тить случаи «адекватного знака» (например, русские повелительные формы типа Молчи!) и случаи асимметрии в ту или иную сторону (см. их синони­мы типа Молчать1 и омонимы типа Смолчи он). Тем самым С. Карцевский фактически выделяет некоторую центральную область распространения того или иного явления и периферию, характеризующуюся сдвигом.

Идеи С. Карцевского, имеющие некоторое сходство с идеями Женев­ской школы, оказали влияние на становление и развитие Пражской шко­лы. Идея «асимметричного дуализма» была развита В. Скаличкой, нашли также развитие и идеи о центре с «адекватной» позицией знака и о пери­ферии.

ЛИТЕРАТУРА

Кузнецов В. Г. Женевская лингвистическая школа. От Соссюра к функ­ционализму. М., 2003.

ГЛОССЕМАТИКА

Одной из ветвей структурализма стала глоссематика, иногда также именуемая копенгагенским структурализмом. Это своеобразное научное направление включало в себя очень небольшое количество лингвистов, тем не менее оно долгое время считалось одним из наиболее влиятельных и авторитетных направлений структурной лингвистики.

Глоссематика сложилась в Дании, которая издавна отличалась вы­соким развитием науки о языке. Эта небольшая страна дала миру немало известных лингвистов: в предыдущих главах упоминались Р. Раек, К. Вернер, В. Томсен, В. Врёндаль; следует сказать и о таком ученом, как Отто Есперсен (1863—1943), автор переведенной на русский язык книги «Философия языка». В 30—50-е гг. лицо датской лингви­стики определялось в первую очередь глоссематикой. Основателем и ведущим представителем этого направления стал один из крупнейших лингвистов первой половины XX в. Луи Ельмслев (1899—1965). Он печатался с 20-х гг., однако основные положения своей теории впервые высказал в серии публикаций, появившихся с 1935 по 1939 г.: несколь­ких статьях и книге «Понятие управления». Активную лингвистиче­скую деятельность Л. Ельмслев продолжал и во время гитлеровской оккупации Дании. Именно тогда появляются работы, содержащие наи­более развернутое изложение идей глоссематики: статья «Язык и речь» (1942) и книга «Основы лингвистической теории» (1943). Итоги разви­тия своей концепции ученый подвел в английском издании последней книги, появившемся в 1953 г. под названием «Пролегомены к теории языка»; более поздние его публикации мало добавили к ней нового. Основные работы Л. Ельмслева переведены на русский язык: «Пролего­мены к теории языка» изданы в 1960 г. в первом выпуске «Нового в лингвистике», а статьи «Язык и речь», «Метод структурного анализа в лингвистике» (1950) и отрывки из «Понятия управления» включены в хрестоматию В. А. Звегинцева.

Идеи глоссематики развивали также ученики Л. Ельмслева X. И. Уль-далль (1907—1957) и Кнут Тогебю (1918—1974). X. И. Ульдаллю при­надлежит попытка создать нечто вроде учебника глоссематики под на­званием «Основы глоссематики», первая часть этой работы также издана по-русски в первом выпуске «Нового в лингвистике». К. Тогебю известен единственным опытом описания конкретного языка (фран­цузского) на основе понятий глоссематики, а также исследованием, свя­занным с определением слова. После смерти упомянутых лингвистов глоссематика как особое направление прекратила существование. В дальнейшем, говоря о глоссематике, мы будем говорить исключительно об идеях Л. Ельмслева, другие ученые скорее развивали и уточняли его идеи, но не предлагали что-либо новое.

Л. Ельмслев развивал идеи Ф. де Соссюра, однако достаточно раз­нородные и зачастую противоречивые, находившиеся еще на этапе ста­новления теории идеи последнего он довел до логического завершения. Среди соссюровских положений Л. Ельмслев прежде всего воспринял представление о языке как форме, а не субстанции, общий структурный подход к языку и стремление к автономии лингвистики, к рассмотре­нию ее в изоляции от других наук, за исключением семиотики и мате­матики. Помимо концепции Ф. де Соссюра, на глоссематику значитель­но повлияло важное философское направление тех лет — неопозитивизм. Неопозитивисты (Б. Рассел, Р. Карнап и др.) сводили философские проб­лемы к логическому анализу языка, прежде всего языка науки. Их интересовали формальные правила построения научной теории в отвле­чении от того, как эта теория соотносится с действительностью. Неопо­зитивизм оказал значительное влияние на развитие структурной лин­гвистики, однако последовательное выражение его принципы нашли среди направлений структурализма именно в глоссематике.

«Пролегомены» Л. Ельмслева начинаются формулировкой обще­го подхода ученого к языку. Как указывает Л. Ельмслев, для лингви­стики язык, как правило, оказывается не целью, а средством исследо­вания: с помощью языка познаются физика и физиология звуков речи, психология человека, история общества и т. д. Л. Ельмслев не отрица­ет правомерность таких исследований, но опасно при этом забывать о самом языке. Помимо всего перечисленного нужна и собственно лин­гвистика, а «чтобы создать истинную лингвистику, которая не есть лишь вспомогательная наука, нужно сделать что-то еще. Лингвистика должна попытаться охватить язык не как конгломерат внеязыковых (т. е. физических, физиологических, психологических, логических, со­циологических) явлений, но как самодовлеющее целое, структуру зш

Задача, которую ставит перед собой Л. Ельмслев, — построить об­щую теорию языка. Он отвергал индуктивный, исходящий из описания языковых фактов подход, на основе которого обычно старались построить теорию языка его предшественники; такой подход, по его мнению, «обычно бывает ближе к поэзии, чем к чистой науке». Такому подходу, господ­ствующему в гуманитарных науках, он противопоставляет последова­тельно дедуктивный способ построения теории. Его с самого начала не интересуют частные факты, особенности конкретных языков, изменчи­вость языков и т. д. Теория должна быть как можно более общей и основываться лишь на самых общих принципах, взятых Л. Ельмслевом из математической логики: «Описание должно быть свободным от про­тиворечий (самоудовлетворяющим), исчерпывающим и предельно простым. Требование непротиворечивости предшествует требованию исчер­пывающего описания. Требование исчерпывающего описания предше­ствует требованию простоты».

Такого рода метод Л. Ельмслев назвал эмпирическим. Многие кри­тики его теории отмечали, что данное именование не соответствует обыч­ному значению термина «эмпирический», то есть «основанный на опы­те». Эмпирический метод противопоставлен у Л. Ельмслева априорному; имеется в виду, что априорный метод рассматривает язык в каких-то категориях, выходящих за пределы лингвистики, а эмпирический метод не накладывает на теорию никаких особых ограничений, кроме данных трех принципов: непротиворечивости, простоты и полноты. Согласно Л. Ельмслеву, индукция, не допускающая формулировки общих поня­тий, не может обеспечить непротиворечивое и простое описание.

В соответствии с принципами неопозитивизма Л. Ельмслев подхо­дил к проблеме соотношения теории и опыта. Он писал в «Пролегоме­нах»: «Теория в нашем смысле сама по себе независима от опыта. Сама по себе она ничего не говорит ни о возможности ее применения, ни об отношении к опытным данным. Она не включает постулата о суще­ствовании. Она представляет собой то, что было названо чисто дедук­тивной системой, в том смысле, что она одна может быть использована для исчисления возможностей, вытекающих из ее предпосылок». И да­лее: «Лингвистическая теория единовластно определяет свой объект при помощи произвольного и пригодного выбора предпосылок. Теория представляет собой исчисление, состоящее из наименьшего числа наи­более общих предпосылок... Исчисление позволяет предсказывать воз­можности, но ничего не говорит об их реализации».

Итак, лингвистическая теория строится чисто произвольно и пред­ставляет собой исчисление, то есть некоторое построение из области математической логики. Это, разумеется, не исключает возможности строить теорию таким образом, чтобы она была применима к чему-то реально существующему: ведь и изучаемые в математической логике исчисления (исчисление высказываний, исчисление предикатов) обыч­но строятся не абсолютно произвольно, а в расчете на то или иное при­менение. Но все это связано лишь с особым фактором — пригодностью теории: «Экспериментальные данные никогда не могут усилить или ослабить теорию, они могут усилить или ослабить только ее пригод­ность». Возможность произвольного конструирования лингвистической теории независимо от ее пригодности хорошо соотносится с пониманием языка как игры, о котором будет идти речь ниже.

Тем не менее далее у Л. Ельмслева говорится о том, что теория должна быть «направлена на создание процедуры, посредством которой объекты определенной природы могут быть описаны непротиворечиво и исчерпывающе». А поскольку «объекты, интересующие лингвисти­ческую теорию, суть тексты», то «цель лингвистической теории — создать процедурный метод, с помощью которого можно понять данный текст, при­меняя непротиворечивое и исчерпывающее описание. Но лингвистическая теория должна также указать, как с помощью этого метода можно понять любой другой текст той же самой природы». С одной стороны, Л. Ельмслев доводит до максимальной последовательности аналитический подход к языку, исходящий из первичности текста, свойственный всей европейской науке о языке с самого ее возникновения. С другой стороны, он стремится не задерживаться на уровне конкретного текста и идти дальше: «Пользу­ясь инструментом лингвистической теории, мы можем извлечь из выбор­ки текстов запас знаний, который снова можно использовать на других текстах. Эти знания касаются не только и не столько процессов или тек­стов, из которых они извлечены, но системы, или языка, на основе которой (или которого) построены все тексты определенной природы и с помощью которой (которого) мы можем строить новые тексты». Построение теории, согласно Л. Ельмслеву, не оторвано от опытных данных: «В силу своей пригодности работа над лингвистической теорией всегда эмпирична». Но анализ конкретных текстов по своей природе связан с индукцией, тем самым вопреки исходным положениям Л. Ельмслева его процедура не оказывается чисто индуктивной.

