Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Конкурс'
С 25 марта по 15 июня 2009 года в Белгородском государственном университете проводится Конкурс на лучшую научную работу студентов и аспирантов «Персп...полностью>>
'Диплом'
Целью преподавания дисциплины является формирование знаний в области базовых принципов функционирования и конструирования оптических элементов и устр...полностью>>
'Рабочая программа'
Рабочая программа по курсу “Офисное программирование” составлена на основе требований Государственного образовательного стандарта высшего профессиона...полностью>>
'Документ'
Рассмотрены категории «идентичность» и «гендерная идентичность» в общей структуре личности. Представлена типология гендерной идентичности на основе м...полностью>>

От составителей (1)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

От составителей

Настоящий сборинк посвящен юбилею крупнейшего российского иберо-романиста, заслеженного деятеля науки, члена Союза Писателей России, выдающегося переводчика испанской и латиноамериканской литературы, известного общественного деятеля, профессора В.С. Виноградова. В нем собраны статьи его учеников и коллег, которые отражают многосторонние интересы юбиляра. Стурктура сборинка нетрадиционна и соответствует духу самого юбиляра, который неизменно удивляет разнообразием и неожиданностью своих публикаций. Основному корпусу книги предшествует вступительное слово декана филолгического факульете МГУ профессора М.Л. Ремневой, очерк научной деятельности В.С. Виноградова, написанной сотрудниками кафедры иберо-романского языкознания, и «Слово об учителе» – юбилейные заметки учеников профессора В.С. Виноградова – журналиста Г. Петрова, переводчика М. Киени и преподавателя Е.Грининой.

Статьи сборника, расположенные в алфавитном порядке и опубликованные в авторской редакции, предваряет полная библиография научных трудов юбиляра и его художественных переводов, а также перечень диссертаций написанных под руководством профессора В.С. Виноградова.

Слово декана филологического факультета МГУ проф. М.Л. Ремневой.

Настоящая книга посвящается выдающемуся российскому филологу-иберо-романисту Венедикту Степановичу Виноградову по случаю его 80-летия. Опубликованные в ней статьи его коллег связаны по проблематике с многосторонними научными интересами профессора В.С. Виноградов и отражают его направление филологической мысли.

Трудно поверить, что Венедикту Степановичу Виноградову исполняется 80 лет. Есть люди, которые по своей натуре, темпераменту и складу ума стремятся проявить себя в различных сферах деятельности. Именно к такой категории людей относится и профессор В.С. Виноградов. Он не только видный ученый-испанист, имя которого известно в России и за рубежом, прекрасный переводчик художественной литературы, ставший членом Союза писателей еще в 1973 году. В.С. Виноградов заявил о себе и как дипломат, более пяти лет представлявший в Испании Союз советских обществ дружбы. В.С. Виноградов также активный общественный деятель: он был вице-президентом общества дружбы «СССР-Россия», ректором общественного университета культуры Испании, сопредседателем «Ассоциации испанистов России» членом правления «Международной ассоциации испанистов Азии» и «Советского комитета за европейскую безопасность и сотрудничество».

Около сорока лет его жизнь связана с Московским университетом, которому он искренне предан. В 1978 году В.С. Виноградов основал на филологическом факультете МГУ кафедру испанского и португальского языков (позднее она была переименована в кафедру иберо-романского языкознания, которую он возглавлял на протяжении 20 лет). Он занимался и административной деятельностью, в 1972-79 г.г. был заместителем декана филологического факультета МГУ по работе с иностранными учащимися. С 1985 года В.С. Виноградов возглавляет диссертационный совет по романскому и германскому языкознанию.

Однако университетская судьба В.С. Виноградова началась в Ленинграде. Он слушал лекции академиков В.Ф. Шишмарева, М.Н. Алексеева, Б.А. Ларина, был учеником профессоров С.А. Кржевского, А.А. Смирнова, А.В. Федорова, З.И. Плавскина, О.К. Васильевой-Шведе. В студенческие годы его научным руководителем был академик Г.В. Степанов. От своих учителей В.С. Виноградов воспринял интерес к широкому кругу проблем иберо-романской филологии и лингвистики, которые в его научной деятельности стали предметом плодотворных разысканий. Это труды В.С. Виноградова в области теории перевода, семасиологии, контрастивной грамматики, языковой вариативности, разговорной речи и т.д. Его работа глубоко связана с традициями отечественной филологии. В.С. Виноградов гордится тем, что он никогда не гнался за языковедческой модой и не поддавался на лингвистическое псевдоноваторство. Вместе с тем его научное творчество определяет не только строгая объективность в анализе материала, но и умение видеть проблему там, где другие ее не замечают, нестандартность мышления, способность к синтезу идей. Неудивительно, что студенты и аспиранты кафедры считают честью выполнять научные работы под руководством профессора Виноградова не только в силу его высокой профессиональной компетентности, но и потому, что это человек, который любит университет и своих учеников и в силу этой любви кропотливо взращивает специалистов-филологов завтрашнего дня.

Важно, что научные интересы В.С. Виноградова органично переплетаются с его увлеченностью педагогической деятельностью. Он — автор ряда учебников и учебных пособий, которые с годами не утрачивают актуальности. В 2005 году вышли в свет седьмое издание его учебника «Грамматика испанского языка» и шестое — учебного пособия по грамматике, дополняющего первую книгу, а в 2003 году — второе издание учебника «Лексикология испанского языка». По этим книгам учились и учатся уже несколько поколений испанистов. Блестящие лекции и семинары, которые проводит профессор В.С. Виноградов, являются производным его высокой требовательности к себе и своим воспитанникам. В 1996 году он был удостоен почетного звания заслуженного профессора МГУ. В 2002 году стал лауреатом Ломоносовской премии, а в 2005 «Заслуженный деятель науки РФ».

Студенты знают В.С. Виноградова как доброжелательного и справедливого преподавателя, а коллеги по факультету — как надежного товарища, который не подведет в трудную минуту. В этом сказывается фронтовая закалка В.С. Виноградова. Любовь и уважение окружающих он завоевал не только талантом исследователя, преподавателя, переводчика, трудолюбием и высоким чувством долга, но и присущим ему чувством юмора. Недаром В.С. Виноградов славится как мастер экспромта.

Нет, мне не верится, что Венедикту Степановичу 80 лет. Он не снизил ни объема, ни темпов своей педагогической и научной работы. Он доброжелателен и скромен, общителен и отзывчив, принципиален и трудолюбив. За все эти человеческие качества его уважают и ценят коллеги, филологи и переводчики, аспиранты и студенты. Я горжусь, что на нашем факультете работают такие неординарные личности, как Венедикт Степанович и желаю юбиляру здоровья и долгих лет жизни.

Декан М.Л. Ремнева

Слово о заслуженном деятеле науки РФ профессоре кафедры иберо-ромнского языкознания филологического факультета МГУ Виноградове В.С.

В.С. Виноградов родился в Ленинграде 11 июля 1925г. Пережил ленинградскую блокаду, воевал на Ленинградском фронте. Награжден орденом Отечественной войны II степени, многими медалями и знаками отличия. После войны окончил переводческое отделение Первого Ленинградского государственного педагогического института иностранных языков и аспирантуру при нем.

После защиты кандидатской диссертации (1956 г.) В.С. Виноградов руководил кафедрой романских языков в военном институте в Ленинграде, и с 1960 г. в Москве. С августа 1966 г. его судьба связана с филологическим факультетом МГУ. В 1975 г. он защитил докторскую диссертацию, а в 1978 во многом благодаря его усилиям была организована кафедра испанского и португальского языков, и он был назначен ее заведующим. В 1989 году кафедра переименована. Она стала первой в России кафедрой иберо-романского языкознания.

Область научных исследований В.С. Виноградова весьма широка: испанская грамматика, лексикология и литература, теория перевода и сопоставительная лингвистика, анализ художественных текстов и проблемы языкового варьирования. Им опубликовано более ста научных и научно-методических работ. Тираж его многочисленных переводов романов, повестей и рассказов превысил два миллиона экземпляров.

Монография В.С. Виноградова «Лексические вопросы перевода художественной прозы» (1978 г.) получила высокую оценку специалистов, отмечавших как существенный вклад в переводоведение предложенную систему анализа информативного объема слова, установление межъязыковых реляционных категорий и выявление некоторых закономерностей переводческих соответствий и способов передачи лексических реалий. Она стала основой учебного пособия «Введение в переводоведение» (2001 г.), которое во втором переработанном издании названо «Перевод. Общие и лексические вопросы» (2004 г.). Научные положения и практические рекомендации этих книг используются в высшей школе на занятиях по теории и практике перевода.

Особое место в творчестве В.С. Виноградова занимает учебник «Курс лексикологии испанского языка» (первое издание — 1994). Это первый в отечественной испанистике учебник подобного рода. В нем отражены основные лексикологические темы, связанные с предметом лексикологии, источниками формирования испанской лексики, территориальной, временнóй и внутриязыковой дифференциацией лексики, а также вопросами испанской фразеологии.

Широко известны его учебные пособия «Грамматика испанского языка» и «Сборник упражнений по грамматике испанского языка». Эти труды представляют собой комплексное учебное пособие. Они активно используются в вузах. О высоком уровне пособия свидетельствует тот факт, что «Грамматика испанского языка» выдержала семь изданий (последнее вышло в 2005 г.) и разошлась тиражом более восьмидесяти тысяч экземпляров, а сборник был издан шесть раз.

В 1994 году в Киеве вышла еще одна его переводческая работа, подготовленная в соавторстве с Н.М. Алесиной. Это «Теория и практика перевода» (на испанском языке). В теоретической части, написанной В.С. Виноградовым, освещены основные лингвистические проблемы перевода, касающиеся моделей и этапов перевода, классификации переводимых текстов, межъязыковых соответствий, приемов и способов перевода различных информативных единиц.

Сравнительный анализ языковых систем русского и испанского языков содержится в книге В.С. Виноградова и И.Г. Милославского «Сопоставительная морфология русского и испанского языков» (1986), которая привлекла внимание отечественных и зарубежных специалистов и широко применяется в практике преподавания русского языка для иноязычной аудитории.

Опубликованные в России и за рубежом статьи, заметки, тезисы В.С. Виноградова разнообразны по тематике. Он пишет о структурных особенностях испанской фразеологии и о восприятии пародийного начала в «Дон Кихоте», о творчестве латиноамериканских и испанских писателей и проблемах перевода, о языковой ситуации в современной Испании и испано-русских грамматических параллелях. Вряд ли стоит осуждать его за столь широкий тематический диапазон. Он филолог, который поистине любит слово во всех его проявлениях. Об этом свидетельствуют его талантливые переводы произведений Пио Барохи, Переса Гальдоса, Луиса Гойтисоло, Мариано Асуэлы, Рамона Месы и многих других писателей. Разнообразие филологических интересов он унаследовал у своих учителей.

Вот уже более сорока лет профессор В.С. Виноградов занимается педагогической работой: постоянно читает общие и специальные курсы, ведет семинарские занятия. Прочитанные им курсы также свидетельствуют о широте его филологических интересов: «Теория испанского языка», «Введение в специальность», «Лексикология испанского языка», «Стилистика испанского языка», «Основы общей теории перевода», «Лингвострановедение», «Лингвокультурологические проблемы испанской фразеологии», «Язык романа Сервантеса «Дон Кихот» и др. Он автор первого телевизионного курса испанского языка, который передавался по учебной программе союзного телевидения в 1976-78 годах. Значительны его заслуги в подготовке научных кадров – 34 его аспиранта стали кандидатами филологических наук. Некоторые из них защитили докторские диссертации, являются заведующими кафедр.

Профессора В.С. Виноградова неоднократно приглашали в качестве лектора зарубежные университеты. В течение 1971 года он работал в университете Монтевидео (Уругвай), в 1979-1984 годах читал лекции по теории перевода в университетах Мадрида, Гранады, Саламанки, Валенсии, выступал с докладами на Кубе, в Перу, Аргентине, Мексике, Южной Корее и других странах.

Кафедра иберо-романского языкознания

филологического факультета

МГУ им. М.В. Ломоносова

«Слово об Учителе»

* * *

В прошлой жизни он был испанцем или латиноамериканцем. У нас, его студентов конца 1960-х — начала 1970-х, в этом не было сомнения с первого же занятия, когда ВСВ, опоздав минут на двадцать (¡hora latina!), влетел в небольшую аудиторию тогда еще на Моховой, и мгновенно заполнил пространство своей бьющей ключом энергией.

Много лет спустя, когда «нелегкая журналистская судьба» надолго забрасывала меня за границу, я встречался с ВСВ то в Латинской Америке, то в Испании. И всякий раз восхищался его способностью зажечь и увлечь «аборигенов», мгновенно стать авторитетом (разумеется, без нынешнего отрицательного смыслового оттенка этого слова) в любой испаноязычной аудитории.

Мы искренне любили ВСВ (и любим, хотя, увы, видимся редко) не только за его легендарную в студенческо-аспирантской среде доброту к студиозам и щедрость, с которой он делился с нами своим колоссальным опытом, в частности, в области художественного перевода. Профессор Виноградов не витал в облаках науки. Обладая широчайшими связями и за пределами Университета, он помогал многим своим выпускникам, например, с устройством на работу, продолжая следить за их успехами за пределами «альма матер».

Впрочем, еще в студенческие годы он стремился проверить нас в деле, и не только не удерживал в башне из слоновой кости, которую представлял тогда собой МГУ, но и благословлял на практическое воплощение лозунга о необходимости сблизить науку с жизнью.

Так, автору этих строк он предложил после третьего курса поработать без отрыва от учебы синхронным переводчиком, да ни где-нибудь, а в Министерстве здравоохранения СССР, с многочисленной делегацией кубинских хирургов, приехавших на годовую стажировку. И пришлось мне не только синхронно переводить лекции на сугубо медицинскую тематику, но и присутствовать на операциях на сердце, которые проводили такие светила, как Вишневский, Соловьев, Петровский, а также на опытах Демихова, великого экспериментатора в области трансплантации органов, который впервые в мире пересадил подопытной собаке вторую голову …

Если заслуги ВСВ как талантливого преподавателя, воспитателя молодежи, видного ученого-испаниста, известного переводчика художественной литературы можно обозреть и оценить, то другая его ипостась – дипломата, внесшего немалый вклад в развитие отношений с целым рядом стран, в которых он подолгу работал, пока остается за скобками его биографии. А жаль. Надеюсь, что к очередному юбилею Учитель порадует нас своими мемуарами, в которых будет затронута и эта интересная тема.

Геннадий ПЕТРОВ,

заместитель директора Отдела международной информации агентства «Интерфакс», член Редколлегии журнала «ЕВРОПА».

* * *

Когда в раннем детстве меня впервые привели на берег моря, мама сказала: «Видишь, какое море большое, и другого берега не видно…». Я же в ответ заявила: «А мне кажется, я вижу!». В этих словах было не столько чувство противоречия, сколько безграничная уверенность в своих силах – чтобы я, да не увидела! Не то что другой берег увижу, а и море переплыву.

Позже, уже студенткой первого курса МГУ, я зачарованно стояла на берегу другого моря – испанского языка, испанской литературы. Постояла, присмотрелась, полюбовалась да и шагнула бесстрашно в воду: перевела «Романс о луне, луне» Федерико Гарсии Лорки. Отвага моя, разумеется, была продиктована неведением. Когда не знаешь, какие глубины тебя ожидают, беспечно пускаешься вплавь. Ни о законах перевода, ни об ассонансе, заменяющем в испанской поэзии рифму, я не имела тогда ни малейшего понятия, переводом своим безмерно гордилась и ничтоже сумняшеся вручила переписанный от руки опус Венедикту Степановичу Виноградову, который вел у нас семинар по художественному переводу. Венедикт Степанович опус прочел и… похвалил. Да еще как похвалил! Сказал, что получилось даже лучше, чем у Анатолия Гелескула. О том, что Анатолий Гелескул лучший – величайший! – переводчик Лорки на русский язык, я, разумеется, не ведала, а потому приняла высокую оценку как должное. Истина открылась несколько позже: не то что сравнивать с работами Гелескула, а и полноценным-то переводом мое первое творение считать было нельзя, и Венедикт Степанович, конечно, не мог этого не видеть. Но он не обманывал меня, он меня ободрял. Это было высокое проявление душевной щедрости педагога по отношению к ученику, это был тот спасательный круг, с которым я до сих пор довольно уверенно себя чувствую в ставшей родной стихии: переводах с испанского. Другого берега по-прежнему не видно, но теперь я знаю, что так и должно быть. В любимом деле я нашла счастье и, что самое главное, обрела ни с чем не сравнимое чувство причастности к высокой миссии переводчика.

В свое время в моде была дискуссия на тему: «Перевод – искусство или ремесло?». С таким же успехом могли бы поспорить – вода это Н2 или все-таки О? Конечно же, искусство – искусство, требующее виртуозного владения ремеслом. В юности мне посчастливилось прослушать лекцию Риты Райт-Ковалевой, младшей современницы и друга Владимира Маяковского, непревзойденной переводчицы Фолкнера. Я с трепетом вошла в аудиторию и увидела маленькую старушку: короткая седая стрижка, цепкий взгляд, язвительная речь. Рита Райт рассказывала нам, с каким трудом приходится порой искать нужное слово, как долго надо «вынашивать» в себе персонажа, пока он не заговорит по-русски. У тех же, кто самоуверенно полагал, будто переводы можно печь, как блины, она обычно спрашивала: «А почему бы Вам не заняться балетом?». «Как балетом? – возражал изумленный собеседник. – У меня нет к этому способностей». И слышал в ответ: «А разве перевод особых способностей не требует?» Требует, конечно. Но переводчику нужно не только от природы обладать точным языковым слухом, чтобы избежать пронзительных «ща-бемоль». Переводчик должен осознавать, какая огромная ответственность лежит на нем, ведь он – та дверь, через которую приходит к читателю зарубежный автор. Если дверь узкая, если открывается с мучительным скрипом, автор так и останется на пороге и мы разглядим лишь смутный силуэт. «Плохой писатель, скажем мы и будем не правы: не писатель плохой, а переводчик не сумел представить его во всем великолепии.

Чтобы привести зарубежного автора к широкой публике, существуют разные пути. Тут уж каждый артист-ремесленник от перевода выбирает свой. Можно пойти по пути абсолютной идентичности, пытаясь любой эпитет, любое слово передать в точном зеркальном отражении. Когда речь идет о первых величинах мировой литературы, такой подход кажется наиболее логичным. В самом деле, не станешь же перекладывать на свой лад Гомера или Шекспира. Однако, стремясь к абсолютной точности, переводчик зачастую не в состоянии избежать громоздких эпитетов, неуместных сравнений, которые будут резать слух русскоязычного читателя. В переводе, скажем, Гомера, слова «меднообутый» или «конеобильный» звучат, мягко говоря, странно и не способствуют стремлению дочитать великое произведений до конца. Некоторые переводы пьес Шекспира можно назвать настоящим подвигом: такой кропотливый труд, такие титанические усилия угадываются за каждой строкой. Вот только произведение в целом как-то теряется. Не может неподготовленный читатель прорваться сквозь громоздкие монологи и рваные диалоги знаменитых персонажей, Помучается, помучается, да и отложит книгу – навсегда. Отдельные смельчаки от этого многотрудного пути отказались. Например, Борис Пастернак (Quod licet Jovi…), рискнул стиль Шекспира снизить, сделать более разговорным. «Гарри, — вздыхает у него Фальстаф, — я чувствую, что скоро умру. Спой мне что-нибудь неприличное!» Рискованно? Очень! Не раз строгие критики журили поэта-переводчика за подобные эксперименты. Но я точно знаю, что старшеклассник (а пьесы Шекспира опрометчиво включены в список литературы для 10-го – 11-го класса) произведения великого англичанина в переводе Пастернака не просто осилит, а с увлечением прочтет, засмеется и загрустит вместе с героями, а потом, став взрослым, с удовольствием вернется к ним.

Хоть и утверждает русская пословица, что простота хуже воровства, но простота в художественном произведении, в том числе и в переводе, — удел настоящих мастеров. Именно такая «неслыханная простота» и отличает переводы Бориса Пастернака. Сам поэт говорил об этом так: «Я в своих переводах читателя на саночках с горки прокатил, а другие переводчики пусть вымучивают свои буквальные точности».1 Эти слова цитирует в книге «Несгораемые слова» Николай Михайлович Любимов, которому мы обязаны блистательным переводом «Дон Кихота» Сервантеса. Книга это полифоничная, в ней автор «использовал язык мелкопоместного дворянства, язык студентов, язык духовенства, язык рыцарских романов, школярский жаргон…»2 Когда подумаешь о том, какие колоссальные обязательства налагает это на переводчика, в голову сразу приходит название известного фильма: «Миссия невыполнима». Однако Любимов справился с задачей блестяще. Его перевод «Кихота» – настоящая энциклопедия переводческого мастерства, и неслучайно именно к нему обращается Венедикт Степанович Виноградов в своей книге «Перевод: общие и лексические вопросы». Размышляя о проблеме идентичности перевода и канонического текста оригинала, он справедливо отмечает, что настоящий мастер «не ориентируется на восприятие двух абстрактных существ: заграничного читателя икс и отечественного книголюба игрек. Потому что у этих иксов и игреков восприятие не может быть клонированным. Оно обязательно чем-то различно».3 Действительно, у представителей разных народов разное чувство юмора, разная фразеология, разный менталитет, наконец. Поэтому особенно трудно приходится переводчику, когда речь заходит о передаче каламбуров этой «непереводимой игры слов». Конечно, всегда есть возможность «отослать читателя в спасительной сноске, разъясняющей суть авторского каламбура». Но сноска – белый флаг, знак капитуляции переводчика, беспомощный сигнал SOS. Лучше бы таких сигналов поменьше… В таких случаях переводчик-мастер должен уступить место переводчику-игроку или, по словам В.С. Виноградова, «прибегнуть… к словотворчеству, к созданию переводческого неологизма». Так, волшебница из романа о хитроумном идальго мудрая Урганда превращается в Поганду, потому что «безграмотная ключница славного рыцаря…искажает ее имя, осмысляя его по правилам народной этимологии на свой лад».4

Этот и множество других примеров переводческого мастерства приводит В. С. Виноградов в своей книге, обращаясь не только к работам Н. М. Любимова, но цитируя также таких мастеров, как Ю. Б. Корнеев и Э. Л. Линецкая. Их вклад в мировую культуру бесценен, хоть и незаметен – действительно, часто ли обычный читатель обратит внимание на фамилию переводчика! Более того, если перевод выполнен удачно, человек неискушенный даже и не задумается над тем, что произведение изначально было написано на каком-то другом языке. В этой незаметности, «прозрачности» и заключена суть переводческого мастерства; его можно было бы сравнить с окном, выходящим в сад: чистое стекло не мешает нам любоваться видом, открывая его во всем великолепии, стекло же грязное и исцарапанное этот вид портит и замутняет. По словам В. С. Виноградова, «работа над переводом любого текста… всегда остается творческим процессом. Она требует от переводчика … непременного понимания того, что человеческий язык не только материальная форма мышления…, но и хранитель всего познанного человечеством за всю историю своего существования».5 Осознание своей причастности к вечному диалогу культур и есть истинная награда на его тернистом, незаметном и далеко не всегда усыпанном розами пути.

М. И. Киеня, доцент каф. испанского языка МГИМО МИД РФ

Профессор В.С. Виноградов и изучение каталанского языка

С именем профессора В.С.Виноградова, известного филолога, опытного преподавателя и прекрасного переводчика, связано начало систематического изучения каталанского языка в Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова.

Энергия и личное обаяние профессора В.С.Виноградова помогли установлению тесных контактов с испанским посольством и первым после восстановления в 1977 году дипломатических отношений послом этой страны господином Хуаном Антонио Самаранчем. Господин посол стал частым гостем кафедры испанского и португальского языков, которой тогда руководил профессор В.С.Виноградов. Возможно, то, что господин Самаранч был родом из Каталонии, способствовало тому, что он с пониманием отнесся к интересу к каталанскому языку и каталанской культуре. Среди книг на испанском языке, подаренных кафедре, оказалось несколько на каталанском языке, в том числе и пособие по изучению каталанского языка для испано-говорящих, которое и стало первым учебным материалом для первых энтузиастов.

Здесь следует подчеркнуть, что отношение посольства Испании к каталанскому языку в те годы было достаточно сдержанным. В течение более чем двух веков шел процесс сознательного вытеснения каталанского из всех сфер общественного употребления и заменой его испанским. Особенно нелегкая судьба постигла каталанский язык в ХХ веке: в годы диктатуры Франко он оказался практически под запретом, как и другие языки национальных меньшинств (галисийский и баскский). Это означало, что каталанский не преподавался в школе, на нем не издавались ни газеты, ни журналы, он не звучал ни по радио, ни с экранов телевизоров. Неудивительно, что в такой ситуации реакция большинства испанцев, которые просто хлынули в Россию в этот период, на высказывание: «Я изучаю каталанский язык» была однозначно-недоуменной: «А зачем? Все же говорят на испанском».

Вот в такой обстановке осенью 1977 года профессор В.С. Виноградов принял решение о введении каталанского языка в учебную программу подготовки будущих испанистов. А молодой и талантливый преподаватель И.О. Бигвава стала первым каталанистом кафедры, опережая своих учеников в изучении каталанского языка всего лишь на два месяца. Поскольку начинать пришлось с самого нуля, то первые несколько лет оказались, конечно, самыми тяжелыми, и если бы не энтузиазм и самоотверженность И.О.Бигвавы и её учеников, бесконечно преданных своему преподавателю, кто знает, выжил ли бы каталанский на филологическом факультете. Сейчас в 21 веке, при наличии копировальной техники и возможности получения через Интернет любой информации на любом языке, уже трудно себе представить, что в конце 70 годов не было другого способа, как от руки переписывать с трудом найденные тексты. А ведь под копирку, если кто-то еще помнит, можно было написать максимум три экземпляра.

В начале 80-х с появлением на кафедре живых носителей каталанского языка Жауме Палау и Мерсе Сенабре-и-Жункоза занятия подкрепляются разговорной практикой, которая усиливает интерес к каталанскому языку и к тем бурным событиям, которые происходят внутри страны. Все попытки Франко перечеркнуть богатейшую культуру Каталонии, которая создавалась на протяжении многих веков, привела к взрыву национального самосознания после смерти диктатора. Демократические преобразования в стране начались с признания индивидуальности народов, входящих в состав испанского государства. По Конституции 1978 года каталанский и языки других национальных меньшинств признаны официальными в соответствующих автономных сообществах, а в 1983 году вновь сформированное Автономное правительство Каталонии (Generalitat) принимает закон о нормализации каталанского языка, который закрепляет его статус как официального языка Каталонии. Так, каталанский вновь возвращается во все сферы общественной жизни и, прежде всего, в школу, на страницы прессы, на радио и на телевидение.

Филологические традиции всегда были сильны в Каталонии. Процесс нормализации каталанского языка, ставившей своей целью выработать единую языковую норму, начинается во второй половине ХIX века и считается незавершенным по сей день. Итогом первого этапа этого процесса стала унификация и кодификация орфографических и грамматических норм, в разработке которых основную роль сыграл известных каталанский лингвист Помпеу Фабра в начале ХХ века. Задача, которая стоит перед нынешним поколением каталанских филологов, сводится, прежде всего, к очищению каталанского языка от многочисленных испанизмов не только лексических, но и синтаксических.

Каталанская культура уже давно привлекает внимание ученых многих стран. С 1906 года проводятся международные конгрессы и коллоквиумы каталанского языка и литературы. В настоящее время членами Международной ассоциации каталанского языка и литературы (AILLC) является большинство российских каталанистов. Количество диссертационных работ, защищенных российскими учеными по каталанской тематике, насчитывает уже несколько десятков.

Особое место среди работ по каталанистике занимает первый в России учебник каталанского языка6, вобравший в себя весь опыт, который накопила И.О.Бигвава в процессе преподавания каталанского языка на кафедре, называющейся теперь кафедрой иберо-романского языкознания. Безусловным достоинством является то, что при составлении учебника были использованы только оригинальные тексты, которые дают представление о жизни Каталонии, ее традициях, истории и культуре. Этот учебник дает ту базу, опираясь на которую можно смело применять полученные знания на практике.

Жители многих провинций Испании до сих пор с недоумением воспринимают интерес иностранцев к каталанскому языку, а каталонцы, в свою очередь, с раздражением относятся к тем жителям своего региона, которые не собираются утруждать себя изучением официально признанного языка автономного сообщества. На память приходит истории, когда жители Каталонии, как ни парадоксально, ставят своим соотечественникам в пример иностранцев7, стремящихся общаться на территории Каталонии на каталанском языке. Каждый специалист, связанный по роду своей деятельности с Испанией, а тем более с Каталонией, понимает, что залог успеха во многом определяется соответствующей языковой подготовкой. Систематическое изучение каталанского языка ведется в Москве пока что только на кафедре иберо-романского языкознания филологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. А это стало возможным только благодаря усилиям профессора В.С. Виноградова.

ГРИНИНА Е.А.

доцент кафедры испанского языка МГИМО МИД РФ, к.ф.н.

Научные труды В.С. Виноградова

1. Учебные пособия и монографии.

Поговорим о здоровье: Учеб. пособие для студентов педагогических вузов. Л.: Учпедгиз, 1961. 72 с. Сер.: Французский разговорный язык. (В соавторстве с Н.Д. Трофимкиной)

Грамматика испанского языка: Учеб. пособие для студентов институтов и факультетов иностранных языков. М.: Высшая школа, 1965. 451 с.

Грамматика испанского языка. 2-е изд., испр. М.: Высшая школа, 1978. 392 с.

Грамматика испанского языка: Практический курс. 3-е изд., испр. и доп. М.: Высшая школа, 1990. 432 с.

Грамматика испанского языка: Практический курс. Учебник. 4-е изд., испр. и доп. М.: Книжный дом «Университет», 2000. 430 с.

Грамматика испанского языка. Практический курс. Учебник. 5-е изд. М.: Книжный дом «Университет», 2001. 430 с.

Грамматика испанского языка. Практический курс. Учебник. 6-е изд. М.: Книжный дом «Университет», 2003. 430 с.

Грамматика испанского языка. Практический курс. Учебник. 7-е изд. М.: Книжный дом «Университет», 2005. 430 с.

Сборник упражнений по грамматике испанского языка: Учеб. пособие для студентов институтов и факультетов иностранных языков. М.: Высшая школа, 1969. 287 с.

Сборник упражнений по грамматике испанского языка. 2-е изд., испр. и доп. М.: Высшая школа, 1997. 269 с.

Сборник упражнений по грамматике испанского языка. 3-е изд., перераб. М.: Книжный дом «Университет», 2000. 379 с.

Сборник упражнений по грамматике испанского языка. 4-е изд., М.: Книжный дом «Университет», 2001. 379 с.

Сборник упражнений по грамматике испанского языка. 5-е изд., М.: Книжный дом «Университет», 2003. 479 с.

Сборник упражнений по грамматике испанского языка. 6-е изд., М.: Книжный дом «Университет», 2005. 479 с.

Лексические вопросы перевода художественной прозы. М.: Изд-во МГУ, 1978. 174 с.

Рец.: Ахманова О.С., Задорнова В.Я.. // Филологические науки 1979, №5. С.91-92; Федоров А.В.. // Вопросы языкознания 1980, №5. С.129-133

Сопоставительная морфология русского и испанского языков. М.: Русский язык, 1986. 160 с. (В соавторстве с И.Г. Милославским).

Теория и практика перевода. Испанский язык: Пособие для студентов факультетов и институтов иностранных языков. Киiв: Выща школа, 1993. 207 с. (В соавторстве с Н.М. Алесиной).

Лексикология испанского языка. Теоретический курс: Учебник для студентов факультетов иностранных языков. М.: Высшая школа, 1994. 293 с.

Рец.: Семенова Л.П. // Русский филологический вестник 1995. №2, С.113-116

Лексикология испанского языка. Учебник. М.: Высшая школа, 2003. 244 с.

Введение в переводоведение. Общие и лексические вопросы. М.: Изд. ИОСО Российской академии образования, 2001. 223 с.

Перевод. Общие и лексические вопросы. Изд. 2-е, переработанное. М.: Книжный дом «Университет», 2004, 236 с.

2. Статьи, рецензии, тезисы.

Фразеологические сочетания типа «прямо-переходный глагол + предлог + существительное» в испанском языке. // АКД. Л., 1956. С. 13

О некоторых видоизменениях исходной модели фразеологического сочетания в предложении (на материале испанских фразеологических сочетаний с исходной моделью «прямо-переходный глагол + предлог + существительное») // Романская филология: Ученые записки ЛГУ №204. Серия филологических наук. Выпуск 29. Л., 1957. С. 131-144

О семантических особенностях фразеологических сочетаний (на материале испанского языка) // Вопросы теории языка. Ученые записки ЛГУ. №204. Сер. филологических наук. Вып. 29. Л., 1961. С. 30-34

Некоторые особенности структуры фразеологических сочетаний «прямо-переходный глагол + предлог + существительное». (На материале испанского языка) // Романская филология: Ученые записки ЛГУ, №299. Сер. филологических наук. Вып. 59. Л., 1961. С. 75-80

Предисловие // Мансисидор Х. Ее звали Каталина: Повесть / Пер. с испанского. М.: Художественная литература, 1963. С. 5-15

Предисловие // Чангмарин. Месть Тауро: Рассказы / Пер. с испанского. М.: Прогресс, 1964. С. 5-9

Предисловие // Беленьо Х. Зеленая луна: Роман / Пер. с испанского. М.: Художественная литература, 1965. С. 5-15

Диего Муньос и его роман «Чаша правды» // Муньос Д. “Чаша правды”. Роман / Пер. с испанского. М.: Профиздат, 1965. С. 154-156

Критерий определения глагольных фразеологических сочетаний // Романская филология. Ученые записки ЛГУ. №328. Сер. филологических наук. Вып. 70. Л., 1966. С. 39-47

Аймара // Краткая литературная энциклопедия. Т. 1. М., 1962, Стлб.110 (Без подписи).

Гуарани // Краткая литературная энциклопедия. Т.2, М., 1964,Стлб. 427.

Кечуа // Краткая литературная энциклопедия. Т.3, М., 1966, Стлб. 505.

Ларра // Краткая литературная энциклопедия. Т.4, М., 1967, Стлб. 37

Ларрета // Там же. Стлб. 37.

Марин // Там же. Стлб. 615-616

Малеа // Там же. Стлб. 552

Муньос // Там же. Столб.1020

Перес Росалес // Там же. Т.5, М., 1968, Стлб. 670

Песоа Велис // Там же. Стлб. 712.

Los determinantes de las lоcuciones verbales // XV – ème Congres Internacional de Linguistique et Philologic Romanes. Résumés des communicасions. Вucuresti, 1968, p. 121.

Предисловие // Родригес Луис Ф. Проклятое болото: Повесть / Пер. с испанского. М.: Художественная литература, 1970. С. 3-10.

Об информационной структуре слова в связи с проблемой перевода художественной прозы // Первая всесоюзная конференция по испанской филологии: Тезисы докладов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1970. С. 24-25.

El individuo y la soсiedad. Dostoevski visto por un soviético // El popular: Revista de los viernes (Montevideo). 1971. 12 de XI. p. 2-3.

Latinoamericanos en la Unión Soviética // Marcha. Montevideo, 26. XI. 1971, p.p. 8-9.

Формально-обусловленный перевод каламбуров созвучий // Общее и романское языкознание. Изд. МГУ, М., 1972.С. 200-208.

То же. Тетради переводчика. Выпуск 9. Изд. «Международные отношения», М., 1972.С. 69-80

О новом исследовании индихенизмов в испанском языке Мексики // Филологические науки. М., 1972, №3.С. 106-113

Совершенное мастерство // Огонек, М., 1972, №47. С. 28.

Личные имена собственные в художественном переводе // Вестник Московского университета. Серия Х. Филология. Изд. МГУ, М., 1973, №5. С. 42-53

Мануэль Кофино Лопес // Мануэль Кофино Лопес. Последняя женщина и близкий бой. «Роман-газета» № (729). М., 1973. С. 1

Характеристика и дефиниция слова в теории художественного перевода // Теория языка и инженерная лингвистика. Изд. ЛГПИ им. А.И.Герцена, Л., 1973. С. 146-158.

Sobre la acción recíproca del desarollo de la cultura y de la lengua // XIY Congresso internazionale di linguistica e filologia Romanza. Riassunti delle comunicazioni. Napoli, 1974, p. 256.

Восприятие текста и его воссоздание в процессе перевода художественной прозы // Филологические науки. М., 1974, №1. С. 65-71.

О лексических переводческих соответствиях и межъязыковых реляционных категориях // Вестник Московского университета. Серия Х. Филология. Изд. МГУ. М., 1974, №3. С. 41-48.

Sobre la acción recíproca del desarrollo de la cultura y de la lengua // XIY Congresso internazionale di linguistica e filologia romanza. Napoli, 1975, p. 277-281.

Entervista con el ensayista soviético // “Granma”. La Habana. 29 de enero, 1975, p. 4.

То же // «Granma. Culturales». La Habana. 16 de febrero, 1975, p. 8

Habla el soviético. Entrevista // «Bohemia». La Habana. 14 de febrero, 1975, №7, p. 24-25.

Buscar en lo clásico // «Cuba. Internacional». La Habana, 1975, №70, p.66.

Искать корни в классике // «Куба». М., 1976, №4. С. 49.

Ярмарка тщеславия в парке Буэн-Ретиро // Пио Бароха. Вечера в Буэн-Ретиро. Изд. «Вага». Вильнюс. 1976. С.2-11. (На литовском языке).

Эдуардо Галеано. Наша песня. Арольдо Конти. Маскаро, американский стрелок // Современная художественная литература за рубежом. «Прогресс». М., 1976, №3. С. 52-55.

Н.З.Котелова. Значения слова и его сочетаемость. Изд. «Наука», Л., 1975 // Вопросы языкознания. М., 1977, №2. С. 144-149.

Эктор П.Агости. Анибал Понсе. Всегда в памяти и всегда живой // Современная художественная литература за рубежом. «Прогресс». М., 1977, №5. С. 15-17

Международные связи филологического факультета // Вестник Московского университета. Серия Х. Филология. Изд. МГУ. М., 1977, №5. С. 49-54.

О специфике художественного перевода и его теории // Филологические науки. М., 1978, №5. С. 51-57.

Аморим // Латинская Америка. Энциклопедический справочник. Т.1. М., 1979, столб.463

Бельо // Там же, столб.691-692.

Бенедетти // Там же, столб.694.

Гравина // Там же, столб.1154-1155.

Ибарбуру // Там же, столб.1261-1262. (Без подписи).

Кастро Эрнесто // Там же, столб.1417. (Без подписи).

Книга о испанском глаголе (Фирсова Н.М.Стилистика испанского глагола. Изд. «Высшая школа». М., 1976) // Вестник Московского университета. Серия Х. Филология. Изд. МГУ. М., 1979, №2. С. 72-75.

Н.Любимов. Перевод – искусство. Изд. «Советская Россия». М., 1977 // Филологические науки. М., 1979, №1. С. 83-84.

Русская грамматика в сопоставлении с испанской: сходства и различия. Статья первая. Род и одушевленность существительных // Русский язык за рубежом. М., 1979, №2. С. 66-70. (В соавторстве с И.Г.Милославским).

Русская грамматика в сопоставлении с испанской: сходства и различия. Статья вторая. Число русских и испанских существительных // Русский язык за рубежом. М., 1979, №5. С. 69-72. (В соавторстве с И.Г.Милославским).

Русская грамматика в сопоставлении с испанской: сходства и различия. Статья третья. Русский и испанский глагол. Изъявительное наклонение // Русский язык за рубежом. М., 1980, №4. С.48-52. (В соавторстве с И.Г.Милославским).

Русская грамматика в сопоставлении с испанской: сходства и различия. Статья четвертая. Русский и испанский глагол. Изъявительное наклонение // Русский язык за рубежом. М., 1980, №6. С. 61-65. (В соавторстве с И.Г.Милославским).

Соррилья де Сан-Мартин // Латинская Америка. Энциклопедический справочник. Т.П. М., 1982, столб.1345.

Чангмарин // Там же, столб.1624 (без подписи).

Литература Уругвая // Там же, столб. 1523-1527.

Los gobiernos deben preservar la cultura del culto a la violencia. // Liberación, N 4. Madrid: 1984 . p. 44-45.

Языковая политика и языковая ситуация в современной Испании // Методические рекомендации по курсам романского языкознания. Часть 1. Киев, 1985. С. 24-26.

О некоторых особенностях языковой ситуации и языковой политики в современной Испании // Филологические науки. М., 1986, №2. С. 41-47

Веление времени // Филологические науки. М., 1986, №3. С. 6-7

Literatura uruguaya en la URSS // 1926-1986 - 60 aniversario de relaciones diplomáticas. Uruguay – URSS. Ed. I. C. U. S. Montevideo. 1986, p.p. 33-36.

