Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Пояснительная записка'
Данная рабочая программа по литературе для 11 класса составлена на основе авторской программы С.А.Зинина и В.А. Чалмаева среднего (полного) общего об...полностью>>
'Документ'
«Вы уже решили, какой будет Ваша следующая покупка: электроника, строительные материалы, мебель, компьютер, а, может, новая квартира? Что-нибудь друг...полностью>>
'Документ'
Дорожное движение - совокупность общественных отношений, возникающих в процессе перемещения людей и грузов с помощью транспортных средств или без тако...полностью>>
'Документ'
Гульнур Шайдуллина была среди 130 человек, которые приехали в Москву на День памяти погибших при исполнении служебных обязанностей сотрудников ОВД и ...полностью>>

Дважды мне посчастливилось видеть Нильса Бора собственными глазами. Дело было в Москве в 1934 году. Впрочем, «дело было» слова неверные

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

/ ' / f

ОСНОВАНА В 1933 ГОДУ М.ГОРЬКИМ

ВЫПУСК 11 (581)

НИАЬСБОР

МОСКВА

, , «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»

1"1 V tVX 1978

НЕОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ ПРИЗНАНИЯ (Вместо предисловия)

Дважды мне посчастливилось видеть Нильса Бора собственными глазами. Дело было в Москве в 1934 году. Впрочем, «дело было» — слова неверные. Какое могло быть дело к великому копенгагенцу у студента-второкурс­ника? Была всего лишь невозможность смирить азарт острейшего любопытства: в Москве — Бор, а ты не видел Бора!

И вот я видел Бора. Сперва — в Большой физической аудитории Московского университета на Моховой. По­том — в прославленном зале Политехнического музея. То, что сохранила память, несложно собрать воедино.

...Стояла консерваторская тишина, и в этой внемлющей тишине раздумчиво звучала английская речь. Седеющий человек одиноко возвышался за кафедрой. И чуть сутулил­ся. А когда замолкал, чуть улыбался. Голос его был при­глушенно-мягок, но слышалась в нем непреклонность:

убежденное, хоть и негромкое «я сказал!». И весь он был мягкость и сила. Казалось, и сутулился он не от роста иди возраста, а затем, чтобы не очень уж возвышаться над залом. И улыбался только затем, чтобы не очень уж по­давлять нас гнетущей серьезностью.

Переводил профессор Игорь Евгеньевич Тамм. Был он блестящ в этой роли. Он вдруг подхватывал, точно убере­гая от падения, затихавший к концу периода голос Бора и стремительно излагал по-русски услышанное. А речь шла о первых попытках понять устройство атомного ядра после недавнего открытия нейтрона.

Манеры двигаться и говорить были у Бора и Тамма противоположны. Маленький Тамм, порывистый и ско-роговорчивый, будто все время торопился обогнать самого себя. А довольно высокий и заметно медлительный Бор выпускал в пространство слова не шумными стаями, но сбивчивой чередой. И потом еще иные из них звал обрат­но, посыпая взамен другие. И Тамм мгновенно пере­спрашивал его, внезапно переходя на немецкий, и Бор, отвечая, тоже переходил на немецкий, но Тамм уже вновь говорил по-английски, и на минуту вспыхивало радую­щее всех веселое замешательство.

Было у Бора одно повторявшееся движение; испытую­щими наклонами, как поклонами, он будто выманивал

у Тамма одобрение. Или та?.ими же испытующими накло­нами к залу как бы испрашивал у нас разрешение на оче­редную мысль. Наверное, это была его манера искать по­нимание у ближнего. А залы в Политехническом и на Мо­ховой поднимались амфитеатрами, и взгляд его иногда описывал из наклона всю дугу снизу вверх — от первого до последнего ряда — и где-то наверху застревал. Увязал в высоте! И хотелось, закинув голову, оглянуться, чтобы увидеть то, что видел там он...

В лице его еще не было той скульптурной массивно­сти, какая привораживает на портретах поздней поры. Ничего броского — портретно-примечательного. Издали показался обветренным без тонкости скроенный рот. И вообще не отыскалось бы в нем ни признака выхолен-ности или профессорской достопочтенности.