Однако индуктивный анализ опытных данных проводится, согласно глоссематической концепции, лишь на самом первом этапе, далее уже дедуктивно и произвольно строится исчисление, а «исчисление, дедуциру­емое из установленного определения, независимо от какого-либо опыта, создает инструмент для описания и понимания данного текста и языка, на основе которого этот текст построен. Лингвистическая теория не может быть проверена (подтверждена или оценена) этими существующими тек­стами и языками. Она может только контролироваться испытаниями, проверяющими, является ли исчисление непротиворечивым и исчерпыва­ющим». Если таких исчислений несколько, то выбор производится на основе принципа простоты.

Далее Л. Ельмслев выделяет основные понятия, связанные с анали­зом языка. Эти понятия он стремится сделать максимально общими, при­годными для самых различных случаев. В частности, для него не суще­ствует каких-либо специфических понятий для фонетики, морфологии или синтаксиса. Если традиционная лингвистика описывала каждый язы­ковой ярус (уровень) в особых терминах, то для структурной лингвистики вообще был характерен поиск закономерностей, применимых и к звукам (фонемам), и к словам, и к предложениям. У Л. Ельмслева этот поиск дошел до крайней степени. Он выдвигает самые общие понятия, взятые из математики: это объекты, классы объектов, зависимости, или функции, между объектами, типы таких зависимостей (между двумя переменными, двумя постоянными, постоянной и переменной), логические операции с объектами (конъюнкции, дизъюнкции) и т. д. Ряд терминов, предложен ных Л. Ельмслевом (далеко не все), сохранился в лингвистической литера­туре: детерминация, селекция, корреляция, реляция и т. д.

Язык понимался в глоссематике, как и в других направлениях структурализма, как система знаков, однако понимание знака здесь до­статочно своеобразно. Вслед за Ф. де Соссюром Л. Ельмслев исходил из двусторонности знака, предложив наряду с соссюровскими терминами «означающее» и «означаемое» свои термины «план выражения» и «план содержания», которые получили затем широкое распространение. Од­нако в двух существенных отношениях он разошелся с концепцией Ф. де Соссюра.

Во-первых, указывается, что «языки не могут описываться как чи­сто знаковые системы. По цели, обычно приписываемой им, они прежде всего знаковые системы; но по своей внутренней структуре они прежде всего нечто иное, а именно — системы фигур, которые могут быть ис­пользованы для построения знаков». Фигуры (термин, введенный Л. Ельмслевом) определяются как «незнаки, входящие в знаковую сис­тему как часть знаков». Фигуры плана выражения — прежде всего фонемы. Но имеются и фигуры плана содержания, это компоненты зна­чения тех или иных единиц, по отдельности не выражаемые. Поиск таких компонентов, существование которых подтверждается сопостав­лением частично схожих по значению слов, корней или флективных аффиксов, был свойствен в то время не только глоссематике (см. ниже в главе о пражцах о понятии семы у В. Скалички).

Во-вторых, что еще более существенно, Л. Ельмслев решительно от­казался от традиционного и сохраненного частью структуралистов пред­ставления о том, что «знак прежде всего есть знак для чего-то». Такое представление именуется «лингвистически несостоятельным». По мне­нию Л. Ельмслева, знак не есть указание на что-то находящееся вне зна­ка; «знак есть явление, порожденное связью между выражением и содер­жанием» (Л. Ельмслев говорит здесь о следовании Ф. де Соссюру, но последний исходил не только из данной связи, но и из отношения означа­емого и означающего к действительности); между двумя сторонами зна­ка устанавливается знаковая функция. Выражение и содержание необ­ходимо предполагают друг друга, а какое-либо обращение к сущностям, находящимся вне знака, несущественно для его изучения.

С таким пониманием знака связано и понимание в глоссематике формы и субстанции. И в содержании, и в выражении имеется специ­фичная форма, «которая независима и произвольна в отношении к мате­риалу и формирует его в субстанцию». Ф. де Соссюр по вопросу о соот­ношении формы и субстанции не был вполне последователен: он то утверждал, что язык — форма, а не субстанция, и сопоставлял язык с шахматной игрой, для которой материал, из которого изготовлены фигу­ры, несуществен, то все же признавал важность звукового характера языковой субстанции и называл означающее «акустическим образом». Л. Ельмслев последовательно встал на точку зрения, согласно которой язык (по крайней мере, язык в смысле языка-схемы, см. об этом ниже) представляет собой чистую форму, а звуковой характер субстанции слу­чаен и не важен для его теории. В статье «Метод структурного анализа в лингвистике» он писал: «Любой звук может быть заменен иным зву­ком, или буквой, или условленным сигналом, система же остается той же самой». В связи с этим глоссематика не приняла методы фонемного анализа, разработанные в других школах структурализма, в частности у Н. Трубецкого. Такие методы исходили из звукового характера фоне­мы, что было неприемлемо для Л. Ельмслева.

По мнению глоссематики, языковой материал не подлежит ведению лингвистики: «Субстанция обоих планов может рассматриваться час­тично как физическое явление (звуки в плане выражения, предметы в плане содержания) и частично как отражение этих явлений в сознании говорящего»; то есть субстанцию изучают физика и психология. «На долю лингвистики приходится анализ языковой формы». С точки зре­ния Л. Ельмслева, «лингвистика должна видеть свою главную задачу в построении науки о выражении и науки о содержании на внутренней и функциональной основе; она должна построить науку о выражении без обращения к фонетическим или феноменологическим предпосылкам и науку о содержании без обращения к онтологическим или феноменоло­гическим предпосылкам... В такую лингвистику в отличие от традици­онной в качестве науки о выражении не будет входить фонетика, а в качестве науки о содержании — семантика. Такая наука была бы алгеб­рой языка, оперирующей безыменными сущностями, т. е. произвольно на­званными сущностями без естественного обозначения». Л. Ельмслев по­нимал, что лингвистика, существовавшая ко времени написания «Пролегомен», никак не могла бы быть названа алгеброй языка, у нее были иные цели и задачи. Поэтому он даже предложил разрабатывае­мую им науку не называть лингвистикой, придумав особое наименова­ние «глоссематика». Однако данное слово закрепилось не как название особой науки о языке, а лишь как название лингвистического направле­ния, связанного с именем Л. Ельмслева.

Столь абстрактный подход к языку, в соответствии с которым, напри­мер, фонемы не только не являются звуковыми единицами, но вообще пред­ставляют собой лишь точки пересечения структурных отношений, не ос­тавлял места для выявления каких-либо связей формальной схемы, изучаемой глоссематикой, с реальностью. Разумеется, Л. Ельмслев не от­рицал в принципе существования таких связей, но, согласно его постула­там, их изучают любые науки, кроме лингвистики, опираясь при этом на результат лингвистического (точнее, глоссематического) анализа: «Все науки группируются вокруг лингвистики». Сама же лингвистика опери­рует «произвольно названными сущностями», а язык (схема) для лингвиста «в конечном счете это игра и больше ничего», как пишет Л. Ельмслев в статье «Язык и речь».

Как и Ф. де Соссюр, Л. Ельмслев считал, что лингвистика представ­ляет собой лишь часть более общей науки о знаке — семиологии. Он указывал: «Не только общие соображения, высказанные нами, но и вве­денные нами более специальные термины применимы как к „естествен­ному" языку, так и к языку в более широком смысле. Именно потому, что теория построена таким образом, что лингвистическая форма рас­сматривается без учета „субстанции" (материала), наш аппарат легко можно применить к любой структуре, форма которой аналогична форме „естественного" языка... "Естественный" язык может быть описан на основе теории, обладающей минимальной спецификой и предполагающей даль­нейшие следствия». Л. Ельмслев для обозначения науки о знаке предпо­читал идущий от Ч. Пирса термин «семиотика» соссюровскому термину «семиология». В качестве семиотических систем он рассматривал пись­мо, сигнализацию флажками, язык жестов, игры различного рода, а так­же народные обычаи, литературу, искусство и т. д.

Особая роль языка среди семиотических систем, согласно Л. Ельмслеву, определяется не его звуковым характером или его ролью в качестве средства общения, а тем, что «практически язык является семиотикой, в которую могут быть переведены все другие семиотики», то есть с помощью языка можно говорить о чем угодно, в том числе и о других семиотичес­ких системах. Такое свойство языка, по мнению ученого, «обусловлено неограниченной возможностью образования знаков и очень свободными правилами образования единиц большой протяженности (предложения и т. д.)».