К вопросу об англицизмах в современном испанском языке // Филологические науки. М., 1987, №3, с. 58-64.

Делибес верен реализму // Мигель Делибес. Письма шестидесятилетнего жизнелюбца. Роман. Клад. Повесть. «Радуга». М., 1988. С.3-15.

О характере и восприятии пародийного начала в романе «Дон Кихот» //

Сервантесовские чтения. Изд. «Наука»,Л.,1988.с.106-116

Революционное движение и современная реалистическая литература Латинской Америки. Изд. «Наука». М., 1988 // Латинская Америка. М., 1989, №2. С. 143-144.

Профессору Р.А.Будагову – 80 лет // Вестник МГУ. Серия 9.Филология N6.М., 1990,с.81-84

К развитию языковой ситуации в Испании // Национально-культурная специфика речевого поведения. Тезисы докладов. Издательство Университета дружбы народов. М., 1991. С. 5-6.

Подтекст и его виды в романе Сервантеса «Дон Кихот» // Современные проблемы романистики: прагматика, семантика, синтаксис. Тезисы. Всесоюзная конференция по романистике. Том 1 . Воронеж, 1991. С. 31

Романы о женской доле // Сусана Марч. Каждый день что-то гибнет. Изд. «Пресса». М., 1994. С.3-14.

Настоящее и будущее лингвоиспанистики в России // Лингвистика на исходе 20 века. Итоги и перспектива. Тезисы международной конференции. Том 1. Филологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. М., 1995. С.98-99.

La hispanística (lingüística) rusa en la segunda mitad del siglo XX // Actas de la I Conferencia de hispanistas de Rusia. Madrid, 1995, p.p. 75-82.

Linguística hispánica en Rusia: presente y futuro // Actas del cuarto congreso de Hispanistas de Asia. Seul Corea. 1996-1997, p.p. 773-777

Выделительные императивы в современной испанской разговорной речи // Актуальные проблемы иберо-романистики. Изд. ПГУ. Санкт-Петербург, 1996. С. 63-70

Темпоральная (временнáя) стилизация как переводческий прием // Филологические науки, №6. М., 1997. С 54-59.

Литературоведческое наследие академика Г.В.Степанова // Степановские чтения. Язык, литература, поэтика. Тезисы докладов. Изд. Российского университета дружбы народов. М., 1997. С. 4.

О некоторых проблемах вузовской подготовки переводчиков на современном этапе // Лингвостилистические аспекты подготовки научно-технических переводчиков. Тезисы докладов международной научной конференции. Изд. Российского университета дружбы народов. М.. 1997. С.3

Об исследовании разговорной речи в Испании // Современная разговорная речь и методика ее преподавания (иностранные языки). Тезисы международной конференции. Изд. Российского университета дружбы народов. М., 1997. С. 5-6.

Breve historia de la hispanística rusa // Cuadernos Cervantes de la lengua española. №16. Madrid, 1997, p.p. 7-13

Проблема эквивалентности в связи с типом переводного текста // Научные доклады филологического факультета МГУ. Выпуск 2. М., 1998. С. 229-238.

Лингвокультурологический анализ некоторых фактов языка и речи // Степановские чтения. Проблемы межкультурной языковой коммуникации. Международная конференция. Тезисы докладов и сообщений. Изд. Российского университета дружбы народов. М., 1998. С.4.

Сопоставительный анализ устойчивых оборотов испанского и русского языков с названиями некоторых церковных понятий. (К проблеме лингвокультурологического изучения фразеологии) // Юбилейные чтения по иберо-романистике. Издание филологического факультета МГУ. М., 1998. С. 46-47.

Особенности системных связей фразеологических единиц в испанском языке // Miscelanea Philologica. Изд. РГПУ им. А.И.Герцена. С.-Петербург, 1999. С. 9-15.

К юбилею Р.А.Будагова // Известия РАН. Серия литературы и языка. т.59. N5.М.:2000.с.71-82 (в соавторстве)

La categoría del volumen informativo en la traductología // II Conferencia de Hispanistas de Rusia. Moscú, 19’23 abril del 1999-Ministerio de Asuntos Exteriores- Madrid, 2001 (en disco).

Кафедре иберо-романского языкознания двадцать лет. // Вопросы иберо-романской филологии. Выпуск 4. Юбилейный. Изд-во МАКС Пресс.М.,2001.с.10-15.

К проблеме лингвокультурологического изучения фразеологии (на материале сопоставления устойчивых оборотов испанского и русского языков с названиями некоторых церковных понятий). // Там же. с.16-22.

Варьирование испанских фразеологических единиц как лингвокультурологическая проблема. // Степановские чтения. Проблемы вариативности в романских и германских языках. Тезисы конференции. Изд-во РУДН.М.,2001.с.7-8.

МГУ – Барселонский университет: студенты учат языки. // «Европа».Журнал Европейского Союза. N 3 (21).Март.М.,2002.с.23.

Заметки о языке испанских политиков. // Иберо-романистика в современном мире. Научная парадигма и актуальные задачи. Тезисы конференции. Изд-во МАКС Пресс.М.,2003.с.3-7.

О Гонсало Торренте Бальястере и его творчестве. // Вопросы иберо-романского языкознания. Выпуск 5. Изд-во МАКС Пресс.М.,2004.с.3-21.

Ярмарка тщеславия а парке Буэн-Ретиро (Пио Бароха и его роман «Вечера в Буэн-Ретиро») Там же.с.24-29.

Сладкая жизнь Карлоса Ондеро (О Мерседес Салисач и ее романе «Гангрена») // Вопросы иберо-романского языкознания. Выпуск 6. Изд-во МАКС Пресс.М.,2004.с.45-43.

3. Учебные программы

Программа курса «Лексикология испанского языка» // Программы теоретических курсов кафедры иберо-романского языкознания: Для студентов романо-германского отделения филологического факультета МГУ. М.: Изд-во МГУ, 1999. С. 20-25

Программа курса «Введение в испанскую филологию». // Там же. С. 35-36

Программа курса «Основы переводоведения». // Там же. С. 53-55.

Программа курса теоретической грамматики. Морфология // Там же. С. 9-13. (В соавторстве).

Программа экзамена кандидатского минимума по специальности 10.02.05 — романские языки // Там же. С. 146-151. (В соавторстве с О.М. Мунгаловой).

4. Титульная редакция.

Степанов Г.В. Испанский язык в странах Латинской Америки. М.: Изд-во литературы на иностранных языках, 1963. С. 203.

Былинкина М.И. Смысловые особенности испанского языка в Аргентине. М.: Наука, 1969. С. 200

История и современное состояние иберо-романских языков. М.: Изд-во МГУ, 1988. С. 120.

Художественные переводы с испанского.

1. Романы и повести.

Мансисидор Х. Граница у моря. Л.: Лениздат, 1958. С. 21-179. (В соавторстве с О. Кириком)

Ларра Р. Его звали Вихрастым // Нева, 1958, №3. С. 100-135. (В соавторстве с С. Алениковой)

Флориани Х. Озаренные надеждой Нева. 1960, №3. С. 95-148. (В соавторстве с С. Алениковой).

Кастро Э. Островитяне. Л.: Художественная литература, 1960. С. 17-240. (В соавторстве с С. Алениковой).

Меса Р. Мой дядя чиновник. М.: Художественная литература, 1964. С. 17-294.

Муньос Д. Чаша правды. М.: Профиздат, 1965. С. 3-153.

Искарай Х. Развалины крепостной стены. Гл. I-V. М.: Прогресс, 1969. С. 3-133.

Перес Гальдос Б. Сарагоса. М.: Художественная литература, 1970. С. 221-407. Сер. Библиотека исторического романа.

Асуэла М. Те, кто внизу. М.: Художественная литература, 1970. С. 25-124. Сер.: Библиотека всемирной литературы. Сер. Ш. Т. 6 (113).

Бароха П. Вечера в Буэн Ретиро. М.: Художественная литература, 1973. С. 615-801. Сер.: Библиотека всемирной литературы. Сер. Ш. Т. 14 (141).

Икаса Х. Уасипунго. М.: Художественная литература, 1976. С. 17-182.

Вечера в Буэн-Петиро: Отрывок из романа П. Барохи // Эспаньола: Русская газета в Испании (Малага). 1998. №4. С. 20.

2. Рассказы и стихи.

Р. Гонсалес Туньон. Безмерно мужество твое. (В соавторстве с С. Корнеевым). Ц.О. «Правда». 1957, №174, 23.07 С. 3.

Альваро Юнке. Бальбуль находит покровителя. (В соавторстве с С. Алениковой). «Звезда». Л., 1959, №3. С. 122-125.

Херардо Писарельо. Старик Поли. Там же. С. 129-133.

Григорио Тавознанский. Отец. Там же. С. 134-137.

Бальдомеро Лильо. Хуан Фаринья. Бальдомеро Лильо. Пост №12. Изд. «Художественная литература». М., 1962. С. 72-81.

Бальдомеро Лильо. Кит. Там же. С. 124-132.

Бальдомеро Лильо. Вечные снега. Там же. С. 142-147.

Бальдомеро Лильо. Похищение солнца. Там же. С. 150-159.

Альваро Юнке. Бальбуль находит покровителя. (В соавторстве с С. Алениковой) // Лалу. Латиноамериканские рассказы. Изд. «Молодая гвардия». М., 1963. С. 5-11.

Хенераль Альберто Байо. Коммунистом будешь назван ты. «Дон». Ростов-на - Дону. 1963, №10. С. 122-123.

Чангмарин. Сире // Чангмарин. «Месть «Тауро». Изд. «Прогресс». М., 1964. С. 85-96.

Хесус Фернандес Сантос. Стриженая голова // Испанская новелла 20 века. Изд. «Художественная литература». М., 1965. С. 401-404.

Лауро Ольмо. История одной ночи // Там же. С. 459-463.

Луис Гойтисоло Гай. На окраине // Там же. С. 485-511

Хорхе Саламеа. Метаморфоза его превосходительства. «Иностранная литература». М., 1969, №7. С. 166-191.

Али Ламеда. Вьетнамские сонеты. «Иностранная литература». М., 1971, №1. С. 171-172.

Р. Маркес. В городе по имени Сан-Хуан // Современная вестиндская новелла. Изд. «Прогресс». М., 1975. С. 203-208.

Энрике Гонсалес Мартинес. «Порой листка опавшего паренье…» Пернатые молнии // Мексиканская поэзия 20 века. Изд. «Радуга». М., 1988. С. 25-26.

Энрике Гонсалес Мартинес. Голос ветра. Парабола двери. Кошмар. Клинок. Погоня. Беспроволочный телеграф. Расколотый час. Зов. Отрешенность // Там же. С. 26-32.

Диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук, написанные под руководством профессора В.С. Виноградова.

  1. Г.П. Зененко. Исследование субъектных и объектных беспредложных личных местоимений в испанском языке. Киев, 1975.

  2. А.А. Серебрянская. Окказиональная субстантивация с помощью lo в современном испанском языке. Киев, 1975.

  3. Н.М. Алесина. Значение и лексико-синтаксическая сочетаемость прилагательных hermoso, bello, bonito, lindo, guapo (на материале испанского языка Испании, Мексики, Кубы и Аргентины). Киев, 1976.

  4. Е.Н. Мамсурова. Исследование диалектного членения каталанского лингвистического ареала методами лингвогеографии и статистики (французский департамент Восточной Пиренеи). Москва, 1977.

  5. Г.И. Джалилова. Глагольные фразеологические сочетания с индихенизмами в латиноамериканском варианте испанского языка. Москва, 1980.

  6. Ю.Л. Оболенская. Переводы Ф.М. Достоевского в Испании: исторический обзор и лексико-стилистический анализ. Москва, 1980.

  7. Н.Г. Сулимова. Теоретические вопросы грамматики в испанской лингвистике ХУ - ХУП веков (на материале первых описаний индейских языков). Москва, 1983.

  8. З.И. Абашидзе. Творчество Николаса Гильена 1950-1960 годов. Тбилиси, 1983.

  9. А. Халилов. Сопоставительное изучение категории времени в испанском и узбекском языках (индикатив). Москва, 1983.

  10. Л.Г. Зернова. Контекстная реализация фразеологических единиц (на материале произведений Бенито Переса Гальдоса). Киев, 1984.

  11. Д. Мендоса Лимон (Мексика). Фольклорно-мифологические источники творчества Карлоса Фуэртеса и особенности его реализма. (1986, Москва).

  12. Тю Гуи Шон (Вьетнам). Поэзия Николаса Гильена и основные этапы его развития. Москва, 1986.

  13. Н.А. Мальцева. К истории переводов «Дон Кихота» (лексико-семантические проблемы). Москва, 1988.

  14. О.А. Сапрыкина. Язык и стиль галиссийско-португальских трубадуров. Москва, 1988.

  15. М.Ю. Оганисьян. Философско-эстетические принципы трагедии Кальдерона и Расина. Москва, 1988.

  16. Л.Н. Лапшина-Медведева. Романы Сиро Алегрии 30-40-х годов (к проблеме индихенизма в перуанской литературе). Москва, 1988.

  17. О.Г. Петрик. Индейские и африканские лексические заимствования в современном португальском языке Бразилии. Москва, 1988.

  18. Н.А. Богданова. Принципы изображения героя и авторская позиция в прозе Хуана Карлоса Онетти. Москва, 1989.

  19. М.В. Ларионова. Существительные широкого значения в современном испанском языке. Москва, 1989.

  20. И.Ф. Ликунова. Грамматико-стилистическое исследование прошедших времен португальского глагола. Москва, 1989.

  21. Е.А. Чагинская. Лексико-семантическая основа символики лирики Ф.Гарсии Лорки. 1990, Москва.

  22. В.В. Райтаровский. Развитие португальского языка в Мозамбике во взаимодействии с языками банту. Москва, 1990.

  23. Л.П. Семенова. Функционально-семантические характеристики герундиального инфинитива (на материале португальского языка). Москва, 1991.

  24. И.С. Христенко. Лингвостилистические особенности аллюзии как средства создания подтекста (на материале романа М. де Сервантеса «Дон Кихот» и произведений Б. Переса Гальдоса). Москва, 1993.

  25. Т.В. Павлова. Синтаксические особенности бразильского варианта португальского языка на уровне словосочетания. Москва, 1994.

  26. Д.С. Бобкова. Лингвостилистическое исследование системы символов в языке поэзии Хусто Хорхе Падрона. Москва, 1995.

  27. Е.Ю. Стрельцова. Лексико-семантическое поле «время» в философской поэзии Испании и Каталонии ХУШ в. Москва, 1995.

  28. М.П. Осипова. Проблемы языка испанской мистики (на материале произведений св. Хуана де ла Круса). Москва, 1997.

  29. А.В. Пеетерс. Понятие пространства и времени в португальской фразеологии (к вопросу о языковой картине мира). Москва, 1997.

  30. Е.В. Огнева. Второй латиноамериканский цикл Алехо Карпентьера (70-е годы). Москва, 1998.

  31. Г.М. Горенко. Особенности становления нормы ретороманского языка (на материале сурсильванского варианта). Москва, 1998.

  32. А.Г. Воронова. Эпитеты и определения в языке Камоэнса. Москва, 1999.

  33. Г.Э. Карсян. Лингвостилистический анализ карновально-игровых элементов в пьесах (esperpentos) Р. дель Валье-Инклана. Москва, 1999.

  34. Е. Г. Вершинина. Влияние субстратных и адстратных факторов на формирование национальных вариантов испанского языка Кубы, Пуэрто-Рико и Доминиканской республики. Москва, 2002.

Т.Б. Алисова

Некоторые синтаксические особенности староитальянской (флорентийской) прозы

В конце XIII-XIV вв. флорентийский диалект, единственный во всей Италии, начал приобретать черты, отличающие язык от диалекта, а именно: разнообразие функциональных стилей и литературных жанров, употребление в области межрегионального общения и образование устойчивой литературной традиции. Во Флоренции XIV в. эта традиция была закреплена появлением таких шедевров, как «Божественная Комедия» и «Декамерон». Как известно, именно престиж сочинений Данте, Петрарки и Боккаччо предопределил «ретроспективную» ориентацию кодификаторов и норматизаторов итальянского языка в XVI веке. Поэтому итальянский язык в отличие, например, от французского, почти не изменился в области морфологии. Вместе с тем, этого никак нельзя сказать о синтаксисе.

Несмотря на различие стилистических регистров у флорентинских авторов XIV в., существует ряд синтаксических особенностей, встречающихся в той или иной пропорции во всех стилях и жанрах. Именно эти отличительные признаки староитальянского синтаксиса находят себе параллели в ранней прозе других языков и поэтому могут быть названы типологическими.

Отличительные черты староитальянского в области синтаксиса наиболее отчетливо проявляются в сложном синтаксическом целом, состоящем из двух, трех и более предикативных центров, которые могут быть представлены эксплицитно в грамматической морфеме личного глагола или имплицитно в виде полупредикативных оборотов (в итальянской терминологии — proposizioni implicite).

В ранних прозаических текстах XIII в. преобладающей формой синаксической связи было соположение (паратаксис), т.е. линейная цепочка формально независимых предложений, не предполагающая конца и не обязательно соответствующая реальной или логической последовательности событий. Связь между звеньями цепочки выражалась, помимо соположения, также с помощью сочинительных союзов: et, anche, латинского item, изъяснительного ché, onde, sì che, и анафорических местоимений questo, il quale (=el questo), как, например, в книге банкиров Риккомано (1277); «Anche ebe Simone e Manno e monna Decha in fiorini libre 378, i quali danari s`ebero da Benintendi ... e questi danari fue dela parte de' fanciulli» (Sc. Testi, 17).8

Перечисленная цепочка даже самых ранних и примитивных текстов включает также элементарные типы гипотаксиса, т.е. подчинительной связи, выраженной условным союзом se, временным наречием quando, многозначным союзом ché и относительным местоимением che (il quale). Отношения подчинения существуют также между имплицитно-предикативными оборотами — деепричастными, причастными, инфинитивными и эксплицитно-предикативным сказуемым, содержащим морфемы лица, времени и наклонения.

Важно отметить, что в староитальянском различие между сочинительной и подчинительной связью было нечетким. В прозе ХIII-ХIV веков часто встречается так называемый парагипотаксис — конструкция, в которой главное предложение, следующее за придаточным (или деепричастным оборотом), присоединяется к нему сочинительным союзом et или усилительным si <lat.sic «так»: «E quando elli fu tornato ad Roma e papa Anastasio mori', e elli fu facto papa» (Sc.Testi, 102). «E dimorando qui costui, e due huomini passavano per la via, vennero insieme a parole» (Sc.Testi, 77)9 — букв. «И он, находясь там, и два человека [которые] проходили по дороге, стали ссориться ...» В этом примере присутствует также бессоюзное присоединение относительного придаточного.

Рыхлой (слабой) синтаксической связи в линейной цепочке предложений противостоит компактное полипредикативное целое (период), образцы которого ученые итальянцы (uomini litterati) видели в латинском языке. Компактность периода образуется благодаря развитию иерархии подчинительных связей и созданию во фразе «синтаксической перспективы». Итальянские переводчики латинских текстов столкнулись с тем фактом, что латинская фраза гораздо лаконичнее ее итальянского аналога и что зачастую для передачи смысла одного латинского слова нужно употребить несколько итальянских, как об этом пишет Бартоломео да Сан Конкордио в предисловии к своему переводу «Заговора Катилины» Саллюстия: «... conviene spesse fiate d’una parola per lettera dirne più in volgare, e non saranno però così proprie» (Volgariz.25).10

Вынужденное многословие итальянского перевода связано не только с тенденцией к пояснению латинских терминов и реалий, но и с различием принципов организации периода — «синтетического» в латинском языке и «аналитического» в итальянском.

Различие латинского и итальянского периодов хорошо видно из сопоставления, например, следующей фразы из «Заговора Катилины» и ее перевода Бартоломео да Сан Конкордио:

Ad hoc, si quis indicavisset de coniuratione quae contra rem publicam facta erat, praemium servo liberatem, et sesteria centum, libero impunitatem eius rei et sestertia ducenta milia (Sall.)

Altri eziandio ordinamenti fece il senato, cioè che se alcuno manifestasse niuna cosa de la coniuratione che contra ‘l Comune si facea, s’elli era servo dovesse essere afrancato e dovesse avere dal Comune cento sesterzi; s’elli era libero che, perch’elli vi fosse colpevole, non ne dovesse esser punito, anzi dovesse aver dal Comune dugento millia sesterzi (Bart.)

Подчеркнутые слова, формально не представленные в латинской фразе, необходимы в итальянском переводе, где соблюдаются тенденции романской речи, а именно: эксплицитное выражение предикативных категорий лица, времени, наклонения и указания на лицо — источник речи (il Senato), на производителя действия (il Comune), на само действие (выраженное в форме пассивных инфинитивов (non essere punito, essere afrancato), на логико-грамматические связи между предложениями.

Другими словами, сжатость латинского периода достигается за счет опоры на именные формы глагола и отглагольные имена. Компактность полипредикативного итальянского периода построена на многоступенчатом подчинении лично-глагольных предложений, связанных местоимениями и союзами.

В итальянском переводе «Заговора Катилины» встречаются лишь отдельные синтаксические латинизмы (например, инфинитив с аккузативом), вкрапленные в общую романскую структуру текста. Однако, стремление сохранить красоту оригинала заставляло многих итальянских переводчиков употреблять несвойственные романской речи латинизированные конструкции, которые делали итальянский текст не менее сложным для понимания, чем латинский. Так, в переводе III декады Тита Ливия (возможно, сделанном Боккаччо), можно встретить фразы, состоящие из сплошных латинизмов, например: «... non negherò per la non troppo sinceramente poco avanti adomandata pace o aspettata essere a voi sospetta la fede cartaginese a dovere la pace servare» (цит. Segre, р.47)11 — букв.: «Не буду отрицать [что] из-за не слишком искренне недавно предлагаемого мира или ожидаемого, [что] вам должна быть подозрительна клятва карфагенян мир сохранять». Помимо инфинитивного оборота с предлогом «а», созданного для передачи латинской конструкции с предложным герундивом — ad servandam pacem, а также инфинитива с номинативом после глагола речи (non negherò ... essere a voi sospetta la fede) здесь присутствуют такие отклонения от романского синтаксиса, как гипербат и инверсия: распространенное определение предшествует определяемому, а дополнение глаголу (la pace servare).

Относительно обратного порядка слов необходимо отметить тот факт, что в целях контрастного выделения дополнение помещается перед глаголом без анафорического повтора местоименной частицей как в современном языке, так и в староитальянских текстах разговорного характера, и никак не может рассматриваться как латинизм. См., например, у Паоло да Чертальдо: Il fanciullo maschio pasci bene ... La fanciulla femina vesti bene, e comme la psci no le cale (Cert., р.126)12 — «Мальчика корми хорошо ... Девочку же одевай хорошо, а кормить все равно как». То же можно сказать о препозиции специфицирующего определения, которое без контрастного выделения помещается после определяемого существительного как в латинском, так и в итальянском языке (ср.De bello gallico — La guerra di Gallia). У того же Паоло да Чертальдо находим предложное определение в препозиции, очевидно для подчеркивания спецификации: Il meno che puoi béi a uno pasto di due ragioni vino: se molti vini ti sono recati, odi d’uno che sia buono, e di quello béi mentre che basta (р. 120). «Избегай за обедом пить двух сортов вина: если перед тобой много разных вин, услышишь об одном, что оно хорошее, его-то и пей, пока не напьешься». Ту же выделительную «разговорную» инверсию дополнения и определения можно встретить и в прямой речи персонажей «Декамерона», например, в гневной тираде Гисмонды, обращенной к отцу: «Guiscardo non per accidente tolsi, come molti fanno, ma con diliberato consiglio elessi innanzi ad ogni altro» (IV, 1, 32)13, хотя в том же монологе встречается обычный для Боккаччо гиперлатинизм, а именно не оправданная эмоциональной нагрузкой препозиция относительных прилагательных, образованных от конкретных существительных: la volgare opinione (=l’opinione del volgo), la mia femminile fragilità (=la mia fragilità di donna).

В последних двух случаях препозиция специфицирующего определения является уже не формой эмоционального синтаксиса, а риторическим украшением «высокого» стиля, наряду с другой тоже типичной для Боккаччо определительной конструкцией, содержащей одно или два прилагательных-эпитета в препозиции к имени и одно прилагательное-эпитет в постпозиции, присоединенное союзом et: un bellissimo piano e dilettevole (Intr. 1,6), lo ‘mpetuoso vento e ardente della invidia (Intr. IV, 3).

Постановка личной формы глагола в конце периода, связанная обычно с инверсией дополнения, тоже далеко не всегда является признаком синтаксического латинизма. Так, например, у Дино Компаньи14 порядок «il verbo in fondo» в следующем примере эмоционально окрашен гневной интонацией с акцентом на обстоятельство образа действия (речь идет о Карле Валуа, который поклялся не пустить Корсо Донати во Флоренцию): «... Corso Donati ... era entrato in Firenze ... e passò l’Arno ... e entrò nella città come ardito e franco cavaliere. Non giurò messer Carlo il vero, perché di sua saputa venne» (XVIII, 196). Корсо Донати ... вошел во Флоренцию, ... Поклялся не по правде господин Карл, так как [Корсо] с его ведома пришел. Здесь в контексте общего паратаксиса инверсия обстоятельства также принадлежит разговорной, а не книжной речи.

Конструкции с неличными формами глагола встречаются в разной пропорции во всех староитальянских текстах. Они служат для сжатия перечислительных цепочек и перехода от сочинения к подчинению.

Наиболее древней и наиболее распространенной формой имплицитной предикации являются в старых текстах герундиальные конструкции. Их трудно назвать синтаксическими латинизмами, так как в итальянском gerundio смешались функции латинских герундия, герундива и причастия настоящего времени. Некоторые их употребления, близкие к латинским конструкциям с participium praesentis в современном языке вышли из употребления, см. например, в «Новой жизни» Данте: «Quella nostra Beatrice udìo da certe persone di te ragionando» (V.ХII, 6) = che ragionavano di te. Или: «E l’acqua schiarando, vide l’ombra che piangea» (Cont. Novellino XLVI)15 = E quando l’acqua si schiarì.

Обычно герундиальная конструкция функционально соответствует обстоятельственным придаточным времени, причины, условия или образа действия. При значении одновременности с действием главного предложения употребляется простой герундий. Герундий имеет сложную форму, если действие, им обозначаемое, закончено; в этом случае он чередуется с причастием прошедшего времени.

В ранней прозе XIII века (Novellino, Tristano Riccardiano, Brunetto Latini), где преобладают бессоюзное соположение и сочинительные цепочки личных предложений, герундиальные причастные обороты почти не встречаются. В прозе Данте они немногочисленны и оформляют семантически второстепенные элементы фразы, способствуя созданию синтаксической многоплановости: «... dico che né li poete parlavano così sanza ragione, né quelli che rimano deono parlare così non avendo alcuno ragionamento in loro di quello che dicono; però che grande vergogna sarebbe a colui che rimasse cose sotto veste di figura o di colore rettorico, e poscia, domandato, non sapesse denudare le sue parole da cotale vesta, in guisa che avessero verace intendimento» (VN, XXV, 10).

В середине XIV века, когда подражание латинским образцам берет верх над уже сложившейся романской структурой периода, герундий и причастие становятся основным способом выражения подчинения предикатов. При этом образуются цепочки неличных форм глагола — своего рода паратаксис, где стираются смысловые и формальные различия между главным и второстепенным предикатами, как например в следующей фразе из Декамерона: «Il Saladino ... avendo in diverse guerre e in grandissime sue magnificenze speso tutto il suo tesoro, e per alcuno accidente sopravvenutogli bisognandogli una buona quantità di danari, né veggendo donde così prestamente come gli bisognavano avergli potesse, gli venne a memoria un ricco guideo» (Dec. I, 3, 6).

Конструкция инфинитива с аккузативом принадлежит народной итальянской речи только после глаголов восприятия (vedere, sentire) каузативного глагола fare: «... E’ si disse che questo papa fece sacretamente pigliare papa Celestrino che rinunziò, e fecelo istrangolare ...» (Cont., «Cronichetta», р.472)16. Появление этой конструкции после глаголов dicendi, putandi, affectuum — синтаксический латинизм, часто встречающийся у Данте и у Боккаччо и сохранявшийся в письменном литературном языке вплоть до XIX века.

Наконец, о союзах и союзных местоимениях (наречиях). В отличие от сочинительных союзов e<lat.et, ma<lat.magis, многозначного изъяснительного союза ché<lat.quid, местоименных наречий quando, onde<lat.unde и условного подчинительного союза se<lat.si, итальянские "логические" союзы не имеют простых латинских этимонов и были созданы в средневековых канцеляриях из сочетаний союза che с предлогами, глаголами, существительными и даже целыми предложениями: di che, perché, però che, poiché, avegna che, avvegnadio che, con ciò sia cosa che, которые иногда следуют вплотную друг за другом, как, например, у Данте в «Новой жизни»: «Onde, con cio’ sia cosa che a li poete sia conceduta maggiore licenza di parlare ...» (VN, XXV, 7).

Тенденция к избыточному формальному выделению логической связности между периодами текста с помощью причинно-следственных союзов и местоименных слов часто делает неясными границы самого периода, который как бы не имеет конца, присоединяя все новые и новые фразы, ср., например, у Боккаччо: «I pastori dissero che ivi forse a tre miglia era un castello di Liello di Campo di Fiore, nel quale al presente era la donna sua; di che Pietro contentissimo gli pregò che alcun di loro infino al castello l’acompagnasse, il che due di liro fecero volentieri. Al quale pervenuto Pietro ... fu da parte della donna fatto chiamare» (Dec. V, 3.48).

Этот пример иллюстрирует также двоякую функцию слов «il quale» и «che» в староитальянском: они могут выступать (с предлогами или без предлогов) как относительные местоимения (il castello ... nel quale) и как присоединительно-указательные анафорики: di che ... contentissimo = e di questo ... contentissimo; al quale pervenuto ... = e pervenuto lì; il che ... fecero ... = e questo ... fecero.

А.В. Баканова

Особенности лингвистического анализа испанских фольклорных текстов на примере сборников народных сказок Аурелио М. Эспиносы

Очевидно, что фольклор — это особое искусство со своей природой творчества, образно-стилевыми свойствами, языковыми особенностями. Для лингвистического анализа наиболее важной является проблема не столько связанная с фольклорными сюжетами, бытованием произведений фольклора и их вариантов, отношением к другим текстам, сколько проблема возможности научного подхода к письменно зафиксированному тексту. Другими словами, для лингвиста важен вопрос перевода устного текста рассказчика, адресованного непосредственно слушателю и рассказываемому в определенной ситуации с определенной целью, в письменный текст со всеми вытекающими отсюда потерями, в частности, из-за условности записи. В своей статье «Язык фольклора»17 П.Г. Богатырев подробно останавливается на вопросе, насколько исследователь может быть уверен, что изучаемый им аспект является элементом именно фольклорного языка.

Выстроим вслед за Богатыревым несколько оппозиций: во-первых, так же, как язык литературы не равен литературному языку, язык фольклора следует отличать от языка того диалекта в его собственно коммуникативной функции, на котором звучит текст, ведь между ними имеются серьезные различия, которые проявляются и в фонетике, и в морфологии, и в синтаксисе; во-вторых, необходимо по возможности различать элементы, свойственные языку и стилю фольклорного произведения и речевой манере конкретного рассказчика. Итак, мы возвращаемся к вопросу о том, насколько важно для лингвиста работать с фольклорными текстами в их наиболее полной и точной фиксации, чтобы иметь возможность увидеть существующие различия между языком данного фольклорного текста и диалектом, между языком фольклора и литературным языком, а также увидеть особенности устной традиции в конкретной области и на территории всей страны.

В разных странах традиции собирания и научного подхода к записям фольклорных текстов складывались очень постепенно. В зависимости от общего направления научной мысли в то или иное время точное воспроизведение фольклорных произведений либо ставилось во главу угла, либо считалось далеко не достаточным для передачи истинного духа народного творчества. Записи и издания текстов сказок, в частности, отразили все этапы в становлении истинно научного подхода к работе с устным текстом.

Существует много сборников испанских народных сказок. Есть издания, в которых в той или иной степени отражен научный подход, есть издания, рассчитанные на широкую аудиторию, издания сказок для детского возраста.

Одними из наиболее важных и интересных исследований в области испанских народных сказок являются работы Аурелио М. Эспиносы-отца, изданные в начале двадцатого века, а также Аурелио М. Эспиносы-сына.

Работа Аурелио М. Эспиносы-отца «Народные испанские сказки» представлена четырехтомным изданием, первый том выходит в 1923 году в Стэнфорде. В нем вниманию читателей предлагаются испанские народные сказки, поделенные по содержанию на несколько групп, а также снабженные обширным комментарием с приведением отдельных вариантов сказок. В введении к первому тому дается краткий обзор истории изучения народных сказок и традиций, источников испанских народных сказок, исследований испанских и латиноамериканских народных сказок в США и странах Латинской Америки, особенностей языка народных сказок на примере издаваемого материала и проблем классификации материала.

Испания занимает особое место среди европейских стран, поскольку это страна, служившая посредником в передаче огромного числа восточных сказочных сюжетов и легенд в Европу. Многие переводы восточных сказок были сделаны именно в Испании на латинский и староиспанский языки. Не только посредством сознательной переводческой деятельности, но и благодаря тесному общению народов, проживающих в разное время на Пиренейском полуострове, многие сюжеты восточного происхождения вошли в европейскую сказочную традицию.

Научный интерес к устному народному творчеству особенно широко проявился в Испании во второй половине девятнадцатого века. Издаются многочисленные сборники фольклорных текстов, среди которых и около ста народных испанских сказок. Но для сравнительного изучения испано-язычных сказок было необходимо гораздо более полное собрание народных сказок именно Пиренейского полуострова, что и привело Аурелио М. Эспиносу к изучению текстов сказок испанской устной традиции.

Испания предстала перед глазами исследователя во всем богатстве устного сказочного творчества. За пять месяцев работы им было собрано в разных областях более трехсот сказок. Благодаря сотрудничеству Менендеса Пидаля, к собранным сказкам были также присоединены астурийские сказки Эдуардо Мартинеса Торнера, и, таким образом, в этой сказочной коллекции было представлено сказочное наследие почти всех регионов страны. Из них данное издание содержит двести восемьдесят сказок, которые издаются в том же виде, в каком они были рассказаны и являются, по мнению автора, народными сказками в полном смысле этого слова. Предлагаемые сказки — это полноценный материал для лингвистических исследований, что подчеркивает сам Аурелио М. Эспиноса, особенно в том, что касается синтаксиса и морфологии, поскольку в них встречаются специфические формы и обороты. Тем не менее, представленные в данной коллекции сказки отражают лишь небольшую часть сказочного наследия Испании. Но и они во многом могут служить основанием для сравнительного изучения испанского и латиноамериканского материала и привести к выводам о том, в частности, что многие латиноамериканские сказки происходят от сказок испанских, которые, в свою очередь, являются наследницами одного из восточных фольклорных источников.

В отношении языка испанских народных сказок Аурелио М. Эспиноса подчеркивает, что сказки собраны непосредственно из уст народных сказителей, и являются достаточно верным воспроизведением манеры рассказчиков. Первоначально некоторые особенности, фонетические, чаще всего, были зафиксированы с помощью знаков фонетической транскрипции, но впоследствии при издании весь текст стал передаваться средствами испанского алфавита, поскольку данное издание не предполагало чрезвычайно подробного и точного изучения фонетических и диалектных особенностей речи сказителей. Вследствие всего вышесказанного, подчеркивается разница между звучащим устным текстом и изданной сказкой, хотя в случае значительных изменений и ярких специфических черт в речи рассказчика использовалось близкое к оригинальному звучанию написание слов и групп слов. Диалектные и индивидуальные особенности в речи сказителя сохранялись в том, что касается используемого им словаря, особенностей выражения мысли, порядка слов в предложении, появления лишних звуков, исчезновения отдельных звуков, замены одного звука другим. Эти и другие особенности были переданы средствами испанского алфавита в той степени, в которой авторы сочли их отражающими некоторые закономерности произношения, свойственные диалекту или фольклорной традиции, в целом. Случаи ярко выраженных индивидуальных особенностей произношения не передаются в данном издании. В подтверждение этих положений автор приводит целый ряд примеров, говорящих о том, что основные усилия были направлены именно, чтобы передать средствами испанского алфавита лишь наиболее характерные особенности сказочного стиля.

В 1987 году в Мадриде выходит первый том народных сказок Кастилии и Леона, изданных Аурелио М. Эспиносой-сыном. Работа посвящена Аурелио М. Эспиносе-отцу и представляет собой часть более чем пятисот версий испанских народных сказок, собранных автором в области Кастилии и Леона. Автор аргументирует свой интерес именно к этой зоне тем, что Кастилия и Леон всегда играли важную роль в развитии испанской культуры в целом. Собранные сказки распределяются автором по группам, выделяется восемь типов сказок в соответствии с классификацией Аарне-Томпсона.

В отношении национальной и региональной специфики собранного материала автор делает следующие выводы: 1) большую часть собрания составляют сказки, сюжеты которых лежат в рамках западной фольклорной традиции; 2) отдельные сказки впервые фиксируются как сказки собственно области Кастилии и Леона; 3) также многие сказки с распространенной сюжетной линией получают особое звучание или в них вводятся новые элементы именно в исследуемых областях. Эти небольшие изменения, привнесенные сказителями одной области, представляют огромный интерес для фольклористики, поскольку для выяснения происхождения и бытования той или иной сказки важно знать как можно больше ее возможных вариантов.

Сбор фольклорного материала требует от собирателя большого внимания и строгого подхода. Основными критериями, которых придерживался Аурелио М. Эспиноса-младший, были, во-первых, считать народными только те сказки, которые были услышаны сказителем от других людей, а не прочитаны в письменных источниках, отсюда наибольший интерес автора к сказкам, рассказанным малообразованными людьми. Во-вторых, Эспиноса отмечает, что необходимо фиксировать с максимальной точностью все особенности речи рассказчика, того языка, на котором передавался рассказ из поколения в поколение. Таким образом, мы сможем быть уверены, что мельчайшая особенность языка, оборот речи, любая лексическая единица являются неотделимой частью народной традиции данной области.

В отношении языка сказок подход Эспиносы-сына почти полностью соответствует подходу его отца. В первую очередь он стремится в точности передать манеру и речь рассказчика. В области морфологии, синтаксиса и словарного состава эта задача легко выполнима. Однако, в том, что касается фонетической стороны текста, точность передачи его гораздо меньше, поскольку, как и в предыдущем случае, используются только знаки испанского алфавита. Но даже при таком способе фиксации автор старается передать наиболее характерные особенности народного произношения, как, например, исчезновение, добавление, замену звуков и иные фонетические феномены, за исключением элизии и синалефы и других явлений. Грамматическая и лексическая сторона текстов представляют прекрасный материал для исследования, но, тем не менее, с точки зрения диалектных фонетических особенностей материал является далеко не полным. Интересно отметить также, что даже при неполной фиксации автор старается в наибольшей степени передать специфику речи сказочника, даже когда в речи одного и того же человека встречаются расхождения при употреблении элементов в одинаковых позициях.

В предисловии Эспиноса приводит список рассказчиков, чьи сказки изданы в этих двух томах. Это подробный пронумерованный список, где помимо имени и фамилии сказителя указывается также его возраст, род занятий и место жительства. Автор отмечает пестрый состав рассказчиков и подчеркивает тот факт, что народность сказок как раз и представляет их необычайную ценность для нас в качестве кладезя народной мудрости и поэзии, ведь в них отражается и грубая речь деревенского жителя, и более осторожная человека образованного и зажигательный юмор юности вместе с опытом старших поколений.

Таким образом, особенно важным становится именно то своеобразие, которое позволяет увидеть в данном произведении отражение определённого национального духа. Ведь каждый народ в своём коллективном творчестве видоизменяет традиционные фольклорные сюжеты, темы и образы в зависимости от окружающих их условий жизни, уровня развития духовной и материальной культуры.

Д.Л. Гуревич

Феномен двойного отрицания в бразильском варианте португальского языка

В разговорной речи бразильцев достаточно часто встречается двойное отрицание при глаголе-сказуемом в предложениях с различной коммуникативной целеустановкой: в повествовательных, вопросительных и побудительных. Это контексты типа «Não sei, não», «Não quero, não», «Não estou entendendo, não» и им подобные.

Сразу оговоримся, что такое двойное отрицание, когда слова, содержащие «отрицательную» семантику, располагаются по обе стороны глагола-сказуемого, не являются грамматически обязательными для португальского языка, как, например, это имеет место во французском языке (типа Je ne sais pas). По-португальски не только возможно, но и нормативно одно отрицание: Não sei; Não quero; Não estou entendendo.