К нам занесло живую легенду — уж ей-то следовало разительно отличаться от беззаботной нашей неухожен­ности тех студенческих лет. Ей бы, этой живой легенде, Ныотоновы локоны до плеч! Но ничего такого празднич­ного не было и в намеке. И не по контрасту ли с ожи­данием чего-то особенного Бор надолго запомнился имен­но достоверной своей «неподчеркнутостью».

Надолго? Да теперь-то уж, можно сказать, навсегда, поскольку его больше нет, а память все жива.

Так завелось тогда в душе «томление по Бору» — чувство из разряда юношеских влюбленностей в разно­образные вещи на свете: в города и стихи, в идеи и со­звездья, в исторических деятелей и литературных героев...

Однако источником того томления менее всего могло быть сомнительное открытие: приехал слывший Великим, а оказался Обыкновенным. Оказался или только показал­ся? Что за странная доблесть — быть неотличимым от других! Людям нравится находить в замечательных со­временниках эту черту и восхищаться ею. Но, по правде говоря, невозможно взять в толк — почему?

Нет, не в обыкновенности была покоряющая сила Бора, а в полной естественности.

Это разные вещи. Бывает, что одну можно принять за другую, но часто они попросту несовместимы. Лишь истинной человеческой масштабности неизвестна пробле­ма «быть или казаться». И потому естественность — одна из ее примет. И одна из ее наград: естественность делает

человека свободным от множества вздорных условностей жизни.

Естественность — свобода самопроявления личности. И в Боре все дышало этой свободой. Прежде остально­го — течение его мыслей: то, что делало датчанина жи­вым классиком естествознания и превращало в легенду. Его физические идеи. Его понимание природы.

Однако не все так прозрачно было, как видится се­годня.

Да, конечно, уже и тогда осознавалось всеми, что вклад Няльса Бора в познание микромира обладал прочностью классики. Но и все соглашались, что нельзя было бы вообразить ничего менее классического, а стало быть, ме­нее естественного и менее понятного.

...Квантовые скачки, у которых есть начало и есть ко­нец, но нет истории.

...Реальность таких непредставимых микрокентавров, как частицы-волны.

...Движение без траекторий.

...Появление вероятностного мира на месте прежней при­роды с законами однозначной причинности.

«Пикассо-физикой» называли тогда духовное детище Бора — квантовую механику. «Рембрандтом современной физики, любящим игру света и тени», называли позже его самого. А то и совсем коротко — обо всех физических ис­каниях современности: «абракадабра XX века».

От новизны идей захватывало дух... Но она же и сму­щала. Едва ли не каждый тогдашний студент-естествен­ник переживал на свой лад часы отчаяния перед лицом волнующих воображение квантовых непонятностей. И в эти часы возникало недоумение: мыслимо ли было, чтобы такой естественный Бор создавал и защищал такое неесте­ственное понимание природы?!

С течением времени предстояло совершиться двум превращениям:

— за простой естественностью Бора должна была рас­крыться его сложная человеческая необыкновенность;

— за сложной неестественностью его идей — их простая научная неизбежность.

Об этом тут и пойдет рассказ.

часть ЧЕЛОВЕК первая ВЕРТИКАЛИ

Я вижу то, что

существует в жизни, чего не замечает

большинство.

Микеланджело

Глава ДО первая НАЧАЛА

1

Самый ранний рассказ о мальчике Нидьсе знакомит нас с трехлетним малышом в одном из зеленых уголков старого Копенгагена. Может быть, случившееся произо­шло под деревьями старинного замка Кристиансборга — но ту сторону тихого канала, где на узкой набережной Вед Странден мальчик Нильс родился и жил. А может быть... Но, по правде говоря, для той первой историйки из жизни его духа такие подробности неважны. Важно только, что стоял малыш среди зелени и слушал отца.

А отец говорил, как удивительно зрелище живого дере­ва: ствол, от ствола — ветви, от ветвей — веточки, от ве­точек — листья. Малыш слушал и думал. Потом сказал:

«Да, но иначе не было бы никакого дерева!»

Неожиданно просто. Но не пусто. Однако нам сейчас интересен яе столько мальчик, сколько отец. Это ведь он сохранил рассказ о вполне «сократовском» замечании сы­на, потому что оно его поразило. И это ведь он заговорил с трехлетним человечком так, что сумел пробудить в мла­денческом сознании совсем не младенческий ход мысли. Очевидно, заключалось в нем самом нечто содержательно необычное...