Итак, лингвистика (глоссематика) — часть семиотики, для ее раз­работки должен активно привлекаться аппарат математики (Л. Ельм­слев стал одним из первых лингвистов, активно применявших понятия математики, прежде всего математической логики, для построения тео­рии). От всех прочих наук лингвистика в том смысле, в каком она понимается у Л. Ельмслева, совершенно независима. Связь лингвисти­ки с психологией, социологией, акустикой и т. д. существует лишь в одну сторону: эти науки должны опираться на данные, получаемые линг­вистикой, но никак не наоборот. Тенденция к обособлению лингвисти­ки, в той или иной степени свойственная всем направлениям структу­рализма, достигла в глоссематике предела. Л. Ельмслев отдавал себе отчет в том, что его подход сужает лингвистическую проблематику, и писал о «временном ограничении кругозора». Однако он счел это огра­ничение «ценой, заплаченной за отторжение у языка его тайны».

В то же время Л. Ельмслев стремился как-то выйти за пределы алгебраического подхода к языку. В написанной несколько ранее, чем «Пролегомены», статье «Язык и речь» он, развивая соссюровские идеи о языке и речи, выделил оригинальный ряд понятий: схема — норма — узус — акт речи. Язык как чистая форма, о котором шла речь выше, назван здесь схемой; именно о схеме сказано, что «это игра и больше ничего». Но помимо нее выделяется еще два возможных понимания язы­ка: язык можно рассматривать как норму, то есть «как материальную форму, определяемую в данной социальной реальности, но независимо от деталей манифестации», и как узус, то есть «как совокупность навыков, принятых в данном социальном коллективе и определяемых фактами наблюдаемых манифестаций» (под манифестацией Л. Ельмслев понимал способ реализации формы в той или иной субстанции: звуковой, пись­менной и т. д.).

Разный подход к языку объясняется на примере французского звука (фонемы) г. С точки зрения схемы это лишь точка пересечения линий в сетке отношений, у него нет никаких позитивных свойств, и способ ма­нифестации — звуковой или какой-то другой — несуществен. С точки зрения нормы — это звуковая единица, обладающая некоторыми пози­тивными чертами; однако учитываются не все звуковые признаки, а только те, которые отличают данный элемент системы от других. Безус­ловно, понятие фонемы в других школах структурализма (см. особенно Пражскую и Московскую школы, о которых речь будет идти ниже) относится, согласно делению Л. Ельмслева, к норме, а не к схеме. Нако­нец, с точки зрения узуса учитываются все позитивные свойства данно­го звука в принятом для него произношении. Л. Ельмслев показывает, что понятие языка в «Курсе» Ф. де Соссюра неоднородно: оно в разных местах книги может соответствовать то схеме, то норме, то узусу. Чет­вертое понятие, выделяемое Л. Ельмслевом, — индивидуальный акт речи. Ученый признает речь в соссюровском смысле не менее сложным поня­тием, чем язык; она охватывает не только акт речи, но и узус и даже норму: «Норма, узус и акт речи тесно связаны и составляют по сути дела один объект: узус, по отношению к которому норма является абст­ракцией, а акт речи — конкретизацией». И норма, и узус, и акт речи представляют собой реализацию схемы, причем «именно узус выступает в качестве подлинного объекта теории реализации: норма — это искус­ственное построение, а акт речи — преходящий факт».

Данная концепция в отличие от строго разработанного учения о языке-схеме была высказана лишь в самых общих чертах и подверга­лась изменениям: в «Пролегоменах» помимо схемы упоминается лишь узус, а понятие нормы исключено. Введение в систему понятий нормы и узуса или хотя бы только узуса давало возможность переходить от ал­гебры языка к «обычному» языкознанию, однако такие вопросы оста­лись у Л. Ельмслева на периферии внимания. В историю науки глоссе­матика вошла как попытка предельно абстрактного, отвлеченного от любой конкретики подхода к языку. Помимо сказанного ранее, отме­тим, что среди основных составляющих учения Ф. де Соссюра глоссематику менее всего интересовала концепция синхронии и диахронии. При глоссематическом подходе к языку этот вопрос вообще несуществен: исследуется абсолютно статичная и неизменяемая система, для которой не существует не только диахронии, но и синхронии, если понимать ее как состояние языка.

В начале «Пролегомен» Л. Ельмслев пишет вполне в духе В. фон Гумбольдта: «Язык неотделим от человека и следует за ним во всех его действиях. Язык — инструмент, посредством которого человек формирует мысль и чувство, настроение, желание, волю и деятельность, инструмент, посредством которого человек влияет на других людей, а другие влияют на него; язык — первичная и самая необходимая основа человеческого общества. Но он также конечная, необходимая опора чело­веческой личности, прибежище человека в часы одиночества, когда ра­зум вступает в борьбу с жизнью и конфликт разряжается монологом поэта и мыслителя». Но все эти слова никак не связаны с тем, чем зани­мается Л. Ельмслев в своей книге и других публикациях. Пожалуй, ни одно лингвистическое направление не отвлекалось от говорящего челове­ка столь последовательно, как глоссематика (другой предельный случай, но иного рода — американский дескриптивизм в своем крайнем вари­анте, см. соответствующую главу). Справедливо критикуя многие недо­статки традиционного гуманитарного подхода к языку, при котором смешивались разнородные явления и слишком многое оказывалось не­строгим и непроверяемым, датский ученый внес в науку о языке матема­тическую строгость, однако произошло это за счет очень значительного сужения и обеднения ее объекта.

Идеи глоссематики получили, особенно в 40—60-е гг., широкую известность во многих странах. Однако отношение к ним у большин­ства ученых самых разных направлений было одновременно холодно-уважительным и резко критическим. Достаточно одинаковые оценки давали глоссематике лингвисты, совсем не сходные по идеям. Амери­канский ученый П. Гарвин писал: «Когда постигнешь "Пролегомены", получаешь эстетическое удовольствие. Но, с другой стороны, полезность этой работы для конкретного лингвистического анализа не представляет­ся очевидной». Французский лингвист А. Мартине признавал, что кни­га Л. Ельмслева «удивительно богата содержанием, четко построена и хорошо написана, ясна и строга по мысли», в ней представлена «строй­ная система»; и в то же время «это башня из слоновой кости, ответом на которую может быть лишь построение новых башен из слоновой кости». А вот оценка В. А. Звегинцева: *В результате в логическом отношении получилась действительно более (чем у Ф. де Соссюра. — В. А.) последовательная система, однако очень далекая от потребностей лингвистического исследования».

Действительно < при последовательности и продуманности большин­ства построений Л. Ельмслева его теория имела один слишком явный недостаток: на ее основе нельзя было исследовать реальные языки. Упомянутая выше французская грамматика К. Тогебю была самими глоссематиками признана неудачной, а других сколько-нибудь заметных попыток построить конкретное исследование на принципах глоссематики (по край­ней мере, в достаточно полном виде) предпринято так и не было. Между крайне абстрактными построениями глоссематики и описанием фактов необходимо было некоторое промежуточное звено, которое так и не уда­лось создать.

Глоссематика в полном объеме так и не вышла за пределы узкой школы датских ученых. Пожалуй, наибольшее влияние вне Дании она оказала на советские исследования 60—70-х гг., где ряд лингвистов пред­ложили отличный от глоссематического, но столь же абстрактный и пре­тендовавший на строгость подход к языку. Наиболее четко такое направление поисков отразилось в работах Юрия Константиновича Лекомцева (1929—1984); влияние идей и методов глоссематики проявля­лось и у таких языковедов, как И. Ф. Вардуль, И. И. Ревзин, С. К. Шаумян. Однако и у нас в конечном итоге основное развитие лингвистических иссле­дований пошло по другим направлениям.

В итоге глоссематика, безусловно, расширила понятийный аппарат науки о языке, выдвинула ряд ценных методологических принципов. Многие термины, введенные Л. Ельмслевом, прочно вошли в обиход. Требования непротиворечивости, полноты и простоты, несомненно, должны приниматься во внимание в лингвистическом исследовании. Однако наука о языке не сводится к построению схем, удовлетворяющих этим требованиям. Вопрос о связи лингвистической теории с реальностью не может быть проигнорирован. «Временное ограничение кругозора» дало определенные результаты, но не привело к «отторжению у языка его тайны». Некогда влиятельная глоссематика в настоящее время уже стала историей.

ЛИТЕРАТУРА

Звегинцев В. А. Глоссематика и лингвистика // Новое в лингвистике, вып. 1.

М., 1960.

Хауген Э. Направления в современном языкознании // Там же. Мартине А. О книге «Основы лингвистической теории» Луи Ельмслева //

Там же. Мурат В. П. Глоссематика // Основные направления структурализма.

М., 1964. Венцкович Р. М., ШайкевичА. Я. История языкознания, вып. VI. М., 1974,

с. 63—105.

ПРАЖСКИЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ КРУЖОК

Пражская школа, или функциональный структурализм, — одно из ведущих направлений лингвистического структурализма, сложившееся в Чехословакии и Австрии между двумя мировыми войнами.