Вместе с тем, повтор отрицания не добавляет ничего к информативной (содержательной) части высказывания. Фраза «Não sei, não», встречающаяся чаще других высказываний с двойным отрицанием, выражает совершенно другие намерения говорящего, нежели фразы «Não sei nada / Não sei nada disso». В случае если говорящий произносит«Não sei nada / Não sei nada disso», он утверждает свое незнание относительно некоторого объема информации, о котором идет речь, полностью или частично. Фраза же «Não sei, não» отнюдь не обязательно является признанием в собственном неведении, у нее совершенно иные коммуникативные цели. Она может указывать на растерянность говорящего, на удивление, на нежелание или невозможность уточнить детали, на его неуверенность в собственной правоте.

Заметим здесь же, что под термином «говорящий» мы будем понимать автора высказывания с двойным отрицанием, под термином «собеседник» — любого другого участника диалога, который реагирует или стимулирует такое высказывание.

Иллюстративный материал, использующийся в данной статье, был заимствован из авторского сценария (typescript) многосерийного бразильского телесериала Felicidade, подготовленного к эфиру крупнейшей бразильской телекорпорацией GLOBO TV NETWORK OF BRAZIL в 1998 г.

Использование подобного языкового материала представляется оправданным, поскольку «идеология» бразильских сериалов, в отличие от их испаноязычных аналогов, создаваемых в других странах Латинской Америки, стремится показать не столько проблемы «небожителей», сколько повседневную жизнь большого количества людей: сельских жителей и жителей провинциальных городков, обитателей городских трущоб (favelas), представителей среднего класса и, наконец, крупной буржуазии. Сюжетные линии переплетены настолько, что любой персонаж рано или поздно входит в контакт со всеми остальными, сохраняя при этом присущие его территориальному и социальному происхождению речевые характеристики: представители образованных слоев общества говорят на более правильном, с точки зрения литературной нормы, языке, чем выходцы из городских низов, что естественно. При этом речь персонажей, независимо от социального статуса, не выглядит выхолощенной. Это вполне «живой» разговорный португальский со всеми его характеристиками, присущими квази-спонтанной разговорной речи. Сравнение диалогических реплик персонажей телесериала (монологи там практически не встречаются) с записями спонтанной разговорной речи, сделанными в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро, показывают совпадение ряда базовых принципов, на которых строится «бразильское» общение. Его отличительная характеристика — это нарочитая, с точки зрения носителей русского языка, апелляция к модусу собеседника и попытка заручиться его согласием или получить его одобрение при любых коммуникативных действиях говорящего (всевозможные «não é?»; «é?»; «está?»; «não?»; «não foi?»; «ham?» в фатической функции, способные также смягчать излишнюю, на взгляд говорящего, категоричность высказывания). Таким образом, на массиве реплик, составляющих основу сценария телесериала можно выделить ряд регулярно повторяющихся коммуникативных маркеров, модифицирующих высказывание. Эти маркеры универсальны и встречаются в репликах самых разнообразных персонажей. Списать это явление на особенности идиолекта авторов сценария нельзя, поскольку компания GLOBO TV располагает обширным штатом сценаристов, каждый из которых участвует в написании нескольких сценариев к разным телесериалам. Кроме того, политика этой телекорпорации, как уже отмечалось, заключается в том, чтобы создать такую художественную панораму, которая, при некоторой «сказочности» сюжета, оставалась бы тем не менее правдивой и вполне реалистичной как в бытовых деталях, так и в языковых особенностях, что, кстати, подтверждают и сами бразильцы. Можно считать, что интересующие нас в данной статье особенности бразильской разговорной речи носят широко распространенный характер, и использование такого специфического, на первый взгляд, иллюстративного материала вполне правомочно.

Каковы же функции двойного отрицания в бразильском варианте португальского языка?

Обратимся к примерам, которые представляют собой отрезки диалога, ограниченные в большинстве случаев двумя репликами.

ATAXERXES Tivemos uma briga mais ou menos feia. Não sei, não.

JOSÉ MARIA Tsc! A comadre tem lá seus defeitos, mas a cabeça dela vive no lugar, ela não ia fazer besteira.

В данном примере говорящий растерян, он рассказывает своему соседу о ссоре с женой. За репликой «Não sei, não» стоит приблизительно то же самое, что и за русским эквивалентом «Ну, уж не знаю / Не знаю, что и думать».

В следующем примере:

HELENA É ela não queria que o papai fizesse empréstimo no banco, aí ... escondeu a escritura do sítio.

ISAURA Eu não sei, não, sabe? Eu acho a sua mãe uma pessoa, inflexível, intolerante, até um pouquinho arrogante ...

говорящий узнает об одном из персонажей нечто, что не укладывается в обычные рамки. Это полурастерянность-полуудивление. Парафразом могло бы быть высказывание «Não sei o que dizer» — «Даже не знаю, что сказать». Подобная интерпретация приемлема и следующем примере:

ISAURA Eu acho a sua mãe uma pessoa inflexível, intolerante, até um pouquinho arrogante ... mas não sei, não ... nessa história do sítio eu não sei se ela está certa.

Клише «Não sei, não» часто может выступать как реакция общего несогласия с собеседником, когда говорящего не устраивает либо тема, либо общий ход рассуждений собеседника:

ATAXERXES A gente não pode pensar, quando muda, que é para pior.

AMETISTA Ah ... tsc! ... eu não sei, não. Eu acho que eu acho que a gente devia ter pensado melhor, devia ter resistido mais a cidade.

В этом примере русским эквивалентом, отражающим необходимую в таком контексте прагматику высказывания, могло бы быть «Ну, не знаю / Не уверен / Причем здесь это?».

Характерным примером, отражающим различия между «Não sei» и «Não sei, não», служит такой пример:

JOSÉ MARIA Ninguém some assim no ar.

TUQUINHA Eu não sei, não, mas eu acho melhor a gente dar uma procurada na ...

ARISTIDES Onde?

TUQUINHA Eu não sei, mas ... eu acho que a gente deve ir no Instituto Médico Legal.

Реплика «Eu não sei, não» свидетельствует о неуверенность говорящего, он ничего не утверждает и ничего не отрицает, он несколько растерян и удивлен, хотя и вносит предложение, как надо поступить. Возможным эквивалентом в русском может быть фраза типа «Ой, я даже не знаю». В то же время реплика «Eu não sei» является четким и адекватным ответом на вопрос «Onde?». Здесь говорящий имеет твердые позиции: он действительно не знает и знать не обязан. Реплика «Eu não sei» с одним отрицанием отражает именно эту прагматику — прагматику твердого знания, только с обратным знаком.

Таким образом, «Não sei» и «Não sei, não» ни в коем случае не являются синонимичными высказываниями. (Заметим в скобках, что «Não sei, não» не является более сильным отрицанием, чем «Não sei», для этого в португальском есть свои соответствующие средства: «Não sei de jeito nenhum / Não sei mesmo».) Частые ошибки в скверных переводах бразильских сериалов, когда неверно понятая прагматика высказывания «Eu não sei, não» делает реплику абсурдной, поскольку возникает противоречие с контекстом, — печальное тому подтверждение.

Можно сказать, что «Não sei, não» — это речевое клише, поскольку его употребление почти стандартизовано, кроме того, оно встречается гораздо чаще, чем двойное отрицание с другими глаголами. Это клише — признак того, что говорящий находится в некотором психологическом замешательстве, а следовательно, испытывает определенные коммуникативные затруднения, хотя и понимает, что от него ждут некоей вербальной реакции.

В вопросительных высказываниях двойное отрицание определенным образом модифицирует прагматику вопроса. Если вопрос касается намерений собеседника, то это в большей степени предложение, нежели вопрос. Рассмотрим пример:

ÁLVARO Você não quer tomar um banho, não? A água não é fria.

HELENA O quê? Eu tomar um banho de piscina aqui dentro?

ÁLVARO Claro, e por quê não?

Здесь говорящий демонстрирует определенную настойчивость, разворачивающийся спор это подтверждает. Вопрос, являющийся в данном случае косвенным речевым актом — актом предложения — построен таким образом, что собеседнику требуются некоторые коммуникативные усилия, чтобы отказаться от этого предложения. Вопрос, построенный без отрицания «Você quer tomar um banho?» предполагает, что собеседник может в равной степени как согласиться, так и отказаться. Вопрос с двойным отрицанием указывает на то, что говорящий ждет от собеседника именно согласия. Вот почему автор предложения начинает уговаривать своего собеседника: «Claro, e por quê não?».

Достаточно характерным примером, показывающим разницу между вопросом-предложением, построенным без отрицания, и с двойным отрицанием является следующий контекст:

CLAUDETE Sessão das dez. Querem ir?

ISAURA Não, obrigada. Vocês não querem tomar um cafezinho, não?

BATISTA Não, não, obrigado. Eu não quero.

В первой части примера на вопрос-предложение «Querem ir?» говорящий отвечает «Não, obrigado». Этого ответа вполне достаточно: соблюден принцип вежливости, а вопрос без отрицания оставляет собеседнику возможность выбора. Во второй части примера на вопрос «Vocês não querem tomar um cafazinho, não?» собеседник вынужден реагировать более многословно, чтобы не оказаться невежливым и в то же время преодолеть установку на согласие, предполагаемое вопросом с двойным отрицанием. Таким образом, фраза «Vocês não querem tomar um cafеzinho, não?» является прагматически более сильным предложением чего-либо, чем стилистически нейтральная «Vocês querem tomar um cafеzinho?».

Если вопрос с двойным отрицанием касается третьего лица, то говорящий ждет от собеседника скорее подтверждения своего предположения, чем опровержения:

LÍDIA A Helena não vai vir, não, hein?

ATAXERXES Vai, sim, senhora.

Одним из возможных прагматически адекватных вариантов перевода первой реплики в этом примере может быть такой: «Я надеюсь, Элена придет? / Элена будет?» с соответствующей, подтверждающей убежденность говорящего в том, что действие случится. Ответная реплика «Vai, sim, senhora» — прагматически более сильная, чем просто «Sim», — может быть истолкована как «оправданные ожидания»: спрашивающий получил именно тот ответ, на который рассчитывал. Аналогичен и следующий пример:

ALMA Você não vai para o escritório hoje, não?

ÁLVARO Vou. Vou um ... pouco mais tarde.

Любопытно, что если бы вопрос содержал только одно отрицание, то это свидетельствовало бы о том, что спрашивающий ожидает, что действие не состоится. Ср. пример:

ATAXERXES E a sua mãe? Você não vai contar para ela?

HELENA Eu não. Tsc! Para quê?

В следующем примере:

GERSON O Álvaro já se considera absolutamente descomprometido com a Débora, só isso.

ALMA É ... mas ela não está pensando assim, não, não é?

GERSON Ela não pensará assim, mesmo vendo o Álvaro com outra mulher no altar ...

вопросительная реплика вообще ближе к утверждению, чем к вопросу, говорящий почти не сомневается в том, что он прав. Характерно и то, что ответная реплика не является, строго говоря, ответом на вопрос, а является развитием мысли, высказанной самим спрашивающим. Вопросительность в реплике «Mas ele não está pensando assim, não, não é?» продиктована не столько коммуникативной необходимостью задать вопрос (как видно из контекста, вопроса-то и не было), сколько общими правилами ведения диалога в португальском языке, особенно в Бразилии, где очень часто говорящий использует фатическую функцию и апеллирует к модусу собеседника; регулярным материальным выразителем этого коммуникативного действия выступает словосочетание «não é». Это объясняется особым, на наш взгляд, конечно, речевым поведением бразильцев (и в меньшей степени португальцев), для которых апелляция к модусу собеседника и поддержание речевого контакта (коммуникативного присутствия) нуждается в постоянном подтверждении. Незнание или игнорирование этой особенности часто ведет к коммуникативным неудачам. (Автор данной статьи, несмотря на определенный опыт общения на португальском языке, неоднократно сталкивался с ситуациями, вызывавшими у него «коммуникативный ступор». Так, в частности, в разговоре с бразильским лектором, я услышал фразу: «Mas que bonito é esse outono em Moscou!». В соответствии с нормами русского речевого поведения, где не принято чересчур эмоционально восхищаться, я отреагировал стандартным междометием: «Угу». На что моя собеседница всплеснула руками и потребовала от меня, — именно потребовала! — чтобы я восхитился вместе с ней как-нибудь более внятно: «Fala como é bonito! Fala pelo amor de Deus!». Я же просто не знал, как реагировать. После чего она стала упрекать меня в несоблюдении норм вежливости и сказала, что в Бразилии подобный отказ поддержать эмоции собеседника воспринимается как подчеркнутая холодность.)

В повествовательных высказываниях фразы с двойным отрицанием всегда ориентированы в предтекст. В большинстве случаев они указывают на то, что импликация, вытекающая из предшествующей реплики собеседника, на взгляд говорящего, неверна. Обратимся к примеру:

MARIO Pode ficar á vontade o tempo que quiser, não é ...

AMETISTA Eu não pretendo me instalar aqui, Mário, incomodar você, não. Eu vou ficar hoje e amanhã, e depois ...

Говорящий как бы спорит с потенциальным недовольством собеседника по поводу того, что говорящий, возможно, надолго останется гостить в его доме, хотя это недовольство и скрыто вежливостью. Говорящий угадывает мысли собеседника и как бы отвечает на них. Возможный русский перевод обязательно будет содержать модальную частицу, адресованную в предтекст: «Да я и не собираюсь оставаться здесь ... [как вы могли бы подумать]». Аналогичною ситуацию можно наблюдать и в следующем примере:

MÁRIO Você não tem nada que agradecer, não, Zé. Eu não fiz um empréstimo ...

Говорящий оказал любезность собеседнику, но в меньшей степени, чем тому кажется: «Да тебе не за что меня благодарить [как ты собираешься]». Заключительная часть реплики «Eu não fiz um empréstimo» объясняет такое речевое поведение говорящего.

Тезис о том, что повествовательные высказывания с двойным отрицанием указывают на предтекст, можно наглядно проиллюстрировать на следующем примере:

MARIA Hum! ... Eu tenho medo.

JOSÉ MARIA Medo de quê?

MARIA De perder o marido.

JOSÉ MARIA Tsc! Ah, o Batista tem juízo. [=> e você vai ver isso]

MARIA É, pode ser, mas eu não quero pagar para ver, não.

Если домыслить наиболее вероятную импликацию к реплике «Ah, o Batista tem juízo [e você vai ver isso]», то фраза с двойным отрицанием является ответной репликой именно на эту неверную, на взгляд говорящего, мысль. Типичен также и такой пример:

AMETISTA Lídia, vamos. Você tem é que procurar escola, trabalho ... que não veio aqui

para o Rio para passear, não.

Фраза с двойным отрицанием является возражением на невысказанное, но угадываемое из логики ситуации и контекста мнение собеседника, с которым говорящий, как мы видим, не согласен. Отсюда возможный перевод: «Ты приехала в Рио отнюдь не для того, чтобы гулять ...». Аналогично речевое поведение говорящего и в такой ситуации:

ALMA Está de dieta?

ÁLVARO Não, isso, não. Se bem que eu estou precisando. Engordei ultimamente, não é, mamãe?

CÂNDIDA Não engordou, não.

Собеседник считает, что потолстел и ждет от говорящего подтверждения. Говорящий, напротив, не согласен с ним и выражает свое мнение достаточно категорично, адекватным переводом могла бы быть фраза с модальной частицей: «Да нет, совсем не потолстел». И, наконец, последний пример с двойным отрицанием в повествовательном высказывании:

ALMA E quem é que te fez engordar?

ÁLVARO Hein?

ALMA Quem te fez engordar?

ÁLVARO Como quem? Não é assim que se deve perguntar, não, você tem que perguntar o quê me fez engordar e não quem.

где говорящий эксплицирует неверную пресуппозицию собеседника в своей реплике: «Да не так надо спрашивать / Да кто же так спрашивает?».

Сходная картина наблюдается в побудительных высказываниях с двойным отрицанием. Примеры:

(a) CÂNDIDA Sabe que eu fiquei casada quase quarenta anos e nunca tirei a aliança do dedo? E não pensa que é coisa de velho, não, porque o meu filho Álvaro, usou a dele até outro dia ...

(b) DÉBORA Ah! não fica brava comigo, não, está? Eu sou assim mesmo. O amor acima de tudo.

(c) HELENA Eu não me sinto bem aqui.

ÁLVARO Por quê? Nós estamos sozinhos.

HELENA Pois é, mas eu me sinto com se eu estivesse assim ... tsc! ... cometendo uma traição com a sua mãe.

ÁLVARO Que absurdo! Por quê isso? Vai, não pensa assim, não!

Во всех этих случаях интересующая нас реплика опять же ориентирована в предтекст, эксплицированный, как в (c), или имплицированный, как в (a) и (b).

Анализ повествовательных и побудительных фраз с двойным отрицанием позволяет предположить, что в бразильском варианте португальского языка наметилась тенденция к формированию новой модальной частицы — não, — которая в определенных контекстных условиях автоматически адресует собеседника в предтекст и указывает на то, что говорящий не согласен с высказанным или предполагаемым мнением. Для языка с относительно скромным репертуаром модальных частиц, каким является португальский, подобная тенденция любопытна.

Подводя итог, необходимо сказать, что двойное отрицание — сугубо бразильский феномен, которого не знает пиренейский вариант, что свидетельствует о том, что данное явление принадлежит не системе языка, а особенностям ее реализации. Можно предположить, что двойное отрицание — это особое средство выражения ряда прагматических значений, необходимость вербализации которых ощущают бразильцы и не ощущают португальцы. Возможно, это связано с тем, что апелляция к модусу собеседника и экспликация собственных коммуникативных установок и коммуникативных намерений в большей степени свойственна бразильцам, нежели португальцам. Нащупывая общее, интегральное, значение фраз с двойным отрицанием, можно сказать следующее: двойное отрицание — маркер определенной речевой коллизии, когда диалог в какой-то точке отклоняется от предписанных (и описанных) норм; коммуникативные условия высказывания с двойным отрицанием, как правило, заложены не в вербализованном контексте, а во внутреннем контексте собеседника. Иными словами, это не столько возражение против высказанного, сколько возражение против предполагаемого (что, кстати, характерно для модальных частиц). Наконец высказывание с двойным отрицанием, в отличие от высказывания с одним отрицанием, не поддается верификативной оценке (по шкале «истинно — ложно»), у него иной коммуникативный статус, оно должно оцениваться по шкале «уместно — неуместно» (правильная реакция — неправильная реакция). Все это говорит в пользу того, что высказывания с двойным отрицанием являются объектом дискурсивного анализа и не могут рассматриваться в рамках традиционного грамматического подхода к анализу языковых явлений.

Литература

Баранов А.Н., Кобозева И.М. Семантика общих вопросов в русском языке (категория установки) // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. Том 42, 1983, N3. С. 263-274.

Крейдлин Г.Е. Лексема даже // Семиотика и информатика. — М., 1975. Вып. 6.

Ducrot O. Princípios de semântica linguística (dizer e não dizer). — São Paulo: Cultrix (tradução portuguesa). 1973.

Capataz Franco A. Descrição linguística das partículas modais no português e no alemão. — Coimbra: Coimbra Editora, 1991.

Ataliba Teixeira de Castilho. (org.) A linguagem falada culta na cidade de São Paulo. Vol. 1-4, São Paulo, 1986

Мартынова Л.Л. Значение португальской модальной частицы sempre // Вопросы иберо-романской филологии. Выпуск 4., М.: Изд-во МГУ, 2001. С. 75-92.

Официальный сайт телекорпорации GLOBO TV: .br

Т.Ю. Загрязкина

Учебники по иностранному языку и культурные стереотипы (на французском материале)

Среди трудов Венедикта Степановича Виноградова – филолога-романиста, языковеда, специалиста в области переводоведения — важное место занимают работы, посвященные практике преподавания иностранных языков. Учебники, грамматики, пособия, написанные В.С. Виноградовым, являются основой профессиональной подготовки поколений филологов и педагогов и способствуют распространению иностранных языков в нашей стране. До сих пор тысячи студентов изучают эту проблематику по книгам В.С. Виноградова, имеющим как теоретическую, так и практическую направленность.

Данная статья также посвящена практическому вопросу, связанному, однако, и с теоретическим осмыслением одной из важных тем современной науки. Это тема «образа языка», или коллективных представлений, обусловленных ассоциативным восприятием изучаемого языка и культуры и отраженных (и формируемых) в том числе в учебниках и учебных пособиях.

Начнем с одного примера. В Московской экономической школе проводилась олимпиада для школьников «Полиглот-2004». Результаты олимпиады показали, с одной стороны, высокий уровень языковых знаний учеников, с другой — стандартность и стереотипность ответов, относящихся к культуре Франции. Так, были отмечены пробелы в области «высокой» культуры, литературы, искусства. Самыми трудными заданиями оказались те, которые были связаны с французскими художниками, писателями, философами, причем самыми известными. Обнаружились и пробелы в области научной и технической культуры. Например, при освещении темы «Достижения и проблемы современной цивилизации» ни один из участников не коснулся научно-технических достижений.

Попытаемся выявить причины, обусловившие сужение знаний в тех областях культуры, которые до сих пор казались хорошо известными.

Традиционное романтически-художественное восприятие

Если рассматривать образ страны и языка как концепт культуры, то в нем можно выделить более стабильные компоненты и компоненты, находящиеся в развитии.

Стабильное ядро образа Франции и французского языка в России долгое время было связано с традициями литературы и искусства, и в известной степени оно сохраняется до сих пор. Приведем ответы, данные студентами нескольких факультетов МГУ на вопрос, почему они изучают французский язык.

Мнения студентов естественных факультетов можно разделить на три группы:

  1. Культурная мотивация. Французский язык ассоциируется с европейской литературой и культурой.

  2. Романтическая мотивация. Французский язык воспринимается как самый красивый и гармоничный из всех языков мира.

  3. Прагматическая мотивация (об этом типе мотивации см. далее).

Ответы студентов одного из гуманитарных факультетов МГУ похожи на ответы естественников, хотя и не полностью совпадают с ними: романтическая мотивация у гуманитариев уверенно занимает первое место. Так, две трети полученных ответов содержали прямое указание на «красоту французского языка»: «он очень красиво звучит», «он очень красивый», «я считаю его очень красивым» и т. д.

Культурная и романтическая мотивации в принципе взаимосвязаны. Они отражают стабильное ядро традиционных представлений русских, для которых французский язык — вектор приобщения к европейской культуре. Это представление очень давнее. Когда в 1689 г. французский дипломат Ля Невиль впервые приехал в Москву, он поставил вопрос о языке, связав французский язык с глобальной цивилизацией, новой для России того времени: «… все авторы, древние и современные, переведены на этот язык»18. Апогей такого представления о французском языке приходился, как известно, на вторую половину XVIII в. — первую половину XIX в. В дальнейшем восприятие французского языка как языка исключительного смягчилось, но не исчезло. Аксиологические компоненты, составляющие образ Франции, являются своего рода отголоском предшествующих эпох, хотя и довольно стойким. Эта стойкость объясняется несколькими причинами.

Прежде всего, логикой мифа, который передается из поколения в поколение во многом в неизменном виде, несмотря на трансформации в обществе, образовании, методах преподавания. Если десятилетия назад наши учебники включали большое количество литературных произведений, то в современных учебниках их гораздо меньше или они вовсе отсутствуют. Образ языка, сложившийся у преподавателей десятилетия назад, продолжает влиять на коллективные представления их сегодняшних учеников. Свою роль играют и школьные, несколько романтизированные, впечатления от классической литературы: голубой флер, который покрывает прошлое России, жизнь и быт дворян, по аналогии распространяется на французский язык, связанный с этим миром.

Такое видение, несущее печать предшествующих эпох, сегодня представляется неполным. Ослабление роли французского языка в России часто объясняют глобализацией и другими политическими и экономическими причинами. Не преуменьшая этих причин, отметим и особенности образа Франции, в значительной степени архаизированного и не всегда отвечающего реалиям сегодняшнего дня. Литературных и художественных граней традиционного образа оказывается недостаточно. Неудивительно, что он подвергается изменениям, хотя и далеко не однозначным.

Рассмотрим эти изменения, сопоставив социокультурное содержание современных учебников с исследованиями культурологов, отражающими более широкий взгляд на проблему.

Грани современного образа

Нет необходимости специально напоминать о многообразии межкультурных исследований, которые проводятся в настоящее время в отечественной и зарубежной науке. И это не случайно. Концепт «свой» неразрывно связан с концептом «чужой». Понятие «здесь» — это то, что характеризует культурную группу и делает ее «иной» по отношению к другой группе. Именно отношение между «своим» и «чужим» и составляет смысл межкультурного подхода к изучению человека и общества.

Однако такой подход пока не осуществляется в учебниках по французскому языку. Материалы, созданные во Франции и предназначенные для международной аудитории, и не могут ставить себе такой цели. В некоторых из них есть общие вопросы типа: «Скажите, в какой степени жители вашей страны похожи на французов или отличаются от них?» или «В вашей стране тоже есть различия между северными и южными регионами?» и др. Учебники, создаваемые в нашей стране, могли бы более последовательно проводить этот принцип, однако в настоящее время дело обстоит иначе. Большая часть «нагрузки» по осуществлению межкультурного подхода все еще полностью ложится на преподавателя или самого студента.

Другой важной стороной культурологических исследований является проблема человека в обществе. Обычно ее рассматривают в связи с вопросами культурной идентичности, точнее, идентичностей, так как человек одновременно ощущает свою принадлежность к разным группам и коллективам: наднациональным, национальным, региональным, локальным.

Между тем, в учебниках по иностранному языку превалирующим, если не единственным, является национальный уровень, именно он считается и начальной, и конечной точкой отсчета. Региональный уровень в них почти не отражен или отражен поверхностно. Чаще всего упоминаются лишь некоторые памятники, отдельные блюда местной кухни и — неизменно — три слова: региональные формы числительных septante, octante, nonante (семьдесят, восемьдесят, девяносто), которые встречаются во французских регионах, а также Канаде, Бельгии, Швейцарии (cр. литературные формы soixante-dix, quatre-vingt, quatre-vingt-dix). Наднациональный — общеевропейский — уровень, за редким исключением, представлен также недостаточно.

Количество материала — статей, отрывков статей, текстов, — иллюстрирующего в современном учебнике ту или иную тему, довольно велико (если не сказать, калейдоскопично). Учебники переиздаются часто, постоянно появляются все новые и новые серии. Вместе с тем, социокультурное содержание многих из них ограничено и неполно. В учебниках обнаруживаются и стандартные персонажи, и стандартный набор тем. Безусловно, при изучении чужой культуры нельзя обойтись без установочных тем «Семья», «Дом», «Проблемы молодежи» и т. д., но, как считает Ж. Ольтцер, они представлены все же слишком однообразно19. Обращает на себя внимание и стремление показать Францию почти исключительно как страну высокой моды, лучшей в мире кухни и лучших духов.

Социокультурное содержание учебников разных уровней имеет разный объем: материалы для совершенствующихся более разнообразны, чем материалы для начинающих или продолжающих. Между тем, среди общего количества людей, изучающих французский язык в России, третьего, самого высокого, уровня достигает лишь меньшая часть учащихся. Большая часть останавливается на втором или даже на первом уровне. Представления о Франции самых массовых категорий учащихся оказываются в связи с этим весьма упрощенными.

Возникает парадокс: французский язык начинают изучать под воздействием романтически-художественного стереотипа, который в процессе обучения сменяется другой моделью, нередко обедненной до формулы «вино-сыры-духи».

Несмотря на разнообразие учебников, которые доступны российским студентам в настоящее время, образ страны складывается неполным и односторонним. Учебники отражают ожидания части учащихся, для которых Франция ассоциируется только лишь с «искусством жить» (le savoir-vivre), и при этом сами формируют стереотип именно в этом направлении.

Взгляд «сверху» и «снизу»

Среди материалов по французскому языку и культуре учебник Н. Мошан стоит особняком20. Это не простое описание аспектов французской жизни по разделам, типичное для многих курсов по французской цивилизации, а своего рода взгляд «сверху» на сами основы французской культуры, проблему стабильности-изменчивости этих основ и ценностей.

Какие же ценности представлены в учебнике? Они различаются в зависимости от того, каким путем передаются: через школу, правовые и государственные документы, относятся они к верованиям и суевериям, области юмора, привязанности к прошлому и привязанности к французскому языку, сфере интеллектуальной деятельности или ритуалам обыденной жизни, в том числе застолью и праздникам, семейным, социальным отношениям, хорошим и плохим манерам и т. д. Многие ценности характеризуют именно французский менталитет: это знаменитая французская вежливость (politesse), особое отношение к своему языку и др.

Ценности и концепты рассматриваются не с одной, а с разных точек зрения. Так, представление французов об их языке, которое отражено на страницах учебника, позволяет студенту выйти, наконец, за пределы уже знакомого нам впечатления о французском всего лишь как о «самом красивом языке» в мире. Данное впечатление может создать мотивацию при выборе языка, но оно может быть и источником разочарования впоследствии, когда студент столкнется со всеми трудностями этого языка. Среди них «противоречивая» орфографическая система, глубокое различие между письменной и устной речью, высокая степень нормализации и, как следствие, жесткое отношение к погрешностям синтаксиса и стиля и т. д. Упоминания об этом не часто можно обнаружить в учебниках, и в этом случае учебник Н. Мошан является исключением.

Еще один аспект, который последовательно отражен в учебнике, тем самым отличая его от других пособий такого рода, это особое отношение французов к своей истории. Недаром исследование менталитетов во французской научной литературе всегда было тесно связано с проблемами устной истории (histoire orale), т.е. истории, переживаемой на бытовом уровне и отраженной в речи коллектива о себе. Многие культурологические проблемы во французской научной литературе рассматриваются именно в рамках устной истории и в соответствующих терминах. Достаточно вспомнить концепцию «мест памяти» (les lieux de la mémoire) П. Нора как символов, идентифицирующих нацию в глазах самих французов, а также проблематику «живой истории», восходящей к традиции школы Анналов: это работы Л. Февра, М. Блока, Ж. Ле Гоффа, Ф. Броделя и др.

Между тем, в учебниках по французскому языку исторические сведения приводятся в традиционно-номенклатурном духе, как собрание фактов. Представления самих французов, по терминологии М. Блока, «зрителей-участников истории», при таком подходе остаются в стороне. Учебник Н. Мошан и в этом плане является исключением. Здесь прослеживаются изменения исторической памяти французов, их восприятия галльского мифа, культа героев, республиканских ценностей и в конечном счете самого концепта нации.

Среди других материалов, стоящих особняком, можно отметить и учебник Р. Буржуа и С. Эрен «Франция регионов» — своего рода взгляд «снизу»21.

Слово «регион» используется авторами условно. Это обозначение не административного деления Франции, а более крупного пространства, с одной стороны, произвольного, с другой — обладающего внутренней общностью: Запад, тяготеющий к стихии океана, Средиземноморье, представляющее особый мир, Север и Восток — «проблемный» регион, не раз переходящий из рук в руки Франции и Германии, Центр — серединная, глубинная Франция; столичный Иль-де-Франс, спокойный Центр-Запад — самый зеленый уголок, счастливое сочетание города и деревни, индустрии и сельского хозяйства, работы и отдыха на лоне природы. Каждый раздел-регион отражает не что иное, как жизнь старых провинций: их упразднила Французская революция, но они сохранились в коллективных представлениях и французов, и иностранцев. Эти коллективные представления также приводятся в учебнике: «Север и Восток в целом имеют плохую репутацию, даже если она и не соответствует действительности: это грустные места с индустриальными пейзажами, угольными шахтами (недаром говорят «черная страна»), там холодно …»22.

Учебник ориентирован на средний уровень владения французским языком, что делает возможным его самое широкое использование.

Только ли гуманитарная сфера? Только ли традиционный учебник?

Дополнение и развитие коллективных представлений о Франции требует выхода за пределы учебника, пусть даже и очень хорошего, и за пределы одной лишь гуманитарной сферы в целом.

Возвратимся в связи с этим к третьей группе ответов, данных студентами-естественниками. Это профессиональная мотивация. Для того, чтобы найти свое место в профессиональной сфере, студентам недостаточно знать только английский язык. Французский воспринимается ими как способ найти лучшую работу. Справедливости ради отметим, что студентам-гуманитариям подобный прагматизм свойственен в меньшей степени. Такой ответ дается крайне редко: «… сейчас французский язык знает очень мало людей, тогда как английский знает каждый второй, я думаю, что специалисты со знанием французского языка будут более востребованы».

Профессиональная мотивация требует освоения языка профессии, связанного, как это показал Д. Леман, с концептом научной школы. Научная культура и язык, в формах которого осуществляется этот вид творчества, взаимообусловлены и в то же время противопоставлены другой культуре и другому языку23. Единицей сопоставления научных школ и культур, как нам кажется, может стать так называемое «дифференциальное отклонение» («écart différentiel» — термин Леви-Строса, использованный им в другой связи). Это бинарная оппозиция фактов разных культур, установленных относительно друг друга методами дискурсивного анализа.

Материалы по иностранным языкам для разных специальностей (математиков, механиков, биологов и др.), разработанные в МГУ за последние годы, способствуют выявлению этих оппозиций. Выходя за пределы фразы на более широкое пространство текста, авторы стремятся показать способы построения научной речи, свойственные именно французской школе. В разумных пределах часть этого материала полезна и для более широкой аудитории.

Можно по-разному изучать язык и культуру страны. Можно это делать на основе четко заданных программ, а можно избрать иной путь — свободного поиска, свободного выбора, нежестких модулей. Этот путь и предлагает компьютерная программа «Звуковая энциклопедия», осуществленная под эгидой Библиотеки иностранной литературы в рамках проекта МГУ (факультет иностранных языков) – Париж-X (Нантер)24. В основе «Звуковой энциклопедии» лежит стремление представить память мира через память России и Франции и сделать это в двух формах: в форме живой речи со всеми ее особенностями и параллельно в текстовой форме. Название проекта не случайно: 7 000 аудиозаписей – лекций, круглых столов, бесед и радиопередач — настолько разнообразны, что в своей совокупности они составляют энциклопедию в полном смысле этого слова. Они являются энциклопедией еще и потому, что отражают разные точки зрения на сходные проблемы. Среди авторов не все занимают одну и ту же ступеньку в науке. Часть передач более развлекательна, другая – более академична. К одним можно обратиться для того, чтобы послушать поэзию, к другим — для того, чтобы почерпнуть информацию, к третьим – для того, чтобы просто услышать голос известного лектора. Материалы «Звуковой энциклопедии», охватывающие все области гуманитарных знаний (языкознание, литературоведение, историю, культурологию, политологию, социологию, экономику, философию, психологию и т. д.), могут существенно разнообразить представления студентов о мире изучаемого языка.

Заключение

Существует много способов расширения социокультурного содержания учебников по иностранному языку. В этой статье были предложены далеко не все: есть и другие, возможно, более действенные. В любом случае, преодоление схематизма и ограниченности культурных стереотипов, формируемых учебниками, будет способствовать обогащению и мира ученика, и мира учителя.

Важную роль при этом может играть объединение традиционных и новых подходов, выработанных разными науками: филологией, педагогикой, культурологией. Вот как пишет об этом в одной из своих работ В.С. Виноградов: « Не лишне будет напомнить, что это направление [лингвокультурология] восходит к исследовательской тематике, которая прежде именовалась «язык и культура», «язык и общество», «язык и мышление» и успешно развивалась в трудах <…> замечательных ученых»25. Одним из этих ученых и является профессор В.С. Виноградов.

М.В. Зеликов

Западнороманская дивергенция как фрагмент причинно-следственных отношений (некоторые особенности структурно-семантического развития habēre и capere в Западно-романском ареале)

Одним из основных глаголов «широкой семантики» — основного объекта фразеологических штудий В.С. Виноградова26 — в языках Западной Европы является глагол с семантикой обладания. Кроме того, как известно, романские производные habēre, англ. have, нем. haben и т.д. являются основными строевыми компонентами, определяющими своеобразие конкретных субъектно-объектных отношений простого индоевропейского предложения.

Исследующий ареальные связи глагола обладания Ю.В. Откупщиков замечает: «генетическая связь немецкого глагола haben (относящегося к той же группе результативных глаголов состояния, что и лат. habēre) и лат. capere «брать» неоднократно отмечалась в литературе. Семантически значение состояния «иметь» явилось здесь результатом действия «брать». В типологическом плане ср. лит. imti = рус. – яти, др.-рус. имати «брать» и др.-рус. имети; лит. tvérti «хватать, брать» и turėti «иметь»27. Об этом же свидетельствует и хеттская основа ēpp- «брать / держать»28. Кроме того, значение «иметь» может быть результатом не только действия «брать», но также — «давать». Именно к этому значению, в отличие от нем. haben, восходит лат. habēre (ср. нем. geben, gab). Таким образом, нем. haben – лат. capere и лат. habēre – нем. geben полностью входит в ту систему латино-германских фонетических соответствий (лат. k = герм. h; лат. h = герм. g- ). Близость двух указанных семантических путей формирования значения «иметь» подтверждается древнеирландским глаголом gabim, означающим как «I give», так и «I take»29.

Тем не менее, как показывает анализ семантической цепочки исследуемой основы, энантиосемическое значение «давать» является не исходным, а результатом причинно-следственного процесса I. хватать/брать → II. держать → III. владеть/иметь: «берут (хватают)» и, следовательно, «держат (в руках)» и «владеют» для того (причина), чтобы «иметь (владеть)» и, возможно, «давать».

Все значения цепочки, кроме последнего (предполагающего развитие нового причинно-следственного отношения I. иметь, владеть (следствие) → II. давать (причина)) можно отметить для латинского habēre. Так, по данным ЛРС30, в их числе «держать» (1), «носить» (2), «сохранять», «брать» (3), «содержать, заключать в себе» (6), «совершать», «производить» (8), «(про)жить», «проводить» (9), «иметь», «обладать» (12), «населять», «жить», «обитать», «занимать» (13), «разводить (т.е. держать) скот» (14)31. Значение 3 относится к первой фазе процесса; значения 1,2,6,14 – ко второй, а 12 – к третьей. Ближе всего к энантиосемическому «давать» — объектное значение 8: «совершать, производить» (контаминация habēre с verba agendi fare; о связи последнего как Verba omnibus с другими основными глаголами – essere и tenere32). Что касается значений 9 и 13, также отмечаемых для интенсива habitare (1) «населять, жить, обитать, занимать», (2) «пребывать, оставаться, часто бывать, постоянно находиться»33, то здесь можно говорить об известном этимологическом тождестве «быть (=жить) у кого-то = иметься» А. Мейе и Э. Бенвениста34, продолжившем свое существование в безличных объектных моделях современных иберо-романских языков (исп. hay, порт. ha) и во французском il y a «имеется». В старо-испанском и старо-португальском haber использовался в значении обладания, которое сохранилось до настоящего времени во французском и итальянском.

В современных иберо-романских языках (также в каталанском) для выражения значения обладания используются производные лат. tenēre: «держать в руках» (1), «держать путь» (2); «достигать» (3); «постигать» (4); «владеть», «обладать», «иметь» (5); «овладевать» (6); «держаться» (10) и др.35. Как видно, энантиосемическое значение «давать» в лат. tenēre не отражено. То же – и в романских: II «держать»: фр. tenir la plume «держать перо», ит. tenere il bambino in braccio «держать ребенка на руках» (в испанском и португальском – лишь спорадически: исп. tener las riendas «держать вожжи», а также в производных типа man-te(ne)r, con-te(ne)r, ob-te(ne)r) → III «владеть, иметь»: исп. tener bienes «владеть имуществом», порт. têr bens «то же», кат. tenir raó «быть правым». Что касается значения первой фазы «хватать / брать», то в разговорном испанском известны случаи функционирования tener как tomar «брать», coger «хватать» и sujetar «сжимать», как об этом свидетельствует А.М. Вигара Таусте, отмечая при этом причинно-следственные отношения (la relación de causa-efecto). Ср.: Ten, ten esto (= toma, coge, sujeta)36, «Возьми, возьми это», букв. «Имей / Держи это».

Что касается родственного с нем. haben лат. capere (генетическая связь которого с habēre, несмотря на семантическую и очевидную фонетическую близость – один из рефлексов (k > h) gorgia toscana – по известным причинам отвергается как недоказуемая), то, помимо немецкой и ирландской энантиосемических форм, отмеченных выше, здесь также следует учитывать исландск. gabati «брать» и «соротаптический» пиренейский материал, приведенный Ж. Короминасом: кат. и оксит. agafar «хватать», гаск. и арагонск. gafete «крюк», каст. gafa «то же» (gafas «очки»), фр. gaffe «крюк»37.