Отец

Кристиан Бор был из числа людей, чья внешность но выдает ни их профессии, ни социального ранга. Верный признак внутренней нестандартности человека.

На выразительном фотопортрете — деятельный адми­нистратор. Легко угадываются требовательность к окружа­ющим и жесткая самодисциплина. Но вот подробность:

галстук, заколотый по тогдашней моде большой булавкой, не стягивает крахмального воротничка. Чтобы вольней дышалось? Возможно. Однако под дулом фотоаппарата та­кую небрежность поправил бы любой службист. И свет­ский человек тоже. А он не поправил. Маленькое свиде­тельство независимости характера. Эта зримая независи­мость одушевляет на портрете его глаза — волевые и притягательные.

Непохожий на кабинетного ученого, Кристиан Бор стал к тридцати пяти — в 1890 году — профессором Ко­пенгагенского университета. А затем и членом Датской академии наук. Он приобрел в своей области мировую известность. А областью его научных исканий была физио­логия человека. Он пренебрег доходной карьерой частно­практикующего врача ради удовлетворения своей исследо­вательской страсти. Он говорил о ней как об инстинкте, всегда руководившем его помыслами. Он видел в любви к природе и природоведению счастливый дар судьбы. И утверждал, что во всю его жизнь не было ни единого дня, когда бы он не ощущал радостей, приносимых этим даром. И ему нетрудно было отстраняться от суетных со­блазнов и от искушения продвигаться вверх по социаль­ной лестнице. Его влекло только к самосовершенствова­нию. И всегда хотелось внушать это влечение ближним.

Судя по опубликованному отрывку из его воспомина­ний, у Кристиана Бора была склонность к возвышенному слогу мечтательных натурфилософов. А судя по его порт­рету, он обладал гипнотическим взглядом одержимых тру­жеников на избранном поприще.

Его прадед руководил частной школой на остравб Борнхольм. Дед возглавлял школу в гамлетовском Элъси-норе. Директором школы — снова на Борнхольме — был и его отец. Из глубин своего детства Кристиан Бор нес через всю жизнь уважение к некрикливому умственному труду и точному знанию.

Может даже показаться, что его научные интересы

10

были слишком уж бескрылыми. Первая научная работа двадцатидвухлетпего Кристиана Бора трактовала о «Воз­действии салициловой кислоты на механизм переварива­ния мяса». А докторская диссертация, которую он, два­дцатипятилетний, защитил в 1880 году, называлась «О жи­ровых шариках в молоке». Да и позднее темы его ис­следований отличались сугубой предметностью: славу ему принесли работы по изучению физико-химических про­цессов дыхания. Однако бескрылость была кажущейся. Простые измерения содержания газов в крови вдохнов­лялись сложной философией познания. К вере в газо­метр она не сводилась.

Кристиан Бор готов был согласиться, что изумляющая нас целесообразность, всюду ощутимая в мире живого, — это всякий раз только мудрый итог жесточайшего есте­ственного отбора жизнеспособных вариантов, а вовсе не выражение какого-то изначального замысла неодушевлен­ной природы. Но он был чужд механистического догматиз­ма. И неизменно доискивался цели, ради которой в ходе эволюции возник изучаемый орган или развился изучае­мый процесс. Зачем это нужно было ему, отдавшему все свои силы исследованию физико-химических основ жизни? А затем, что он не допускал, будто можно, разобрав часы до последнего винтика, понять механизм их действия, если не узнать заранее, для чего они придуманы. Неважно — прав он был или не прав. Таково уж было его убеждение:

иначе нельзя успешно изучать атомно-молекулярные ме­ханизмы явлений жизни. И он выводил их целесообраз­ность не из игры атомов и молекул, а из финала разви­тия — из биологии. Он принадлежал к числу тех, кого так и называли тогда — финалистами.

Но сразу видно: он и финалистом был без догматизма, ибо увлеченно занимался именно внутренней механикой физиологических явлений.

Так, руководящую мысль его философии познания можно бы выразить одной фразой: живое надо охватывать с двух, казалось бы, несовместимых позиций — снизу и сверху. Только тогда появится шанс проникнуть в суть вещей.