Пражский лингвистический кружок сложился во второй полови­не 20-х гг. и организационно оформился в 1928 г. С 1929 г. на француз­ском языке нерегулярно выходили «Труды» кружка. В первом их выпуске, приуроченном к I Международному съезду славистов, были опубликованы «Тезисы Пражского лингвистического кружка», ставшие его программным документом. Ведущую роль в формировании кружка сыграл уже влиятельный к тому времени в чехословацком языкозна­нии видный лингвист Вилем Матезиус (1882—1945), вместе с ним в кружок вошли более молодые ученые Богумил Трнка (1895—1984), Бо-гумил Гавранек (1893—1978), Ян Мукаржовский (1891 —1975) и др., поз­же к кружку примкнули Йозеф Коржинек (1899—1945), еще более моло­дые лингвисты Владимир Скаличка (р. 1909), Йозеф Вахек и др. С самого начала активную роль в кружке играли два выдающихся ученых, эмигрировавших из послереволюционной России: живший тогда в Че­хословакии Роман (Роман Осипович) Якобсон (1896—1982) и работавший с 1922 г. в Вене Николай (Николай Сергеевич) Трубецкой (1890—1938). В начальный период деятельности кружка с ним также был тесно связан упомянутый выше С. Карцевский; в той или иной мере были в контак­те с кружком, а иногда и печатались в его изданиях лингвисты, жившие в СССР: Е. Д. Поливанов, Г. О. Винокур, Н. Н. Дурново, Н. Ф. Яковлев и др.; их взгляды имели определенное сходство со взглядами пражцев.

Наиболее активный период деятельности Пражской школы про­должался около десяти лет, до начала Второй мировой войны. Война прервала возможность нормальной научной деятельности; к ее концу уже умерли Н. Трубецкой, В. Матезиус, И. Коржинек и др. Р. Якобсон в 1939 г. покинул Чехословакию и вскоре переехал в США; о его дея­тельности американского периода будет говориться в особом разделе. Оставшиеся в Чехословакии члены кружка Б. Трнка, В. Скаличка, Б. Гавранек, И. Вахек и др. вместе со своими учениками продолжали деятельность, в основном оставаясь на прежних позициях. Традиции Пражского кружка существуют в чешской и словацкой науке до наших дней.

Ученые Пражского кружка находились под значительным влия­нием идей Ф. де Соссюра, однако в отличие от других структуралистов на них оказали серьезное воздействие и взгляды И. А. Бодуэна де Куртенэ; русские участники кружка, окончившие Московский университет, так­же восприняли ряд идей Московской школы, восходящих к Ф. Ф. Фортунатову. Их взгляды значительно отличались как от традиционных кон­цепций исторической лингвистики, так и от идей других направлений структурализма, прежде всего дескриптивизма и глоссематики. Рассмот­рение этих взглядов целесообразно начать с анализа статей, посвященных полемике пражцев с другими лингвистическими школами; три статьи такого рода включены в хрестоматию В. А. Звегинцева.

В статье В. Матезиуса «Куда мы пришли в языкознании», напи­санной в начале 40-х гг. и посмертно опубликованной в 1947 г., выяв­ляются отличил пражской концепции языка прежде всего от лингви­стики XIX в. В языкознании XIX в. выделяются прежде всего «две различные теоретические и методические точки зрения»: историче­ская и генетическая, идущая от Ф. Боппа и Р. Раска к младограммати­кам, и гумбольдтианская, аналитическая. В. Матезиус подчеркивает ог­раниченность подхода традиционного исторического языкознания: «Интерес исследователей сосредоточивается на исторической фонетике и исторической морфологии, рассматриваемой лишь как практическое применение фонетики. Историческое изучение считается единственным научным методом лингвистической работы; даже если изучаются жи­вые диалекты, то итоги этого изучения используются преимущественно для решения исторических проблем. Хотя иногда отмечается, что язык представляет собой систему знаков, но поскольку изучаются лишь изоли­рованные языковые факты, постольку единственно исторический метод мешает осознанию важности языковой системы. Изоляция отдельных языковых явлений препятствует также пониманию важной роли, кото­рой обладает в языке функция». Отмечено и то, что период успехов младограмматизма «характеризовался необычайным безразличием к воп­росам общего языкознания». В. Матезиус отмечает и положительные стороны исторического языкознания: «плодотворность и точность» в решении своих проблем; пражцы в отличие от некоторых других школ структурализма не отказывались от исторических исследований языка. Однако общий подход науки такого типа не мог быть для них приемлем.

Гумбольдтовское направление в основном связывается В. Матезиусом с далеко не самой главной для него идеей о возможности сравни­вать языки, «не обращая внимания на их генетическое родство». Упо­мянуто противопоставление ег§оп — епег§е1а, однако от рассмотрения философских идей В. фон Гумбольдта В. Матезиус отказывается вооб­ще. Отмечено, что подход к языку как к деятельности помог В. фон Гумбольдту «понять значение функции в языке», но принуждал его «слишком высоко оценивать психологическую точку зрения». Глав­ным недостатком концепции В. фон Гумбольдта признается «стремле­ние выводить характер языка из характера говорящего им народа». Анализируя развитие данной традиции у X. Штейнталя и др., В. Мате­зиус указывает, что все эти ученые не смогли «чисто лингвистическим способом» сформулировать свои идеи и «на базе их создать точные исследовательские приемы». Итак, два направления имели противоположные друг другу достоинства и недостатки: гумбольдтианцы выдвигали перспектив­ные идеи, но не имели методов для их разработки, младограмматики имели совершенный сравнительно-исторический метод, но слишком узко пони­мали теорию.

Новая лингвистика, согласно В. Матезиусу, начинается с двух ученых.-И. А. Бодуэна де Куртенэ и Ф. де Соссюра. Первый из них осознал роль функции в языке и ввел в науку понятие фонемы. Однако он недо­статочно порвал с традицией, поскольку «был введен в заблуждение изменчивым светом психологии и слишком большое внимание уделял факту постоянного изменения в языке». Этой ошибки избежал Ф. де Соссюр, последовательно разделивший синхронию и диахронию. Другая его важнейшая идея — структурный подход к языку. Идущее от И. А. Бо­дуэна де Куртенэ понятие функции и идущее от Ф. де Соссюра понятие структуры могут, по мнению чешского ученого, дать «плодотворную базу для будущего языкознания». Пражский подход, опирающийся на дан­ные два понятия, позволяет объединить «гумбольдтовскую свежесть наблюдений с бопповской строгостью и методической точностью».

В то же время пражцы спорили с другими школами структурализ­ма, прежде всего с глоссематикой и дескриптивизмом, подчеркивая, что, сходясь с этими направлениями в точке зрения на структуру, расходятся с ними в связи с отсутствующим или имеющим там иной смысл поня­тием функции.

Полемике с глоссематикой специально посвящена статья В. Скалички «Копенгагенский структурализм и "пражская школа"», включенная в хрестоматию В. А. Звегинцева. Там же помещена и статья Б. Трнки, Й. Вахека и др. «К дискуссии по вопросам структурализма», где также затрагивается эта тема. Обе статьи относятся уже к послевоенным го­дам (соответственно 1948 и 1957 г.), но отражают идеи, вполне сложив­шиеся у пражцев еще в 20-е гг. В. Скаличка в 1948 г. указывал, говоря о современной ему лингвистике: «Позиции младограмматиков оконча­тельно оставлены. Новые направления борются между собой». Это было не вполне верно, поскольку историки конкретных языков продолжали работать, оставаясь на младограмматических позициях. Однако младограмматизм действительно к тому времени уже перестал развиваться в идейном плане, а большинство теоретиков языка стояли на позициях того или иного направления структурализма, среди которых глоссематика тогда считалась влиятельной.

В. Скаличка отмечал, что разные направления структурализма идут от разных высказываний Ф. де Соссюра, не вполне сочетающихся друг с другом. От одних высказываний шли глоссематики, от других — пражцы. Л. Ельмслев, по словам В. Скалички, требовал «освобождения языко­знания от груза других наук», главное для него — «требование лингви­стики чисто лингвистической». Для пражцев это неприемлемо: «Если при научном исследовании мы пренебрегаем его реальностью, мы ее де­формируем. Лингвистическое мышление в понимании Ельмслева стано­вится свободным ото всех ограничений. Он сбрасывает с плеч весь огром­ный груз многообразных отношений к действительности (что учитывают пражские лингвисты). Однако при таком понимании язык становится всего лишь бесцельной игрой». Именно понимание языка как игры было более всего неприемлемо у Л. Ельмслева для пражцев. Впрочем, и сам Л. Ельмслев пытался скорректировать такую крайнюю точку зрения вве­дением понятий нормы и узуса.

В связи с отношением языка к реальности оказывается невозмож­ным и безоговорочное использование критериев непротиворечивости, простоты и, в первую очередь, полноты: «Поскольку нам известны все сложнейшие отношения языка к литературе, к обществу, культуре, ис­кусству и т. д., мы не можем говорить об изолированном, исчерпываю­щем описании текста. Мы знаем, что в тексте мы можем полностью проследить в лучшем случае развитие отдельных букв или же звуков. Значение же текста постоянно меняется. Один и тот же текст кажется иным старому человеку и молодому, человеку с образованием и без образования, современному человеку и человеку, который будет жить через сто лет». Возражает В. Скаличка и против чисто дедуктивного подхода к языку, считая необходимым в исследовании сочетать дедук­цию с индукцией.