В числе настоящих реликтовых элементов отметим также исп. арготич. agafar «украсть, стащить»: Te lo agafan antes de lo que piensеs, «У тебя это стащат раньше, чем ты об этом подумаешь»; Me han agafado el tomavistas en mis propias narices, «У меня стащили камеру прямо из-под носа»38, каст. gafar «зацеплять (крюком, багром, ногтями)»; «причинять вред, вредить»; gafedad «скрюченность пальцев»; gafo «со скрюченными пальцами»; gafe «человек, приносящий несчастье». Ср.: Rata, gafe y de mala suerte (Cela, 137), «Неудачливый воришка, приносящий несчастье». Ср. также порт. agafanhar «хватать, цеплять крючком, красть» и связанные с agafar, кат. gafa «крючок», gafet(a) «колечко».

Лат. capere – «брать», «взять» (1); «получать», «принимать» (3); «захватывать» (7); «ловить, пленять» → «восхищать» (9); «достигать», «добираться», «приезжать» (10); «вмещать» (11); «терпеть», «переносить», «сносить» (12); «усваивать», «постигать», «понимать» (15)39, равно как его интенсив captāre – «хватать», «ловить» (1); «стараться достать», «домогаться» (2) и др.40 (все – как следственное развитие причинного «брать» / «взять») оказались источниками двух пар этимологических дуплетов в иберо-романских языках и итальянском, обычно фиксируемых как следствие дивергентного развития в пределах какого-либо одного романского языка (ср. исп. cadera и cátedra < лат. cathedra). При этом исходный capere лег в основу ит. capire и иберо-романск. (исп., порт., кат.) caber, а интенсив capitāre, в свою очередь, образовал пару captar(e) (исп., кат., итал.) – catar (исп., порт.):

лат. capere → capitāre

↓ ↓

capire caber captar(e) catar

Ит. capire – «понять» (aferrare con la mente – букв. «схватить умом» (1); «оправдать, частично простить»: cerca di capirmi – «постарайся понять меня»41 (развитие первого значения capere); ст.-ит. содержать, вмещать в себе: non capiva in sé dalla contentezza «был вне себя от радости»42 (развитие значения «вмещать»).

В пиренейских формах – исп., порт. caber, кат. cabre можно отметить только развитие последнего значения: вмещать(ся). Ср. кат.: No cabre a la pell de goig «Быть вне себя (букв. «не помещаться в коже») от радости»43. В испанском и португальском — также дативное развитие (caber a ). Ср. в порт.: A José... coube-lhe um premio no último sorteio44, соответствующее tocar испанского оригинала: ...le tocó un premio de la pedrea45, «Хосе выпал выигрыш в лотерее».

Первый составляющий второй дуплетной пары лучше всего семантически представлен в испанском. Ср. captar – recoger agua, «собирать, отводить воду» (букв. «ловить воду») (1); percatarse, comprender, «понимать», букв. «улавливать (смысл речи)» (2); captar un ruido = recibir sonidos, imágenes, ondas etc., «улавливать звук, шум, волны и пр.» (3); atraer la voluntad o el afecto, «завладеть (вниманием)», «приобретать (благосклонность)»; «привлекать (взоры)»46.

Порт. captar – conseguir, grangear (confiança, simpatia etc.), «добиваться хитростью» (1); «перехватывать» (2)47. Кат. captar – субъектн. demanar almoina, «просить милостыню»: Capta a la porta de San Just, «Он просит милостыню у ворот церкви Святого Джуста»; объектн. captar (= agafar, atrapar al vol «хватать на лету») el filó liquid d’una deu, «ловить (хватать на лету) струю воды из источника»; captar-se – obterse alguna coisa d’una manera insinuant «добиваться чего-либо лестью и пр.»: Captar-se les simpaties de la gent, «добиваться симпатии публики»48.

В итальянском captare – только как cercare di procurare, «добиваться», «захватывать» (1); cogliere al volo, indovinare, «ловить на лету», «принимать», «догадываться»49. Здесь, в связи с причастным образованием от capio – лат. captivus «пленный» можно отметить прилагательное cattivo «плохой», не имеющее параллелей в других романских языках (во фр. chétif с более конкретной семантикой: «хилый, жалкий»)50.

Второй представитель дуплетной пары, образованной от интенсива capitare, в итальянском (cattare = acquistare «приобретать») практически не употребляется. Сфера его распространения – Пиренейский полуостров.

Все употребления португальского catar связаны с развитием следственного значения «ловить / хватать» — «искать», «выискивать», «стараться достать», «домогаться»: buscar, pesquisar, investigar, espiolhar («искать вшей»), а также examinar cuidadosamente, obedecer и ст.-порт. acatar; существительное cata «поиски» в andar (ir) em cata «разыскивать»51. В испанском – помимо «искать» (buscar, procurar), также требовать (solicitar) уже в первых памятниках можно отметить значение «видеть», «оглядывать» (ver, examinar, registrar), а также «смотреть» (mirar – fijar la vista en el objeto), т.е. собственно «ловить / выхватывать взглядом» (в этой связи – существительное catalejo «подзорная труба», букв. «смотри далеко» или «(та, что) выхватывает (приближает) далекое»). Ср. catad barunes в «Песни о Сиде»: «глядите, бароны» (= разг. «посеките, бароны», ср. catar «сечь, как вырезывать (соты)» → «пробовать» (probar как gustar alguna cosa para examinar su sabor o razón) → «обдумывать, взвешивать» (= ит. capire). С понятием «глядеть» связано значение «сохранять» (guardar = ср. ит. guardare «глядеть») и, как следствие – «иметь» (tener)52.

Дивергентное образование этимологических дуплетных пар во всем западно-романском ареале, одним из источников которого, как мы показали выше, было семантическое развитие причинно-следственной цепочки «хватать → держать → иметь», для пополнения романского лексического фонда, имело не меньшее значение, чем обратный процесс конвергентного развития (ср. омонимию исп. corrido «бывалый» < лат. cǔrrere и corrido «пристыженный» < лат. corrǐgere53).

М.В. Зеликов

Западнороманская дивергенция как фрагмент причинно-следственных отношений

Одной из основных характеристик предикатов эмоционального состояния (ЭС) является различная интенсивность и их способность к интенсификации и деинтенсификации. Под интенсификацией, вслед за В.Матезиусом, подразумевается «оценочным оттенком сопровождаемое выражение высокой степени качества или же интенсивности действия или состояния» [6, с.122]54. Деинтенсификация предполагает снижение уровня ЭС ниже некоторого нормативного для данного ЭС в картине мира коммуникаторов [2, с.164]55. Интенсификация и деинтенеификация отражают движение по оценочной шкале. Движение происходит в зоне «+» и в зоне «-», причем и в той, и в другой зоне возможна интенсификация (усиление признака «хорошо» или признака «плохо») и деинтенеификация (ослабление признака «хорошо» или признака «плохо») [1, с.45]56. Интенсифицируются как признаки, выраженные прилагательными, так и предикатные семы оценочных имен, а также глаголы: demasiado grande, un nombre muy bonito, burro, imbécil, odiar con toda el alma.

Объективно измерить ЭС невозможно, но представление о более сильных и более слабых ЭС неразрывно связано с их существованием. По признаку интенсивности проходит одно из основных различий между самими ЭС, на котором основаны некоторые их классификации — различие между эмоциями и аффектами. Так, например, Д. Юм различает «спокойные» и «бурные» эмоции. К «спокойным» или «слабым» эмоциям обычно относят такие, как placer estético (эстетическое удовольствие) и deleite (наслаждение), к «бурным» такие, как rabia (ярость), (horror) ужас [2, с.159]57. Интенсивность отражается в семантике самих предикатов ЭС; ср. значения слов miedo — horror (страх — ужас), pena — desesperación (горe — отчаяние), alegría — entusiasmo (радость — восторг), и в характере проявлений ЭС: llorar — sollozar (плакать — рыдать).

Особым аспектом свойственной ЭС категории интенсивности является их способность к интенсификации. Оставаясь в течение всего периода своего существования самими собой, ЭС меняют свою интенсивность, что выражается в семантике предикатов ЭС признаком градуированности, а именно, способностью к нарастанию и ослаблению [7, с.4]58. Это указывает, как представляется, на две особенности ЭС: на их объективные свойства, то есть изменение эмоций по силе в течение времени их существования, с одной стороны, и субъективность в оценке интенсивности ЭС наблюдателем, с другой.

Разные авторы различают разное количество степеней интенсивности ЭС, от двух (эмоция — аффект), до трех — четырех. Нулевой (нейтральной) степенью всех ЭС является спокойствие (tranquilidad, sosiego, calma, quietud):

Respiró profundamente repetidas ocasiones tratando de infundirse calma, intentando recuperar la paz [18, с.6]59.

Este mismo pensamiento lo tuvo mese atrás, al finalizar su episodio con el general; hoy, como entonces, le produjo un extraño sosiego, una incréble sensción de paz [14, с.117]60.

Спокойствие не подразумевает отсутствия ЭС, определенный уровень эмоционального возбуждения постоянно присущ человеку. Однако спокойствие предполагает стереотипное представление о норме эмоционального состояния. Каждая эмоция подразумевает в картине мира носителей языка определенную степень интенсивности. Так, горе (pena) сильнее огорчения (aflicción), а отчаяние (desesperación) сильнее горя. Однако вряд ли можно сказать, что эти три состояния различаются лишь по интенсивности. Очевидно, что между ними есть и качественные различия, которые проявляются как во внутренних ощущениях субъекта, так и во внешнем выражении ЭС. Тем не менее, очевидно также и то, что названные три состояния принадлежат к одному подклассу, которому можно приписать некоторые общие свойства — отрицательную оценку, пассивность субъекта и др. Вероятно, спокойствие (tranqiulidad) также образуют подкласс, где присутствуют и предикаты с сильной степенью интенсивности — апатия (apatía), депрессия (depresión), пассивность (pasividad) и др. По-видимому, не существует таких групп ЭС, где бы не было различий по интенсивности, отраженных в значениях соответствующих лексем.

Под аффектами (afectos) обычно понимают эмоции очень сильной степени интенсивности, когда субъект теряет контроль над их проявлениями [2, с.1б0]61. Аффект — это очень сильная эмоция, которая имеет ряд свойств: внезапность наступления, сравнительная краткость протекания и реализация в неконтролируемых действиях. Интенсивность ЭС связана, таким образом, с параметром контроля (способность субъекта в той или иной мере воздействовать на свои чувства волевыми усилиями [3, с. 64]62) и с фактором времени, с «фазовостью». Аффекты обозначаются соответствующими лексемами: ужас (horror, espanto, terror, pavor), гнев, ярость, бешенство (ira, cólera, furia, rabia, furor), восторг (exaltación, euforia, entusiasmo): Se encontró bonita. Pero le produjo tanta rabia, que se desnudó frente al espejo y lanzó con ira contra el azogue el traje blanco y la cofía que tanto la favorecían [14, с.61]63.

— ¡Bajarsus! — decía Ramiro Sensible con una cara que daba pavor [12, с.61]64.

— No quise dejarme vencer por esa sensación de ostracismo, aunque el recibimiento de una ciudad sumergida no contribuía precisamente a infundirme entusiasmos [19, с.21]65.

Интенсивность ЭС, как и сами ЭС, зависит от двух факторов — внешних причин и внутреннего состояния субъекта, его эмоциональных диспозиций [2, с.1б0]66. Оценка интенсивности ЭС дается говорящим на основе стереотипных представлений о соответствии ЭС и его причин, а также внешних проявлений, возможных представлений о внутреннем состоянии субъекта ЭС. Эти оценки субъективны, и способы обозначить разные степени интенсивности разнообразны.

Характерной для обозначений ЭС является интенсификация по нарастанию признака во времени. Поскольку ЭС имеют, как уже говорилось, протяженность во времени, их интенсивность может меняться в период существования того или иного ЭС, при этом само ЭС или остается самим собой, или переходит в более сильную стадию, в аффект. Таким образом, можно сказать, что ЭС обладают свойством динамичности, в отличие от статичных предикатов состояния типа «сидеть».

Изменение интенсивности ЭС обозначается многочисленными интенсификаторами (intensificadores) и деинтенсификаторами — группой лексических и синтаксических единиц, усиливающих или ослабляющих значение опорного слова [4, с. 41]67. В случае предикатов ЭС в качестве интенсификаторов могут выступать прилагательные и наречия, непосредственно относящиеся к предикатному имени ЭС, а при каузации ЭС де/интенсификацию выражает глагол-каузатор. Рассмотрим наиболее употребительные де/интенсификаторы в порядке постепенного нарастания (убывания) признака:

Прилагательное cierto (некоторый, определенный) довольно часто используется в качестве интенсификатора для усиления ЭС: A Timoteo, en el fondo, le causaba cierta extrañeza (некоторое удивление) el hecho de que no le mirase la gente [12, с.145]68.

Самый типичный интенсификатор при предикате ЭС — наречие más (больше) — выражает небольшое усиление эмоции: ¿Quién le causaría más sorpresa (больше удивления), yo o ella [13, с. 170]69?

Прилагательное mucho (много) также указывает на интенсификацию предиката ЭС: — Estoy sola y me da mucho miedo (очень страшно, букв. много страхa) [14, с. 161]70.

Интенсификатор tanto (столько) выражает степень усиления признака, не определяя его количества: ... a su hermano Quique, que era tonto, le daba tanta vergüenza (так стыдно, букв. столько стыда) haber sido el primero de la clase en los exámenes de fin de curso, que se había escondido debajo de la cama para que nadie le felicitase [13, с.357]71.

Прилагательное grande (большой) также как и mucho, tanto, является интенсификатором, но в отличие от других он обладает особой экспрессивностью, которая обусловлена пресуппозицией этого интенсификатора. Пресуппозиция прилагательного указывает на субъективное восприятие данной эмоции и в тоже время на усиление эмоционального компонента предиката ЭС: ...y como esto les producía una gran tristeza (большая грусть, много грусти), se consolaban hablando con todos los niños que encontraban o viéndolos jugar [13, с.76]72.

При интенсификаторе, выраженном прилагательным, может присутствовать наречие tan (так), который является дополнительным усилителем эмоции: Todo lo relacionado con esa muchacha, Carmen... ¿de llamaba Carmen?... le producía un dolor moral tan intenso (такая сильная душевная боль), que se le traducía en físico, como si un puño de hierro le oprimiera el corazón... [15, с.35]73.

Для деинтенсификаторов характерна более узкая сочетаемость и меньшая экспрессивность. Изменение интенсивности может выражаться при помощи деинтенсификатора — наречия un poco (немного): Me da un poco de pena (немного грустно, букв. немного грусти) pensar en dejar a Tina, pero en el fondo me alegra dejar algo a las tías, cuando yo me vaya [16, с. 83]74, а также прилагательного росо (мало): Una de las escenas que más claramente me demostraron qué poco respeto (мало уважения) inspiraba mi abuelo a los habitantes de la aldea fue la siguiente [16, с 128]75.

Таким образом, эмоции всегда характеризуются количественно, при этом интенсивность эмоции не поддается точному измерению.

Обозначения аффектов редко сочетаются с интенсификаторами, так как сами они обозначают самую высокую степень ЭС: Pues bien, como iba diciendo, esta mañana don Adolfito y yo habíamos apostado dos duretes, uno a la lluvia, que gané yo, y otro a la «Gaceta», que gané yo también. Esto a don Adolfo le produjo una rabia terrible (ужасная ярость, жуткий гнев) [12, с. 99]76. Не сочетаются они также и с деинтенсификаторами, поскольку деинтенсификаторы ЭС встречаются чаще всего при ЭС слабой и средней степени интенсивности.

Каузативные глаголы, сочетающиеся с именами ЭС, можно классифицировать на шкале интенсификации как нейтральные, интенсифицирующие и деинтенсифицирующие. К нейтральным (не обозначающим ни интенсификации, ни деинтенсификации) каузативным глаголам относятся dar, despertar, provocar, causar, producir, inspirar, suscitar. Наряду с ними существует ряд глаголов, которые, помимо выполнения функции каузации, обозначают интенсификацию и деинтенсификацию ЭС. Рассмотрим пример: La conducta de María intensificaba/disipaba la angustia de Juan. В первом случае (intensificaba) подразумевается, что субъект эмоции (Juan) уже испытывает эмоцию (angustia) и причина (la conducta de María) всего лишь усиливает (интенсифицирует) данную эмоцию, т.е причина стала каузатором того, что эмоция начала нарастать в субъекте эмоции. Таким образом, предикат intensificaba la angustia выражает интенсификацию ЭС. Во втором случае (disipaba) также подразумевается, что субъект эмоции (Juan) уже испытывает эмоцию (angustia), но причина (la conducta de María) ослабляет ЭС и приводит к полному её исчезновению, предикат disipaba выражает деинтенсификацию ЭС. В обоих случаях в роли каузатора интенсификации и деинтенсификации выступает причина ЭС. В синтаксическом плане интенсификация и деинтенcификация выражаются при помощи глаголов с семой интенсивности. В результате данного анализа можно сделать вывод о том, что интенсификация и деинтенcификация могут быть выражены в семантике глагола, и ряд каузативных глаголов могут обозначать интенсификацию или деинтенсификацию ЭС, каузируя тем самым усиление или ослабление ЭС.

В испанском языке для обозначения интенсификации ЭС употребляются следующие каузативные глаголы:

1) intensificar (усиливать, интенсифицировать):

Además, su verruga estaba tan cercana, tan próxima y rosada, que intensificaba mi amargura [16.c.122]77.

2) incrementar (увеличивать, повышать):

Sabía que sus pesadillas le atormentarían de nuevo, que incrementarían aún más la angustia que sentía [18, с.75]78.

3) acrecentar (усиливать):

Estuvieron muy comedidos y corteses en las preguntas aclaratorias procurando no acrecentar su congoja ni herir su pudor [14, с. 150]79.

4) reavivar (оживлять, раздувать):

El olor poruario del mar reavivó las angustias de mi reciente inmersión, cuando a punto estuve de ahogarme [19, с.382]80.

5) ahondar (углублять):

Dina se había colocado un apósito sobre la ceja herida; a la hinchazón de la equimosis se le habían sumido unas ojeras que ahondaban su tristeza [19, с.265]81.

6) acentuar (обострять):

Las bromas de sus compañeros, en vez de servir de acicate para vencer su timidez sexual, colaboraron aún más en acentuar su apresión [13, с. 181]82.

7) agigantar (делать громадным, гигантским):

El despacho de Nicolussi tenía ese aire despojado de las viviendas que ... un aire de anonimato y asepsia que agigantaba mi desvalimento y también la sensación de haberme adentrado en una pesadilla irrevocable [19, с. 50]83.

Как показывают примеры, интенсифицирующие каузативные глаголы могут обозначать различную степень интенсификации ЭС. Так, например, глагол agigantar по шкале интенсификации выражает большую интенсивность ЭС, чем глагол incrementar. Глаголы intensificar, incrementar, acrecentar выражают лишь усиление, рост ЭС и не несут в себе никаких дополнительных оттенков, в то время как глаголы reaviar, ahondar, acentuar agigantar, помимо основного значения интенсификации, имеют дополнительные оттенки, которые представляют собой языковую метафору.

Каузативные глаголы, используемые для обозначения деинтенсификации ЭС:

1) disipar (рассеивать, развеивать):

Pero el alma del caballero se había llenado de una profunda melancolía, y ni el cariño paterno ni los esfurzos de la amistad eran parte a disipar su extraña melancolía [11, с. 198]84.

2) anestesiar (обезболивать, анестезировать, успокаивать):

Aspiré el aire húmedo de Venecia, para anestesiar la lucidez y los recuerdos, para anestesiar también un miedo sin genealogía que se iba apoderando de mí [19, с.341]85.

3) mitigar (успокаивать, смягчать, ослаблять):

La inercia del optimismo la convenció de que se trataría de algún húesped desprevenido (yo mismo, por ejemplo), que mitigaría su culpa y su desvalimiento [19, с.246]86.

4) apaciguar (умиротворить, успокаивать):

Ya mencioné antes que tenía unos labios adustos, quizá huérfanos de otros labios que apaciguasen su soledad. [19, с.45]87.

5) aplacar (успокаивать, смягчать, утихомиривать):

Andrés encendió dos cigarrillos y ofreció uno a Ana María. Quiso con ese gesto cordial aplacar el coraje que desde el comienzo del diálogo intentaba vanamente dominar [13. с.136]88.

6) aliviar (облегчать, смягчать, успокаивать):

... parece que salen de su sepultura los hombres revistiendo forma antigua, o que el tiempo y el mundo dan un paso atrás para aliviar su tristeza, renovando por un momento las maravillas pasadas[11, с. 92]89.

Деинтенсифицирующие каузативные глаголы также могут обозначать различную степень интенсификации ЭС. В большинстве случаев для этого используются каузативные глаголы, передающие плавное ослабление ЭС до полного его исчезновения, такие, как disipar, anestesiar, mitigar, apaciguar, aplacar, aliviar. Данные глаголы обозначают градуированные концепты, поскольку имеют количественную, по степени интенсивности, характеристику [5, с.124]90.

Таким образом, предикаты ЭС обладают способностью к интенсификации и деинтенсификации, выражая «слабые» и «бурные» (аффекты) эмоции, и в этом случае интенсивность отражается в семантике самих предикатов. Как мы выяснили, эмоции всегда характеризуются количественно, но это изменение не поддается измерению. Нулевой (нейтральной) степенью всех ЭС является спокойствие, а каждая эмоция подразумевает в картине мира носителей языка определенную степень интенсивности. Аффекты плохо сочетаются с интенсификаторами и не сочетаются с деинтенсификаторами. Интенсивность ЭС и его изменение обозначается многочисленными интенсификаторами и деинтенсификаторами. Интенсификация и деинтенcификация могут быть выражены при помощи различных прилагательных и наречий, а также в семантике глагола. Среди каузативных глаголов, сочетающихся с именами ЭС, также выделяются интенсифицирующие и деинтенсифицирующие, которые обозначают различную степень интенсификации ЭС и, помимо основного значения, имеют дополнительные оттенки.

Литература

8. Briz, Antonio. El español coloquial: Situación y uso. — Madrid: Arco Libros, 1998. — 93р.

9. Diccionario de la lengua española. RAE. — Madrid: Espasa Calpe, S.A., 2001. — 2349р.

10. Esbozo de una nueva gramática de la lengua española. RAE. — Madrid: Espasa Calpe, S.A., 1997. — 348р.

Источники

17. Millás J.J. Papel mojado. — Madrid: Ediciones Generales Anaya, S.А., 2001. — 214р.

Г.П. Зененко, М.А.Зененко

ФСП акциональности Микрополе Antepresente (на материале португальского языка)

Любое ФСП системы языка обладает признаком целостности и базируется на определенных семантических категориях, которые изучаются вместе с комплексом разноуровневых средств их выражения в данном языке.

Такие категории как наклонение, время, лицо являются основными семантическими категориями, которые характеризуют ФСП акциональности португальского языка. Что касается комплекса наклонение образующих систему португальского языка, то большинство лингвистов отмечает Modo Indicativo, которое выражает действие реальное и Modo Conjuntivo, противостоящее Modo Indicativo, выражающее действие предполагаемое, возможное, желаемое. Modo Potencial сейчас можно рассматривать, как пересечение ФСП Modo Indicativo и Modo Conjuntivo, где располагается комплекс ФСП Futuro do Presente и Futuro do Passado, которые обладают свойством не только выражать действие темпоральное (будущее в настоящем или в прошедшем), но и действие модальное (предположение) как и Modo Conjuntivo.

О Modo Imperativo нельзя сказать однозначно представляет ли оно собой самостоятельное наклонение или нет, т.к. пользуясь формами Modo Indicativo и Conjuntivo, его можно рассматривать как одно из макрополей, которое локализовано между изъявительным и сослагательным наклонением.

Обращаясь к Modo Indicativo, мы можем выделить группировку, которая состоит из трех макрополей:

— макрополе Presente, которое состоит их двух микрополей (Presente и Antepresente), чьим ядром является Presente;

— макрополе Pretérito, которое состоит из трех микрополей (Pretérito, Copretérito и Antecopretérito), чьим ядром является Pretérito;

— макрополе (Futuro do Presente и do Pretérito Antefuturo do Presente и do Pretérito), чьим ядром является Futuro.

Предметом исследования в данной статье является наиболее спорное и противоречивое микрополе Antepresente.

Микрополе Antepresente

Antepresente (сложный перфект) «в отличие от большинства временных форм, значение которых установлено достаточно четко. Воспринимается как форма неоднозначная, допускающая различное истолкование».91

Данная временная форма существует во всех романских языках. Antepresenteвходит также в парадигму английской глагольной системы, где оно, на наш взгляд, наиболее точно определяется термином Present Perfect (настоящее совершенное), что подчеркивает его локализацию в макрополе Presente. Наличие этой временной формы, ее универсальность в романских языках дает огромный материал для его осмысления, как и в системе группы временных форм прошедшего и его современный узус.

Анализируя систему прошедших временных форм глагола в португальском языке, лингвисты приходят к осмыслению двух парадигм форм совершенного вида, различных по своей структуре: синтетического Pretérito (Pretérito Perfeito Simples) и аналитического Antepresente (Pretérito Perfeito Composto).

Antepresente представляет собой форму неоднозначную, допускающую различное толкование, хотя и единую в плане диахронии для всех романских языков. Однако она в каждом из языков имеет свое собственное значение и свою сферу функционирования. Конструкция данной временной формы. Где в португальском языке вспомогательный глагол ter употребляется в настоящем времени, указывая на его временную отнесенность, в то время как семантика действия передается причастием прошедшего времени, еще раз подчеркивает связь прошедшего с настоящим.

В ходе формирования глагольной системы романских языков сочетание причастия прошедшего времени со вспомогательным глаголом «иметь» предопределило появление форм, указывающих на преддействие, совершающееся перед настоящим Antepresente, перед будущим Antefuturo или перед прошедшим Antecopretérito, а также перед будущем в прошедшем Antepospretérito.

B португальском языке Antepresente по сути не представляет оппозиции парадигме прошедших времен. Если мы обратимся к плану диахронии, мы увидим, что первоначальная конструкция Antepresente была типа navem paratam habeo «имею корабль подготовленным», которая была «выражением состояния объекта в момент обладания». За промежуточное значение — «действие объекта в период, предшествующий обладанию», при котором объект обладания становится объектом действия — «Я приготовил корабль». Следующим этапом становиться исчезновение всех ограничений в отношении употребляющихся в ней глаголов.92

Анализируя сложный перфект, Маслов Ю.С. приходит к выводу, что данная конструкция:

— развилась от вида к времени;

— для перфекта характерна «логическая соотнесенность действия с сегодняшним моментом, с презенсом говорящего»;

— переход от вида к перфекту знаменуется снятием лексических ограничений;

— «появление курсивного перфекта» является завершением семантической эволюции, когда «ослабевает связь прошедшего события с настоящим моментом (видовая результативность), исчезают различия между сложным перфектом и простым».93

Сейчас при исследовании Antepresente оно, как правило, противопоставляется форме Pretérito (простого перфекта) и видовой перифразе ter + participio. Отмечается идентичность компонентов, образующих Antepresente и перифразы, где различие лишь заключается в том, что перифраза сохраняет значение посессивности и причастие согласуется в роде и числе с дополнением. Например:

Temos os libros comprados; as casas compradas; o libro comprado; a casa comprada; etc.

Однако следует отметить различный порядок слов в этих формах. В перифразе употребляется вначале глагол ter, за ним следует дополнение и затем — причастие. В Antepresente причастие непосредственно следует за глаголом ter. Таким образом, позиция элементов, формирующих перифразу и временную форму, дает возможность отделить видовую форму от временной.94

Микрополе Antepresente представляет несомненный интерес для его исследования, т.к. имея общую диахроническую базу во всех романских языках, оно в ходе эволюции получило различное толкование в плане синхронии.

«При постановке вспомогательного глагола в форме настоящего времени значение сочетания колеблется между двумя полюсами — значением перфекта, в котором прошлое действие рассматривается в его связях с настоящим моментом и значением «чисто прошедшего времени, в котором идея прошедшего не осложнена никакими добавочными моментами».95

Сравнивая узус Antepresente с Pretérito, мы рассматриваем обе временные формы, как способные выражать законченное действие в прошедшем времени. Как известно, Antepresente и Pretérito в плане диахронии в ряде случаев были синонимичны.

Естественно, что различия в значении сегодняшнего Antepresente представляют собой разные ступени эволюции. В таких языках, как французский или английский, сложный перфект уже достиг конечной точки развития, т. е. представляет собой аналитическую временную форму со значением завершенности, в то время как в иберо-романских языках можно отметить различия в употреблении Antepresente.

В испанском языке Antepresente полностью отвечает своему предназначению, т. е. осуществляет связь с настоящим, будь дистанция между настоящим и прошлым большая или нет. Например: Hace tres años que ha muerto mi madre. Este mes ha muerto mi madre.

Однако в этом случае можно употребить Pretérito (Pretérito Indefinido), если действие находится вне временной актуальности говорящего. Например: Hace tres años que murió mi madre.

«Различие в употреблении форм Pretérito Perfecto не одинаково во всех зонах, где говорят на испанском языке. К примеру, в Галисии, Астурии, на Канарских островах и на большей части территории Латинской Америки употребляется меньше, и чаще уступает свое место формам Pretérito Indefinido».96

Что касается каталанского языка, то Antepresente (в каталанском языке оно называется Preterit Indefinit) указывает на действие, где имеется связь прошедшего с настоящим. Например: El gos s´ha mejat la cansalada.

Кроме того, эта временная глагольная форма употребляется в условных предложениях для обозначения будущего действия. Например: Si demá encara no ha vignt és que está malat.97

В галисийском языке Pretérito (Pretérito Perfecto или Indicativo Pretérito) может указывать действие не связанное с настоящим моментом, так и наоборот, т. е. выполняет функции Pretérito и Antepresente одновременно. В данном случае следует иметь в виду, что система галисийского языка не располагает парадигмой аналитических форм.98

В современных исследованиях португальского языка Antepresente всегда противопоставляется форме Pretérito и видовой перифразе ter + participio. Обе глагольные формы (Antepresente и Pretérito) определяются как прошедшие времена, выражающие законченное действие. Еще в XIX в. они могли взаимозаменяться.99

Традиционная терминология указывает на наличие двухперфектных временных форм в современном португальском языке — это Pretérito Perfecto Composto и Pretérito Perfeito Simples и оба они представлены в одном и том же разделе грамматики большинством лингвистов, как прошедшие времена, которые выражают законченное действие.

Лингвисты по-разному определяют узус Antepresente, характеризуя его, они подчеркивают его различные категориальные признаки. Наши отечественные ученые Катагощина Н.А. и Вольф Е.М. основным признаком Antepresente считают его видовую итеративность, но они отрицают связь Antepresente с настоящим и делают вывод, что «в португальском языке специальная форма результативного прошедшего, выражающая действие в прошлом, связанное с настоящим, отсутствует. Значения перфекта, связанного с настоящим и не связанного с настоящим, в португальском языке не дифференцируется.100

Одновременно авторы отмечают, что в бразильском варианте португальского языка имеет место противопоставление по признаку результативности / нерезультативности, и они приводят пример из работы Х. Каана и Х. Хаттера «Os costumes no Brasil têm mudado nos últimos dez anos.» «Нравы Бразилии очень изменились за последние 10 лет».101

Следует сказать о том, что Х. Каан и Х. Хаттер, однако, подчеркивают связь Antepresente с настоящим и определяют его как время, связывающее прошедшее с настоящим. Antepresente часто употребляется с наречиями, которые указывают на настоящий период, где функционирует эта временная форма. Например: Vamos visitá-lo agora, porque tem tido febre nos últimos dias. «Давайте зайдем к нему, в последнее время он болеет».102

Как мы уже отмечали выше, в нормативных грамматиках португальского языка простой и сложный перфект рассматриваются в одной главе под названием Pretérito Perfecto, где авторы делают попытку в своем анализе отметить различие в их узусе. Так португальские лингвисты С. Кунья и Л. Синтра пишут: «Простая форма указывает действие, происшедшее в некоторый момент какого-либо действия или его продолжение до момента речи».103

Эти же авторы утверждают, что Pretérito Perfecto Simples удалено от настоящего, в то время как Pretérito Perfecto Composto (Antepresente) приближено.

Большинство португальских и бразильских грамматистов подчеркивают две характеристики Pretérito Composto — это связь его с настоящим и способность выражать повторяющееся или продолженное действие. Таким образом, в узусе Antepresente отмечается семантическая категория предельности, если действие повторяющееся, и семантическая категория непредельности, если действие продолжающееся. Видовая характеристика Antepresente часто подчеркивается наречиями и наречными оборотами (sempre, nos últimos dias, até hoje, já, muitos tantos, poucos, etc.) «Эти наречия легко подразделяются на две группы:

— те, что указывают предел действия, равный моменту речи (настоящее), например: neste momento, nestes dias;

— те, что указывают на повторяемость (кратность) действия, например: algumas vezes, vezes sem conta, muitas vezes.104

Колебания в значении Antepresente в различных романских языках связаны с эволюцией каждого из них, т.е. наблюдаемые в плане синхронии различия могут отражать разные ступени эволюции данной глагольной формы. Так, например, во французском и английском языках Antepresente достигло конечной точки развития, т.е. эта аналитическая форма выражает завершенное действие. В испанском и каталанском языках Antepresente может выступать в определенных условиях в значении футурального перфекта. Можно сделать выводы, что семантика данной формы выражает законченность действия.105

Употребление Antepresente для выражения футурального перфекта в условных предложениях отмечает каталанский лингвист Помпеу Фабра.106

В португальском языке этот процесс шел медленнее и форма Antepresente отражает один из более ранних этапов эволюции, что привело к тому, что оно оказалось вне оппозиции прошедших времен, а преобладающей формой для выражения законченного действия в прошлом является Pretérito, оппозицией которому является Copretérito.

На основании проведенных исследований в области перфектных форм (Antepresente и Pretérito) в микрополе Antepresente можно выделить две семантические зоны:

— действие началось в прошлом и продолжается и может быть кратным / непрерывным;

— действие началось в прошлом и продолжается в настоящем и может быть предельным / непредельным.

Повторность / продолжительность, как и «противопоставление предельности / непредельности выделяются как лимитативные отношения особого уровня на основе лексически конкретной ориентации данного отношения на отдельный глагол и на разряды глаголов».107

Понятие предела занимает различное положение в общей системе лимитативных отношениях; оно сопряжено с процессностью, т.е. с представлением действия в процессе его протекания.

«В связи с лексико-семантической неоднородностью и обобщенным характером категории предельности / непредельности, ее фактическим «наполнением» являются не столько отдельные глагольные лексемы, сколько целые разряды глагольных слов, объединяющихся по признаку указания на разновидности предельного / непредельного проявления обозначенного глагольной основой действия. Так, в качестве предела действия может выступать предусмотренный результат (цель) действия, временная граница начала или конца действия, крайняя граница развития интенсивности разового действия, крайняя граница продолжительности действия или повторяемости».108

Две семантические зоны микрополя Antepresente располагаются на пересечении макрополей Presente и Pretérito.

Семантические зоны микрополя Presente указывают на ее полисемантическую функциональность, т.е. на способность выражать не только действие в настоящем, но также в прошедшем и будущем. Микрополе Antepresente, входящее в состав макрополя Presente, выражает действие находящееся за его пределами, допуская употребление в особых условиях вместо себя формы Pretérito, которое в настоящее время успешно вытесняет его из употребления в ряде регионов португальского языка.

Е.С. Зернова

Фразеологизмы в галисийском художественном тексте: проблемы перевода

В широко известных исследованиях В.С. Виноградова по переводоведению значительное место занимают вопросы воссоздания фразеологии оригинального художественного текста в переводе. Как убедительно демонстрирует ученый, задача литературного переводчика – максимально использовать все языковые средства для того, чтобы передать «смысловую, эмоциональную, стилевую и функциональную информацию, присущую фразеологизму подлинника»109.

Предлагаемая статья основывается на переводческом и редакторском опыте автора и представляет собой попытку проанализировать наиболее характерные проблемы, возникающие при художественном (и в частности, поэтическом) переводе галисийских фразеологизмов, предложить возможные пути их разрешения, и, опираясь на материал оригинального и переводного текстов110, представить некоторые галисийско-русские фразеологические параллели.

Как известно, одним из важных обстоятельств, осложняющих перевод, является заметный и далеко не всегда доступный носителю другого языка национальный колорит, характерный для многих ФЕ, прежде всего тех, которые обозначают культурные, исторические или географические реалии, присущие той или иной языковой общности. Нередко внутренняя форма таких фразеологизмов обыгрывается в художественном тексте, что создает дополнительные трудности при переводе и зачастую приводит к обеднению исходного образа. Так, например, яркий образ, созданный известным галисийским поэтом Мануэлем Марией, строится на понятной всем галисийцам игре со словом, фигурирующим в названии его знаменитого стихотворения «Фистерра». В современном галисийском языке это топоним, обозначающий небольшой городок и примыкающую к нему область, расположенные в самой западной точке Европы, которую древние римляне называли finis terrae ‘край земли’. Именно данное латинское устойчивое сочетание в искаженном виде и дало современное fisterra, внутренняя форма которого легко угадывается носителями галисийского языка. Поэтому параллельное использование в тексте стихотворения ФЕ fin do mundo есть не что иное, как употребление относительного эквивалента латинской ФЕ с заменой одного из ее компонентов. В переводе на русский язык пришлось отказаться от удачного образа и ограничиться автономным использованием русского фразеологизма ‘конец света’ без опоры на латинский этимон (151/III).

Серьезные, а подчас и непреодолимые препятствия создают для переводчика различные способы контекстуального преобразования фразеологических единиц, излюбленного приема многих писателей, основанного на актуализации лексического значения компонентов или реализации семантической двуплановости сочетания. Поскольку такие трансформации всегда выполняют определенную стилистическую функцию в тексте, а в ряде случаев могут служить структурообразующим элементом текстового фрагмента, переводчик обязан сделать все возможное для того, чтобы отразить их в переводе, сохранив образный эффект. Однако при отсутствии полного фразеологического эквивалента достигнуть этого удается далеко не всегда.

Рассмотрим любопытную игру с идиоматическим выражением tirar unha cana (cañina) ó aire ‘развлечься, кутнуть, гульнуть’, которую мы находим в тексте романа Альфредо Конде «Грифон»:

Mireille se encirraba en arrincarlle cos dedos, pendéndoas entre as unllas, algunhas das poucas canas que xa lle agromaban no peito. Ría ela e parecíao tomar a xoldra el, aínda que polo baixo constatase, non con moita satisfacción, que naquilo consistía realmente o de tirar unha caniña ó aire e gabándose, diso non hai dúbida, de que se puidesen tirar en tal horizontal circunstancia e fermosa compañía.

Как видим, существительное «caniña», составляющее ядро фразеологизма, актуализирует здесь свое исходное лексическое значение, приобретая семантическую поддержку в предшествующем контексте (se encirraba en arrincarlle… algunhas das poucas canas) и получая образное развитие в последующем (gabándose… de que se puidesen tirar en tal horizontal circunstancia e fermosa compañía). Поиски переводчика привели к использованию русской ФЕ «тряхнуть стариной», которая в данной ситуации представляется наиболее удобным аналогом как для передачи общего смысла высказывания, так и для обыгрывания значения компонентов фразеологизма. Используя данную ФЕ, переводчик лишает игру слов эксплицитной опоры на предшествующий контекст ('cana — caniña'), но при этом создает имплицитную семантическую корреляцию (‘седые волоски — старина’), которая разворачивается в последующем контексте:

Мирей … вырывала ноготками немногочисленные седые волоски у него на груди. Она смеялась, он тоже делал вид, что ему приятно, а про себя думал, не испытывая, разумеется, особого удовольствия от подобных мыслей, — вот это, наверное, и называется «тряхнуть стариной», — и все же радуясь: оказывается, тряхнуть ею можно в таком уютном лежачем положении и столь милом обществе.111

Вместе с тем, поскольку русский язык в данном случае не располагает переменным сочетанием слов, омонимичным использованному фразеологизму, полностью воспроизвести эффект, свойственный тексту оригинала, в переводе не удается.

Однако ситуация может быть и иной. Подчас эквивалент, который фигурирует в языке перевода, оказывается выразительнее, богаче и значимее в своих семантических связях и ассоциациях. Так, в переводе известного памфлета Альберто Гарсиа Феррейро «Порок» (оригинальное название «A Roindá» — ‘подлость, низость’) переводчик использует русскую ФЕ ‘грудь в крестах’ (115,II). При этом в тексте подлинника фигурирует выражение levar gran cruz, воспринимаемое как осколок фразеологизма levar (ter) alguén cruz nos peitos ‘быть кавалером военного или гражданского ордена’, усложненный определением gran (сравн.: gran cruz – la de mayor categoría en ciertas órdenes de distinción). Русский фразеологизм «грудь в крестах» создает более развернутый образ: поскольку в данной ФЕ имплицирована пословица «Грудь в крестах, а голова в кустах», она обладает дополнительной коннотацией, указывающей на то, что крест на груди далеко не всегда означает благородство и достоинство человека, что полностью отвечает главной идее стихотворения. Использование именно этого русского фразеологизма представляется наиболее удачным еще и потому, что буквальная передача значения компонентов галисийской ФЕ привела бы к возникновению омонимии (сравн. рус. ‘нести свой крест’).