Независимость мышления от догм... — то было самое весомое, что передавал Кристиан Бор по духовному на­следству своему старшему сыну. И то была действительно передача по наследству, потому что Кристиан Бор сам еще раньше воспринял этот завет от отца — Нильсова деда.

11

О деде из уст в уста передавалась прелюбопытнейшая история.

...Однажды директор борнхольмской школы решил объяснить ученикам смысл древнего иносказания: «Воз­ложивший руку свою на плуг, не озирайся назад». Види­мо, эта строка была предметом долгих размышлений ста­рого Бора, ибо в конце концов он обнаружил, что прямо противоположное утверждение тоже полно смысла. И в один прекрасный день борнхольмские гимназисты услыша­ли, как их директор вольно переворачивает классический текст.

— Возложивший руку свою на плуг, озирайся на­зад! — сказал директор. — Иными словами, мы всегда должны руководствоваться в своей работе тем, что было узнано нами прежде.

Один из учеников возразил:

— Но ведь сказано по-другому: не озирайся!

— Да, и ты прав, — согласился директор. — И это значит, что мы должны справляться со своими делами, не позволяя прошлому стеснять и удручать нас.

...Трехлетний Нильс, поразивший отца замечанием о дереве, был достоин и своего деда — Х.-Г.-С. Бора, пер­вого профессора в династии Боров-профессоров.

В семейном фольклоре не сохранилось упоминания о точном возрасте мальчиков Нильса и Харальда, когда они дали повод одному пассажиру копенгагенского трамвая высказать замечательно опрометчивое суждение по их адресу.

В тот раз мать везла их скорее всего в Нёрум — се­верное предместье столицы — на дачу к бабушке Дженни Адлер. Впрочем, несущественно, куда они ехали. Суще­ственно, что мать рассказывала мальчикам разные истории о городских достопримечательностях, проплывавших ми­мо. Они слушали ее с таким всепоглощающим вниманием, что глаза их замерли в неподвижности и непроизвольно раскрылись рты. А когда они сходили на своей остановке, фру Эллен услышала за спиной сочувственный голос:

«Бедная мать!»

Удивительные мальчики... Что-то было возведено в их

12

душах с рискованным перекосом. И это что-то позволяло им в иные минуты выглядеть совершеннейшими дурачка­ми, ве боясь их унизить и отдать на съеденье молве. В тот раз они продемонстрировали свою дьявольскую способ­ность к полной сосредоточенности— к тому самоустране­нию из цепкого мира вещей, которое одно только и осво­бождает летучее воображение от отяжеляющей скверны. Они еще не догадывались тогда, как им это пригодится!

Но сейчас нам интересны не столько оба брата, внимав­ших голосу матери, сколько она сама. Это ведь она пону­дила их своими рассказами забыть обо всем на свете. И это она сохранила юмористическое воспоминание о со­чувственном голосе за спиной, пожалевшем ее — счаст­ливую! Ей бы оскорбиться. А она улыбнулась...

Мать

На живописном портрете привлекательная молодая женщина в старинном фигурном кресле.

В противоположность Кристиану Бору фру Эллен бы­ла из тех, на ком просто написано, кто они и что они та­кое... И когда даже малознакомые говорили о ней «какая прелесть!», они проявляли не проницательность, а только доверие к своему первому впечатлению: ее сердечно-по­нятливый ум и умиротворяющая отзывчивость прочиты­вались сразу. Самый близкий из школьных товарищей маленького Нильса Бора — Оле Кивиц написал, когда стал взрослым: «...Не надо было встречаться с нею несколько раз, чтобы открыть, каким искренним, честным и сильным было все исходившее от Эллен Бор. Она являла собою ня с чем не сравнимое воплощение бескорыстия...»

Между тем она принадлежала к банкирской семье, где бескорыстие не могло быть наследственно-профессиональ­ной добродетелью. Однако ее отец Д.-Б. Адлер был банки­ром и человеком особого покроя. Выходец из старого ев­рейского рода, давно натурализовавшегося в Дании, он жеаился на англичанке, Дженни Рафаэль, не согласовы­вай этого своего шага ни с кем и ни с чем, кроме соб­ственного живого чувства. Его отличала свобода от пред­рассудков. Сильнейшей его страстью была общественная деятельность. Его почитали энергичным политиком: пред­ставитель левого крыла национал-либеральной партии, он не раз избирался то в ландстинг, то в фолькетинг —верх­нюю и нижнюю палаты парламента. И стал известен, кро-

13

ме защиты прогрессивных реформ, просветительской бла­готворительностью. Он жалел время на отдых. Болезнь от чрезмерного переутомления послужила прямой причиной его смерти.