Одно из главных расхождений с глоссематиками касается разного понимания термина «функция». Если Л. Ельмслев исходил из понятия функции в математике, то, как указывает В. Скаличка, «в понимании пражских лингвистов термин "функция" употребляется тогда, когда речь идет о значении (функция слова, предложения) или о структуре смыс­ловых единиц (функция фонемы)». Математическое понимание функ­ции было тесно связано у глоссематиков с пониманием языка как сис­темы чистых отношений, как известно, также идущим от Ф. де Соссюра. Для пражцев это также неприемлемо: их интересовали и отношения, и единицы. Об этом же писала и группа пражских лингвистов во главе с Б. Трнкой: «Л. Ельмслев считает релевантные (или различительные) черты звуков, как и остальные нерелевантные их черты, "звуковой суб­станцией"... Пражская же школа учитывает все свойства звука, обращая особое внимание на их релевантные черты, сумма которых обеспечивает тождество звука или фонемы». Тем самым фонемы для пражцев — не точка пересечения оппозиций, а положительная сущность, имеющая звуковой характер и обладающая собственными свойствами, которые уже за преде­лами собственно Пражской школы получили название дифференциаль­ных признаков.

В статье Б. Трнки и др. выявляются и различия между пражцами и дескриптивистами (о которых речь будет идти ниже). Пражцы отвергали у последних пренебрежение к семантике, иногда доходившее до полного ее отрицания, и сохранение старого, несистемного подхода применительно к языковой истории.

Таким образом, среди других школ структурализма для пражцев было характерно максимально широкое понимание объекта лингвисти­ки. Строго придерживаясь структурного подхода к языку, пражцы стре­мились изучать его всесторонне, не отказываясь ни от семантики, ни от истории языка, ни даже в значительной степени от внешнелингвисти-ческой проблематики. В упомянутой выше статье В. Скаличка выделяет три основные проблемы языкознания: «1. Прежде всего отношение языка к внеязыковой действительности, т. е. проблему семасиологическую. 2. Отношение языка к другим языкам, т. е. проблему языковых разли­чий. 3. Отношение языка к его частям, т. е. проблему языковой струк­туры». Он указывал, что в разное время на первый план выходили то одни, то другие проблемы: античная наука игнорировала проблему язы­ковых различий, а историческое языкознание XIX в., наоборот, занима­лось почти исключительно ею, глоссематика выдвигает проблему струк­туры и игнорирует две другие. Для пражцев же все три проблемы важны.

Широкий подход к объекту изучения виден уже в первом про­граммном документе пражцев — упоминавшихся выше «Тезисах Пражского лингвистического кружка» (1929). Здесь в первую очередь выдвинуты два основных методологических принципа пражцев: функ­циональный и структурный. Структурный принцип основывался на иде­ях Ф. де Соссюра о разграничении языка и речи, синхронии и диахро­нии, он объединял пражцев с другими направлениями структурализма. Функциональный принцип, во многом восходящий к И. А. Бодуэну де Куртенэ, был специфичен для пражцев. В «Тезисах» именно он вынесен на первое место.

В «Тезисах» об этом говорится так: «Являясь продуктом человечес­кой деятельности, язык вместе с тем имеет целевую направленность. Ана­лиз речевой деятельности как средства общения показывает, что наиболее обычной целью говорящего, которая обнаруживается с наибольшей четко­стью, является выражение. Поэтому к лингвистическому анализу нужно подходить с функциональной точки зрения. С этой точки зрения язык есть система средств выражения, служащая какой-то определенной цели. Ни одно явление в языке не может быть понято без учета системы, к которой этот язык принадлежит».

В «Тезисах» выделяются и основные функции языка. Не только язык, но и речевая деятельность в целом делятся на интеллектуализованную и аффективную. Та и другая прежде всего имеют «социальное назначение (связь с другими)», аффективная речевая деятельность также «служит для выражения эмоции вне связи со слушателем». Речевая деятельность в социальной роли «имеет либо функцию общения, т. е. направлена к озна­чаемому, либо поэтическую функцию, т. е. направлена к самому знаку». Данная классификация функций имеет определенное сходство с высказан­ными несколькими годами позже идеями К. Бюлера, из всех рассмотрен­ных ранее в этом курсе лингвистов наиболее близкого к функционально­му подходу. Специфический для пражцев компонент классификации — выделение особой поэтической функции. Если для других школ структу­рализма поэтика, изучение художественной речи находились вне лингви­стической проблематики, то пражцы, в частности Р. Якобсон, внесли в эти области значительный вклад. В «Тезисах» указывается, что «каждая фун­кциональная речевая деятельность имеет свою условную систему — язык в собственном смысле»; речь идет об изучении функциональных стилей языка. Такой подход делал возможным считать изучение разговорного, научного или поэтического стиля лингвистической проблемой. Пражцы также много занимались изучением стилей в этом смысле, то есть сосуще­ствующих вариантов языка, используемых в связи с разными функцио­нальными заданиями (ср. иной подход, например, у К. Фосслера, понимав­шего под стилем индивидуальный стиль).

В связи с этим пражцы занимались проблемами литературного язы­ка. В «Тезисах» выделяются особые функции литературных языков по сравнению с другими языковыми образованиями: «Особый характер ли­тературного языка проявляется в той роли, которую он играет, в частности, в выполнении тех высоких требований, которые к нему предъявляются по сравнению с народным языком: литературный язык отражает культур­ную жизнь и цивилизацию». Поэтому «необходимость говорить о матери­ях, не имеющих отношения к практической жизни, и о новых понятиях требует новых средств, которыми народный язык не обладает»; отсюда особая лексика, особые синтаксические формы. Важно и то, что «с повы­шенными требованиями к литературному языку связан и более упорядо­ченный и нормативный его характер... Развитие литературного языка предполагает и увеличение роли сознательного вмешательства». Пражцы, таким образом, не поддерживали крайние идеи Ф. де Соссюра об абсолют­ной бессознательности языковых изменений, в этом пункте они были бли­же к И. А. Бодуэну де Куртенэ. Результатом функционального подхода к литературным (стандартным) языкам стало развитие особой лингвисти­ческой дисциплины — истории литературных языков, сложившейся лишь в чешской и в советской лингвистике.

В «Тезисах» нашли отражение также идеи пражцев в отношении истории языка. Пражский кружок, принимая разграничение синхро­нии и диахронии и безусловно отдавая приоритет синхронному подходу («Лучший способ для познания сущности и характера языка — это синхронный анализ современных фактов»), не считал данное различие абсолютным, как это делает Ф. де Соссюр: «Нельзя воздвигать непреодо­лимые преграды между методом синхроническим и диахроническим, как это делала Женевская школа». В отличие от Ф. де Соссюра праж­цы исходили из того, что диахрония не менее системна, чей синхрония: «Было бы нелогично полагать, что лингвистические изменения не что иное, как разрушительные удары, случайные и разнородные с точки зрения си­стемы. Лингвистические изменения часто имеют своим объектом систе­му, ее упрочение, перестройку и т. д. Таким образом, диахроническое изу­чение не только не исключает понятия системы и функций, но, напротив, без учета этих понятий является неполным». Системный подход к изуче­нию языковых изменений пражцы старались реализовать на практике.

Что касается синхронии, то в отличие от глоссематиков пражцы по­нимали ее не как систему, рассматриваемую в полном отвлечении от фактора времени, а как состояние языка, один из моментов его развития, В «Тезисах» об этом сказано: «Синхроническое описание не может це­ликом исключить понятия эволюции, так как даже в синхронически рассматриваемом секторе языка всегда налицо сознание того, что на­личная стадия сменяется стадией, находящейся в процессе формирова­ния. Стилистические элементы, воспринимаемые как архаизмы, во-пер­вых, и различие между продуктивными и непродуктивными формами, во-вторых, представляют явления диахронические, которые не могут быть исключены из синхронической лингвистики».

В «Тезисах Пражского лингвистического кружка» кратко был по­ставлен ряд проблем, которые затем активно разрабатывались пражца­ми. Это (помимо того, о чем уже шла речь выше) структурная фонология, описание систем фонем и фонологических корреляций; морфонология, изучение «морфологического использования фонологических различий»; исследование свойств слова и систем номинации; изучение структуры предложения и др. В том числе поставлена и проблема структурного сравнения языков независимо от их генетических связей. После при­мерно полувека, в течение которых типология почти не развивалась и часто отрицалась вообще, пражцы наряду с американским лингвистом Э. Сепиром возродили эту дисциплину. В «Тезисах» указано, что срав­нительное изучение языков не должно ограничиваться одними генети­ческими проблемами, что сравнительный метод в широком его понима­нии «позволяет вскрыть законы структуры лингвистических систем и их эволюции». Таким образом могут сравниваться любые языки, но возможно неструктурное сравнение родственных языков (например, сла­вянских между собой). Оно отлично от сравнительно-исторического изу­чения этих же языков, выявляя не конкретные звуковые переходы, а эволюцию систем.

Среди пражцев наибольший вклад в типологию внес В. Скаличка, посвятивший этой проблематике ряд своих ранних работ (30-е гг.), в том числе изданную в 1935 г. книгу «О грамматике венгерского языка». Эта работа и примыкающая к ней по тематике статья того же автора «Асимметричный дуализм языковых единиц» (1935) включены в из­данную в 1967 г. в Москве хрестоматию «Пражский лингвистический кружок».