Трудности, которые порождают различные структурно-семантические трансформации фразеологизмов, неизбежны при переводе, особенно поэтическом, и искусство переводчика состоит в том, чтобы преодолевать их с минимальными потерями. Примером сразу нескольких приемов таких трансформаций может служить стихотворение Росалии де Кастро «Вчера — ты, завтра — я» (42-43/II):

Caín tan baixo, tan baixo, Так низко я пала ныне —

que a luz onda min non vai; свет не доходит ко мне,

perdín de vista as estrelas живу во тьме непроглядной,

e vivo na escuridá. не вижу звезд в вышине.

Mai, agarda... O que te riches, А ты, ко мне равнодушный,

insensibre ó meu afán! усмешку не в силах скрыть.

Inda estou vivo..., inda podo Но я — жива... и сумею

subir para me vingar. подняться и отомстить.

Tirá pedras ó caído, Бросай в упавшего камни,

tiraille anque sea un cento; бросай с насмешкою злою,

tirá..., que cando caiades, бросай... когда упадешь ты —

hanvos de face-lo mesmo. тебе отплатят с лихвою!

Фразеологизмы caer baixo — низко пасть со значением ‘опуститься на самое дно, терпеть неудачи’ и ФЕ библейского происхождения tirar pedras a alguén — бросать камни в кого-н. со значением ‘нападать на кого-н., оскорблять’ предстают здесь двумя крайними полюсами дихотомии, лежащей в основе семантической структуры всего стихотворения. Компоненты ФЕ низко пасть получают семантическую поддержку и развитие во всей первой строфе, а также антонимическое обыгрывание компонента пасть во второй строфе (сумею подняться — podo subir) и синонимическое — в третьей (когда упадешь ты — cando caiades). Кульминация стихотворения достигается в третьей строфе за счет контаминации ФЕ бросать камни и низко пасть, давшей выражение бросать в упавшего камни, компоненты которого, в свою очередь, обыгрываются в ближайшем контексте: двукратное дистантное повторение компонента бросать в императиве и сопоставление компонента бросай с лексемой упасть, которая, с одной стороны, корреспондирует с ближайшим контекстом данной строфы, а с другой, возвращает читателя к началу стихотворения, к его завязке, воплощенной в ФЕ низко пасть, что и дает контрастное восприятие всего стихотворения в целом, что, впрочем, уже заявлено в его заглавии «Вчера — ты, завтра — я». Перевод представляет собой достойный образец передачи трансформации, фигурирующей в тексте оригинала, что стало возможным благодаря наличию в русском языке практически полных эквивалентов исходных фразеологизмов. Воспроизводя смысловой и экспрессивный облик стихотворения, переводчик сумел при этом сохранить комбинацию рифм и ритмическую структуру стиха, а это, как известно, представляет особую сложность: ведь нередко даже тогда, когда система языка располагает абсолютным эквивалентом исходного фразеологизма, его использование вступает в противоречие с законами стихосложения. В таких случаях вполне оправданным представляется употребление относительного эквивалента или аналога оригинальной ФЕ, равно как и нефразеологический способ ее перевода.112

Работая над текстами двуязычной Антологии галисийской литературы, мы тщательно следили за тем, чтобы фразеологический текст, отраженный в подстрочнике, по возможности сохранялся в окончательном поэтическом переводе. Поэтому случаи нефразеологической передачи галисийских ФЕ были сведены до минимума, хотя, разумеется, в ряде ситуаций они неизбежны. Здесь уместно упомянуть об опасности, которую таит в себе упорное стремление некоторых переводчиков во что бы то ни стало сохранить внутреннюю форму фразеологизма.113 Речь идет о так называемых «ложных друзьях переводчика» – межъязыковых фразеологических омонимах. К сожалению, в текстах Антологии не удалось полностью избежать ошибок такого рода. Так, например, галисийская идиома templar gaita(s) означает ‘успокаивать, задабривать, потакать к.-л.’ и совершенно не совпадает по своему смысловому наполнению с русской ФЕ тянуть волынку. Употребляя данный фразеологизм в русском тексте, переводчик сохраняет знаковую для галисийской ментальности лексему gaita ‘волынка’, но при этом искажает смысл выражения (29/III).

При сравнительном анализе двуязычных текстов Антологии в русской части зафиксировано довольно значительное число ФЕ, возникших без всякой видимой связи с контекстом галисийского подлинника. Однако следует отметить, что наиболее часто подобные несоответствия встречаются в переводах трубадурской поэзии и в ряде случаев являются вполне уместными, ибо нередко неоправданное, на первый взгляд, использование русской ФЕ оказывается приемом стилизации, эффективным способом сохранения яркой образности, народной поэтики и архаичности трубадурского стиха, который к тому же чрезвычайно насыщен символикой. Кроме того, некоторые из русских устойчивых сочетаний являются единственно возможным языковым средством перевода одиночной галисийской лексемы: enloitar — ‘одеться в траур’; ensandecer ‘лишиться рассудка’; afogar — ‘пойти на дно’ (191/II).

В ряде случаев русская ФЕ может служить своего рода компенсацией трудно переводимой игры слов или необычных для русского языка синтаксических фигур, стилистически заметно маркированных в галисийском языке. Так, например, появление устойчивого выражения «врата небесные» представляется вполне оправданным на фоне дейктического использования местоимения as при замене существительного portas ‘врата’ (124/II). Русская ФЕ «жизнь в черном цвете» возникает в качестве компенсации многократного употребления (11 раз) в тексте оригинала выражения por meu mal ‘мне на горе’ – стилистическая фигура повтора лишь частично (5 употреблений) воспроизведена в переводе (31/I). Перечень подобных примеров можно было бы продолжить.

Выше на галисийском языковом материале были рассмотрены лишь некоторые, как представляется, наиболее острые вопросы, с которыми сталкивается переводчик при передаче фразеологизмов в художественном тексте. Хочется надеяться, что предложенный сравнительный анализ ФЕ не только иллюстрирует возможные пути решения универсальных проблем перевода, но и дает основу для углубленного исследования галисийской фразеологии, одной из наименее разработанных областей иберо-романского языкознания

Ю.А. Карпова

Функционирование концептов «amor» и «dolor» в прозе Жуана Руиса де Корельи

Анализируя поэтический язык того или иного писателя, необходимо помнить, что личность и жизненный опыт автора во многом формируют его художественный мир. К сожалению сведения, дошедшие до нас о жизни классика каталонской литературы Жуана Руиса де Корельи (1433-43 — 1497), трудно назвать исчерпывающими. Корелья родился в Гандии и был старшим сыном в дворянской семье. Известно также, что он изучал теологию и впоследствии стал проповедником. Но многие обстоятельства жизни писателя являются предметом вечных споров среди историков каталонской литературы. Бесспорным остается одно: Корелья был весьма чувствительным и увлекающимся человеком: «Любовь — главный жизненный интерес молодого Корельи … любовь и литература».114

Личная жизнь поэта была очень насыщенной, чему сохранились многочисленные документальные подтверждения. Кроме того, неподдельный интерес автора к сфере чувств ярко отразился в его произведениях. В конце XIX века известный каталонский исследователь средневековой литературы А. Рубьо-и-Люк в докладе «El renacimiento clásico en la literatura catalana» характеризуют его прозу как «сверх меры откровенную».115 Современники писателя, напротив, восхищались ловкостью молодого Корельи в искусстве любви и литературы.

Проза Жуана Руиса де Корельи глубоко эмоциональна. Персонажи говорят о своих чувствах так часто, что практически все повествование состоит из описаний тех или иных переживаний героев. Корелья использует прямые номинации эмоционального состояния («me dolc»116 (страдаю), «fengí alegria» (притворилась довольной), а также косвенные, то есть те, которые с помощью описания выражения лица, действий, жестов и слов передают чувства героев.

Многие художественные концепты поэтического языка Корельи можно смело отнести к «лексике чувств» или эмоционально-экспрессивной лексике. Пожалуй, главным концептом, принадлежащим к группе эмоционально-оценочных категорий, в творчестве Корельи, да и во всей мировой литературе является концепт «amor» (любовь).

Понятие «amor» Корелья трактует, основываясь во многом на традиции провансальской лирики и куртуазной литературы. Любовь у него — всегда любовь высокая, служение даме сердца («servir»). Как пишет академик В.Ф. Шишмарев, «любовные отношения трактовались как вассальные, ибо последние были типичны для Средневековья: дама — госпожа, сеньор. Но вассальная форма была в то же время и готовой формой идеальных отношений».117

С другой стороны, «servir» у Корельи понимается двояко: это преклонение перед дамой сердца, сопряженное с душевными переживаниями и терзаниями, но также и любовь физическая, «plaent e delitosa batalla de Venus». Корелья является последователем Боккаччо, который одним из первых выразил линию «земной любви» в литературе.

Двойственность концепта «amor» обусловлена у Корельи столкновением культуры гуманистической и культуры средневековой. Противопоставление «любовь земная» — «любовь идеальная» можно соотнести и с тем, как видит любовь Корелья — гуманист и как ее трактует Корелья — теолог. То, что гуманисты воспевали сладострастие вслед за язычниками, каковыми были античные авторы, не могло сочетаться с христианскими представлениями о том, какой должна быть любовь. В этом конфликте заключен главный аспект концепции любви у Корельи. Следствием данного конфликта является то, что любовь в произведениях Корельи всегда влечет за собой страдание. Любовь разделенная подвергает сомнению честь дамы, является моральным падением и рано или поздно ведет к разочарованию. Если же дама благородна и целомудренна, влюбленный в нее мужчина неизбежно терзается невозможностью единения душ и тел. Герой Корельи благороден и готов умереть ради чести своей дамы:

«En lletres d’or tendreu en lo sepulcre

La mia mort per excel·lent triunfo,

On clar veuran m’haveu llançat del segle,

Ab honestat matant ma vida morta».118

Лексему «passió» (страсть) Корелья использует только в ее теологическом значении, то есть как страдание, мучение. Интересно, что в произведении современника Корельи Жуанота Мартуреля «Тирант Белый» можно найти современное значение этого слова, то есть, «страсть», «чувство»:

«…Mas quiti e despullat de sensibles passions, e apartat de tota amorlibidinisa, sinó ab verdadera caritat, mas acostant-me a la senda per on les passions (страсти) caminen, puix amor ha en mien tant extrem pres posada».119

Концепт «passió» (страсть), как составляющую концепта «amor», Корелья выражает эксплицитно, как чувство («sentiment»), желание («desig», «estima»), которое руководит греховной природой человека, его волей («e la sua falla e moble voluntat, de falsa estima guiada, cercàs un cos lleig e diforme, en part d'aquell qui indignament l'havia tractada»).

Интересно, что концепт «amor» выражается у Корельи крайне разнообразно: «sentiment» (чувство), «voler» (вожделение), «passió» (страсть), «servir» (служение), «benevolença» (привязанность), «estima» (любовь), и собственно «amor» (любовь). Как отмечает Н.Д. Арутюнова, «чем богаче образная структура чувства, тем шире и гетерогеннее набор, обслуживающих его название предикатов. Этот признак отличает, в частности, любовь от ненависти, общепризнанного антонима этого слова. Сфера предикатов, обслуживающих имя любовь, во сто крат богаче и разнообразнее области предикатов имени ненависть».120

С другой стороны, подобное разнообразие выражения концепта «amor» обусловлено той особенностью языков иберо-романской группы, которая заключается в большей по сравнению с другими языками степенью лексической дифференциации концептов «любить» и «любовь». Подобная дифференциация выражена в лексикализации различных оттенков чувства и свидетельствует о наличии в коллективном языковом сознании культурно-этнической доминанты, суть которой можно сформулировать как повышенное внимание к отношениям полов. Мы можем говорить также о своеобразной культурно-личностной доминанте. Данная особенность без сомнения обусловлена личностными качествами Корельи, его жизненным опытом, о чем мы уже упоминали выше.

Не менее значимым в творчестве автора является художественный концепт «dolor». Важно, что Корелья не употребляет его в значении «физическая боль», которое является одним из составляющих ядра данного концепта. «Dolor» у него — «страдание», «душевная боль».

Художественный концепт «dolor» у Корельи приобретает новый дополнительный смысл: страдания воспринимаются как благо, они становятся приятными. Страдания, несущие наслаждение — это излюбленная тема средневековых писателей и Корельи, в частности. Так в одном из стихотворений Аузиаса Марка есть такие строки:

«Una sabor d'agre e dolç amor llança

Que lo meu gust departir-les no sap:

dins mos delits, dolor mortal hi cap

e tal dolor ab delit ha llegança».121

Мотив «сладостной боли» появляется в самом первом абзаце «Трагедии Калдезы», самого известного прозаического произведения Корельи (1458)122:

«En açò passe los infernats, que lsser trist me delita, e só content ma dolor eternament coldre. E si a ma dolorida pensa alguna hora la mort se presenta, refuse acceptar, per lo delit que la pèrdua de ma vida em porta».

Корелья акцентирует внимание читателя на том, что страдания ему приятны, и он «рад бесконечно лелеять свою боль». Концепт «dolor» ложится у Корельи в основу художественного образа, построенного на внутреннем семантическом противоречии. «Сладостная боль» — это оксюморон, построенный на соединении двух понятий, противоречащих друг другу.

Концепт «dolor» у Корельи выражается не только с помощью одноименной лексемы, автор употребляет также следующие производные слова: «me dolch», «dolorida», «adolorit», «doloros». Лексема «dolor» и ее дериваты часто встречаются рядом в одном предложении, с помощью чего Корелья передает крайне подавленное состояние героя:

«A tan alt grau l'extrem de ma dolor ateny, que de present me dolc en algun temps sia ver ma tristor finar puga; en açò passe los infernats, que l'ésser trist me delita, e só content ma dolor eternament coldre».

В некоторых случаях концепт «dolor» выражен с помощью других лексем и словосочетаний, например, «pena», «pèrdua de ma vida», «l'ésser trist», а также эксплицитно. Корелья указывает на страдания Калдезы, описывая ее поведение, при этом значение остается вполне определенным, так же если бы оно было обозначено прямо:

«Conegué, per l'adolorit estil de mes paraules, l'ínclita senyora que la granea de sa culpa clarament a mi era palesa; e, ab moltes llàgremes, sospirs e sanglots, …respòs en rims estramps la seguida cobla, acompanyada de gest no estrany al significat de ses paraules».

В заключении хотелось бы отметить, что культурная и языковая традиция, являясь единой для автора и читателя, создает возможность понимания смысла литературного произведения читателем, предоставляя своеобразный набор кодов-критериев. В качестве такого кода может быть назван концепт. Соотношение «произведение — читатель» в произведениях Корельи более чем устойчивое. Он всегда апеллирует к вполне конкретному адресату, представителю элиты валенсийского общества. Часто эта связь осуществлялась путем введения в художественный текст слов-концептов, которые одновременно содержали общее представление о каком-либо классе явлений в данную эпоху, а также индивидуальный, часто метафорический смысл, вложенный в них автором, потому что концепт является одновременно индивидуальным представлением и общностью, что «сближает его с художественным образом, заключающим в себе обобщающие и конкретно-чувственные моменты».

М.А. Косарик

Академический словарь португальского языка — история и современность

Изучение словарной традиции является необходимой частью лингвистической историографии, помогающей взглянуть под новым углом зрения на многие вопросы современной филологической науки. Появление же академического словаря — важнейший факт в истории любого литературного языка, знаменующий становление и зрелость его лексикографии. Одним из ярких и весьма любопытных примеров связи исторической традиции с современностью может служить эпопея создания академического словаря португальского языка. Его подготовка и начало издания относятся к XVIII в., когда был опубликован первый том, содержащий лексемы на букву А (Dicionario 1793)123. Однако труд по созданию академического словаря в Португалии, в отличие от других романских стран — Италии, Франции, Испании, — был завершен лишь в начале XXI в. (Dicionário 2001). Столь длительный процесс создания академического словаря для давно сложившегося национального языка с богатым литературным наследием, а также с многовековой лингвистической традицией представляет особый феномен. Он связан отнюдь не с неразработанностью португальской лексикографии, а со спецификой подхода к проблематике нормы в португальской лингвистике.

Начало португальской лексикографии, как и грамматического описания языка, относится к эпохе Возрождения, при этом вопросы лексикологии привлекали внимание филологов еще до появления ранних словарей124.

Уже Ф. де Оливейра, автор первой грамматики португальского языка (Oliveira 1536), обращается к некоторым важным с точки зрения кодификации аспектам слова. Он рассматривает лексику с позиций ее происхождения (dições nossas, dições alheias, dições comuns), исторической перспективы (dições velhas, dições novas), употребительности (dições usadas), лексического значения (dições próprias, dições mudadas — т. е. слова в прямом и переносном значении). Кроме того, слово в грамматике Оливейры характеризуется с точки зрения словообразования (dições primeiras, или dições primitivas; dições tiradas, или dições derivadas). Большое внимание уделяется фонетическому аспекту слова.

Некоторые ранние трактаты о португальском языке могут рассматриваться как прообразы различных типов словарей: орфографического, этимологического, словаря глаголов (Leão 1576, Leão 1606, Resende 1540).

Собственно лексикографическая традиция открывается в XVI в. двумя изданиями португальско-латинского и латинско-португальского словаря Ж. Кардозу (Cardoso 1562, Cardoso 1570). Создание этого словаря, примером которому послужил словарь Небрихи, лежит в русле всего комплекса идей защиты и прославления родного языка: фиксации португальской лексической нормы, проблематики соотношения латыни и формирующегося национального литературного языка.

Необходимо подчеркнуть, что уже на самых ранних этапах своего существования португальская лексикография не ограничивалась родным языком и латынью, что было связано с географическими открытиями португальцев и задачей освоения новых территорий. Лексикографами-миссионерами были созданы словари «экзотических» языков, которые, к сожалению, не были изданы. В качестве примера можно привести хранящиеся в Национальной библиотеке в Лиссабоне манускрипты словарей одного из языков Индии (Vocabulario1,Vocabulario2).

Развитие португальской словарной традиции в XVII в. отражает утверждение универсального подхода к языку, который особенно ярко проявился в трудах А. де Робореду (Roboredo 1619, Roboredo 1621, Roboredo 1623, Roboredo 1625). Этот автор создает словарь латинского языка (Roboredo 1621), новаторство которого определяется значительным вниманием к проблемам словообразования. Примечательно, что словарь открывается специальным трактатом, посвященным этой проблематике. Не менее важен тот факт, что словарь Робореду в значительной степени опирается на многоязычный словарь Калепино (Calepino [1565].). Универсальный подход к языку отразился в появлении в разных странах Европы особого жанра — многоязычных собраний сентенций (Eruditioneis 1559, Ianua [1611], Ianua 1616, Ianua 1617). Этот жанр также представлен в наследии Робореду (Roboredo 1623). Существенное место в ранней португальской лексикографии занимает творчество еще одного автора, Б. Перейры (Pereira 1647, Pereira 1697).

Важнейшей вехой в становлении современных представлений о задачах и структуре словаря, в развитии разных типов словарей явился огромный труд Р. Блюто (Bluteau 1712-1721). Блюто продолжил начатую Ж. Кардозу работу по фиксации словарного состава португальского языка, представил разные слои португальской лексики в сопоставлении с латинской и, отчасти, испанской.

В эпоху создания Академии развитие словарной традиции в Португалии, казалось бы, естественно должно было увенчаться созданием академического словаря. И действительно, работа над ним, как уже отмечалось, была начата, но затем этот труд прервался более чем на два века125.

Условия создания словаря Академии в Португалии определили некоторые его особенности, существенно отличающие португальский академический словарь 2001 г. от «традиционных» академических словарей, первые издания которых в Италии, Франции и Испании относится к XVII-XVIII вв.

Академический словарь португальского языка, созданный большой группой лексикографов под руководством Ж. Малаки Каштелейру, вызвал в Португалии самые различные отклики. Полемика, возникшая сразу после его выхода в свет, далеко вышла за пределы круга филологов и вылилась на страницы самых читаемых газет. Она содержала как восторженные отзывы, так и критические замечания тех, кто не был согласен с включением в академический словарь некоторых неологизмов, заимствований и даже арготизмов, характерных для современной разговорной речи126. Не соглашаясь с критиками, но понимая, что именно могло вызвать их удивление по поводу отбора лексики для академического словаря, попытаемся дать краткую его характеристику.

Внимание исследователя не могут не привлечь как его название — «Словарь современного португальского языка», — так и принципы отбора лексики, фиксируемой словарем. Организация словаря в значительной мере обусловлена подходом его составителей к проблематике нормы127.

В словарь включена лексика, представленная в текстах художественных, научно-технических, публицистических, юридических, политических. Важная особенность португальского академического словаря состоит в том, что иллюстративный материал подбирался также в базах данных устной речи (записей разговорной речи)128.

Словник содержит около 70 тыс. лексем. Основную его словаря составляет

  • общеупотребительная лексика, представляющая, как отмечают авторы,

  • городскую разговорную речь Португалии, Бразилии, лузофонных стран Африки и территорий в Азии,

  • язык писателей XIX-XX вв. Привлекает внимание ориентация прежде всего на разговорную речь, и лишь затем на язык писателей129. Характерно при этом обращение только к современной португалоязычной литературе и отсутствие в академическом словаре иллюстраций из авторов Возрождения и Барокко, не говоря уже о средневековой литературе.

В словаре широко представлены

  • терминированная лексика (при составлении академического словаря его авторы использовали специальные словари по различным областям научного знания);

  • регионализмы,

  • часто встречающиеся в художественной литературе,

  • не имеющие эквивалентов в норме,

  • встречающиеся в широко распространенных фразеологизмах,

  • а также регионализмы, свойственные не одному, а нескольким регионам.

Особое внимание привлекает уже отмеченное выше включение в словарь, созданный под эгидой Академии,

  • арготизмов, широко употребляющихся в разговорной речи.

Содержащиеся в словаре

  • архаизмы — это лексика, представленная у авторов XVI-XVIII вв. Как отмечают составители словаря, это либо

  • архаизмы, «еще встречающиеся в современной речи»,

  • либо вышедшие из употребления лексемы, обозначающие исторические реалии и понятия, не актуальные для современного общества, но имеющие важное культурно-историческое значение.

Составители словаря сочли необходимым изложить критерии130, по которым они включали в него

  • неологизмы:

  • «это те неологизмы, которые являются действительно необходимыми для именования и правильно образованы»;

  • те, которые, не отвечая приведенному выше условию, являются широко распространенными131;

  • неологизмы на -ista, ismo и т. п., отражающие новые явления и понятия в культурной и социальной жизни».

Обосновывая включение в словарь большого числа

  • заимствований,

  • прежде всего, англицизмов (но не только), проникших в португальский язык недавно, составители вновь ссылаются на узус – на широкое распространение в речи таких слов, как копирайт, дизайн, интернет, лизинг, маркетинг, snack (в snack-bar), toilette и т. п. (заметим, что включение этого слоя лексики также вызвало резкую критику рецензентов).

  • орфографию заимствований авторы словаря дают, исходя из представлений о том, насколько они адаптированы португальской лексической системой и встречаются ли они в письменной речи (в художественных произведениях, в текстах документов и т. п.): например, abajur (фр.), staf (англ.), tróica (русск.), но snack.

  • Включение в словарь других групп заимствований обусловлено историей португальского языка и формирования португалоязычного ареала за пределами Пиренейского полуострова, а также особенностями современной социолингвистической ситуации в Португалии, которая поддерживающей тесные контакты с португалоязычными странами, дающими к тому же достаточно ощутимы приток иммигрантов в бывшую метрополию. Все это делает вполне закономерным представление в словаре

  • бразилизмов,

  • африканизмов,

  • «азиатизмов».

В словаре приведены многочисленные

  • аббревиатуры, особенность представления которых состоит в том, что они даются не отдельным списком, а как словарные статьи в алфавитном порядке.

Важная характеристика любого словаря — организация словарной статьи. В словарной статье португальского словаря 2001 г. представлены

  • транскрипция,

  • грамматические сведения (частеречная принадлежность, некоторые особенности формообразования),

  • этимология,

  • сведения о словообразовании лексемы,

  • дефиниции, которые содержат прямые и переносные значения,

  • синонимия и антонимия

  • экземплификация (о принципах отбора примеров употребления говорилось выше),

  • сочетаемость. Помимо традиционно включаемой в португальские словари идиоматики, фразеологии132, в словаре дается устойчивая неметафоризированая сочетаемость. Составители специально подчеркивают, что словарь содержит более 22 000 клише133. Внимание к сочетаемости, которая впервые так подробно представлена в португальском словаре, объясняется интересом к функционированию лексемы в речи,

  • пометы (стилистические и отражающие принадлежность к национальным вариантам португальского языка).

Даже отнюдь не претендующий на полноту, беглый обзор особенностей португальского академического словаря выявляет существенные его отличия от «традиционных» академических словарей и дает основания для интересных наблюдений над принципами отбора и представления лексики в этом новом опыте кодификации португальской лексической нормы.

Чем же объясняются особенности португальского академического словаря, а также весьма своеобразная история его появления? Факт, казалось бы, запоздалого его создания отнюдь не является случайным. Вряд ли следует искать объяснения в «нерадивости» португальских академиков, хотя известный португальский филолог Ж. В. де Пина Мартинш134 упрекает своих предшественников за столь долгое отсутствие подобного труда (Dicionário 2001, IX)135. Причину весьма поздней попытки авторитетной фиксации «образцовой» лексики можно усмотреть в специфике того подхода к норме, который проявляется, начиная с самых истоков португальской филологической традиции, и представлен уже в первой португальской грамматике. Для португальского языка характерно особое соотношение нормы и узуса. Чутко уловленное еще Оливейрой, оно находит отражение в специфике фиксации португальской грамматической и лексической нормы на протяжении вот уже более пяти столетий. Показательно, что этот подход проявляется и в словах самого Ж. В. де Пина Мартинш: «A língua falada por um povo é um organismo vivo, enriquecendo-se quotidianamente no contacto dos seus falantes com novas realidades da existência e até com falante de outros idiomas. Há que lutar pela sua defesa e ilustração, mas sabendo que os novos vocábulos e até novos termos de outros idiomas ou estrangeirismos, uma vez integrados e afeiçoados no cerne da língua falada, não a corrompem nem a poluem lexicalmente. Também, não raro, alguns vocábulos desaparecem das línguas faladas e mesmo escritas <…>. É o uso vocabular que consagra a ortodoxia lexical e também sintáctica <…>» (Dicionário 2001, IX-X). В Португалии широкое распространение новых грамматических или лексических явлений немедленно ведет к их осознанию как нормативных, принимаемых образованной частью португальцев задолго до того, как эти явления фиксируются грамматиками и словарями. В таких условиях необычайно трудно (если не невозможно) создать строгие предписывающие кодексы образцовой португальской речи. Показательно, что в Португалии до сих пор нет академической грамматики (хотя традиция грамматического описания языка восходит к XVI в. и ранние этапы португальской грамматической традиции представлены блестящими произведениями). Это вполне отражает особенности бытования португальской нормы: попытка ее жесткой фиксации в академической грамматике неизбежно привела бы к быстрому устареванию последней и к восприятию ее как пуристической, не отражающей реальный португальский узус. Теми же причинами вызвана, на наш взгляд, и длительная история создания академического словаря, и полемика вокруг него. Проявившись впервые в эпоху Возрождения, в самом раннем опыте кодификации португальского языка, некоторые константы португальской традиции фиксации нормы находят отражение и в академическом словаре, созданном на рубеже XX и XXI вв. При этом следует подчеркнуть, что созданный Лиссабонской Академией наук словарь представляет выдающееся явление в португальской лексикографии. Отражение в этом словаре узуса, в полном соответствии с лингвистической традицией Португалии, делает это произведение незаменимым источником знаний о современном португальском языке, о его лексической системе и о функционировании лексем в речи.

Литература

Dicionario da Lingoa Portuguesa, vol. 1, Academia Real das Ciências de Lisboa, 1793.

Dicionário da Língua Portuguesa, vol. I, Lisboa, Academia das Ciências de Lisboa, 1976.

Dicionário da Língua Portuguesa publicado pela Academia das Ciências de Lisboa MDCCXCIII. Reprodução fac-similada assinalando o II Centenário da edição. Tomo I, Lisboa, 1993.

Dicionário da Língua Portuguesa Contemporânea da Academia das Ciências de Lisboa, 2001.

Косарик М. А. К проблеме традиции и инновации в истории языкознания. Ренессансная и современная лингвистические парадигмы — связь эпох. // Вестник МГУ, Филология, № 5, 1995. — С. 104-116.

Косарик М. А. Трактаты Дуарте Нунеша де Леан как проявление формирования исторического подхода к языку в ренессансной лингвистике. // Функциональная семантика: оценка, экспрессивность, модальность. In memoriam E. M. Вольф. РАН, 1997. — С. 108-116.

Косарик М. А. Описание языка в эпоху становления лингвистики Нового времени — роль португальской традиции. // Res Philologica — II. Филологические исследования. Сб. статей памяти академика Г. В. Степанова. К 80-летию со дня рождения (1919 — 1999). СПб., Петрополис, 2000. — С. 155-193.

Kossarik M. A, A obra de Amaro de Roboredo. Questões de historiografia linguística portuguesa. // Amaro de Roboredo, Methodo Grammatical para todas as Linguas. Edição de Marina A. Kossarik, Lisboa, Imprensa nacional-Casa da Moeda, 2002 — Pp. 7-63.

Косарик М. А. У истоков современных воззрений на язык: Амару де Робореду, полузабытый португальский грамматист XVII в. // Сокровенные смыслы. Слово. Текст. Культура. М., 2004. — С. 773-784.

Oliveira, F. de, Grammatica da lingoagem portuguesa, Lisboa, 1536.

Leão, D. Nunes de, Orthographia da lingoa portugesa <...>, Lisboa, 1576.

Leão, D. Nunes de, Origem da lingoa portuguesa <...>, Lisboa, 1606.

Resende, A. de, L. Andreae Resendii de verboru(m) coniugatione commentarius, Olissipone, 1540.

Cardoso J., Heronymi Cardosi Lamacensis Dictionarium ex lusitanico in latinum sermonem, Ulissipone, 1562.

Cardoso J., Dictionarium latinolusitanicum & vice versa lusitanico latinu[m], Comimbricae, 1570.

Vocabulario da lingoa canarim, S. a., s. l. S. d. Manuscrito do séc. XVI.1

Vocabulario da lingua Canari, S. a., s. l. S. d. Manuscrito do séc. XVI.2

Roboredo, A. de, Methodo grammatical para todas as linguas <...>, Lisboa, 1619.

Roboredo, A. de, Raizes da lingua latina mostrados em um tratado e dicionario <...>, Lisboa, 1621.

Roboredo, A. de, Porta de linguas ou metodo muito accomodado para as entender <...>, Lisboa, 1623.

Roboredo, A. de, Grammatica latina de Amaro de Roboredo mais breve e fácil que as publicadas até agora na qual precedem os exemplos aas regras <...>, Lisboa, 1625.

Calepino, A. Ambrosii Calepini dictionarium, Venetia, [1565].

Eruditioneis scholasticae Janua rerum et linguarum structuram externam exhibens, Schaffhusii, 1559.

Ianua linguarum sive modus maxime accomodatus, que patefit aditus ad omnes linguas intellicendas <...>, Salamanticae, anno M.DC. XI, [1611].

Ianua linguarum, Londini, 1616.

Ianua linguarum quadrilinguis, Londini, 1617.

Pereira B., Thesouro da lingua portuguesa, Lisboa, 1647.

Pereira B., Prosodie in vocabulorum bilingue latinum et lusitanicum digesta, in qua dictionum significatio et syllabarum (...), Eborae, 1697.

Bluteau R., Vocabulario portuguez e latino <…> autorizado com exemplos dos melhores escritores portuguezes e latinos <…>. Diccionario castellano e portuguez, Vols. 1-8, Coimbra-Lisboa, 1712-1721.

Figueiredo C., Dicionário da língua portuguesa, 2 vols., 14.ª ed., Lisboa, s. d. [1949].

Silva, A. de Morais, Grande dicionário da língua portuguesa, 12 vols., 10.ª ed., Lisboa, 1949-1959.

Machado J. P. Dicionário etimológico da língua portuguesa. Lisboa, 5 vols. 1977.

Costa J. Almeida e Sampaio e Melo A., Dicionário da língua portuguesa, 8.ª ed., Porto, 1999.

И.Н. Кузнецова

Паронимическая аттракция (парономазия) как особый приём экспрессивного выделения

Подобно тому, как в практической речевой коммуникации внутри одного языка и при контакте двух языков возникает ошибочное смешение сходных паронимических и диапаронимических слов, в художественном языке, понимаемом в самом широком смысле определения «художественный», т.е. во всех тех случаях, когда язык используется как инструмент творчества, явление смешения сходных слов может быть использовано как стилистический приём, который сознательно употребляется для создания яркой, действующей на воображение фигуры. «В поэтическом языке, — писал Р.Якобсон, — существует некоторый элементарный приём — приём сближения двух единиц».136 Этот приём сознательного сближения изначально сходных по форме единиц Якобсон определил как явление парономазии, или паронимии.

Рассмотрение парономазии в рамках интерференционных процессов, т.е. процессов языкового смешения, позволяет отделить парономазию от паронимии. Паронимией следует считать ошибочное, непреднамеренное смешение сходных слов, парономазия, или паронимическая аттракция подразумевает намеренное сближение сходных слов.

Функциональный характер паронимической аттракции заключается в том, что механизм намеренного притяжения заставляет обратить внимание на слова-паронимы, почувствовать, ощутить их, как бы проявить их особым проявителем в общем потоке текста и, играя на этимологическом или случайном языковом сходстве паронимических аттрактантов, наводит на мысль об их родстве по корню, мнимом или действительном. Сближение слов-паронимов происходит за счет конденсации текста или контекста на указанных паронимических аттрактантах. Стилистический эффект парономазии заключается в том, что слова-паронимы, независимо от их реального этимологического или чисто окказионального сходства конденсируются в особое ассоциативное поле или в особый ассоциативный ряд, в котором оказываются неотделимыми их форма и содержание и в котором, в терминах Р.Якобсона, «принцип эквивалентности проецируется с оси селекции на ось комбинации».

Сконденсированные в одном контексте, слова-паронимы дают особый смысловой и стилистический эффект. Этот эффект образуется и благодаря проявлению также и второго свойства всякого интерференционного процесса — репродукции, или повторения одного и того же материала с большей или меньшей модификацией.

Сравните, например, у Жака Превера:

Advienne que pourri…

Advienne que pourra137

Тот же прием модифицированной репродукции используется и в замечательной строфе Павла Антокольского:

Бездомен как демон, бездымен как порох,

Бездумен, бездамен — ни думы, ни дамы.138

Паронимическая аттракция или парономазия раскрывает в яркой форме и другие свойства интерференционных процессов: нарушение нормы в художественных целях, использование эффекта неожиданности.

В основе механизма паронимической аттракции лежит создание нового, непривычного соотношения между формой и содержанием, или новое непривычное синтагматическое соединение в норме несопоставляемых слов. Непредсказываемая коммуникативной нормой комбинация нарушает автоматизм узнавания,заменяя ожидаемое парономастическим неожиданным: «Пресса открыла ужасные неполадки в раскладушечном деле. Тысячи дачников и дачниц, которые приобрели эти прохвостовы ложа, ругались очень крепкими словами». /И. Ильф, Е. Петров, Добродушный Курятников./ «Оказывается, вы сегодня опять опоздали на десять минут к началу служебных занятий. Это что же получается? Не планирование, а фланирование». /И. Ильф и Е. Петров. Лентяй/; «Saves-vous, donc, lui demanda-t-il à brûle-corsage, que j’allais à Carcassone». /B. Vian. L’oie bleue./ ( à brûle-corsage вместо à brûle-pourpoint).

По типу реализации паронимическая аттракция может быть эксплицитной и имплицитной. При эксплицитной паронимической аттракции оба компонента паронимической пары присутствуют в тексте: «Век прогресса и прогрессивки, век космоса и косметики». «Добро пожаловать пожаловаться!» /Из выступления А.Райкина/

«La façon de donner

vaut mieux que ce qu’on donne

La faridondaine, la faridondon

la furie mondaine,

la folie sans dons».139

При имилицитной паронимической аттракции один компонент паронимической пары непосредственно присутствует в тексте, другой подразумевается:

«О дайте мне свободу,

Я свой позор сумею самоокупить» (искупить)

«Поедем с тобой на кинофестиваль в Рио-де-Житомир». (Рио-де-Жанейро) /Е. Смолин/

Pièges d’identité (pièces d’identité)

/J. Prévert. Spectacle./

Petit fictionnare illustré (dictionnaire)

/Alain Finkielraut/

Недостающий компонентт паронимической пары легко восстанавливается из лингвистического или ситуативного контекста. Эта «подсказка» контекста у Пьера Гиро называется «сигнал». Сигнал должен быть заложен в игровой комбинации, без него игровой механизм не может придти в действие: «Un des problèmes posés par le fonctionnement du jeu de mots et celui du signal... Il est donc nécessaire que le message contienne, dans sa forme même, des éléments qui le signale — plus on moins subtilement ou grossièrement — comme un jeu de mots».140

Паронимическая аттракция может строиться на парономастической игре зафиксированных в словаре паронимов, синонимических, контактных и дистантных. Эти паронимы характеризуются наличием устойчивого ядра, имеющего обьективную, социальную природу. Они представляют собой некий постоянно воспроизводимый набор традиционных паронимических пар, которые используются в художественном языке как стилистическое средство.

Сравните, например, использование таких паронимов в стихотворении Новеллы Матвеевой:

«Одеть», «надеть»...

Два этих слова

Мы путаем так бестолково!

«Одеть», «надеть» ...

Давай глядеть:

Кого одеть и что надеть.141

Или на французском языке у Жака Превера: des rats savants, culturels-cultivés.142

К языковой паронимической аттракции следует относить также укоренившиеся в языковой традиции паронимические пословицы, афоризмы, поговорки, сравните:

С кем схож, к тому и вхож — Qui se ressemble s’assemble, а также зафиксированные в современном языке устойчивые и фразеологические сочетания, образованные на основе паронимической аттракции в диахронии.

Так существовавшее в диахронии устойчивое французское словосочетание «avoir des yeux de Lyncée» / иметь очень хорошее зрение/, основанное на имени аргонавта, способного собственным взглядом проникать сквозь облако и стены, приняло под влиянием паронимической аттракции форму «avoir des yeux de lynx», естественно, с другой мотивацией ( иметь такое зрение, как у рыси). Новый фразеологизм закрепился в современном французском языке.

Мы рассмотрели несколько характерных примеров парономазии, основанных на традиционных языковых паронимах, однако, в целом, парономазия как художественный приём основывается на паронимических сближениях, которые имеют не социальный и не традиционный, а индивидуальный (применительнор к конкретному субъекту) и индивидуализирующий ( применительно к конкретному объекту) характер. Сравните, например, известное обращение А.С. Пушкина к А.П. Керн: «Ах вы чудотворка или чудотворица» или у И.С. Тургенева парономастический каламбур на французском языке, используемый для описания красоты героини романа «Дым», произведший ошеломляющее впечатление при первом появлении в свете: «Ирина танцевала avec tous les meilleurs cavaliers ... поверите ли: так все и ходят толпами вокруг нас; в мазурке только её и выбирали. Один иностранный дипломат, узнав, что она москвичка, сказал государю: «Sire, — сказал он, — décidément c’est Moscou qui est le centre de votre empire» — а другой дипломат прибавил: «C’est une vraie révolution, sire!» — révélation ou révolution... что-то в этом роде».143

Наиболее художественную ценность имеют при этом паронимические сближения, которые в тексте выглядят особенно неожиданно. Они представляют собой окказиональные авторские находки, которые несут в себе максимум «паронимического заряда» и составляют неповторимость индивидуального авторского стиля. Такими паронимическими окказионализмами являются указанные выше «чудотворка-чудотворица» А.С.Пушкина и «révélation-révolution» И.С.Тургенева.

К окказиональным паронимическим фигурам, построенным на расщеплении фразеологизмов, можно также отнести «прохвостовы ложа» Ильфа и Петрова или известный преверовский каламбур «La porte se plaint de n’avair rien à se mettre sous la charnière» (Дверь жалуется, что ей нечего положить под косячок) вместо «n’avoir rien à se mettre sous la dent» (нечего положить на зубок).

Парономастическая неология или создание новых слов по «парономастической» модели предполагает либо использование двухкомпонентной структуры, когда новая лексическая единица образуется как пароним к слову, уже существующему в языке; либо использование трёхкомпонентной телескопной структуры, когда новое образование является паронимом к каждому из двух исходных слов.