В отличие от отца Эллен была существом домашним и кротким. И здоровье ее постоянно оставляло желать луч­шего. Она почти не отлучалась из дому. Сперва — из роди­тельского особняка на Вед Странден, потом — из профес­сорского обиталища на Бредгеде, где в здании старой Хи­рургической академии поселился, став профессором, Крис­тиан Бор. То, что она сделалась его женой, было, конечно, счастливой случайностью.

Может быть, всего один-единственный раз по-настоя­щему забродила в ней закваска неутомимо-деятельного от­ца, когда в ранней молодости она решила совершить по­ступок, в те годы еще довольно необычный для девушек из любого сословия: она захотела стать студенткой универси­тета. Для этого надо было выдержать приемные испыта­ния. Тут-то и возник на ее пути молодой ученый — врач и физиолог. Он с энтузиазмом готовил два женских клас­са к вступительным экзаменам. С энтузиазмом — потому что был он пламенным сторонником женского равнопра­вия, а тогда оно еще служило предметом драматической борьбы в европейском обществе. Но сверх того Кристиа­ном Бором, как и отцом Эллен, руководил энтузиазм просветительства. Позднее он говорил: «...просветитель­ство я ставил с этической точки зрения превыше всего».

Хотя двадцатишестилетний доктор наук и ставил про­светительство с этической точки зрения превыше всего, его ученица Эллен Адлер не стала студенткой. Она стала его женой. В 1881 году они соединили свои судьбы без помо­щи церкви. И обоих своих сыновей — Нильса и Хараль-да — они не крестили при их рождении. Все религиозно-обрядовое вообще не играло никакой роли ни в жизни Бо­ров, ни в жизни Адлеров. Но позже, когда мальчики стали уже подростками, их подвергли крещению, и причиной то­му были страхи фру Эллен. Не 'случайные страхи.

Слабое здоровье ииогда заставляло ее задумываться над возможной близостью смерти, и тогда в ней поднима­лась тревога. Хотя она неизменно чувствовала себя счаст­ливой матерью двух прекрасных сыновей, материнство ее вовсе не было сплошною -радостью.

Первого своего ребенка — девочку Дженни — она ро­дила в тяжких муках, и та стала ее крестной ношей на всю

14

жизнь. Очевидно, в Дження была какая-то психическая недостаточность — в семье это щадяще обозначали сло­вом «нервы». Ей не удавалось ладить с людьми. Все же она получила образование и обнаружила даже педагоги­ческие способности. Но лишь в хорошие периоды могла работать. До конца своих дней она оставалась одинокой. Только, судя по всему, никогда не разлучалась с матерью и, нелегко прожив на свете около пятидесяти лет, умерла сразу после кончины фру Эллен. Наверное, она не умела без нее жить... Здесь всюду приходится говорить «навер­ное», «по-видимому», «очевидно»: ни один из мемуарис­тов ни разу не упомянул даже просто о том, что у Ниль-са Бора была старшая сестра. Не объясняется ли это тем, что он и сам ни с кем не говорил об ее судьбе? Но то, что с детских лет он наблюдал ее несчастливое существование, не могло пройти для него бесследно. Этот опыт молчаливо углубил его представления о жизни. («И нам сочувствие дается, как нам дается благодать»,—сказано было однаж­ды поэтом. В человеческом всепонимании Бора наверняка была частица этого опыта.)

Под гнетом тревоги за дочь Эллен Бор беспокойно за­глядывала и в будущее своих сыновей. Оно обещало быть светлее светлого. Но однажды ей подумалось, что непри­частность ни к какому вероисповеданию вдруг возьмет да и осложнит жизнь ее мальчиков. Вот тогда-то их запоз­дало крестили. И может быть, ничто так не раскрывает ее женского характера, как этот внезапный, казавшийся ей спасительным, а на самом деле ни от чего не оберегаю­щий шаг.