Не отказываясь совсем от традиционного выделения изолирующе­го, агглютинирующего, полисинтетического (инкорпоративного) и флек­тивного типов, В. Скаличка значительно переосмыслил их понимание. Он указывал: «Какой-то язык считался агглютинативным потому, что для него „характерна" агглютинация, то есть именно это явление отли­чает его от других языков. Лингвистам-типологам вообще не была из­вестна роль, например, противопоставления агглютинация—изоляция в рамках одного языка. Однако отдельный язык — самостоятельная сис­тема, и как таковой он не образует системы с другими языками. Поэто­му приходится говорить не о „морфологической классификации" язы­ков, а только о сходствах и различиях между разными языковыми системами». То есть нельзя говорить о флексии, агглютинации и т. д. как об определяющей черте строя того или иного языка, как это делали ученые XIX в. Однако можно говорить о флексии, агглютинации и т. д. как о некоторых лингвистических явлениях, наблюдаемых в тех или иных языках. При этом наличие одного из этих явлений не исключает наличия других, однако они могут в разных языках по-разному комби­нироваться, что характеризует соответствующие языки. Можно гово­рить о чисто флективном, чисто агглютинативном типах и т. д. как о неких идеальных эталонах, которым в разной мере соответствуют кон­кретные языки. Как указывал В. Скаличка в связи с этим, «следует различать систему и тип», при этом количество типов не слишком велико, и их выделение может дать основу для классификации языков. В. Скаличка также указал на то, что морфологическая структура — не единственное основание для типологии; в частности, он одним из пер­вых проводил сопоставительные исследования фонологических струк­тур разных языков.

В связи с типологическими задачами В. Скаличка старался уточ­нить традиционные лингвистические понятия, дать им такие определе­ния, на основе которых можно было бы сопоставлять языки различного строя. Он, как и многие другие лингвисты его эпохи, хорошо осознавал нечеткость основанных на интуиции понятий слова, предложения, час­тей речи и т. д. и стремился уточнить эти понятия. Наряду с этим он выделял и единицы, не учитывавшиеся в традиции. Прежде всего это сема — минимальная единица, обладающая значением. Сема соотносит­ся с морфемой, но не всегда с ней совпадает.

Понятие семы у В. Скалички основано на идеях С. Карцевского об асимметричном дуализме. В статье «Асимметричный дуализм языковых единиц» чешский ученый выделяет в качестве проявлений такого дуализма омонимию и омосемию (разное выражение одного и того же элемента значе­ния). В случае омосемии (например, если одно грамматическое значение по-разному обозначается в разных типах склонения или спряжения) од­ной и той же семе соответствует несколько разных морфем. В случае же «склеенного» выражения нескольких грамматических значений одной морфеме может соответствовать несколько сем. Например, чешское окон­чание прилагательных у (или его русский эквивалент -ый) имеет три семы: именительного падежа, единственного числа и мужского рода. Разные языки характеризуются, согласно В. Скаличке, разным соотношением морфемы и семы: в турецком их соотношение близко к взаимно однозначному, в чешском они очень часто не совпадают. В работе «О грамматике венгер­ского языка» по этому параметру последовательно сопоставляется ряд язы­ков. Нетрудно видеть, что соответствующие различия языков хорошо со­относятся с традиционным разграничением агглютинации и флексии: чем флективнее язык, тем значительнее данное несовпадение. Отметим, что многосемность В. Скаличка признавал лишь для грамматических мор­фем, корневые же у него оказывались односемными по определению. Впос­ледствии в структурной лингвистике это ограничение было снято (ср. «фигуры плана содержания» у Л. Ельмслева), и получил развитие так называемый компонентный анализ, при котором значение любой морфе­мы разлагается на смысловые компоненты.

Все пражцы принимали соссюровское разграничение языка и речи, но их понимание бывало различным. Интересную точку зрения на этот счет, разделявшуюся не всеми пражцами, выдвинул рано умерший линг­вист Йозеф Коржинек в статье «К вопросу о языке и речи», опублико­ванной в 1936 г. (статья также включена в русском переводе в хресто­матию «Пражский лингвистический кружок»).

Й. Коржинек не соглашался с обычным для структурализма пони­манием языка и речи как равноправных, находящихся на одном уровне абстракции явлений. С точки зрения этого ученого, язык и речь — те же самые явления, рассмотренные на разных уровнях абстракции: «Соотно­шение между языком и речью представляет собой просто отношение между научным анализом, абстракцией, синтезом, классификацией, то есть научной интерпретацией фактов, с одной стороны, и определенными явлениями действительности, составляющими объект этого анализа, аб­стракции и т. д., — с другой». «В любом конкретном высказывании, если даже в нем реализуется лишь какая-то незначительная часть язы­ка, всегда заключена вместе с тем вся его структура... и, наоборот, языко­вая структура исчерпывающе представлена совокупностью индивиду­альных речевых актов, она получает в них осязаемое воплощение и проявляется бесчисленное множество раз, бесконечно, многообразно и неповторимо». Языковая структура интуитивно осознается каждым носителем языка, «а различия между нелингвистом и лингвистом при осознании структурных связей в языке носят отнюдь не принципиаль­ный характер, различаясь лишь в количестве языкового опыта и тех усилиях, которые необходимы для его интеллектуальной переработки». При этом, однако, Й. Коржинек был против того, чтобы учитывать в лин­гвистическом исследовании «языковое чутье наивного информанта», поскольку оно слишком примитивно и в нем много предрассудков.

Далее, как указывает Й. Коржинек, одним и тем же термином «струк­тура языка» обозначаются два разных феномена. Во-первых, это нечто существующее независимо от лингвиста; такая структура «служит необ­ходимой основой всех индивидуальных высказываний и дана нам, соб­ственно говоря, лишь в этих высказываниях», она «в своей совокупности недоступна непосредственному восприятию». Во-вторых, это «язык как лингвистическая теория», результат анализа, абстракции и синтеза, осно­ванных на индивидуальных высказываниях. Два данных феномена соот­носятся друг с другом лишь через речь. По сути Й. Коржинек утверждает, что структура во втором смысле является моделью структуры в первом смысле, хотя термина «модель» у него нет.

Все, что совершается в речи, согласно данной концепции, предопреде­лено языковой системой в первом смысле, усвоенной говорящим. Поэто­му лингвист «обращает свое внимание на коллективное, надиндивидуальное», а «вопрос о чисто индивидуальной языковой структуре лишен для лингвиста всякого смысла». Этим лингвистика противопоставлена стилистике, которая изучает индивидуальное и единичное без выявле­ния каких-либо общих закономерностей.

Моделирующий подход к языку Й. Коржинек считает аналогич­ным подходу, свойственному естественным наукам, от которых, по его мнению, языкознание принципиально не отличается. Он писал в связи с этим: «Достижимая степень точности в области (правильно понимае­мой) лингвистики отнюдь не ниже, чем в прочих научных областях; -давно ставшее традиционным привычное представление о значительно меньшей степени точности лингвистических исследований по сравне­нию, например, с исследованиями в области физики основано на том, что по незрелым методам лингвистов прошлого и по их методическим ошибкам судили о достижимой степени точности в лингвистике вооб­ще. Как и для других наук, здесь особенно необходимо постулировать, что устанавливаемые в области лингвистических явлений научные за­коны, как и законы, которые будут установлены, не должны иметь ис­ключений. Без этого постулата невозможен никакой научный закон, а без специальных научных законов для языковых явлений лингвистика как наука была бы невозможна. Исключения из научных законов, в том числе из законов лингвистических, являются кажущимися и объяс­няются либо неправильным пониманием фактов, для которых были сформулированы данные законы, либо неправильным пониманием са­мих законов. Во всех случаях, где это не так, факты, противоречащие любому выдвинутому закону, свидетельствуют о том, что этот закон сформулирован неточно».

Итак, Й. Коржинек на новом уровне вернулся к давнему понима­нию лингвистического закона, выдвигавшемуся когда-то А. Шлейхером и ранними младограмматиками. Законы он понимал гораздо шире, чем его предшественники, далеко не сводя их к закономерностям звуковых переходов. Однако он также исходил из прямого переноса в лингвистику методов естественных наук (образцом для него явно служила не столько биология, сколько бурно развивавшаяся в эту эпоху физика). Такой под­ход был нетипичен для 30-х гг., но на последнем этапе развития структу­рализма, уже в послевоенное время, связанном с увлечением математи­ческими методами, данный подход (вряд ли под прямым влиянием разбираемой здесь статьи) стал широко распространенным. Безусловно, точка зрения относительно языка и речи, с которой выступил Й. Коржинек, была весьма оригинальна.

Одним из крупнейших представителей Пражской школы и од­ним из крупнейших лингвистов XX в. вообще был Николай (Николай Сергеевич) Трубецкой. Выпускник Московского университета, воспи­танный в традициях фортунатовской школы, он еще в первые годы своей научной деятельности зарекомендовал себя перспективным и разно­сторонним ученым. Еще в России он занимался славянскими, финно-угорскими, кавказскими языками. Однако в те годы он успел опублико­вать лишь небольшое число работ, многое из сделанного им до 1919 г. пропало. После революции Н. Трубецкой эмигрировал и после недолго­го пребывания в Болгарии с 1922 г. до конца жизни преподавал в Вен­ском университете. В Вене были написаны его основные лингвистиче­ские труды.