При двухкомпонентной структуре новое слово-пароним может быть по своему структурному составу аналогом «опорного элемента»144. Характерным примером такого образования является название одного из романов Э. Базена «Le Matrimoine» по аналогии с существующим во французском язые словом “le patrimoine”. Кроме того паронимический неологизм может быть дериватом по отношению к опорному элементу: «Son style c’est l’abstyle, gris avec précision comme une rêverie abgébrique». (Audiberti. L’ouvre-boîte). Последний пример, как и многие другие примеры паронимической неологии, содержатся в первом (1969) и втором (1989) изданиях словаря окказионализмов Мориса Реймса.145

Наиболее характерным парономастическим сложением являются телескопные слова, составленные из трёх компонентов. Это способ образования, основанный на соединении двух модифицированных слов, образующих композит, форма и содержание которого складываются из формы и содержания его опорных паронимических составляющих:

écrivanité nf = écrivain nm + vanité nf ( Audiberti )

«писательское «писатель» + «тщеславие»

тщеславие»

télévice nm = télévision nf + vice nm ( Céline )

«порок телевидения», «телевидение» + «порок»

«телепорок»

Паронимическая аттракция может объединить не два, а несколько созвучных слов, что приводит к созданию паронимического ряда: «L’odeur du vin friand, riant, priant» ( Rabelais. Gargantua. ) Соединив вместе слова с почти полным фонетическим сходством вопреки их семантическому различию («лакомый», «смеющийся», «просящий»), Рабле создаёт паронимический ряд с единым ярким образом аппетитного, игристого вина.

В художественном тексте может быть выстроено и особое паронимическое ассоциативное поле, состоящее из нескольких паронимических пар: «Temps pris, temps gris et qui passe, indécis, de la brume a la bruine» (H. Bazin. Vipère au point.)

Фонетическое сходство между членами паронимических пар в последнем примере при малейшем различии в одну фонему дополняется их семантическим сходством как контактных паронимов. Создается общая картина дождливой ненастной погоды:brume f — лёгкий туман, bruine f — мелкий дождь, gris — серый, мрачный,pris — замерзший.

Создание паронимических полей при использовании приема паронимической аттракции в художественном тексте объясняется намерением автора связать близкозвучные слова в «семантическую парадигму», выражая при этом не только закрепленные за этими словами значения, но и возникшие в индивидуальном авторском восприятии различные ассоциативные связи между членами каждого ряда или каждого поля. В ассоциативное поле входят как прямые, так и переносные значения слов-паронимов, присутствуют в них и устойчивые образные употребления и различного рода контекстуальные, окказиональные словоупотребления и словообразования.

Такие паронимические сближения могут происходить на основе традиционных языковых, зафиксированных в соответствующих словарях слов-паронимов. Но по большей части такие сближения носят индивидуальный, неповторимый авторский характер.

Они даже могут преодолевать границы разных языков, устанавливаться как бы поверх межъязыковых барьеров. Сравните в этой связи, например, двуязычный паронимический эпиграф А.С. Пушкина ко 2-ой главе «Евгения Онегина»: «O rus! Hor. О Русь!»

Однако несмотря на индивидуальный субъективный характер парономазии, при парономастических сближениях действуют все те же закономерности, которые характерны для других видов интерференционных явлений.146

Парономазия предполагает сближение в синтагматике сходных по форме единиц. Это сближение имплицирует создание содержательного сходства, реального или ассоциативного, при котором всегда наличествует двойной смысл: исходное значение слов-паронимов при этом никогда не достигает знаковых полюсов омофонии и изосемии, а останавливается где-то на середине этого движения. Паронимическая игра предполагает также конденсацию текста, позволяющую «проявление» сближенных эквивалентностей, которому сопутствует сознательное нарушение коммуникативной нормы, вызывающее эффект неожиданности.

К.В. Ламина

Периферийные отрицательные структуры в испанском языке

В настоящей статье мы рассмотрим два вида отрицательных структур, находящихся на периферии грамматического поля и не соответствующих синтаксическим нормам современного литературного испанского языка.

Упоминания об этих структурах, краткие и сделанные мимоходом, можно найти в научной литературе, посвящённой отрицанию в испанском языке, но детальному рассмотрению, насколько нам известно, они не подвергались.

Имеются в виду:

I. Предложения с двойным отрицанием в препозиции к глаголу: Yo la descubrí [la florecita] y encontré en ella lo que hombre alguno no supo encontrar (Galdós, 30). A mí gracia ninguna no me han necho, se lo puedo jurar (Ferlosio, 319).

В современном испанском языке употребление превербальной частицы no в данном случае излишне.

II. Предложения с обобщающими отрицательными местоимениями и наречиями (nada, nadie, ninguno, nunca и др.), стоящими в постпозиции к глаголу при отсутствии приглагольного no: Y ahora les vio la cara a los conversadores, recostados a una pared, charlando placenteramente, esperando nada (Labrador, 167).

В норме, отрицательные формы, заполняющие обязательные валентности глагола, обычно сопровождаются приглагольным no: no esperando nada.

Следует оговорить, что из рассмотрения исключаются:

1) нормативные предложения с частным отрицанием, действие которого не затрагивает глагол: Es una película nada interesante. José Arcadio /.../ empezó a trabajar las tierras de nadie (Márquez, 87) (действия мыслятся аффирмативно);

2) нормативные предложения без приглагольного no, функционирующие в сфере имплицитного отрицания, где указанные местоимения и наречия имеют положительное значение: No creo que sepa nada. Pero Alejo negó que hubiese servido jamás (Pardo Bazán, 195). ¿De qué me sirvió nunca la riqueza? (Benavente, 58), и т.п.147

Обратимся к выделенным периферийным структурам.

I. Предложения с двойным отрицанием перед глаголом.

Как известно, испанский язык, подобно другим романским языкам, воспринял от поздней народной латыни полинегативный строй отрицательных предложений и в значительной мере сохранил эту древнюю структуру вплоть до наших дней: No dijo nada. Nunca a nadie regaló nada. До XV в. в случае препозиции отрицательного местоимения или наречия глаголу они сопровождались частицей no (n): Nada non sé. Ninguno non vino. Единственным исключением из этого правила было этимологически отрицательное nunca (< лат. numquam), которое не нуждалось в присутствии no (n): ... ca nunqua lo vieran (Cid, v. 2347).

В течение XV в. происходит упрощение двойного отрицания в препозиции к глаголу. В результате число мононегативных предложений увеличивается за счёт Nada sé. Nadie ha venido.

Новая структура отрицательных предложений является нормой уже в «Кастильской грамматике Антонио де Небрихи» (1492): Las letras que ningún uso tienen enel castellano son estas ... (Nebrija, 105), хотя предложения с двойным отрицанием перед глаголом занимают известное место в языке ХVI-ХVII вв. В XVI в. они встретились почти исключительно в текстах, написанных непрофессиональными литераторами (испанские конкистадоры Кабеса де Вака, Сьеса де Леон, Диас дель Кастильо), в произведениях, ориентированных на старые, традиционные формы речи (старые кастильские романсы) и на передачу разговорных особенностей (плутовской роман, стихи социальных низов — «Poesías germanescas», народные пьески, фарсы). Однако в первой половине XVI в. подобную конструкцию употребляют и такие эрудированные авторы, как Хуан де Вальдес и Хуан Боскан.

В XVII в. предложения этого типа встретились несколько раз у Сервантеса, Кеведо, Гевары и Тирсо де Молины. Три примера были найдены в тексте «Дон Кихота»: один — в эмфатической авторской речи: ... que nunca otra tal [batalla] no habían visto, ni oído decir (DQ, pte.11, cap.56) и два в речи персонажей: ... como ninguno de nosotros no entendía el arábigo ... (DQ, pte.1, cap.40)148.

Наблюдения показывают, что, став ненормативной после XV в., эта отрицательная структура сохранилась в латентном состоянии вплоть до наших дней, превратившись в яркое стилистическое средство маркирования разговорной речи людей невысокого культурного уровня. Именно так следует воспринимать настойчивое повторение архаических конструкций в романе Р. Санчеса Ферлосио «Харама». Автор, виднейший представитель литературного течения, известного под названием «объективный реализм», даёт фотографически точное отражение событий выходного дня, проведённого группой молодых людей из Мадрида на берегу реки Харамы. В плане языка центральное место занимают диалоги героев, отнюдь не обременённых воспоминаниями об академических нормах. Несколько раз повторяется сочетание «tampoco + no + глагол»: y tampoco no hay más remedio que ajustarse al trote del Balilla (Ferlosio, 349) (в речи шофёра), ... y me dice que hablaban tres o cuatro si me van a formar el boicot, para que ya nunca nadie no venga jamás a arreglarse a mi casa (37) (в эмоциональной речи парикмахера).

О том, что автор романа превращает подобные конструкции в осознанный стилистический приём, говорит редкое, можно сказать, единичное их использование в произведениях других писателей XX века.

II. Постпозиция отрицания при положительном глаголе.

В общеотрицательных предложениях романских языков показатель отрицания тяготеет к глаголу и обычно предшествует ему149. В связи с этим особое внимание привлекают случаи, когда эта древняя и мощная тенденция оказывается парализованной, что наблюдается время от времени в истории испанского языка. В качестве примера ненормативного употребления можно привести стихотворение Гарсия Лорки «Gacela del amor con cien años»:

Suben por la calle / los cuatro galanes, / ay, ay, ay, ay. / Por la calle abajo / Van los tres galanes, / ay, ay, ay. / Se ciñen el talle / esos dos galanes, / ay, ay. / ¡Cómo vuelve el rostro / Un galán y el aire! / Ay. / Por los arrayanes / se pasea nadie. (Lorca, 494).

Утверждение действия (se pasea nadie — «гуляет никто») приобретает большую художественную выразительность, создавая иллюзию любви, которой нет конца, хотя ушли в небытие «los cuatro galanes». На их фоне абсолютное отрицание nadie приобретает некую телесность. Это овеществленное, опредмеченное «никто» длит иллюзию присутствия и вместе с тем вносит в стихотворение ноту грусти о безвозвратно утраченном.

В интермедии Сервантеса «Лжебискаец» два мошенника — Солорсано и Киньонес («бискаец», т.е. баск) — обманывают даму лёгкого поведения Кристину. Киньонес говорит на ломаном испанском языке, а Солорсано его «переводит», чтобы присутствующим было понятно:

Quiñones: Pareces buena, hermosa; también noche ésta cenamos; cadena quedas, duermas nunca, basta que doyla.

Solórzano: Dice mi compañero que vuesa merced le parece buena y hermosa; que se apareje la cena: que él da la cadena, aunque no duerma acá, que basta que una vez la haya dado (Cervantes, Entermeses, 103).

Ненормативное duermas nunca позволяет Сервантесу дать яркую языковую характеристику человеку, для которого испанский язык неродной.

Подобные конструкции встречаются у поэтов и прозаиков ХIV-ХVI вв.: Por aquesto mora [Jesús] / En cativo dado, / Del qual saldrá nunca nin avrá librador (LBAmor, 70). Conteçe como al galgo viejo que caça nada: ... (ibid., 186), ¡Ravia, Señor! ¡A osadas allá yré nunca jamás! (Corbacho, 175). Por el enano haría yo nada (Amadís, 169). М.А. Каро и Р.Х. Куэрво замечают по поводу nada, nadie, jamás, nunca и ninguno: «si van después [del verbo], se hace indispensable otra negación precisamente antepuesta» (подчёркнуто нами — К.Л.). Далее авторы упоминают Кеведо, который, «неизвестно, в шутку или всерьёз», полагает, что следует говорить «quiero nada» вместо «no quiero nada». Такие обороты, по их словам, иногда встречаются у Эрсильи и других старых писателей: hame nada aprovechado (Torres Naharro)150. Действительно, в «Cuento de cuentos» Кеведо советовал своим соотечественникам употреблять отрицание на латинский лад: «No quiero nada грешит двумя отрицаниями, следует говорить: quiero nada» (Quevedo, Cuento, 400). Вероятнее всего, писатель шутил, потому что в собственных произведениях он этому совету не следовал. Сплошная выборка из «Cuento de cuentos» и «Historia de la vida del Buscón» дала длинную серию нормативных для XVII в. конструкций с одинарным отрицанием в препозиции к глаголу и двойным отрицанием рамочного типа, обрамляющим глагол-сказуемое. Особенно часто двойное отрицание используется именно с местоимением nada: ... no sirve de nada (Cuento, 401).

Поскольку известно, что классическая латынь допускала как препозицию (nemo venit), так и постпозицию отрицательных форм: Hoc egit civis romanus ante te nemo (Cicero)151, естественно возникает предположение, что некоторые авторы опускают no, подражая латинским образцам, как, например, учёный поэт Ф. де Эррера: ... i libre su furor dexó a ninguno (Herrera, 264); ... do se vio jamás qu’entrasse (196). [Mi amor] Tendrá jamás el término prescrito (233). Seguro gozo puede ser ninguno, / ninguno puede ser perpetuo (186).

Последний пример интересен тем, что поэт свободно варьирует позицию местоимения (verbo + ninguno / ninguno + verbo).

Испанские грамматисты всегда считали подобное употребление ненормативным. Ещё Висенте Сальва писал в XIX в.: «... sería sumamente forzado imitar a Alemán que pone en su Quzmán de Alfarache: Habremos hecho nada»152. И.Боске замечает, что без приглагольного отрицания «la secuencia resulta a todas luces agramatical»153.

Как нам представляется, существование на протяжении многих веков таких ненормативных конструкций, при всём многообразии причин, которые могли вызывать их появление, поддерживается аналогией с древними и весьма устойчивыми типами предложений, допускающими постпозицию отрицательных форм при положительном глаголе. Упоминания о них можно найти у разных авторов154. Суммируя их данные с нашими собственными наблюдениями, вкратце перечислим наиболее частые случаи.

1. Отрицательная форма служит атрибутом при глаголе-связке ser: Pero los bueyes y una mala choza son casi nada (Lorca, 1123), Опущение частицы no отнюдь не обязательно. Nada в атрибутивной функции сближается с прилагательным (=неважный, пустяковый) или с существительным (=пустяк, ерунда, незначительная вещь). Ср. субстантивацию una / la nada, una nonada. Ninguno — атрибут приобретает значение «неважный», «не имеющий юридической силы»: El callar es ninguno, / Ca non meresçe nombre (Sem Tob, 368). ... que el casamiento que el Rey ficiera con Doña Blanca de Borbón era ninguno (Ayala, 128). Опущение no регулярно, если подлежащее выражено местоимением всеобщности todo: ... que todo es nada! (DQ II-41).

2. Если отрицательная форма сочетается с положительным однородным членом, глагол согласуется именно с последним и отвергает частицу no: Tarde cunplen o nunca quanto ellas afusiavan (=prometían) (LBAmor, 154).

3. Nada — синоним poco, cualquier cosa — в приглагольном отрицании не нуждается, поскольку действие мыслиться аффирмативно, а введение no кардинально изменило бы смысл предложения: Un hombre de costumbres frugales como yo /.../ vive con nada. ..porque la chica llora por nada155.

4. Отрицание no отсутствует в устойчивых глагольных сочетаниях contar por nada, convertirse en nada, criar de nada, dar por ninguno, fazer de nada / de non nada, quedarse en nada, reducirse a nada, tener en nada, tener por ninguno, tomar (se) en (no) nada, volverse en nada: ¿Contáis por nada las ponderaciones que de vuestra casa hicimos en todas partes? (Benavente, 13).

5.Во фразеологизмах типа ¡Ahi es nada! и pecr es nada.

Приведённый нормативный материал (пп. 1-5) оказался тем благоприятным фоном, на котором происходит утрата отрицания в случаях, подобных haría yo nada.

В заключение можно сказать, что присутствие в языке периферийных (аграмматичных) структур допускает рациональное объяснение.

Сокращения

Amadís — Amadís de Gaula. Vol. I. La Habana, 1965.

Ayala — López da Ayala P. Crónicas de los reyes de Castilla. Bibl. de autores esp. Vol. LXVI, Madrid, 1779.

Benavente — Benavente J. Los intereses creados. Buenos Aires, 1958.

Cervantes, Entremeses — Cervantes Saavedra M. de. Entremeses. La Habana, 1963.

Cid — Cantar de Mío Cid. Texto, gramática y vocabulario. Vol. III. Texto del cantar. Madrid, 1911.

Corbacho — Martínez de Toledo A. Arcipreste de Talavera o Corbacho. Madrid, 1970.

DQ — Cervantes Saavedra M. de. Don Quijote de la Mancha. Vol. I-VIII. Madrid, 1911.

Ferlosio — Sánchez Ferlosio R. El Jarama. Barcelona, 1984.

Galdós — Pérez Galdós. Cádiz. Moscú, 1951.

Herrera — Herrera F. Poesías. Madrid, 1914.

Labrador — Labrador Ruiz E. El gallo en el espejo. México, 1958.

LBAmor — Arcipreste de Hita. Libro de buen amor. Vol. II. Madrid, 1913.

Lorca — García Lorca F. Obras completas. Madrid, 1962.

Márquez — García Márquez G. Cien años de soledad. Moscú, 1980.

Nebrija — Nebrija A. de. Gramática castellana. Vol. I, Madrid, 1946.

Pardo Bazán — Pardo Bazán E. El saludo de las brujas. Madrid, 1966.

Quevedo, Cuento — Quevedo y Villegas F. de. Cuento de cuentos. Bibl. de autores esp. Vol. XLVIII. Madrid, 1859.

Sem Tob — Sem Tob. Proverbios morales. Bibl. de autores esp. Vol. LVII. Madrid, 1895.

М.В. Ларионова

Метафора в языке испанских средств массовой информации

Термин информационное общество (la sociedad de información), который активно используется для характеристики современного этапа исторического развития, отражает «объективную тенденцию нового витка эволюции цивилизации, связанного с появлением новых информационных и коммуникационных технологий, новых потребностей и нового образа жизни. Информация стала одной из основных ценностей в жизни людей» (4, с. 3-4). В информационном обществе трудно переоценить роль СМИ. Передавая огромное количество информации, они соединяют страны и континенты, создают современные мифы, пропагандируют мнения и точки зрения, пытаясь привлечь на свою сторону как можно большее число читателей, зрителей и слушателей, они убеждают, удивляют, интригуют, пробуждают интеллектуальный и эстетический интерес.

Систематизируя и обрабатывая данные социологии, истории, философии, эстетики, семиологии, лингвистики, пресса как социальный институт, функционирование которого определяется общественно-политической ситуацией, сама является частью культуры, творческого сознания, характерного для конкретной исторической эпохи. Вовлеченность СМИ в познавательную деятельность обеспечивает реализацию функции информирования: именно информационная насыщенность изложения является проявлением общественного смысла журналистики. Соотнося полученную информацию о реальном с правовыми, политическими, эстетическими, религиозными и художественными нормами, обусловленными национально-культурной спецификой видения мира, пресса выполняет важнейшую ценностно-осмысляющую функцию, давая различным фактам действительности аксиологический комментарий. Поскольку всякий факт допускает неоднозначность осмысления, СМИ неизбежно добавляют в концептуальную модель субъективные оценки, осуществляя тем самым важнейшую художественную функцию. Прикрываясь внешней беспристрастностью и объективностью изложения, пресса пытается использовать своё профессиональное влияние для того, чтобы склонить на свою сторону читателя или слушателя, навязать ему нужное видение проблемы, события, факта. Как отмечает в одной из своих работ В.С. Виноградов, политики и общественные деятели «реализуют в своих устных и письменных высказываниях одновременно две функции, сообщения и воздействия. Функция воздействия используется для обработки общественного мнения и «зомбирования» реципиентов. Основное количество речевых единиц в речи политиков — это обычная стилистически нейтральная лексика, общественно-политические наименования и терминологические единицы. Указанная часть лексики участвует в реализации функции сообщения. Другая часть лексических единиц стилистически окрашена. Именно этот стилистический пласт связан, прежде всего, с реализацией функции воздействия» (3, с.3).

Эффективность материалов прессы во многом обусловлена манерой изложения, риторическими языковыми ресурсами, которыми пользуется автор: чем ярче подана информация или комментарий, тем значительнее степень информационного и эмоционального воздействия на читательскую аудиторию. Желая достичь экспрессии, журналисты часто прибегают к употреблению метафоры. Метафора представляет собой риторический приём, при помощи которого автор получает возможность реализовать основные прагматические установки статьи. Использование метафоры позволяет эксплицитно выразить позицию автора и служит средством установления контакта с аудиторией читателей или слушателей.

Традиционно, вслед за Н.Д. Арутюновой, под метафорой понимают «механизм речи, состоящий в употреблении слова, обозначающего некий класс предметов, явлений и т.п., для характеризации или наименования объекта, входящего в другой класс, либо наименование другого класса объектов, аналогичного данному в каком-либо отношении. В расширительном смысле «метафора» применяется к любым видам употребления слов в непрямом значении» (1, с. 296).

В языке испанских СМИ метафоризации подвергаются все основные части речи: существительные (los menestrales de la política; el gallinero político; la lid electoral; la cúpula militar); прилагательные (drásticas rebajas; inflación galopante; credibilidad pisoteada); глаголы (arrinconar las nuevas iniciativas del gobierno; caldear el efecto; eternizar el conflicto); наречия (denominar mordazmente; cumplir escrupulosamente).

Метафора, как концептуальная, так и дескриптивная, выполняет в языке прессы целый ряд важнейших функций. Она необходима автору для того, чтобы объяснить читателю, слушателю или зрителю значение некоторых сложных политических концептов с помощью семантически более понятных выражений. Во многом это связано с тем, что состав участников массовой коммуникации значительно увеличился в результате приобщения к социально-политической жизни слоев населения разного культурного уровня, в разной степени владеющих языковой нормой и занимающих разное общественное положение. Стремясь быть понятыми максимально широкой читательской аудиторией, журналисты нередко прибегают к так называемым бытовым метафорам, например: La administración de EE UU quiere mantener la sartén por el mango en este conflicto (quiere ejercer pleno control); Al ministro le está tocando otra vez bailar con la fea (enfrentar un momento no muy agradable); Resulta más difícil bajarse del coche oficial (abandonar la carrera política).

Метафора служит средством создания эвфемизмов, которые используются в языке прессы для того, чтобы избежать нетактичных или нежелательных выражений, например: personas de tercera edad (вместо personas viejas, ancianas); faltar a la verdad (вместо engañar, mentir); deficientes visuales (вместо personas ciegas). Эвфемизмы также используются для вуалирования, маскировки, а иногда для искажения подлинной сущности обозначаемого. Так, сочетание reajuste de precios всегда означает повышение цен, никогда понижение.

Метафора представляет собой определённый приём трансформирования смысла, особый способ преобразования значений, поэтому она используется как средство создания окказионализмов и неологизмов, то есть слов, называющих новые реалии: telebombardear; los juancarlistas; aprobar mayormente. Особое место занимают случаи, когда при помощи метафорического переноса создается не новое слово, а неологизм-значение, возникающее в результате внутрисловной семантической деривации. Источником подобной метафоры, как правило, выступает идентифицирующее существительное, которое переходит в предикативную категорию, относящую его к другому денотату или классу денотатов. Так, в языке испанской прессы появилась новая устойчивая метафора barón, пришедшая из области геральдики и дворянских титулов, которая используется для номинации лидеров политических партий или секретарей региональных организаций и структур, получивших заметное влияние и силу. Ироничная метафора fontanero (досл. водопроводчик) в политическом языке обозначает остающихся в тени соратников какого-либо политика или государственного деятеля. Оценочная метафорическая номинация cachorros (щенки) употребляется по отношению к молодым и амбициозным членам политических партий, государственных структур, организаций. Характеризующее существительное halcones (досл. ястребы, соколы) устойчиво закрепилось в языке СМИ как средство метафорического обозначения советников президента США Дж. Буша.

Стилистически метафора нередко служит средством языковой компрессии, позволяя достигать максимальной выразительности при минимальных затратах языковых средств: el terremoto Zapatero; gobierno títere. Особенно ярко это проявляется в языке прессы при создании метафорических глагольных номинаций, например: ningunear a un político (от неопределенного местоимения ninguno — никакой: menospreciar, tratar sin debido respeto, sin dar importancia); trampear un problema (от существительного trampa — ловушка, капкан: complicar un asunto poniendo obstáculos innecesarios); desgranar el plan (от существительного grano — зерно: explicar el contenido; revelar la esencia); ambicionar un asiento permanente en el Consejo de Seguridad (от существительного ambición — амбиция: tener deseos ambiciosos de hacerse miembro permanente del Consejo de Seguridad).

Участвуя в создании оценочных номинаций, которые выполняют в языке СМИ экспрессивную функцию, метафора используется как способ формирования субъективных ассоциаций. Если речь идет о передаче негативной оценки, метафорическое выражение служит для того, чтобы дисквалифицировать или высмеять оппонента, вызвать настороженное отношение к тем или иным политическим реалиям, внушить опасение или беспокойство. Если же оценка позитивная, тогда метафора функционирует как средство поддержки идей автора или той политической группы, интересы которой он выражает. Нередко в языке прессы одни и те же метафорические ресурсы служат для передачи как положительных, так и отрицательных коннотаций. Например, если речь идет о Евросоюзе, то в испанской прессе используются такие метафорические образы, как: coloso europeo; gigante de dimensiones titánicas; gigante económico; imperio de la ley. Они способствуют созданию ощущения уверенности, стабильности и надежности, порождая цепочку ассоциаций с мифологическим героем (гигантом, колоссом), творящим добро и имеющим достаточно сил, чтобы противостоять невзгодам. Когда же речь заходит о США, укрепивших в последнее время представление о себе как о могущественной державе, ставящей во главу угла собственные геополитические интересы и готовой защищать их даже вопреки нормам международного права, те же самые метафорические ассоциации, наоборот, внушают настороженность, страх перед мощью одного государства, которая может обернуться бедой для человечества: gigante norteamericano; imperio político con su emperador; fortaleza estadounidense; el todopoderoso presidente de EE UU.

Следует помнить, что моделирующая роль метафоры заключается в том, что она не только формирует представление об объекте, но и предопределяет стиль и способ мышления о нем. В этой связи особая роль принадлежит так называемым «ключевым метафорам» (Арутюнова Н.Д.), которые задают аналогии и порождают ассоциации между разными системами понятий, обеспечивая концептуализацию какого-либо фрагмента действительности по аналогии с уже сложившейся системой понятий и ценностей. В языке СМИ активно функционирует целый ряд ключевых метафор, обобщающих национально-специфическое видение мира, сложившееся в испанской культуре. Одной из основных ключевых метафор является ассоциация общества, его политических институтов с домом, который строит человек. В испанской прессе чаще всего уподобляют дому не столь давно появившуюся новую политическую реалию — Европейский Союз: la construcción europea; construir la gran casa común; sentar las bases de la casa comunitaria; el cobijo comunitario; las murallas de la fortaleza de la Unión Europea. Ещё одной ключевой метафорой, тесно связанной с первой, дающей ключ к пониманию того, каким образом организована жизнь общества, его структур и институтов, является концепт семьи, в которой существуют определенные родственные связи, определенные взаимоотношения между членами и внутренний кодекс поведения: nuevos miembros de la gran familia europea; aumentar la familia comunitaria; no querer ser primos pobres en la familia europea; aparecer en la foto de familia.

Прагматическая эффективность метафоры превращает её в одно из главных средств вербальной стратегии, которую используют политики и журналисты. Именно метафора становится источником лексики, обслуживающей мир непредметных сущностей — идей, событий, процессов, абстрактных понятий. Метафора попадает в язык прессы практически из любой области жизни общества. В испанских СМИ наиболее часто встречаются:

— метафоры, пришедшие из сферы культуры, имеющие библейские, мифологические, литературные источники: los socialistas salen de su amarga travesía del desierto; ser un convidado de piedra en el reparto de los proyectos de reconstrucción; pasar el rubicón electoral; el tema era uno de los nudos gordianos de ese período; la propuesta ha sacudido los pilares de la política internacional и др.;

— метафоры, связанные с различными отраслями науки (географии, физики, астрономии, химии и т.д.): su actividad generó unos agujeros negros en el presupuesto de la empresa; las iniciativas recibieron nuevos impulsos; el gobierno ha cambiado las coordenadas dibujadas por su líder и др.;

— метафоры, относящиеся к области медицины, здоровья: la salud financiera del ente público; era una herida en el corazón del país; gobernar sin muletas de ningún tipo; evitar las diferencias crónicas; la cirugía de hierro para los casos de corrupción; la patología inevitable de la corrupción и др.;

— так называемые военные метафоры: crear el pelotón de cabeza al que se van sumando los demás estados; dinamitar los acuredos entre ambas fuerzas; cerrar filas en torno a EE UU para hacer frente a la oposición pública mayoritaria; la derrota electoral; el ataque político; la primera prueba de fuego de su talante político; en el cuartel general de John Kerry calibran todas las opciones и др.;

— морские метафоры: el timón del Estado; el líder perdió la brújula; las iniciativas llegan a buen puerto; se requiere un programa detallado y concreto para que el velero siga navegando и др.;

— спортивные метафоры: la carrera electoral; la recta final del maratón electoral; cultura de pelotazo (enriquecimiento fácil y rápido); Bush y su sistema podrían ser puestos en jaque и др.;

— метафоры, взятые из бытовой жизни: no dejar en saco roto otras reclamaciones; los países hispanohablantes tendrán que pagar los peajes; llevar una buena tajada del reparto; las medidas han caído como un jarro de agua fría; el estado se aprieta el cinturón; la voluntad popular no es una moneda de cambio; la oposición no es una olla de grillos и др.

Наряду с прагматическими и риторическими, метафора выполняет также важные внутриязыковые семантические функции. Собственно номинативная метафора, служащая для идентификации, является источником омонимии. Вслед за В.С. Виноградовым, омонимами признаются «различные по значению пары слов, принадлежащие к одной части речи и совпадающие во всех своих формах по звучанию и написанию» (2, с. 149). Процесс метафоризации в этом случае сводится к классическому переносу дескриптивного значения на основании сходства предметов по какому-либо внешнему признаку, либо по функции. К ней прибегают для указания на объект действительности или в поисках имени для класса денотатов: el ala sur del palacio presidencial; los líderes pusieron sus firmas al pie del documento; las creencias políticas и др.

Образная метафора, возникающая при переходе дескриптивной семантики в предикатную, обусловливает развитие переносных значений и служит средством синонимии, как окказиональной, так и собственно языковой. Синонимами считаются слова, «принадлежащие к одной части речи, лексические значения которых выражают одно и то же понятие, но различаются смысловыми, стилистическими или стилевыми оттенками» (2, с. 135). Приведем несколько примеров: la Carta Magna (конституция); la piel de toro (Испания); el medallón rojo (солнце); la serpiente multicolor (о цепочке велосипедистов).

Когнитивная метафора, появляющаяся в результате изменения сочетаемости предикатной лексики, в первую очередь, дескриптивных прилагательных и глаголов, создает полисемию, понимаемую как «наличие у одного и того же слова нескольких связанных между собою значений» (2, с. 27). Практически вся область вторичных предикатов состоит из многозначных лексем: un alto cargo; un problema agudo; una profunda crisis gubernamental; desvanecerse las últimas esperanzas; aferrarse a la comodidad institucional; remover la vida política.

Генерализующая метафора, состоящая в переносе признака от предмета к событию, идее, факту, служит для образования обобщенных логических предикатов, которые могут сочетаться с различными субъектами абстрактной семантики и передавать значения причинности, уступительности, последовательности и т. п., также развивая языковую полисемию: suceder la línea política elaborada; conducir inevitablemente al pueblo a un abismo de confrontación; de lo que emanan las nuevas amenazas.

Таким образом, обобщая роль метафоры в языке СМИ, представляется важным подчеркнуть, что, способствуя реализации основных прагматических и коммуникативных установок, метафора является одним из приёмов, позволяющих акцентировать информацию или комментарий к ней и передать субъективное отношение к излагаемой теме. Метафора, лежащая в основе ряда эвфемизмов, неологизмов, эллиптических и образных номинаций, апеллирует к воображению и интуиции адресата сообщения, привлекая его к участию в скрытой беседе. Метафора выполняет идентифицирующую функцию, превращаясь в языковую номинацию для какого-либо денотата, группы денотатов или денотативной ситуации. Характеризующая функция связывает метафору с предикацией и позволяет вносить в именные позиции атрибутивные и оценочные значения. Метафора порождает аналогии между целыми ситуациями и логическими категориями, определяя тем самым способ мышления о мире.

Литература

1. Арутюнова Н.Д. Метафора // Лингвистический словарь. М., 1990.

2. Виноградов В.С. Лексикология испанского языка. М., «Высшая школа», 2003.

3. Виноградов В.С. Заметки о языке испанских политиков // Иберо-романистика в современном мире. Научная парадигма и актуальные задачи. М., МАКС Пресс, 2003.

4. Рейман Л.Д. Информационное общество и роль телекоммуникаций в его становлении // Вопросы философии. 2003, №3.

Е.Н. Мамсурова

«Astur-leonés» в Испании (реальность или научная фантазия?)

«Необходимо всегда держать границы открытыми для дискуссии, чтобы никогда не дать угаснуть процессу исследования» (José R. Morala)

Социолингвистическая проблема «Astur-leonés» как бы соткана из противоречивых ситуаций языкового и экстралингвистического характера, куда включается и проблема вычленения критериев понятия «язык» и «диалект», которые для исследуемого ареала в окончательном виде еще не сформулированы. В многонациональной Испании языковые проблемы издревле проявляли себя достаточно остро.

Определение положения астурийско-леонской языковой зоны в ряду других ареалов иберийского континуума в целом и соотношение астурийского и леонского, в частности, как наиболее близкородственных друг другу в историко-лингвистическом и социальном аспектах, делают понятными актуальность и одновременно привлекательность этой проблемы для многих исследователей.

Сама идея создания «Astur-leonés» прочно вошла в ткань языка и мышление народа и отражает его эстетическое видение, философию и мечтания и, наконец, трепетно-нежное отношение к будущему своей родной земли, которую берегли и хранили многие поколения людей, разделенных веками. Господствующая христианская религия, хранительница древних традиций народа и языка Астурийского принципата и Леонского царства сыграла свою положительную роль и содействовала созданию культурного арсенала, в который вошли величайшая архитектура, богатейшее изобразительное искусство, поэзия, музыка, обряды, традиции, — притягательность региона для исследований можно объяснить также за счет этого впечатляющего наследия.

В Астурии имеет место билингвизм, который можно определить как «билингвизм социального неравенства» (Де Андрес). В астурийском обществе кастильский рассматривается как язык привилегированный, а астурийский как нижестоящий. В формировании такого мнения играли роль многие факторы, один из них — использование лексики «высокого» или «не высокого» уровня. В свою очередь эти уровни определяются рядом особенностей, в том числе, характером слов заимствованных в астурийский из арабского, кастильского и французского языков. Утвердившись в языковой системе, такие слова пополняют основной словарный фонд и, проявляя живучесть и активность, даже принимают участие в формировании идиоматических выражений различного типа.

Особенности функционирования астуро-леонской лексики хорошо прослеживаются на словах-терминах, отражающих уровень культуры народа в определённой сфере жизнедеятельности общества, особенно в сравнении с данными другого языка, в нашем случае, кастильского.

Если обратиться например к формированию словосочетаний, используемых в названиях блюд астурийской кухни, то мы увидим следующую картину:

астурийский

испанский

перевод на русский

1. chorizos a la estaca

2. xamon

3. paté con pimienta

negra

4. paté d’oricios

5. tabla d’embutios

6. moros y cristianos

7. arroz con tropiezos

8. canelones d’espinagues a la florentina

chorizos a la estaca

jamón del país

paté a la pimienta

negra

paté de erizos de mar

surtido de embutidos

arroz blanco con alubias negras

arroz con tropiezos

estilo asturiano

canelones de espinacas a la florentina

колбаски на шпажках

астурийская ветчина

паштет с черным перцем (франц. заимств.)

паштет из морских ежей (франц. заимств.)

ассорти из колбас

белый рис с черной фасолью (арабское происхождение)

рис с добавками поастурийски (заимств.из астурийского в каст. свидетельствует об обогащении кастильского словаря за счет «малого» языкового образования «astur-leonés»)

Макароны со шпинатом по-флорентийски. Итал.

Историческая панорама астурийского лингвистического ареала иногда воспроизводимая весьма фрагментарно и на основе старинной литературной традиции при интерференции её с романским миром даёт свои, неоднозначные результаты. Для более полной картины исторической реконструкции используются данные различных наук вплоть до археологии; это делает анализ исторического процесса развития исследуемого региона более убедительным и надежным. Дополнение сведениями социального и политического характера с привлечением данных географии, экономики и культуры повышает эффективность комплексных разысканий и делает полученные результаты весьма впечатляющими. Народ и язык силой композиции событий и идеологии менялись во времени коренным образом, и было бы ошибочным думать, что история Астуро-Леонского ареала — это история элитной части общества, которая, будучи образованной, стремилась подать себя наилучшим образом; присутствует и другая линия развития — народная. Обращаясь к вопросу единства астуро-леонского языкового пространства, отметим, что комплексное видение проблемы, прошедшее фильтрацию сквозь историческую критику эпохи, сформировало определённую уверенность в ее важности среди множества проблем по исследуемой теме.

В борьбу за отвоевание самостоятельности астурийского языка с начала 70х годов ХХ столетия включилось практически всё прогрессивное население Принципата Астурия. Во главе движения, принявшего глобальное культурное направление, — куда вошли и лингвистические проблемы, — встал «Conceyu Bable», представляющий собой объединение институтов и координирующий мероприятия, проводимые ими, Conceyu Bable всё более и более укрепляющий свои позиции, чётко определил социальное значение астурийского языка и его юридические права.

В качестве основных достижений «Консейю Бабле» отметим:

1) юридическое признание языка в «Постановлении о независимости»;

2) создание «Академии Астурийского Языка».

К числу результатов особой значимости в деятельности Академии относится создание нормы языка, осуществлённое с помощью научного литературного труда под названием «Орфографические нормы» (с 1981 по 1983 вышло 4 издания!)

Почётное место в сложившейся социо-лингвистической ситуации принадлежит также Астурийскому Университету столицы Принципата г. Овьедо, чей устав начиная с 1986 г. носит либеральный характер и где, наконец, в 1994-95 гг. была сформирована такая специальность как «астурийская филология», что в значительной мере способствовало установлению статуса астурийского языка.

Леонский лингвистический ареал — это прямой наследник старинного Леонского царства156 вместе с исключительными достоинствами этого края, выражающимися в богатстве его недр, многообразии природных форм редкой красоты и полезности, где бытует леонский язык, явившийся плодом исторического развития региона, населявшего его народа и длительного процесса преобразований, начавшихся и протекавших с момента укоренения латинского языка на рассматриваемой территории Испании. Хорошо известно, что форма речи, которой пользовались в древней Испании, не была классической латынью, но была «вульгарной» латынью, на которой общались военные и простой люд, латынью, имевшей свои диалекты, существенные лингвистические различия, с учетом которых строились «собственные» языки населявших Испанию народов.

Процесс лингвистических изменений был длительным и, вполне возможно, что во многих областях Испании люди перестали пользоваться не только дороманскими, но и романскими языками157, перейдя на латынь, социальный статус которой был высок; так, знание латинского было обязательным при получении гражданства. В рассматриваемый временной период свою роль в формировании языковой системы края играли лингвистические и культурные различия народов дороманской Испании, толковавших по-своему и по-разному свод латинских лингвистических норм; например, существующее различие между галисийским и леонским языками основывалось на дифтонгизации или ее отсутствии, что является следствием лингвистического регионального развития. Галисийцы произносили «о краткое» (la o breve) и «е краткое» (la e breve) в ударной позиции в то время как астурийцы и кантабры в той же позиции использовали дифтонгизацию.158

С внедрением «реформы» латинского языка жители Леона стали называть свой язык «романским», показывая тем самым, что назрела необходимость развивать графические системы, применяемые в прошлом, чтобы приспособить их к сформировавшимся новым языкам, сходным между собой.

С расширением границ Леонского царства леонский язык и культура проникали в южные области, где в дальнейшем началось «кастильское окультуривание», но сохранялось и просматривалось леонское прошлое; на основной территории региона язык сохранялся живым.

В формировании леонской культуры активно участвовали астурийцы. В древности леонцами называли совокупность племен, которые после завоевания их римлянами были объединены в так называемый «Астурийский Союз» — административную единицу большой значимости, объединившую всех ее жителей, в состав которого вошли большая часть Астурии, практически весь Леон, северо-запад Саморы (до Эслы), северо-восток Португалии, где и сегодня сохраняется леонский язык и культура.159 Это Астурийское королевство позднее стало именоваться Леонским царством.