Мальчики отвечали ей полным доверием и не скудев­шей с годами любовью. Вполне уже взрослый Харальд однажды написал Нильсу из Геттингена:

«...Когда я вернусь домой, и вправду было бы премило усесться вместе с мамой в гостиной вокруг золоченого сто­лика о трех ножках, и один из нас громко почитал бы вслух остальным».

Часы, которые они проводили с нею в детстве, часто полны бывали для них той завораживающей содержатель­ности, что заставило их нелепо разинуть рты в трамвае. И эти часы уступали, может быть, только существенности общения с отцом. И с еще одним человеком — постоян­ным спутником не только ранней, но и зрелой поры их жизни — тетей Ханной...

15

3

Однако сначала была бабушка Дженни. Волевой чело­век. Некоронованная правительница дома на Вед Стран-ден и дачи в Нёруме.

Мальчики ее обожали. Их легко понять. Одна дальняя родственница Боров оставила впечатляющую картину обе­денного ритуала у бабушки Дженни, «чья сильная лич­ность, прямота и великодушие совершенно естественно сделали ее точкой опоры и главою этой большой семьи». Рядом с бабушкой никогда не сажали гостей, даже зван­ных. Это была привилегия внуков. От родителей, чьи мес­та находились на другом конце громадного стола, их от­деляло пространство, достаточное для того, чтобы мальчи­ки чувствовали себя независимо. И они знали: у бабушки Дженни им не грозят поучения. Однажды, когда малень­кий Нильс насыпал гору сахара на фруктовое желе, он услышал строгий голос отца: «Послушай-жа, Нильс!» Но тут же раздался другой голос — спокойный и непререкае­мый голос бабушки Дженни: «А может быть, Нильс нуж­дается в этом!»

Педагогические соображения, как видно, не очень ее беспокоили. Она любила внуков и не слишком осложняла это чувство трезвыми резонами. Волевые черты ее харак­тера, так же как общественный темперамент Д.-Б. Адлера, унаследовала одна из их дочерей. Но не тихая Эллен. Наследницей была ее старшая сестра.

Тетя Ханна

В 1959 году в Дании вышла книга, посвященная сто­летию со дня рождения Ханны Адлер. Это достаточно сильное свидетельство ее незаурядности. Она оставила по себе память как выдающаяся деятельница датского про­свещения.

Ее переполняли смелые педагогические идеи, но что всего важнее — у нее достало воли и энергии на претво­рение их в жизнь. Она была одной из первых женщин-сту­денток в Дании. И, получив диплом, сразу отправилась в Америку, чтобы изучить школьные новшества за океа­ном. Она вела дневник этого путешествия в форме писем к матери. Фру Маргарет Бор, жена Нильса, называет его замечательным. Под глубоким, впечатлением от расистских несправедливостей на американской земле Ханна Адлер



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Карпов В. В. Генералиссимус : Историко-док изд

    Книга
    Размещено в Библиотеке думающего о РоссииВзято с сайта аналитической группы Чувашского регионального отделения Общероссийской политической организации "Союз офицеров"
  2. Текст взят с психологического сайта (13)

    Книга
    Эта книга посвящена истории современной психологии - с конца XIX столетия, когда психология стала самостоятельной, независимой дисциплиной, и до наших дней.
  3. Новый золотой листок, тонкий, вибри­рующий, не хотел прилаживаться к стерженьку старого элек-|| троскопа

    Документ
    У лабораторного стола молча работал человек в домашней куртке. Долготерпение в сутуловатом наклоне спины. Вкрадчи­вость умелых пальцев. Новый золотой листок, тонкий, вибри­рующий, не хотел прилаживаться к стерженьку старого элек- троскопа.
  4. Наука прошла большой и сложный путь развития от египетских и вавилонских памятников до атомных электростанций, лазеров и космических полетов

    Документ
    Бора и т.д. В общем, такое утверждение верно. По существу каждый исследователь должен быть осведомлен о том, что сделано до него в изучаемом им вопросе, критически оценить результаты, полученные его предшественниками.
  5. Библиотека Альдебаран (72)

    Документ
    Какие виды секретных вооружений разрабатывались в лабораториях третьего рейха? Могли ли немецкие физики сделать атомную бомбу быстрее американцев? Существовала ли сверхсекретная база нацистов на шестом континенте? Способны ли были

Другие похожие документы..