Н. Трубецкой был ученым широкой специализации, его интересы далеко не исчерпывались лингвистикой. Ему принадлежат работы по славянским письменным памятникам, фольклору, литературе. Он был одним из теоретиков евразийства — влиятельного течения эмигрант­ской мысли, выдвигавшего широкие и оригинальные, хотя и весьма спор­ные историко-философские концепции. С евразийством были связаны и некоторые лингвистические идеи ученого. Например, концепция ев­разийского языкового союза служила аргументом для теории, согласно которой русские вместе с тюркскими, монгольскими, финно-угорскими и др. народами представляют собой культурное и историческое един­ство. Отметим, что такого рода идеи были прежде всего характерны для деятельности Н. Трубецкого в 20-е гг., а в 30-е гг. он почти целиком сосредоточился на лингвистике.

Как лингвист Н. Трубецкой также отличался большой широтой. Он много занимался компаративистикой. Помимо конкретных работ ему принадлежат и труды общеметодологического характера. Он продолжал исследования по кавказским и финно-угорским языкам, частично вос­становив по памяти утраченное. Много он занимался разнообразными проблемами славистики. Среди выдвинутых им общелингвистических идей особо следует отметить (помимо создания фонологической теории) морфонологическую концепцию и теорию языковых союзов. Хотя те явле­ния, которые теперь лингвисты относят к морфонологии, изучал еще Панини, но данная дисциплина впервые четко выделена лишь Н. Трубец ким. В статье «Некоторые соображения относительно морфонологии» он сформулировал задачи морфонологии как «исследования морфологичес­кого использования фонологических средств какого-либо языка», выде­лил три основных раздела этой дисциплины: теорию фонологической структуры морфем, теорию комбинаторных звуковых изменений мор­фем в морфемных сочетаниях, теорию звуковых чередований, выполняю­щих морфологическую функцию.

В теории языковых союзов ученый обобщил накопленные на раз­нообразном материале факты, свидетельствующие о вторичном сход­стве контактирующих между собой языков. В языковой союз могут входить как неродственные, так и родственные языки, однако их сход­ства в любом случае обусловлены их контактами и взаимодействиями. Н. Трубецкой выделял ряд языковых союзов: балканский, евразийский (объединяющий русский язык с рядом тюркских, монгольских, финно-угорских и др.). Им впервые были заложены основы третьего типа классификации языков (наряду с генетическим и типологическим) — ареального, при котором языки объединяются в классы в связи с их гео­графическим расположением и свойствами, приобретенными в резуль­тате контактов.

Самой знаменитой и оказавшей наибольшее влияние на развитие мировой лингвистики работой Н. Трубецкого стала его последняя кни­га «Основы фонологии». Ученый работал над ней в последние годы жизни, издана она была на немецком языке через год после его смерти, в 1939 г. Ряд идей, отраженных в книге, Н. Трубецкой высказывал в пе­чатных работах начиная с конца 20-х гг., однако в книге его фонологи­ческая концепция получила законченное выражение. Книга стала и наиболее развернутым изложением подхода к фонологии, свойственно­го Пражской школе в целом.

Теоретической основой данного подхода были наряду с бодуэновской концепцией фонемы идеи Ф. де Соссюра, прежде всего о языке и речи. Если Й. Коржинек отошел от соссюровской концепции весьма далеко, то Н. Трубецкой по данному вопросу в основном следовал Ф. де Соссюру при некотором влиянии идей К. Бюлера, например, проявляющихся в раз­граничении при акте речи «говорящего ("отправителя"), слушающего ("получателя") и предмета, о котором идет речь». Как и Ф. де Соссюр, Н. Трубецкой признавал, что «язык существует в сознании всех членов данной языковой общности», хотя в собственно фонологическом анали­зе он старался обходиться без апелляции к психологии.

Согласно Н. Трубецкому, и язык, и речь имеют обозначающее и обо­значаемое, однако их свойства в языке и речи различны. Если в речи как обозначаемое, так и обозначающее бесконечны и многообразны, то в языке они состоят «из конечного исчисляемого числа единиц». Данное теоретическое положение давало возможность разграничить фонетику — науку об означающем в речи — и фонологию — науку об означающем в языке. Здесь идеи Ф. де Соссюра, до конца не проводившего такое разгра­ничение, дополнялись идеями И. А. Бодуэна де Куртенэ и его учеников Л. В. Щербы и Е. Д. Поливанова. Строгое разделение фонетики и фоноло­гии было одним из главных требований к лингвистическому описанию всей Пражской школы с самого начала ее существования.

Фонетику Н. Трубецкой определял как «науку о материальной стороне (звуков) человеческой речи», по своей методологии она цели­ком относится к естественным наукам. Фонетика имеет физический (акустический) и артикуляторный (физиологический) аспекты. Фоне­тика изучает неисчислимое многообразие звуков человеческой речи. Иные задачи у фонологии, имеющей дело с ограниченным числом различи­тельных средств, отличающих друг от друга элементы обозначающего, в частности слова. Таким образом, как пишет Н. Трубецкой, «слова по необходимости состоят из комбинаций различительных элементов... При этом, однако, допустимы не все мыслимые комбинации различительных элементов. Комбинации подчиняются определенным правилам, которые формулируются по-разному для каждого языка. Фонология должна ис­следовать, какие звуковые различия в данном языке связаны со смысло­выми различиями, каковы соотношения различительных элементов... и по каким правилам они сочетаются друг с другом в слова». Методы фонологии — те же, что в других лингвистических дисциплинах и, шире, вообще в гуманитарных науках.

Если фонетист должен учитывать все признаки звуков, то «для фонолога большинство признаков совершенно несущественно, так как они не функционируют в качестве различительных признаков слов. Звуки фонетиста не совпадают поэтому с единицами фонолога. Фонолог должен принимать во внимание только то, что в составе звука имеет определенную функцию в системе языка».

Безусловно, все лингвистические традиции и наука о языке до вто­рой половины XIX в. не могли и не стремились учесть все звуковые признаки. Традиционные фонетисты были «стихийными фонологами», бессознательно ориентируясь на функционально значимые признаки, ко­торые, однако, не всегда четко отделялись от незначимых. Появление эк­спериментальной фонетики, как уже говорилось выше, привело к выделе­нию значительного числа функционально незначимых и не осознаваемых носителями языка признаков, поэтому естественной реакцией на это вскоре стало появление фонологии, оперирующей ограниченным числом еди­ниц. Но если для основателей фонологии главным критерием была пси­хологическая осознаваемость, не допускающая объективных процедур проверки, то пражцы и близкие к ним по идеям советские фонологи сделали следующий шаг (как будет сказано ниже, первым его сделал Н. Ф. Яковлев не позже 1923 г.). Вместо психологического был выдвинут функциональный критерий: участие или неучастие тех или иных при­знаков в смыслоразличении. Такой подход хорошо соответствовал общей методологии пражцев, для которых наряду со структурой важнейшую роль играет функция. В то же время этот подход давал возможность разработать достаточно строгие и в равной мере применимые к самому разнообразному материалу процедуры. Выработке таких процедур по­священа большая часть книги Н. Трубецкого.

Впрочем, как указывает ученый, смыслоразличительная функция — лишь одна, хотя и важнейшая из трех фонологических функций. Наряду с ней выделяются еще две функции: вершинообразующая (кульминатив-ная), указывающая, какое количество слов или словосочетаний содер­жится в данном предложении (такую функцию в ряде языков выполня­ет ударение), и разграничительная (делимитативная), указывающая на границы между единицами. Известно, например, что разными звуковыми признаками могут характеризоваться начало или конец слова или мор­фемы. Однако Н. Трубецкой указывает, что выделение фонологических единиц основано на смыслоразличительной функции, а две другие не являются для этого необходимыми. Во всей книге речь идет почти ис­ключительно о смыслоразличительной функции, лишь последняя глава посвящена разграничительной.

Основной единицей фонологии Н. Трубецкой, как и И. А. Бодуэн де Куртенэ, считал фонему, однако определяется фонема у него иначе. Для ее выделения он вводил фундаментальное и по своему значению выходящее за пределы фонологии понятие оппозиции; последователь­ное выделение этого понятия стало одним из наиболее существенных вкладов Н. Трубецкого в науку о языке. Он писал: «Признак звука может приобрести смыслоразличительную функцию, если он противо­поставлен другому признаку, иными словами, если он является членом звуковой оппозиции (звукового противоположения). Звуковые проти­воположения, которые могут дифференцировать значения двух слов данного языка, мы называем фонологическими (или фонологически-дистинктивными, или смыслоразличительными) оппозициями». Эти оппозиции противопоставлены фонологически несущественным. Каж­дый член фонологической оппозиции является фонологической (смыс­лоразличительной) единицей; минимальная фонологическая единица — фонема.

Таким образом, Н. Трубецкой последовательно выдерживал путь от слова к фонеме в лингвистическом исследовании. Он прямо указывал: «Не будем представлять себе фонемы теми кирпичиками, из которых скла­дываются отдельные слова. Дело обстоит наоборот: любое слово представ­ляет собой целостность, структуру; оно и воспринимается слушателями как структура, подобно тому как мы узнаем, например, на улице знакомых по их общему облику. Опознавание структур предполагает, однако, их раз­личие, а это возможно лишь в том случае, если отдельные структуры отли­чаются друг от друга известными признаками. Фонемы как раз и являют­ся различительными признаками словесных структур». Слово для Н. Трубецкого — первичное, заранее заданное и неопределяемое понятие (как это имело место и в традиционном языкознании). Ср. иной подход в американском дескриптивизме, где главное методическое правило обычно заключалось в том, что морфологические единицы было принято выделять лишь по окончании фонологического анализа.