Ряд изменений в языке происходил по сценарию, сходному с современными процессами «оскудения и упрощения». На сегодняшний день в свете проблем астуро-леонского языкового объединения неизбежно встает вопрос, является ли рассматриваемая форма речи языком или диалектом. Представляется целесообразным рассмотреть лингвистическую составляющую астуро-леонского в трех аспектах: 1) юридическом: астуро-леонский язык значим как свод лингвистических законов: фонетических, морфологических, фонологических и т.д., несущих свои специфические черты; 2) географическом: если мысленно провести изоглоссы по определенным лингвистическим характеристикам, то пучки изоглосс на лингвогеографических картах очертят собственно астуро-леонский лингвистический ареал; 3)социальном: в своей генетической основе все романские языки близкородственные, и уровни их эволюционных процессов, длившихся примерно полторы тысячи лет, почти идентичны. Астурийский и леонский не являются исключением в том, что касается лингвистического процесса, однако у них в силу историко-социальных факторов обнаружились противники их роли и значимости в общей системе романского континуума, не признающие позитивной роли астуро-леонского языкового объединения и тормозящие его развитие.

Известно, что количество населения, говорящего на языке, и наличие художественной и другой многоаспектной литературы ещё не определяет статус исследуемого языка; книги написанные на леонском отражают всю гамму человеческих потребностей и отношений, они редкие по своим достоинствам и бережно охраняемы леонскими книгохранилищами, в том числе монастырскими; однако их наличие и качество не смогли определить статус леонского как языка, а не диалекта, каковым леонский длительное время рассматривался научной общественностью Испании; так видный испанский ученый Менендес Пидаль рассматривал леонский как «диалект» и посвятил ему специальное исследование; в эпоху правления генерала Франко признать леонский языком значило бы войти в противоречия с этноцентристской политикой режима. В наши дни, когда ситуация в стране изменилась, мы можем себе позволить предположение, что в ту пору мнения даже выдающихся ученых были подконтрольны правительственным чиновникам.

Для определения статуса «языка» имеет значение его положение в семье близкородственных романских языков. Ниже мы приведем несколько примеров, свидетельствующих, что леонские формы органично входят в общероманскую лексическую систему, имеют обычно латинские корни и подвластны общим правилам внутреннего развития фонетических законов, действительных почти для всех регионов Иберо-романского и для Романского лингвистического ареала в целом.

1. LEON. AGOA — ВОДА (провинции Babia, Cabrera и Laciana) Их романские соответствия (приводятся по системе Мейера Любке):

cast. agua; rum. apa; ital. acqua; log. abba; engad. ova; friaul. age

afrz. eve, eaue; nfrz. eau; prov. aiga; katal. aygua; port. agoa

2. LEON. CEBOTA — ЛУК (провинции Babia и Laciana)

cast. cebolla; dalmat. kapula; ital. cipolla; bergam. sigola

veltl. sigola; engad. ciguola; friaul. sevloe; prov. cebola

(>frz. ciboule) katal. cebolla; log. kibudda; venez. seola

3. LEON. PIESCU — ПЕРСИК (провинции Babia и Laciana) Их романские соответствия:

rum. pierseca; ital. pesca; log. persige; frz. peche

prov. persega, peresega; bearn. pe(r)sek; katal. presec

(>frz. presse); span. prisco; portg. pecego; friaul. (s)piersul

langued. ouberdzo (>frz. alberge, auberge); span. alberchiga

4. LEON. ACHU, ALLO — ЧЕСНОК (Babia и Laciana; форма allo- в пров. Cabrera) романские соответствия:

cast. ajo; rum. aiu; ital. aglio; friaul. ai; frz. ail; aprov. alh

katal. all; port. alho

5. LEON. AZUCARA — САХАР

(Эта форма распространена в провинциях Astorga, Omana, Santander; в пров. Maragateria и Astorga бытует форма ezuqueri):

cast. azúcar; span. azúcar (>ital. zucchero, frz., prov. cucre)

portg. as sucar

6. LEON. FARINA, FARINAS, FARINA — МУКА

(Babia, Laciana, Arguellos; в провинции Bierzo бытует форма farina, заимствованная из астурийского, где она имела значение: кукурузная мука, смешанная с водой):

cast. harina; rum. faina; vegl. faraina; ital., log., engad. farina

friaul., frz. farina; prov., katal. farina; portg., galiz. Farelo

portg. farinha; span. harija; astur. farietsu

Возвращаясь к вопросу о возможности создания единой языковой нормы речи «astur-leonés», можно отметить следующее: на сегодняшний день «astur-leonés» — это процесс формирования нового языкового образования; но есть достаточно оснований полагать, что битва идей и мнений, реалий и научной фантазии завершится успешно в пользу «astur-leonés»; факты истории и высоконравственная идея единения и бытия двух народов имеют много шансов на воплощение в борьбе с неадекватной судьбой региона.

Литература

1. 25 Años de Constitución. — 25 Años de Llibertá. (на леонском языке) Jose R. Morala Rodríguez. Universidad de León. Gráficas Alse (León) España, 2003.

2. Toponimia de Castilla y León. Burgos, 1992, España.

3. D’Andrés, R. Llingua y xuiciu (Sobre delles cuestiones básiques del debate llingüísticu n’Astгries) (на астурийском языке). Principau D’Asturies. Grafiques Ápel (Xixón), 1998.

4. Galindo, J. L. M., A Fala de Xálima, Mérida, 1999.

5. Vicente, X. X.S. Diccionariu. Asturianu — Castellanu. Castellanu — Asturianu. Trabe, Uviéu, 1996

6. Menéndez Pidal, R. «El dialecto leonés». Diputación Provincial de León, 1990.

7. Egido Fernández, C. «El sistema verbal en el romance medieval leonés». Universidad de León, León, 1996.

8. Zamora Vicente, A. «Dialectología Española». Gredos, Madrid, 1989

Н.Г. Мед

Гендерные стереотипы в оценочных номинациях (на материале испанской разговорной речи)

При анализе механизмов создания оценочных номинаций испанской разговорной речи нельзя обойти вниманием те социальные и культурные факторы, которые определяют отношение общества к мужчинам и женщинам, стереотипы мужского и женского поведения, мужских и женских качеств. Различия физиологического и психологического характера между мужчиной и женщиной, устойчивое распределение социальных ролей, обусловленность культурными и религиозными традициями, стали учитываться и в лингвистических исследованиях при изучении языковых особенностей, связанных с гендерными нормами и стереотипами. В частности, применительно к испанскому языку, можно отметить ряд интересных работ, в которых рассматриваются и особенности построения мужской и женской речи, и отдельные вопросы гендерных номинаций (Lozano Domingo 1995, López García y Morant 1995, Зернова 2003), однако моделирование гендерной оценочной семантики не было предметом специального исследования. Сразу следует оговорить, что по нашему мнению, особых различий в распределении гендерных ролей и в существующих стереотипах в разных культурах не наблюдается, поскольку за мужчинами и женщинами в любом обществе закреплены четкие биологические и социальные роли. Различия же фиксируются чисто на языковом уровне, при отборе языковых средств, характеризующих эти различия.

Следует подчеркнуть, что мы будем анализировать именно номинации, связанные с отношением женщин и мужчин друг к другу и с их ролевыми функциями в обществе, поэтому мы не будем затрагивать интеллектуальные и этические оценки, характеризующие человека (безотносительно пола) как существо разумнoе: homo sapiens.

Оценка женщины

Анализ языкового материала позволил нам распределить семантические дериваты и фразеологизмы по 3-м основным лексико-фразеосемантическим подразрядам: 1) привлекательная женщина с точки зрения мужчины 2) непривлекательная женщина с точки зрения мужчины 3) женские качества, осуждаемые обществом в целом.

1) привлекательная женщина с точки зрения мужчины

Прежде всего отметим лексему «hembra» (самка) во фразеологизме «real hembra» (букв.настоящая самка, перен. роскошная, красивая женщина), характеризующую женщину как представительницу биологического пола, главной функцией которой является привлечение противоположного пола для любовных игр и продолжения рода; таким образом настоящая женщина должна пробуждать интерес у мужчин своими яркими внешними данными: Mi madre era muy guapa. O más que guapa, una real hembra: una mujer muy mujer. Muy alta, con caderas y piernas muy bonitas (Memorias, 27) «Моя мать была очень красивой. Скорее, больше, чем красивой, она была роскошной женщиной, очень женщиной. Очень высокой, с роскошными бедрами и ногами».

Гастрономические пристрастия мужского менталитета находят свое выражение в широком использовании семантических дериватов и фразеологизмов, связанных с приятными ощущениями от вкусной еды, приносящей гедонистическое наслаждение: bollicao (пончик), perita en dulce (грушка в сиропе), jamón serrano (сорт ветчины), de toma pan y moja (как будто подбираешь хлебом), para chuparse los dedos (пальчики оближешь), para comérsela (прямо тянет съесть) и т.д.: ... y en ese momento el teatro se cayó: ¡La de cosas que me dijeron! Piropos muy fuertes: Tía buena, estás más buena que el pan, estás para comértela toda. Vaya cuerpo, vaya par de frontales (Memorias,241). «…и в этот момент театр сошел с ума. Чего только мне не наговорили! Таких комплиментов: «Красавица, как ты хороша (букв. лучше хлеба), лакомый кусочек (букв. прямо тянет съесть тебя целиком). Вот это фигура, вот это бюст».

Здесь мы видим, как вкусовые ощущения порождают значение физической привлекательности женщины. (Подробнее об эстетической оценке см. Мед, 2004). Заслуживает интереса вышеупомянутый фразеологизм «tía buena» (букв. хорошая тетка, перен. красавица), в котором наблюдается переход прилагательного общей оценки «bueno» (хороший) в разряд эстетических, подчеркивая тем самым прямую связь между понятиями «хорошести» и красоты. Причем эта хорошесть имеет чисто практический характер, акцентируя утилитарность женской красоты с позиций мужчины: — ¿Está buena? Supongo que Elena encarnaba el prototipo de la tía buena, según esa preferencia masculina que confunde la belleza con la industria cárnica (Invisible, 146) «— Она очень хороша? Полагаю, что Елена воплощала прототип роскошной бабы (букв. хорошей тетки), в соответствии с мужской преференцией отождествлять красоту с мясной промышленностью».

Соль как необходимый ингредиент для вкусной, пикантной пищи, входит в оценочные номинации женской привлекательности, поскольку настоящая женщина не должна быть пресной: En la mujer la sal es el aliño principal (букв. соль в женщине — необходимая приправа): ¡Tienes más sal que el Pacífico, guapa! «В тебе больше соли, чем в Тихом океане, красавица!» ( López García y Morant1995,164):

Привлекательность женщины может быть напрямую связана с ее способностью возбуждать сексуальный интерес у противоположного пола. Оценка сексапильности женщины часто выражается посредством денотатов семантической сферы «предмет», где выделяются семантические компоненты, связанные с функцией или действием того или иного предмета. Так, подобно крючку, основным назначением которого является цеплять что-либо, может и должна действовать женщина, привлекая мужчин: tener gancho (букв иметь крючок, перен. иметь изюминку).

Метафоры животного мира «leona» (львица), «tigresa» (тигрица) используются для характеристики ярких, чувственных, соблазнительных женщин, видимо, за счет семантических компонентов «необузданный, хищный, с повадками семейства кошачьих»: Fue tan grande lo que sentí por Miguel, y tardé tanto en estar con él que me convertí en una leona en la cama (Memorias,122) «Я так любила Мигеля и так долго ждала нашей близости, что в постели превратилась в настоящую львицу».

Метафора семантической сферы «человек» «vampiresa» (вампирша) также характеризует женщину, обладающую чрезвычайно сильной сексуальной притягательностью для мужчин через семантический компонент «ненасытный»: Merche es una vampiresa, seduce a cualquier hombre (Simeonova, 187) «Мерче настоящая вампирша. она может соблазнить любого мужчину».

Привлекательность женщины для мужчины состоит и в приятной округлости ее форм. Оценочные номинации tener buenas carnes (букв. иметь хорошее мясо), tener buena delantera (букв. хорошая передняя линия), jamones (букв. ветчина, окорочка. перен. аппетитные, красивые ноги), culamen (роскошный зад) широко распространены в мужской картине мира: — No seáis malas — reconvino una quinta a quien el uniforme algo corto, dejaba entrever unos jamones muy apetitosos (Cripta,72) «— Не будьте злыми — сказала пятая (служанка), чья несколько короткая форма позволяла увидеть очень аппетитные ножки».

Таким образом, привлекательная для мужчин женщина должна прежде всего возбуждать их интерес красотой лица, соблазнительными формами и уметь доставлять удовольствие. Следовательно, гендерная эстетическая оценка привлекательной женщины состоит в комбинировании положительных рационалистических, гедонистической и эмоциональной оценок (подробнее о комбинировании оценок см. Писанова 1997).

2)Непривлекательная женщина с точки зрения мужчины

Исследование оценочных номинаций, характеризующих женскую непривлекательность, показало, что мужской менталитет не приемлет некрасивых мужеподобных женщин, лишенных мягкости, женственности, грубых и властных.

Такие женщины уподобляются мужчине, самцу, с присущими ему повадками и качествами. В испанской разговорной речи наиболее употребительными в данном разделе являются словообразовательные дериваты от «macho» (самец): machorra, machurrona, machota и композиты marimacho (maría + macho) и marimandona (maría + mandona), xарактеризующие мужеподобных, властных женщин по семантическому компоненту «принадлежащий к мужскому полу»: ¡Me das asco! ¡Eres una tía repugnante!¡Un macho, un marimacho repugnante! (Bangkok,13) «Ты омерзительна! Ты отвратительная баба! Настоящий мужик, хуже мужика».

Также в семантической сфере «человек» мы зафиксировали ряд оценочных номинаций, связанных со службой в армии, в полиции, с воинскими званиями, в которых на первый план выступает семантический компонент «требующий дисциплины, повиновения»: civilona (жена жандарма, или служащая жандармерии), sargento/a, sargentona de carabineros (сержант / сержантище карабинеров): Mi mujer es un sargento, nos pone firmes a todos (Simeonova, 166) «Моя жена — настоящий жандарм в юбке: командует всеми нами».

Отсутствие кокетства, пикантности, умения и желания нравиться, свойственных настоящим женщинам, пресность и унылость, отпугивают мужчин, вызывая у них отрицательную реакцию. Сексуально непривлекательная женщина ассоциируется с холодностью айсберга (ser más fría que un iceberg) или с чрезмерной приверженностью католической вере, относящей плотские радости к разряду греховных (ser de acción católica). Ее можно сравнить с незатейливостью побегов бобовых (ser más lacia que la mata de habas) или с водой для мытья посуды, не предназначенной для питья (ser más lacia que aguica de fregar).

Непривлекательная внешность для мужского пола заключается и в чрезмерной худобе женщины, в частности в плоской груди: ser tabla de planchar (быть гладильной доской), ser campeona de natación (быть чемпионкой по плаванию), ser de Castellón dela Plana (букв. быть из Кастельона на равнине)

Таким образом, при моделировании оценки непривлекательной женщины наблюдается комбинирование отрицательных рационалистических, гедонистической и эмоциональной оценок.

3) Женские качества, осуждаемые обществом

Женщина как хранительница семейного очага, призвана соблюдать чистоту и порядок в доме, быть опрятной самой. Поэтому отсутствие этих качеств, неряшливость, неумение и нежелание содержать свое жилье в чистоте, порицается как мужчинами, так и женщинами. Отметим прежде всего компаративные фразеологизмы с эталоном сравнения, описывающим абсурдную, невероятную ситуацию, и интенсифицирующим стержневой компонент «guarra» (свинья): ser más guarra que la manca que se cortó el brazo para no fregar (букв. быть грязнее, чем однорукая, отрубившая себе руку, чтобы не убираться) / que la Tani, que se casó con un negro para no tener que lavar a los críos / que la Tani que se compró una casa redonda para no barrer las esquinas (чем Тани, которая вышла замуж за негра, чтобы не мыть детей / чем Тани, которая купила себе круглый дом, чтобы не подметать в углах).

Композиты «marigargajo» (maría + плевок), «mariguiñapo» (maría + лохмотья. обноски), обозначают грязную, неряшливо одетую женщину, вызывающую желание плюнуть ей вслед.

Легкодоступные, гулящие, развратные женщины, проститутки, являются предметом осуждения в обществе, как со стороны мужчин, пользующихся их услугами, но не помышляющих о серьезных отношениях, так и со стороны женщин, защищающих семейный очаг и нравственные устои.

Для обозначения подобных представительниц прекрасного пола используются температурные метафоры, связанные с повышением температуры при сексуальной активности, и образованные на их базе композиты:calentorra (букв. невероятно горячая), calientacamas / calientasábanas (нагревающая кровать / простыни). В семантической сфере «животный мир» наиболее употребительными являются метафоры «zorra» (букв. лиса. перен. шлюха) и «gallina» (курица) во фразеологизме «ser más puta que las gallinas» (букв. развратнее, чем курица). Недаром существует пословица «el amor de las mujeres es como el de las gallinas, si el gallo se les muere a cualquier pollo se arriman» (букв. любовь женщин, что у куриц, если умирает петух, они цепляются за любого цыпленка). В принципе, многие животные женского пола получают данное приращение смысла: perra — собака, loba — волчица, lagarta — ящерица, (López García y Morant1995,149).

Следует также отметить фразеологизм «putón desorejado» (букв. безухая шлюха), использующийся для обозначения продажных или развратных женщин, восходящий к истории времен Святой Инквизиции, к бытовавшему некогда обычаю по вторникам отрезать публично ухо у проституток и разбойников (Luque 2000, 382).

В общественном сознании порицаются также женщины — разрушительницы семейного очага. Для их обозначения используют композиты «arruinahogares / rompehogares» (букв. та, кто разрушает / разбивает семейный очаг) и зооморфная метафора «lagartona» (букв. ящерица, перен. женщина, охотящаяся за чужими мужьями): Y resulta que, por lo visto, Marianito cayó en las garras de una lagartona ... de una mala mujer, usted me entiende (Hijos,66) «И получается, что Марианито попал (букв. в когти ящерицы) в пасть акулы … дурной женщины, вы меня понимаете».

Женщины, осуждаемые обществом, характеризуются прежде всего с этической точки зрения (безнравственное поведение), которая основана на комбинации отрицательных рационалистических, сенсорной и эмоциональной оценок.

Также в ходе исследования нами был выделен ряд оценочных номинаций, характеризующих вульгарных, болтливых, пустых женщин, мещанок с убогим мирком, как правило, домохозяек, не имеющих никаких интересов, кроме домашней работы, сплетен и бесцельного времяпровождения. Таким образом, отрицательную оценку получают женщины, не реализовавшие себя ни в личном плане, ни в профессиональном.

Наиболее распространенное имя собственное María и производные от него Maruja, Marujona стали употребляться для обозначения ограниченных мещанок: — Pero, en fin, ¿Ustedes qué son? ¿Locutoras, presentadoras, taquilleras? — Servidora es empleada del hogar y mi amiga ... — ¡Son dos marujas! — Dos marujas auténticas (Mujercísimas, 336) «— Но кто же вы наконец? Дикторши, телеведущие, кассирши? — Ваша покорная слуга — служащая домашнего очага, а моя подруга… — Они домохозяйки! Настоящие домохозяйки!» ¿Dónde habrá comprado éste semejante pingo de marujona insatisfecha y sin estudios? (Laberinto, 106) «Интересно, где это он нашел подобную мещанку, домохозяйку, неудовлетворенную и без образования?».

Лексема «vecindona» (увелич-уничиж. соседка) в испанском языковом сознании ассоциируется с соседкой, подглядывающей за чужой жизнью и питающейся сплетнями, а композит «mariclaque» (букв. Мария + клака), заимствованный из французского «claque, claquer les mains» обозначает женщину, принимающую участие в телешоу прямого эфира в массовке, зрительницу, хлопающую ведущим (Luque 2000, 283).

Здесь мы также наблюдаем этическую оценку (бесцельное времяпровождение), основанную на отрицательных рационалистических, интеллектуальной и эмоциональной оценках.

Оценка мужчины

Семантические дериваты и фразеологизмы, характеризующие мужские качества, распределились в нашем материале также по 3-м лексико-фразеосемантическим подразрядам: 1) привлекательный мужчина с точки зрения женщины 2) непривлекательный мужчина с точки зрения женщины 3) мужские качества, осуждаемые обществом в целом.

1)Привлекательный мужчина с точки зрения женщины

Внешняя привлекательность мужчины не играет такой важной роли для женщин. А.Лопес Гарсия и Р.Морант отмечают: «El concepto de fealdad masculina no equivale al femenino, por eso se dice «el hombre y el oso, cuanto más feo más hermoso».A los varones se les perdona la nula atracción física, a las mujeres no, «la mujer que encante, y el hombre, que espante». (López García y Morant 1995,110). И тем не менее мужская красота представлена рядом оценочных номинаций, среди которых наиболее распространенным также является фразеологизм «tío bueno» (букв. хороший дядя, перен. красавец). Если раньше, как отмечает Л. Карандель, он применялся исключительно по отношению к женской внешности, в последнее время он расширил сферу своего использования, характеризуя и мужскую привлекательность (Carandell 1998, 143). Даже существует комплимент, как бы подтверждающий первичность женской красоты над мужской: ¡Estás más bueno que yo! «Ты даже красивее меня!» (López García y Morant 1995, 173).

Физическая сила, развитая мускулатура, накачанное тело являются предметом восхищения со стороны женщин. Такой мужчина может ассоциироваться с быком (toro), символом силы, выносливости в испанском менталитете, с молотом или кувалдой (mazas), метонимическим дериватом с семантическим компонентом «требующий большой физической силы». Фразеологизм «estar cuadrado» (букв. быть квадратным) обозначает мощного, атлетического сложения мужчину: No te hace falta ir al gimnasio que ya estás cuadrado (Simeonova, 57) «тебе незачем ходить в спортзал, ты и так накачан хоть куда».

Денотаты семантической сферы «Физический мир» terremoto (землетрясение) и volcán (вулкан), обозначая неконтролируемые силы природы, силу стихии, метафоризируются, создавая образ сильного, энергичного мужчину (López García y Morant 1995, 172).

Мужчины, любящие женщин, всегда пользуются у них успехом. Поэтому наличие у мужчин шлейфа любовных приключений только подогревает женский интерес. И если женская неверность и любвеобильность являются отрицательными качествами в глазах мужчин, то для последних — это положительная черта поведения настоящего мужчины: El mejor marido el que más ha corrido (букв. лучший муж тот, кто нагулялся). Помимо универсальных антономасий casanova, donjuan, в испанском менталитете настоящий мужчина — это macho (самец), любящий повеселиться, подраться, не пропускающий ни одной юбки: macho / machote (самец), correfaldas (букв. тот, кто бегает за юбками), culoveo — culodeseo (букв. вижу зад — хочу зад), gustarle a uno escoba con faldas (букв. бегать и за метлой в юбке).

И, наконец, положительной оценки у женщин заслуживают мужчины. обладающие большой сексуальной потенцией. (Их сексуальные способности могут приравниваться к быку-производителю (¡Vaya semental!), к Богу (tener más cojones que Dios), или просто характеризоваться как неотъемлемое свойство настоящего мужчины (cumple como un hombre). Сюда же можно отнести метафору «torero» (тореро) из мира тавромахии с семантическим компонентом «качественно, профессионально делающий свое дело».

Таким образом, привлекательный мужчина должен быть не уродом, обладать атлетическим телосложением, любить прекрасный пол и демонстрировать свои сексуальные способности, его положительная оценка состоит из комбинации рационалистических, гедонистической и эмоциональной оценок.

2) Непривлекательный мужчина с точки зрения женщины

Мужская непривлекательность с точки зрения женщины прежде всего оценивается с точки зрения их физической слабости и мужской несостоятельности. Так, оценочные номинации poco hombre (букв. мало мужчины), mediohombre (букв. полмужчины), характеризуют мужчин маленького роста, физически слабых, не способных доставить женщине удовольствие. Их сексуальные способности оцениваются либо посредством лексики, связанной с религиозной тематикой: ligar menos que el gato del Vaticano / que el chófer del Papa (иметь любовных приключений меньше, чем кот в Ватикане / чем шофер папы Римского), либо предметной лексики: / que el caballo de escayola (чем гипсовый конь), либо лексики животного мира: correrse menos que una tortuga (чем черепаха).

Назойливые ухаживания мужчин, желание любой ценой добиться женского внимания, ничего, кроме раздражения, не вызывают. Такие мужчины уподобляются насекомым, в частности, навозной мухе (moscón) и шмелю (moscardón) по семантическим компонентам «назойливый, надоедливо жужжащий». Метафора «pulpo» (осьминог) используется в отношении мужчин, любящих распускать руки, подобно щупальцам осьминога, пытающимся ухватить лакомый кусочек. Фразеологизм «estar de rodríguez» (букв. быть Родригесом) обозначает женатого мужчину. пользующегося временной свободой, когда семья в отпуске, и любящего приударить за хорошенькой женщиной, называя при знакомстве вымышленную фамилию, например, Родригес, как одну из наиболее распространенных (Luque 2000, 401).

Анализ языкового материала показал, что отрицательная гендерная оценка мужчины строится на комбинации отрицательных рационалистических, сенсорно-вкусовой и эмоциональной оценок.

3)Мужские качества, осуждаемые обществом

Издавна принято считать, что мужчина в доме должен быть главой семьи, добытчиком, самостоятельно принимать решение, то есть llevar pantalones (букв. носить штаны), поэтому мужчины, находящиеся под каблуком у своих жен, слабохарактерные и нерешительные, вызывают жалость и снисходительную иронию. Например производный дериват maridazo с увеличительно-уничижительным суффиксом — azo-обозначает мужа — подкаблучника. Вообще испанское языковое сознание ассоциирует подобных мужчин с различными предметами преимущественно женского гардероба: faldero (букв. юбочник), bragazas (от bragas — трусы), calzonazos (от — calzones — трусы, шаровары): Ellas juzgan: que la cosa sale bien, vaya y pase; que sale mal: eres un calzonazos (Cripta, 145) «Они считают: если все получится, ну и хорошо, а если вышло плохо — то ты слюнтяй».

Лексема «baldragas» (из арабского «болтун», перен. тряпка, слюнтяй) также связана с чисто женским качеством: любовью поболтать, посплетничать, а метонимический дериват «cocinilla» (букв. кухонька) употребляется для наименования мужчины, занимающегося женскими обязанностями на кухне.

Неменьшее презрение и жалость вызывают в обществе мужья, которым изменяют жены, и пребывающие либо в неведении, либо закрывающие на это глаза. Номинации обманутых мужей связаны с эксплицитным или имплицитным семантическим компонентом «обладающий рогами», что мотивировано реальными событиями времен Святой Инквизиции, которая наказывала незадачливых мужей следующим образом: их связывали, сажали наоборот верхом на осла, водружали на голову колпак с рогами и провозили в таком виде по городу (Luque 1997, 64).

В основном это денотаты семантической сферы «животный мир»: cabrón (козел), caracol (улитка), ciervo (олень), cornudo (рогатый), macho cabrío (самец козла).

К миру тавромахии относятся такие номинации как метонимические дериваты «miura» и «pablo romero» (быки, выращиваемые для корриды в специальных скотоводческих хозяйствах Миура и Пабло и Ромеро).

В семантической сфере «Человек» мы отметим лексему «vikingo» (викинг), с достаточно прозрачной мотивировкой: шлемы викингов были украшены рогами (хотя у викингов рога считались символами изобилия и силы).

Мужчины, стремящиеся жениться на богатых женщинах, и, таким образом, старающиеся оградить себя от финансовых проблем и обеспечить безбедное существование, также осуждаются обществом. Нами зафиксированы как наиболее употребительные композиты «cazadotes» (букв. тот, кто охотится за приданым), «cazafortunas» (букв. тот, кто охотится за состоянием) и фразеологизм «dar un braguetazo», означающий выгодную женитьбу.

Вызывают брезгливость и негодование развратные молодящиеся старики: «viejo verde» (букв. зеленый старик) и любящие совсем молоденьких: «asaltacunas» (букв. нападающий на колыбели). Как видим, к отрицательному гендерному значению подключается и этическая оценка «недостойное поведение».

Неухоженный, неопрятный мужчина отрицательно действует на окружающих. И если женщина характеризуется как нечистоплотная не только по отношению к себе, но и по отношению к своему дому и домочадцам, то отрицательная оценка мужчины дается исключительно его внешнему виду. Грязные, не следящие за собой мужчины уподобляются арабам: ser más guarro / que los moros, que se lavan cuando llueve (букв. быть грязнее, чем арабы / которые моются, когда идет дождь).

Любопытно переосмысление имени собственного «Adán» (Адам) в испанской разговорной речи. Для характеристики неухоженного мужчины, не обращающего внимания на свой внешний вид, на свою одежду, из лексемы «Adán» отбирается смысл «голый», а значит, «не имеющий одежды», значит, «не придающий этому значения», следовательно «неухоженный»: ... siempre hecho un adán, que yo no sé qué arte te das que a los días de estrenar un traje ya está para la basura (Mario,215) «…вечно расхристанный, я уж не знаю, как ты умудряешься, чтобы абсолютно новый костюм через два дня годился бы только для помойки». Y después de todo, estas cosas te ocurren por ser un adán, porque si tú vienes vestido como Dios manda ... (Mario, 215) «В конце концов все это происходит с тобой потому, что ты вечно ходишь расхристанный, а если бы ты был одет как положено …»

Здесь гендерная эстетическая оценка складывается из комбинирования отрицательных рационалистических, сенсорной, этической (иногда) и эмоциональной оценок.

Анализ исследованного языкового материала показал, что гендерные стереотипы тесно связаны с категорией оценки, характеризующей с положительной или отрицательной точки зрения мужские и женские качества, и моделирующей гендерное оценочное значение на основе комбинирования различных частных оценок. Разнообразие семантических, словообразовательных дериватов и фразеологизмов, формирующих гендерное семантическое поле, создает особую аффективную напряженность испанской разговорной речи, усиливая ее информативное и диалектическое напряжение эмоциями, являющимися первостепенными для разговорной речи, о необходимости теоретического изучения которой неоднократно писал В.С. Виноградов (Виноградов1996 ,63-70).

Литература

Виноградов 1996 — Виноградов В.С. Выделительные императивы в современной испанской разговорной речи // Древняя и Новая Романия. Актуальные проблемы иберо-романистики. Вып.5 СПб.,1996, стр. 63-70.

Зернова 2003 — Зернова Е.С. Имя прилагательное в мужской и женской речи // Древняя и Новая Романия. Романское языкознание и национальные филологии. Вып.6 СПб., 2003, стр.177-187.

Мед 2004 — Мед Н.Г. Эстетическая оценка в испанской разговорной речи // Логический анализ языка. Языки эстетики: концептуальные поля прекрасного и безобразного. М., 2004, стр.251 -259.

Писанова 1997 — Писанова Т.В. Национально-культурные аспекты оценочной семантики. М., 1997.

Carandell1998 — Carandell, L. Diccionario de la españología. Barcelona, 1998.

López García y Morant 1995 - López García, A., Morant, R. Gramática femenina. Madrid, 1995.

Lozano Domingo 1995 - Lozano, Domingo I. Lenguaje femenino, lenguaje masculino. ¿Condiciona nuestro sexo la forma de hablar?. Madrid, 1995.

Luque 1997 — Dios Luque, J., Pamies A., Manjón, F.J. El arte del insulto. Barcelona, 1997

Luque 2000 — Dios Luque, J., Pamies A., Manjón, F.J. Diccionario del insulto. Barcelona, 2000.

Сокращения

Bangkok — Vázquez Montalbán M. Los pájaros de Bangkok. Barcelona, 1985.

Cripta — Mendoza, E. El misterio de la cripta embrujada. Barcelona, 1990.

Hijos — Vizcaíno, Casas F. Hijos de papá. Barcelona, 1985.

Invisible — Prada, J.M.de. La vida invisible. Madrid, 2003.

Mario — Delibes, M. Cinco horas con Mario. Moscú, 1978.

Laberinto — Sánchez Dragó, F. La prueba del laberinto. Barcelona, 1992.

Memorias — Montiel, S. Memorias. Vivir es un placer. Barcelona, 2001.

Mujercísimas — Moix, T. Mujercísimas. Barcelona, 1999.

Simeonova — Simeonova, S. Vocabulario del español coloquial. Moscú, 2001.

Н.Ф. Михеева

К вопросу о классификации диалектов современного испанского языка

Под термином «диалект» в работе понимается разновидность того или иного языка, употребляемая в качестве средства общения лицами, связанными тесной территориальной, социальной или профессиональной общностью. Диалект входит в состав более обширного языкового образования (общенародный язык), противопоставлен другим частям этого целого, другим диалектам и имеет с ними общие черты160.

Отметим, что в диалектологии традиционно выделяются три этапа ее развития: на первом (донаучном) этапе диалектология зарождается в недрах этнографии, где язык рассматривается наряду с другими проявлениями материальной и духовной жизни народа (фольклором, изобразительным искусством и т.д.). На втором этапе развития диалектология перестает быть частью этнографии и становится самостоятельным разделом лингвистики, в котором дается перечень определенных языковых черт (в первую очередь, фонетических, а также морфологических). На их основе осуществляется классификация наречий и говоров. Эти два этапа характеризуют подходы к диалекту в оппозиции его к литературному языку.

Третий этап связан с применением к диалекту идеи о системном характере языка. Данная идея может иметь различные формы и степень воплощения в национальных диалектологических школах161.

Отдельно подчеркнем, что основным в диалектологии является понятие «диалектный признак, диалектная особенность, или диалектное различие» (а с учетом нанесения названного признака на географическую карту — «изоглосса»).

С момента зарождения диалектологии под диалектным признаком подразумеваются только те особенности, которые отличают язык крестьянского населения от языка образованных слоев. Понятие «диалектный признак» с развитием представления о диалекте как о языковой системе, равноправной по своим лингвистическим (но не социально — функциональным) особенностям с литературным языком, приобретает новое содержание и включает в себя не только отличное, но и общее, свойственное диалекту и литературному языку.

Различаясь между собой, диалекты образуют в то же время разнообразные диалектные объединения, охватывающие зачастую сопредельные территории. Это означает, что у разных диалектов могут быть общие для них признаки, по которым они входят в диалектные объединения, и частные признаки, отличающие их друг от друга.

Как отмечает В.Г. Гак, «провести точные границы между диалектами невозможно, ввиду того, что границы разных языковых особенностей не совпадают». И далее он, на основании в основном фонетических различий в современном французском языке, выделяет следующие группы диалектов.

«Прежде всего различаются собственно французские и франко-провансальские диалекты. Последние занимают промежуточное положение между французскими и провансальскими. Зона этих диалектов охватывает широкий клин в Восточной Франции, говоры Швейцарии и долины Аосты. … Собственно северофранцузские диалекты делятся на следующие группы: а) франсийский: диалект Иль-де-Франса, историческая основа современного французского языка; б) северные: нормандский, пикардский, валлонский (в Бельгии); они сохранились в большей степени; в) западные: анжуйский, мэнский, галло (в Бретани); г) юго-западные: пуатевинский, сентожский, ангулемский; д) центральные диалекты Турени, Берри; е) юго-восточные: бургундский, франш-конте; ж) восточные: лотарингский, шампанский. Иногда диалекты группируют иначе: нижне-нормандский включают в группу западных; юго-восточные объединяют с восточными, центральными называют говоры Иль-де-Франса в Шампани»162.

Обращаясь к вопросам испанской диалектологии, необходимо прежде всего сказать о единстве испанского языка. Единство испанского языка не означает тождества фонетической, морфологической, синтаксической, лексической и словообразовательной систем у всех его носителей. Наоборот, устная и письменная испанская речь постоянно варьируются: есть разные системы произношения, существуют различия в образовании морфологических форм и синтаксических конструкций, значительные несовпадения в словарном составе.

Если такие различия оказываются свойственными носителям испанского языка на отдельных территориях, то можно говорить, что на данных территориях присутствуют местные диалекты, отличные друг от друга по определенным языковым особенностям.

Но как бы ни были велики расхождения между диалектами, а также между диалектами и литературным языком, единство испанского языка сохраняется, ибо сохраняются основы фонетической системы (состав гласных и согласных фонем, их сочетаемость друг с другом), морфологического строя (состав частей речи), синтаксиса (построение словосочетаний и предложений); сохраняется и основной лексический фонд (слова, обозначающие жизненно важные предметы и явления действительности, признаки, действия и состояния).

Имеет место небольшое количество описаний диалектов испанского языка в отдельно взятых испаноязычных странах, на уровне их национальных вариантов. Наиболее изученными являются такие страны, как Мексика (П. Энрикес Уренья, Х. М. Лопе Бланч, Дж. Баркер, Дж. Крэддок, М. Идальго), Колумбия (Л. Куэрво,Л. Флорес, Х. Монтес Хиральдо) и некоторые другие.

К примеру, П. Энрикес Уренья, а вслед за ним и Дж. Баркер выделяют пять диалектных зон в Мексике, которые характеризуются фонологическими и лексическими несоответствиями. Национальный «стандарт», по их мнению, базируется на речи жителей Мехико и окружающих его центральных горных районов. Другими зонами являются: северная, южная (Морелос, Герреро, Оаксака), прибрежная (Тамаулипас, Веракрус, Табаско, Кампече) и, наконец, относительно изолированная территория полуострова Юкатан.163

Наши наблюдения свидетельствуют о том, что в диалектах на территории Мексики отмечаются значительные изменения на фонетическом, грамматическом и лексическом уровнях. В настоящей статье нас интересуют лишь некоторые факты, касающиеся их лексических особенностей. Как известно, слова и фразеологизмы, которые свойственны лишь местным диалектам, называются лексическими диалектизмами. У них есть свои разновидности. Во-первых, выделяются собственно лексические диалектизмы, выступающие в качестве синонимов литературного языка. Во-вторых, так называемые этнографические диалектизмы, которые являются названиями таких специфических предметов и явлений, которые характерны лишь для зоны распространения диалекта. В-третьих, еще одной разновидностью лексических диалектизмов считаются семантические диалектизмы, представляющие собой диалектные значения общеупотребительных слов164. На примере функционирования лексем в диалекте мексиканского штата Табаско продемонстрируем вышеперечисленные разновидности лексических диалектизмов. Так, к собственно лексическим диалектизмам здесь можно отнести следующие: napear (Табаско, Мексика) — robar (Испания) — ‘воровать’; cacarizo (Табаско, Мексика) — el viruelas (Испания) — ‘рябой — о человеке’. К этнографическим диалектизмам штата Табаско следует причислить mash — ‘дикий перец небольших размеров’; chaya — ‘трава, которую употребляют в пищу’; chichimbacal — ’маленькая ночная птичка с темно-зеленым оперением и желтой грудкой’; chuchumo — ‘шишка, синяк’ и другие. Семантическими диалектизмами в испанском языке мексиканского штата Табаско являются: devanar — ‘пачкаться’ (Табаско, Мексика); ‘намотать (нитки)’ (Испания); camelar — ‘высматривать, выслеживать; подстерегать’ (Табаско, Мексика); ‘ухаживать, говорить любезности; обольщать’ и другие.

При этом наибольший интерес представляют классификации диалектов испанского языка в рамках не одной, а нескольких стран.

Рассмотрим следующую классификацию диалектов испанского языка в странах Латинской Америки, основанную на их географическом разделении на климатические зоны: Антильские острова, прибрежные районы Мексики, Центральной Америки, почти вся территория Венесуэлы, Тихоокеанское побережье Южной Америки (от Колумбии до северной части Чили), где обнаруживаются схожие фонетические признаки. Например, здесь, как и в Андалузии, распространено ослабление и даже потеря финальных согласных, реализация /х/ как [h], эллипсис /d/ в позиции между гласными и некоторые другие.

Исходя из этой теории, делались попытки связать существующие между названными территориями различия (прежде всего в области фонетики) с местом проживания испанских конкистадоров а Испании, часть из которых, как известно, были выходцами из Андалузии. М.Л. Вагнер и А. Розенблат утверждали, что конкистадоры искали на вновь открытых территориях климатические условия, схожие с теми, в которых они проживали в Испании: кастильцы, выходцы из «высокогорных и холодных» регионов, обосновывались в гористой местности в глубине континента, а андалузцы, жители «низинных и жарких» по климатическим условиям областей, селились на побережье165. Мы поддерживаем данную точку зрения.

Остановимся на анализе классификации диалектов современного испанского языка в различных регионах его распространения, базирующуюся на лексических признаках (М.А. Каузак)166, в которой указанный ученый провел сопоставительное исследование особенностей употребления лексических единиц в разных диалектах испанского языка на уровне нескольких латиноамери­канских национальных вариантов с учетом стратификации общества (низшие слои общества — бедное крестьянство, высшие слои общества — богатые представители городского и сельского населения). С помощью региональных словарей и глоссариев М.А. Каузак составил перечень из 184 терминов. Он разделил их на три категории слов: 1) номинация сельских жителей, 2) номинация особенностей труда данного страта общества, 3) номинация особенностей их быта.