Н. Трубецкой подчеркивал различие между звуком, фонетической единицей и фонемой: «Любой произносимый и воспринимаемый в акте речи звук содержит, помимо фонологически существенных, еще и много других фонетически несущественных признаков. Следовательно, ни один звук не может рассматриваться просто как фонема. Поскольку каждый такой звук содержит, кроме прочих признаков, также и фонологически существенные признаки определенной фонемы, его можно рассматри­вать как реализацию этой фонемы. Фонемы реализуются в звуках речи». И далее: «Все эти различные звуки, в которых реализуется одна и та же фонема, мы называем вариантами (или фонетическими вариантами) одной фонемы». То есть в языке есть только инварианты — фонемы, реализуемые в речи в виде своих вариантов.

На основе указанных теоретических положений Н. Трубецкой по­дробно рассматривал критерии выделения фонем как в парадигматике (различение фонемы от фонетического варианта), так и в синтагматике (различение фонемы от сочетания фонем). Парадигматические крите­рии сводятся к возможностям употребления тех или иных звуков в том или ином окружении. Если два звука встречаются в одинаковых окружениях, никогда при этом не меняя значения слова, то это два варианта одной фонемы; если два звука, имеющие некоторое фонетичес­кое сходство, никогда не встречаются в одинаковом окружении, то это также два варианта одной фонемы; если же два звука различают значе­ние слов в одном и том же окружении, то они относятся к разным фонемам. Наиболее очевидное доказательство фонемных различий — так называемые минимальные пары типа точка — бочка — дочка — кочка — ночка. В одно и то же время, в 30-е гг., такого рода критерии разрабатывались и пражцами, и американскими дескриптивистами; в американской лингвистике они получили название дистрибуционных (термин, не используемый Н. Трубецким). Но если в американской на­уке сами определения фонем основывались на дистрибуционных кри­териях, а смыслоразличение отходило на задний план или даже отбра­сывалось, то для Н. Трубецкого позиционные критерии были лишь проявлением более фундаментальной смыслоразличительной функции.

Рассматривая фонологическую систему языка в целом, Н. Трубец­кой обращал особое внимание на классификацию оппозиций, поскольку «в фонологии основная роль принадлежит не фонемам, а смыслоразличи-тельным оппозициям. Любая фонема обладает определенным фонологи­ческим содержанием лишь постольку, поскольку система фонологичес­ких оппозиций обнаруживает определенный порядок или структуру». В то же время для него, как и для всех пражцев, фонема вовсе не была лишенным собственных свойств пунктом пересечения сетки отношений, как это было для глоссематиков. Постоянно подчеркивается существова­ние собственных различительных признаков у фонем, в парадигматичес­кие критерии выделения фонем включается требование звукового сход­ства, а синтагмагические критерии отграничения фонем от фонемных сочетаний почти целиком основаны у Н. Трубецкого на фонетических признаках.

В книге дается разработанная классификация оппозиций разных типов. Выделяются оппозиции одномерные (свойственные только дан­ной паре единиц) и многомерные (включающие более двух единиц), про­порциональные (однотипные противопоставления имеют место для не­скольких пар) и изолированные (данное противопоставление более нигде не встречается) и др. Наиболее важно противопоставление приватив-ных, ступенчатых (градуальных) и равнозначных (эквиполентных) оп­позиций. Привативны оппозиции, один член которых характеризуется наличием, а другой — отсутствием признака, например, «звонкий — незвонкий», «назализованный — неназализованный», «лабиализован­ный — нелабиализованный» и т. д. Член оппозиции, который характе­ризуется наличием признака, называется «маркированным», а член оп­позиции, у которого признак отсутствует, — «немаркированным». Градуальные оппозиции характеризуются тем, что их члены противо­поставлены разной степенью одного признака, например разными сту­пенями высоты тона. Наконец, в эквиполентных оппозициях оба члена логически равноправны; таковы, например, оппозиции между согласны­ми разного места образования. Все типы оппозиций иллюстрируются фонологическими примерами, однако нетрудно видеть, что в их содер­жании нет ничего специфически фонологического. Понятия привативных, градуальных и эквиполентных оппозиций, термины «маркирован­ный член», «немаркированный член» и др. после книги Н. Трубецкого широко используются в самых разных областях лингвистики: в фоноло­гии, грамматике, семантике и т. д.

Еще одно важнейшее разграничение оппозиций, также выходящее за пределы фонологии, связано с различием постоянных и нейтрализуемых оппозиций. Постоянные оппозиции сохраняются во всех ситуациях. Нейтрализуемые оппозиции сохраняются в одних контекстах (позициях релевантности) и исчезают в других (позициях нейтрализации); напри­мер, в русском языке противопоставление звонкости и глухости нейт­рализуется на конце фонетического слова. В связи с этим вводится особое понятие архифонемы: «В тех положениях, где способное к нейт­рализации противоположение действительно нейтрализуется, специфи­ческие признаки членов такого противоположения теряют свою фоно­логическую значимость; в качестве действительных (релевантных) остаются только признаки, являющиеся общими для обоих членов оп позиции... В позиции нейтрализации один из членов оппозиции стано­вится, таким образом, представителем "архифонемы" этой оппозиции (под архифонемой мы понимаем совокупность смыслоразличительных признаков, общих для двух фонем)» (термин «архифонема» был ранее предложен Р. Якобсоном). Представитель архифонемы может совпадать или не совпадать с одним из членов оппозиции; если такое совпадение есть и оно не обусловлено чисто фонетически, то данный член оппози­ции является немаркированным, а противоположный ему — маркиро­ванным. В книге подробно рассматриваются разные типы нейтрализа­ции и причины, их обусловливающие.

В книге «Основы фонологии» содержится разнообразный фонологи­ческий материал и исследуются многочисленные проблемы фонологии. Выделяются признаки фонем, способные быть смыслоразличительными в тех или иных языках; при этом учитываются и просодические призна­ки: ударение, интонация и др. Изучены общие принципы сочетаемости фонем. Выделяются основные понятия фонологической статистики. При отсутствии специального типологического раздела в книге по многим параметрам сопоставляются фонологические системы разных языков. Отметим активное использование Н. Трубецким материала языков на­родов СССР, содержащегося в советских публикациях 20—30-х гг.; этот материал редко привлекался другими фонологами, и ряд фактов вошел в оборот мировой фонологии благодаря Н. Трубецкому.

Идеи книги Н. Трубецкого «Основы фонологии» прочно вошли в мировую науку о языке как непосредственно в области фонологической теории, так и в связи с рассмотрением некоторых более общих проблем: оппозиций, нейтрализации и др.

В настоящее время почти все лингвистическое наследие выдаю­щегося ученого издано в нашей стране. Книга «Основы фонологии» вышла в русском переводе в 1960 г., в 50—60-е гг. публиковались и отдельные статьи Н. Трубецкого; в частности, статья «Некоторые сооб­ражения относительно морфонологии» включена в хрестоматию «Праж­ский лингвистический кружок». Наконец, в 1986 г. вышел том, в кото­рый вошла значительная часть ранее не издававшихся у нас работ ученого.

ЛИТЕРАТУРА

Булыгина Т. В. Пражская школа // Основные направления структурализ­ма. М., 1964.

Реформатский А. А. Н. С. Трубецкой и его «Основы фонологии» // Трубец­кой Н. С. Основы фонологии. М., 1960.

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Развитие структурной лингвистики в США имело свои особенности. Американские ученые во многом шли своими путями, независимо от дея­тельности Ф

    Документ
    Развитие структурной лингвистики в США имело свои особенности. Американские ученые во многом шли своими путями, независимо от дея­тельности Ф. де Соссюра и других основателей структурализма в Европе.
  2. Международныйцентррерихо в живаяэтик а и наука

    Документ
    Название книги «Живая Этика и наука» отражает реалии сегодняшнего дня. Все больше прогрессивных ученых, несмотря на сопротивление сторонников старого сознания, применяют в научных исследованиях идеи Живой Этики – философии Космической
  3. Міністерство освіти І науки України Державний заклад

    Документ
    Подольська Є. А. – доктор соціологічних наук, професор, завідувач кафедри філософії та гуманітарних дисциплін Харківського гуманітарного університету «Народна українська академія».
  4. Ученье свет, а неученье тьма народная мудрость (2)

    Документ
    The monograph describes in details methods and results of interdisciplinary studies of cognitive processes in humans. The emphasis is on the processes of perception and action, attention and consciousness, memory and knowledge representation,
  5. Понятие и типология цивилизаций. Место и роль россии в системе мировых цивилизаций

    Документ
    Термин «цивилизация» (от лат. civilis— гражданский, государственный, политический, достойный гражданина) был введен в научный оборот французскими просветителя­ми для обозначения общества, в котором царствуют свобода, справедливость и правовой строй.

Другие похожие документы..