Анализ терминов, проведенный М.А. Каузаком, послужил в некоторой степени основой для дальнейшего разделения диалектов испанского языка Латинской Америки на четыре группы. К первой группе, согласно М.А. Каузаку, относится территория протяженностью от некоторых регионов, принадлежащих в настоящее время США (Нью-Мексико) на севере, до прибрежных районов Эквадора и Перу на юге, включая весь ареал Мексики и Центральной Америки, так же, как и Антильских островов и Карибского побережья Южной Америки. Как известно, в названных зонах дифференцированно функционируют лексемы charro ‘чарро (мексиканский крестьянин-наездник)’ (север Мексики) и llanero ‘крестьянин’ (крайний юг, включая центральный регион Венесуэлы и часть Колумбии). Ко второй диалектной зоне относится район от Анд до севера Чили и северо-запада Аргентины, где реализуются термины chacarero ‘земледелец; фермер’ и paisano ‘деревенский житель’. К третьей диалектной зоне самостоятельно относится Чили, где в значении ‘крестьянин’ широко употребляются лексические единицы huaso и campañista. Четвертая зона включает Аргентину, Уругвай и Парагвай, приграничные территории Бразилии: в качестве определяющего термина здесь выступает gaucho ‘пастух’.

Безусловно, требуется проведение дальнейших исследований по вопросу изучения диалектов современного испанского языка.

О.М. Мунгалова

Национально-культурная специфика реализации речевого акта «тост» в пиренейском варианте испанского языка

Значительное место в многогранной научной деятельности профессора В.С. Виноградова занимают проблемы изучения национально-культурной специфики функционирования языковых единиц и вопросы межкультурной коммуникации. В этой области оригинальные и плодотворные идеи, изложенные в его работах открывают новые пути для лингвокультурологического исследования фактов языка и речи (Виноградов 1998а, Виноградов 1998в).

Анализ коммуникативных сбоев в процессе межкультурной коммуникации свидетельствует о том, знание правил речевого и неречевого поведения представителей иной культуры имеет первостепенное значение. Особый интерес в этой связи представляет изучение этикетных речевых актов, поскольку речевой этикет отражает коммуникативный кодекс негласных правил социального взаимодействия, сложившийся в результате обретения исторического опыта и национального понимания ценности общения в каждом лингвокультурном сообществе. Системы этикетных формул для выражения различных речевых актов (приветствие, благодарность, извинение, поздравление и т.д.) содержат национально-культурную специфику и помогают постичь миросозерцание другого народа.

Существует один частный речевой акт, который выявляет некоторые тенденции в отражении мира испанским социумом. Это речевой акт — «Тост», один из наиболее ритуализованных вербальных актов в речевом поведении испанцев. Его функция — этикетная, а прагматическая цель — проявление внимания и дружеской симпатии в адресатам речи, установление и поддержание контакта и заполнение речевых пауз при попытке коммуникантов найти тему для дальнейшей беседы.

Испанское застолье не предполагает обязательной процедуры произнесения тоста. Это реалия существует, но она не совпадает в русской и испанской культуре. В испанском обычае вино принято пить во время каждой еды, в обед и в ужин, оно воспринимается как естественный атрибут принятия пищи. Тосты не представляют собой организационную сторону любого застолья и не имеют дифференциации по вилам ритуалов (ср. русские обязательные тосты во время свадебного обряда, на поминках и пр.) Поведенческие особенности в сфере реализации тоста в Испании состоят в том, что его произносят в тех случаях, когда он связан с особыми обстоятельствами и символами: обед по случаю дня рождения, свадебный обед, дружеский обед по поводу религиозных праздников и т.д.

Обычно семейные обеды, даже воскресные, когда за столом собирается не более десяти человек, не сопровождаются тостами. В семейной обстановке тосты принято произносить на обедах по поводу Пасхи, Рождества и праздника святого покровителя города (или селения): «¡Por Navidad!», «¡Para que pasemos una buena Pascua!», «¡Por San Antonio!».Семейное застолье допускает тосты в особых случаях, например, на обеде по случаю рождения ребенка: «¡Por vosotros!», «¡Por tu hijo!» или по случаю служебного продвижения кого-либо из родственников: «¡Por ti!», «¡Por tu éxito!». Если у кого-либо из присутствующих есть в этот период серьезные жизненные проблемы, к нему могут обратиться с тостом-пожеланием: «Edu, qué te vayan mejor las cosas!»

В атмосфере дружеских обедов тосты можно произносить, когда число присутствующих превышает десять — двенадцать человек. Хотя тосты как реалия существуют и в этой обстановке, их исполнение, по свидетельству информантов, воспринимается как некая обязанность. Часто присутствующие за столом забывают о том, что нужно произнести тост и о нем вспоминают в конце обеда, когда поданы десерт и шампанское. Кто-нибудь из присутствующих выражает эту обязанность вербально в форме высказывания в деодентической модальностью: — «enemos que brindar». — «¿Por qué brindamos?» — «Por nosotros», тем самым показывая, что социальная условность соблюдена.

На свадебных обедах при большом стечении гостей тосты носят не такой стандартный характер. Специальных ритуальных тостов, соответствующих русскому «За здоровье молодых» и т.д., не существует. Свадебные тосты носят шутливый и часто импровизационный характер, обычно вспоминают прегрешения жениха во время его холостяцкой жизни и советую ему быть серьезнее: «¡Brindo porque seas mas serio, hombre!».

Что касается поминок, то в Испании не принято устраивать ритуальный обед после похорон близкого человека.

В плане выражения тосты формулируются в виде набора стандартных клише, которые, как правило, не предполагают индивидуального речетворчества говорящего. По своей синтаксической организации это преимущественно номинативные высказывания:

Salud; A tu salud; Por tu salud; Por nosotrоs; Chin-chin; Salud y pesetas; Salud y pelas; Salud, dinero y amor; Salud y pelas y el tiempo parà gastаralas.

Тост может включать глагольный элемент с перформативным значением (brindo) или содержать призыв к совместному действию в форме I лица сослагательного наклонения глаголов brindar y beber: Brindo por Fulano; Brindemos; Bebamos a la salud de Fulano, Levantemos las copas para brindar por Fulano. Такая реализация тоста более характерна для официальной обстановки.

Как послесловие к тосту существует шутливое добавление: «Hasta verte, Jesus mío» (букв: «Пока мы не увидим тебя, Господи!»), что означает в русском языке «Пьем до дна!». Любопытно происхождение этого выражения. Дело в том, что на дне стаканов, выпускаемых в стекольных мастерских Талаверы, было нарисовано изображение Христа или начертана его анаграмма JHS, которые можно было увидеть только опустошив сосуд (Candón, 122).

В семантическом плане высказывания, функционирующие как тост, распадаются на три типа:

  • Тосты — пожелания: Salud

  • Тосты — поздравления: Por tu éxito

  • Контактоустанавливающие (фатические) тосты: Chin-chin, Brindemos.

Изучение речевого акта «тост» важно не только в плане речевого поведения, но и в идеологическом аспекте как отражение иерархии ценностей, которые существуют в жизни испанца, так как «социально-обозначенное поведение человека представляет составную часть культурного пространства» (Гак, 140).Хотя эти формулы можно уподобить стершимся лексическим метафорам, утратившим свою первоначальную образность, их этикетный конвенциональный характер, тем не менее отражает испанскую национально-культурную специфику ценностных приоритетов в удовлетворении естественных человеческих потребностей.

В тосте, как представляется, сконцентрирована система и иерархия ценностей в сознании определенного социума. Семантический анализ речевого акта «тост» обнаруживает, что в Испании основным общим пожеланием партнерам в ситуации застолья является пожелание здоровья, которое расценивается как главная естественная ценность в жизни человека. Это пожелание реализуется в виде вербальных реакций, которые содержат стандартизованные реплику-стимул и реплику-ответ партнера по коммуникации, который в силу социальных конвенций, соблюдая правила вежливости, обязан компенсировать пожелание говорящего ответным пожеланием здоровья (как правило, в форме симметрического повтора — «эха»).

  1. — A su salud

— A la suya

  1. — A tu salud

— A la tuya

  1. — Salud

— Salud

В аспекте формальной организации в эти высказывания может быть включена позиция адресата речи в виде притяжательных местоимений «A tu salud / A su salud». Однако в тосте формальная ориентация высказывания на адресата не является обязательной: он может быть реализован в форме высказывания обобщенной семантики с устраненным субъектом. Такая форма реализации пожелания представлена номинативным предложением «Salud». Отсутствие формальной ориентации высказывания на собеседника обусловлено ситуацией непосредственного общения. Вместе с тем, устранение субъекта приводит к увеличению семантической емкости высказывания: его обобщенный характер позволяет говорящему адресовать пожелание не только собеседнику, но и самому себе включительно («Зa наше здоровье!»). Хотя все эти пожелания – тосты носят конвенциональный характер, способы формулирования данной прагмемы отражают некоторые общие тенденции языкового поведения испанцев и специфику их мировосприятия.

В обиходно-разговорной речи при неофициальных отношениях между говорящими с установкой на шутку используется следующий репертуар тостов-пожеланий:

— Salud y pesetas

— Salud y pelas

— Salud y pesetas y el tiempo para gastаralas

— Salud, dinero y amor

Здоровье, материальное благополучие, любовь, долгая жизнь – это универсальные общечеловеческие ценности, поэтому они легко объединяются в тосте в единый прагматический класс на основе их функциональной общности (выражение пожелания). «Формирование прагматических классов — постоянное проявление человеческого мышления в действии, оно отражается актах речи (…) …Особенностью прагматических классов в плане содержания является частое объединение в них элементов онтологически отдаленных или даже несовместимых классов, их эвфемерность,… способность оперировать прагматическими классами ad hoc, легко создающимися и столь же быстро исчезающими из сознания, когда в них отпала необходимость, представляет собой уже свидетельство безграничной гибкости, пластичности человеческого мышления» (Гак, 35, 40).

При расщеплении тоста-пожелания на более тонкие сущности, выстраивается парадигма соотнесения социально ценностных значимостей. Эта иерархия отражена фиксированным порядком следования компонентов, который присутствует в различных структурных модификациях тостов-пожеланий:

  • здоровье — деньги;

  • здоровье — деньги — долгая жизнь, чтобы насладиться радостями бытия;

  • здоровье — деньги — любовь.

Фиксированный порядок следования элементов внутри этого прагматического класса оказывается релевантным для интерпретации иерархии понятий в системе ценностей испанского социума. Главная и самая важная естественная необходимость человека — здоровье, однако, чтобы человек был счастлив, ему нужны деньги. Сила денег отражена и в паремиологии: «Don Dinero»; «El dinero es el primero»; «El dinero es caballero»; «El dinero es el mundo entero». Деньги, материальное благополучие занимают в системе ценностных приоритетов второе место, далее следуют любовь и долгая жизнь.

Однако долгая жизнь — ценность только при наличии денег (el tiempo para gastаralas). Показательно, наблюдения над «паремиологическим пластом» с денежной тематикой, осуществленные Ю.А. Шашковым, целиком подтверждают ценностные установки испанского социума, в которых выявляется следующая иерархия приоритетов: здоровье — деньги — любовь (Шашков 1998, 87).

В «мужских» тостах, произносимых в дружеской атмосфере мужского застолья, говорящий с установкой на шутку может персонифицировать в тосте свое восприятие любви: «Salud, pelas y mujer de muchas tetas».

Тосты-пожелания могут быть оформлены в виде оптативных предложений, вводимых союзом «que» у непосредственно ориентированных на адресата речи: «¡Que te vayan mejor las cosas!» или включить говорящего в число лиц, на которых распространяется пожелание: «¡Para que pasemos una buena Navidad!» В оптативные высказывания может быть введен перформативный глагол «brindar»: «¡Brindo porque el año que viene nos vaya mejor!». Для речевого поведения испанцев в дни праздничных застолий, когда принято произносить тосты, но как бы не существует норм осуществления этого ритуала, характерно формальное соблюдение обычая. Поэтому ближе к окончанию праздничного застолья, связанного с перечисленными поводами, нередко задается риторический вопрос: «¿Por qué brindamos?», и следом за ним сам говорящий, как правило, формулирует тост: «Vamos a brindar por nosotros!»

Другая разновидность тостов — тосты-поздравления. Они вводятся предлогом «por» в сочетании с существительным или местоимением («Por tu viaje», «Por ti», «Por el éxito de Fulano»). В пресуппозиции этих высказываний фактитивное суждение, субъектом которого является адресат тоста, т.е. в тосте выражается поздравление за успешные действия, осуществленные партнером по коммуникации. Интерпретация тоста «Por ti» опирается на фонд общих знаний собеседников и ее прагматический смысл выводится отдельно в каждой конкретной ситуации. Этот тост может означать: «За твой приезд», «За то, что у тебя родился ребенок», «За то, что ты закончил университет» и т.д. Пропозициональное содержание пресуппозиции может быть раскрыто в тосте, «Por vosotros que habéis salido con la vuestra!» но, как правило, этого не происходит. Такие двухзвенные структуры тоста обладают менее конвенциональным характером и более эмоциональны за счет введения аргументации, которая основана на причинных отношениях. Аргументация, с одной стороны, подчеркивает мотивацию говорящего, а с другой, дает доводы для убеждения собеседников, делает тост более эмоциональным.

Третья разновидность тостов, выделяемая нами, носит еще более конвенциональный характер и выполняет фактическую функцию заполнения пауз. Формой выражения этого тоста является либо призыв у осуществлению совместного действия (¡Brindemos!), либо звукоподражание, имитирующие звон стекла при столкновении бокалов: «Chin-chin» Звукоподражание «Chin-chin» — это символический вербальный текст, который сопровождается кинетическим жестов сближения бокалов (или поднятием бокалов). Исследователи живой речи отмечают изобразительный характер подобных коммуникативных единиц и рассматривают как своеобразные «креолизованные сообщения» (жест + вербальный текст), которые в речевом акте выступают в качестве самостоятельных коммуникативных единиц (РРР 1973, 481). В речевой формуле «Chin-chin» наблюдается крайняя степень десемантизации прагмемы тоста. Социальная функция тоста реализуется символически как обозначающее без обозначаемого, как простое соблюдение ритуала.

Итак, независимо от конкретных разновидностей тоста, представленных разными типами высказываний (констатирующих, побудительных) можно обнаружить некоторые общие тенденции в реализации этого частного речевого акта, которые отражают определенные национально-обусловленные стереотипы испанского народа.

Литература

Виноградов 1998а — Виноградов В.С. Лингво-культурологический анализ некоторых фактов языка и речи // Степановские чтения: Проблемы межкультурной языковой коммуникации. Международная конференция: Тезисы докладов и сообщений. М., РУДН, 1998

Виноградов 1998в — Виноградов В.С. Сопоставительный анализ устойчивых оборотов испанского и русского языков с названиями некоторых церковных понятий: (К проблеме лингвокультурологического изучения фразеологии // Юбилейные чтения по иберо-романистике. М.: Филология, 1998

Гак — Гак В.Г. Языковые преобразования. М., 1998

РРР — Русская разговорная речь. М., 1973

Шашков — Шашков Ю.А. О национальном менталитете испанцев и русских (из наблюдений над фольклором) // Степановские чтения. Проблемы межкультурной коммуникации. М: РУДН, 1998

Candón — Candón, M; Bonnet, E. A buen entendedor ... Madrid, 2000

Gelabert — Gelabert, J.; Herrera, M.; Martinell Е. Repetorio de funciones comunicativas del español. Madrid, 1998

Б.П. Нарумов

«Архитектура языка» в концепции Э. Косериу

Начиная с 50-х гг. ХХ в. Э. Косериу последовательно разрабатывал собственную теорию языка как варьирующегося во времени, пространстве и социуме объекта, которая была призвана дополнить, но отнюдь не заменить полностью структуралистский взгляд на язык как на гомогенный объект, представляющий собой систему функциональных оппозиций. В предисловии к переводу одной из работ Косериу на русский язык В. А. Звегинцев справедливо отметил такие особенности теоретических построений Косериу, как умозрительность и эклектичность [Звегинцев 1963, 128]. Действительно, перефразируя известное положение Соссюра, Косериу утверждает, что для того, чтобы понять механизм языковых изменений, необходимо встать на почву речи и принять ее за норму всех прочих проявлений языковой деятельности, включая язык [Косериу 1963, 157]. Однако, давая в принципе верную характеристику процесса говорения, он ни разу не обратился к анализу конкретных дискурсов или текстов, оперируя самое большее отдельными высказываниями; в основном же он иллюстрирует свои положения примерами из фонологии, морфологии и лексики. В целом теория Косериу противоречива и не до конца продумана в деталях, и все же она оказала значительное влияние на других языковедов, а некоторые из пущенных им в оборот терминов прочно утвердились в общем и романском языкознании.

Итак, поскольку Косериу считает необходимым отправляться в языковедческих исследованиях от конкретных процессов говорения, следует прежде всего посмотреть, каким образом он характеризует человеческую речь с точки зрения используемых в ней «техник». Речь в теории Косериу предстает принципиально неоднородной, поскольку в ней используется не одна гомогенная языковая система, а целая совокупность «языковых традиций», которые оказались связанными между собой в силу действия исторических факторов; эти традиции частично совпадают между собой, частично расходятся [Coseriu 1988, 280]. В речи человек попеременно может пользоваться формами, принадлежащими разным диалектам, разным языковым уровням (социолектам), разным языковым стилям [Coseriu 1956, 35; 1981, 25]. Например, в каждой точке дискурса на «испанском языке» реализуется не испанский язык вообще, а определенная его разновидность, один из многочисленных так называемых функциональных языков, объединяемых в понятие «исторический испанский язык» [Coseriu 1981, 13; 1988, 285]. Функциональный язык Косериу — это гомогенный, лишенный всякой вариативности язык, образуемый множеством функционально противопоставленных единиц; по существу он представляет собой традиционный объект структурного языкознания. Если речь идет о «точечном диалекте» (диалекте одной местности), то это не только синтопический, но и синстратический объект — язык, используемый в общении людей определенного социального слоя, а также симфазический объект — язык, используемый в строго определенной ситуации общения. Иными словами, функциональный язык должен однозначно определяться в пространстве, социуме и ситуации общения (и, разумеется, во времени как хронолект, лишенный диахронического варьирования). Косериу не задается вопросом о реальности существования подобных функциональных языков, лишь указывая иногда на трудность их обнаружения в речи. По нашему мнению, здесь кроется одно из фундаментальных противоречий теории Косериу, обусловленное его желанием во что бы то ни стало сохранить «соссюровский язык», понимаемый как жесткая система функциональных противопоставлений. Не приводя никаких доказательств, Косериу считает, что говорение возможно только на «полном» языке, каковым является функциональный язык. И в то же время у этого языка обнаруживается тот «недостаток», что его трудно вывести из реальных текстов [Coseriu 1988, 287]. В конце концов оказывается, что понятию функционального языка ближе всего понятие унифицированного и строго кодифицированного литературного языка (Hochsprache), хотя литературный язык не совпадает полностью с функциональным, ибо ему присуще значительное стилистическое варьирование [Там же, 285]. Но литературный язык — это артефакт, продукт сознательной денятельности людей, стало быть, идеалу языка структуралистов более всего отвечает именно искусственный язык, а не стихийно сложившиеся, отнюдь не жесткие языковые системы, предшествующие сознательной нормализаторской деятельности.

Но Косериу менее всего занимался литературными языками. Отметим, что свою теорию вариативности он строил, опираясь на один конкретный метод романского языкознания, а именно лингвогеографический. Отсюда проистекает его понимание языка как «системы изоглосс», то есть общих признаков, устанавливаемых исследователем на основе анализа конкретных языковых актов. Поэтому язык лингвиста предстает как некая абстракция, идеальный объект [Coseriu 1962, 91, 102; 1981, 2]. Систему изоглосс исследователь может устанавливать на основе чисто лингвистических критериев, как это наблюдается в романском языкознании, когда языки и их подразделения — диалекты выделяются на основе нескольких, чаще всего фонетических признаков. Однако системой изоглосс Косериу именует также языки, выделяемые на основе не только лингвистических, но и культурных критериев. Если язык лингвиста как полная система изоглосс, как функциональная система вкупе с ее нормальной реализацией (в смысле объективной нормы) есть понятие структурное и синхронное, то язык, определяемый на основе как лингвистических, так и культурных критериев, мыслится существующим не только в пространстве и социуме, но и во времени, поэтому он определяется как историческое понятие, «исторический язык». Косериу предлагает называть такой язык испанским словом idioma (idioma español, idioma francés), в отличие от функционального языка, именуемого lengua, lenguaje.

Как ни странно, именно временной параметр исторического языка Косериу оставляет без внимания, не рассматривая проблему установления начальной временной границы языков-idiomas. Главное для него — выделение критериев установления границ исторических языков в синхронии. В чисто структурном плане, как уже было отмечено, исторический язык предстает как система изоглосс — признаков, общих всем функциональным языкам, входящим в состав исторического языка. Но, поскольку речь идет только об общих признаках, то система изоглосс оказывается неполной; она не может непосредственно функционировать в речи. Среди экстралингвистических критериев выделения исторического языка выделяются субъективные и объективные. К субъективным относятся такие критерии, как языковое сознание говорящих и наличие взаимопонимания (ценность последнего критерия Косериу, как и многие другие лингвисты, оценивает невысоко). В этом плане исторический язык определяется как совокупность исторических традиций говорения, которая признается в качестве автономного «языка» его собственными носителями и носителями других языков, что находит свое отражение в обозначении этого языка особым именем прилагательным, то есть лингвонимом [Coseriu 1962, 150; 1980, 109]. Однако важнейшим критерием определения границ исторического языка является наличие общего языка или разработанного на его основе стандартного (литературного, образцового) языка. Если есть общий или стандартный язык, то все функциональные языки, связанные с ним теснее, чем с другим общим языком (Косериу, не будучи социолингвистом, никак не раскрывает характер этой связи), вместе с этим общим языком составляют один исторический язык. Последний, как совокупность общих черт представляет собой инвариант, по отношению к которому все охватываемые им функциональные языки предстают как его варианты [Coseriu 1981, 9]. Это прежде всего пространственные, или диатопические, варианты (диалекты), социальные, или диастратические варианты (социолекты, которые Косериу именует, на наш взгляд, неудачно «языковыми уровнями») и стилистические, или диафазические, варианты, понимаемые Косериу очень широко и называемые им «языковыми стилями» (к языковым стилям он относит не только варианты, обусловленные ситуацией общения, но и гендерные, возрастные, профессиональные и прочие варианты). Термины «диатопический» и «диастратический» Косериу позаимствовал у норвежского лингвиста Л. Флюдаля; термин «диафазический» он предложил сам, но все три термина стали широко употребительными в романистике именно после работ Косериу.

Важнейшими из указанных вариантов являются пространственные — диалекты. В чисто лингвистическом плане Косериу считает диалекты полноценными функциональными языками (при этом он не рассматривает современную ситуацию, характеризующуюся постепенным растворением диалектов в стандартном языке). Для Косериу различие между языком и диалектом заключается в их историческом статусе, а не в их структуре. Диалект — понятие реляционное, это языковая система, подчиненная историческому языку, выделяемая внутри этого языка [Coseriu 1980, 109). Здесь следует отметить, что, поскольку исторический язык — абстракция, а не полноценный язык, то при обосновании полноценности диалектной языковой системы ее следует сопоставлять не с ним, а с общим или стандартным языком; но различия между ними, разумеется, не сводятся к одним лишь статусным, поскольку стандартному языку присущи такие качества, как нормированность и полифункциональность (функционально-стилистическая дифференциация), которых лишен диалект. Косериу этого не учитывает, поэтому его уравнение «язык = диалект» следует понимать в сугубо структурном, «внутрилингвистическом» смысле.

Так как диалект в концепции Косериу — полный язык, то полноценное языковое общение может осуществляться средствами одного только диалекта. Этим последний отличается от уровней языка и языковых стилей, которые представляют собой неполные языковые системы. Поэтому диалекты в определенных исторических обществах могут оторваться от своего исторического языка, приобрести автономный статус и стать настоящими историческими языками (в пример можно привести галисийский, относимый Косериу к галисийско-португальскому историческому языку, но обнаруживающий стремление стать отдельным историческим языком); уровни языка и стили этого сделать не могут [Coseriu 1980, 11; 1981, 17].

Состав исторического языка Косериу именует «архитектурой» языка, заимствуя этот квазитермин также у Л. Флюдаля. Его введение обусловлено стремлением Косериу четко разграничить предмет структурной лингвистики — структуру функционального языка и предмет дисциплин, изучающих вариативность языковых структур. Часто это различие выражается диадой терминов «внутреняя структура vs. внешняя структура», но Косериу вполне обоснованно считает неадекватным именовать одним и тем же словом «структура» весьма разные реальности. Поэтому в его теории указанная диада заменяется диадой «структура (функционального языка) vs. архитектура (исторического языка)» [Coseriu 1981, 21-22; 1988, 294].

Выбор слова «архитектура» не случаен, ибо в концепции Косериу диатопические, диастратические и диафазические различия, обнаруживаемые в речи, на уровне абстрактного исторического языка предстают сведенными в ряд систем (изоглосс), которые наподобие блоков составляют здание языка. Важно отметить, что в структуре каждого функционального языка языковые единицы связаны отношением функционального противопоставления, в составе же исторического языка в целом языковые единицы, принадлежащие разным функциональным языкам, вступают в отношение не противопоставления, а соответствия, или эквивалентности (например, как в случае каст. acera и риоплат. vereda ‘тротуар’); аналогичные соответствия устанавливаются между разными языками. Однако Косериу неоднократно указывает на факт частичного совпадения функциональных языков, наличие у них большого количества общих элементов [Coseriu 1988, 294]. Если к тому же учесть, что только пространственные варианты — диалекты образуют полноценные функциональные языки, а уровни и стили суть неполные системы изоглосс, то становится совершенно неясным, можно ли отношения между языковыми единицами четко разделить на противопоставления и соответствия, а состав исторического языка описать архитектурной метафорой, которая навевает неадекватное представление о языке как собрании частей. Такой взгляд у Косериу обусловлен его стремлением дополнить, а не критически преодолеть структуралистскую доктрину с ее понятием языка, в котором все взаимосвязано.

Тем не менее концепция Косериу, несмотря на ее противоречивость и незавершенность, оказала большое влияние на романистические исследования. Самое ценное в ней, по нашему мнению, — это различие между языком лингвиста как системой изоглосс и языком говорящих как историческим языком. Последний термин прочно вошел в лингвистический обиход, как и соответствующее понятие.

Литература

Звегинцев В. А. Теоретические аспекты причинности языковых изменений // Новое в лингвистике. — М., 1963. — Вып. 3.

Косериу Э. Синхрония, диахрония и история // Новое в лингвистике. — М., 1963. — Вып. 3.

Coseriu E. La geografía lingüística. — Montevideo, 1956.

Coseriu E. Sistema, norma y habla // Coseriu E. Teoría del lenguaje y lingüística general. — Madrid, 1962.

Coseriu E. «Historische Sprache» und «Dialekt» // Dialekt und Dialektologie. Ergebnisse des internationalen Symposions “Zur Theorie des Dialekts”. Marburg/Lahn, 5-10 September 1977. — Wiesbaden, 1980.

Coseriu E. Los conceptos de «dialecto», «nivel» y «estilo de lengua» y el sentido propio de la dialectología // Lingüística española actual, 1981. — № 1.

Coseriu E. Einführung in die allgemeine Sprachwissenschaft. — Tübingen, 1988.

Ю.Л. Оболенская

Типология испанских представителей нечистой силы

Уникальная и богатейшая мифология народов иберийского полуострова, к сожалению, в России до сих пор не стала предметом специального анализа, а упоминания о ней зачастую создают ложное представление о некоей единой системе испанских легенд и мифов, хотя на самом деле существуют и сосуществуют несколько мифологических систем народов Испании, а точнее Пиренейского полуострова и островных территорий Испании. Отсутствие в энциклопедии «Мифы народов мира» (1992 г.) даже кратких упоминаний о мифах и легендах, мифологических персонажах и фантастических существах, ставших неотъемлемой частью культуры народов Испании приводит нас к печальному выводу о том, что мир испанской мифологии до сих пор неизвестен в России не только читателям, но и исследователям167.

Причины этой безвестности не в том, что мир этот недостаточно интересен, а в том, что и в самой Испании мифология народов иберийского полуострова долгое время привлекала интерес немногочисленных исследователей, занимавшихся изучением фольклора определенной области этого многонационального и полиэтнического государства, и в этой связи попутно касавшихся отдельного фрагмента мифологического наследия. Сложность заключается в том, что мифология каждой исторической области Испании — Галисии, страны Басков, Каталонии, Кастилии, Андалусии и любой другой — поражает исследователя не только своим самобытным характером, но и сложным сплавом мифологических и тотемических систем, верований и суеверий.

В этой краткой статье, посвященной тайным силам, добрым или злым, имена и характер которых известны с детства испанским малышам и не только деревенским, я постараюсь представить типологию основных представителей так называемой «низшей» мифологии: поверий, сказаний и легенд, сюжеты которых проще и нагляднее, чем сюжеты «высшей мифологии» (повествующей о богах и героях) отражали представления народа о силах зла и добра, превратностях людских судеб, а главное, способности человека противостоять злым силам, перехитрить или обмануть их.

Именно «низшая мифологи» оказалась на территории Испании более живучей, повлияла на формирование менталитета испанцев, наверное, самых суеверных католиков в Европе. За редким исключением в мифах и сказаниях, существующих по крайней мере на пяти языках (испанском, баскском, каталанском, галисийском и астурийском), оригинальны и сюжеты, и герои, и символы, и даже фантастические существа — низшие в иерархии сил зла и наделенные в общем сходными признаками, в каждой области называются и ведут себя по-разному.

Мифы неотделимы от обрядов, культов и верований определенного этноса, самой истории его становления. Дело в том, что Испании было уготовано судьбой, историей, самим ее географическим положением стать мостом между двумя цивилизациями — западной и восточной, европейской, арабской, афроазиатской. Народы-этносы этой многонациональной страны сумели сохранить свои обычаи и язык, верования и суеверия, что отразилось в нескольких сосуществующих на полуострове мифологических системах, причем в одних областях в силу особенностей исторического развития они развивались более или менее автономно (Астурия, Кантабрия, Страна басков), а в других, таких как Андалусия или Каталония, — стали сплавом по крайней мере пяти-шести систем как религиозных мифологий, так и древнейших языческих.

Сплав культур и традиций, религий, языков и мифологических систем — финикийской, греческой, карфагенской, кельтской обогащается затем римской и готской мифологиями, а христианская и иудаистическая мифологии сосуществуют с языческими. С приходом на иберийский полуостров арабов в 711 году, иберийская мифология начинает пополняться из нового богатейшего источника — домусульманской и мусульманской мифологии.

Объем небольшой статьи не позволяет проанализировать всех героев народных поверий и суеверий, поэтому я решила ограничиться наиболее характерными для мировосприятия испанцев «нищих божеств» тех представителей нечистой силы, которые соседствуют с испанцами или подстерегают их на улице, у источника, в лесу или горах.

Генеалогия представителей иберийской нечисти в силу указанных ниже причин довольно запутана, у каждого из персонажей мы замечаем смешение многонациональных черт и мультикультурных характеристик. Однако сами мифонимы часто дают возможность определить источник имени персонажа, и приходиться признать, что большинство наименований кастильской нечисти пришло из латыни. Интересно то, что часть из их по сути являются дублетами, на кастильском, и других иберо-романских языках. Так, латинское наименование Janus-Dianus (муж.род) и Jana-Diana (жен.род) дало Испании сразу несколько имен для нимф воды и леса:кастильское — diaňo, астурийские xana или xa, а на сантандерском диалекте мифоним имеет варианты anjana (в горных районах — injana).

Во всех народных мифологиях непременно существуют духи воды, так, в славянской мифологии чрезвычайно популярны русалки, купалки, водяницы, лоскотухи 168. Все эти красавицы с распущенными зелеными волосами — существа, как правило, вредоносные, но могут быть и просто шаловливы. Духи воды непременные герои испанских преданий, причем они не имеют отношения к перевоплощенным девушкам-утопленницам. Особенную активность разные по характеру духи вод проявляют в ночь дня Ивана Купалы, в этот день приходить к источнику опасно.

В каждой области Испании ручей, река или источник охраняется прекрасными златовласыми девами, злыми духами вод, напоминающими русских русалок. Правда, в отличие от русалок или морских сирен, появившихся в мифологии Испании после знакомства с греческой, эти девы оказываются иногда с копытами или змеиным хвостом вместо рыбьего и зовутся в Кастилии и Андалусии, Галисии, Астурии, Стране Басков соответственно: hada, fada, xa, xana, injana, lamia. В легендах некоторых областей они могут быть уродливы, как ведьмы, и самое удивительное — бывают представлены и особями мужского пола.

В Астурии xana или xa — обозначают, как правило, прекрасных нимф. Обитающие у воды или в горных пещерах, они миниатюрны и одеты в белое или серебристое, они ткут, стирают или сушат золотую пряжу, танцуют вокруг нее, весело поют или заливаются смехом (голос их обладает свойством околдовывать), а там где их ножки касаются земли расцветают прекрасные золотистые цветы. По поверью, тот, кому удастся найти хоть одну из этих нитей или один цветок, обретет счастье. Лучи солнца пугают их, и, собрав свою пряжу, они прячутся среди скал. У некоторых из них в пещерах настоящие золотые чертоги, где навсегда исчезают зачарованные ими жертвы. По другому поверью, эти прачки стирают в ненастье или к ненастью. Они любят животных, по одной легенде, xana превратила обычную курочку в золотую и сделала богачом доброго крестьянина. Но не все так просто: по другим легендам, они могут и заколдовать, у этих существ бывают отвратительные тощие карлики дети, которых они норовят обманным путем обменять на нормальных детей у зазевавшихся матерей. Особи мужского пола обычно способны только на плохие деяния.

Диана (diana) — существо, стоящее несколько обособленно в ряду этих духов, эта италийская лесная нимфа — символ дневного света, чистого неба, и если диана является людям в лучах лунного света, встреча с ней не сулит опасности. Это божество сравнительно редко встречается в легендах или сказаниях и, главным образом, в каталанских. Известно, что в римских провинциях под именем Дианы почитались туземные богини плодородия и хозяйки леса, покровительницы растительного и животного мира. Что касается существа мужского пола diaňo, то он уродлив и обязательно с козлиными ногами, крадет детей и девушек. По-видимому, это позволило Марии Молинер в ее словаре расценить этот мифоним как эвфемизм слова demonio. Однако мне встретилось несколько поверий и легенд, где героями становился именно diaňo, а старые мудрые крестьянки учили, как справиться с его кознями, да и сами поступки этих злых духов вод и лесов очень напоминают действия hada.

Златовласая hada, галисийский вариант мифонима — fada, эстремадурский — jada y fayaэто не просто фея, как обычно переводят имена этих существ на русский язык, эти низшие божества вполне оправдывают происхождение своего название от лат. fatum — судьба. А вот по мнению некоторых (впрочем немногих) исследователей, мифоним происходит из вульгарной латыни, где — fatа обозначала богиню покровительницу полей. Эти существа могут сделать богатого бедным и наоборот, крадут детей и юношей, которых завлекают чудесным пением или золотыми предметами. Обычно они расчесывают свои золотые (чистого золота) волосы, сидя у воды, но для своих хороших или плохих дел способны перевоплощаться в животных и людей. По некоторым поверьям наделены бессмертием, часто у них есть коровы, молоком которых они кормят украденных младенцев, или золотые курочки. На севере Испании до сих пор существует поверье, что если человек, проходя ночью по открытому полю, услышит с затянутого облаками неба свист, ему следует опустить глаза и побыстрее пройти опасное место, так как над ним пролетает стая этих нимф, способных подхватить и унести того, кто их заинтересовал или сбросить вниз с небес непонравившегося.

Баскский вариант этого персонажа обозначается мифонимом lamia (lamiakво мн.ч.), от греч.Λαμία. В низшей мифологии народов Европы ламии — это злые духи, змеи или драконы с лицом и грудью красивой женщины, они пугают или пожирают детей, соблазняют мужчин и пьют их кровь. В баскской мифологии образ этот, существующий с еще дохристианской поры, претерпел значительные изменения под влиянием скандинавской мифологии, превратившись в златовласую нимфу, часто с рыбьим или змеиным хвостом вместо ног, в некоторых легендах у ламий женская голова и тело птицы (ср. с гарпиями), она также завлекает своим пением и иногда убивает прельщенных. Некоторые исследователи усматривают в характере и поведении этих существ сходство с воинственными валькириями.

Самые популярные персонажи поверий и, пожалуй, самые распространенные волшебные существа в народной испанской мифологии это, конечно, домовые — duendes. Истоки этого суеверия следует искать в древнейшем культе умерших членов семьи (ср. с римскими ларами). Мифоним duende произошел в результате стяжения duen de casa (dueňo de la casa — т.е. хозяин дома). Эти фантастические существа практически во всех областях Испании внешне похожи (хотя и тут не без исключений: в одной андалузской легенде повествуется о домовом — черной курице), но отличаются характером: варьируясь от мелкого пакостника или верного домашнего помощника до неодолимой злой силы, способной погубить человека. Дуэндечерненькие гномики, на них надето, как правило, что-то старенькое и залатанное, ряса монаха или красная курточка, капюшон или колпачок, они прихрамывают на правую ногу. В разных областях Испании их называют по-разному: Duendo — в Валенсии, follet — в Каталонии, в Галисии — tardo, в Астурии — trasgu/o. Они живут в укромных местах дома: на чердаках, в подвалах и погребах, кладовых и амбарах, часто на кухне — поближе к еде, в Андалусии — на конюшнях. Это божества третьего разряда, которым приписывается связь с дьяволом, и народная молва (причем еще в начале ХХ века были даже очевидцы, общавшиеся с ними!) придала им даже некоторое сходство с ним: хвост и рожки, хромоту и т.п. Испанские домовые способны на мелкие пакости, если только не захотят отомстить за какое-либо преступление (тогда они могут виновного и до смерти довести), но часто совершают и добрые дела, считаются хранителями дома. Как в древности духи умерших — манов (manes), дуенде задабривали, насыпая им пшеничные зерна, бобы, пшено.

Арабская составляющая в семействе испанской нечисти представлена ходячей немочью, злым духом низшей категории – gafe. Этот персонаж — память о временах борьбы с проказой — воплощен в облике реального человека и может быть выявлен нехитрыми способами. Гафе — среди темных сил занимает низшее место после ведьмака, колдуна и мага. Это ходячая немочь против воли своей приносит неудачу себе и окружающим, отличается крайней худобой, болезненным видом, землистым цветом лица, может быть кривым, курносым или рыжим. Гафе способен сглазить, нагнать тоску одним своим видом, испортить любой праздник, его присутствие приносит неприятности, приводит к несчастным случаям и т.п., избежать которых можно только держась подальше от него. Прикосновение гафе грозит порчей и способно нейтрализовать действие даже самых мощных талисманов, впрочем, ослабить или даже сдержать злые чары гафе может магнит.

Истоки этого суеверия следует искать в гонениях на прокаженных — gafos (от арабского «gafa» — рука, пораженная проказой), которым в Испании уже в Х1 в. было запрещено входить в города и селенья и даже просить милостыню на дорогах. Прокаженные, как верили в те времена, своим дыханьем отравляли воздух, и само слово «gafar» с тех пор стало значить «насылать порчу».

Самая вредоносная нечисть, также живущая среди людей — это, конечно, ведьмы и ведьмаки, они же — колдуньи и колдуны (brujo / bruja), которые в Испании не слишком отличаются от общеевропейских. В различных областях для их номинации используются и некоторые другие устаревшие или узко локальные мифонимы: jorguίn, jurguina, meigo/a, sorguίn, sorguina. Вера в колдовские чары ведьм распространилась в Европе и прежде всего в Германии, Франции, Италии и Испании довольно поздно и почти одновременно — в ХШ веке, а в испанской литературе первые упоминания о них относятся к Золотому веку (о них говорится у Сервантеса, Тимонеды, Аларкона и многих других).

Происхождение мифонима brujo / bruja169, как я полагаю, следует вести от лат. Bruchus. Слово это обозначает личинку древоточца, и в современном испанском языке это значение закреплено за его этимологическим дублетом – brugo. Семантическая трансформация личинки (личины) в призрак, а затем в ведьму вполне логична, если принимать во внимание мистический ужас древнего человека перед трансформацией недвижного в живое. В качестве сравнения следует привести подобную же трансформацию значения латинского слова larva (личинка) в слово с начальным значением призрак, душа неприкаянная (умершая без покаяния), а затем в собирательное: «злые духи» larvas. Моя гипотеза требует, конечно же, более детального описания в специальном исследовании, поскольку затронутая частным вопросом проблематика чрезвычайно важна для понимания особенностей иберийской мифологии и ментальности в целом.

Самые знаменитые испанские ведьмы — бургосские и севильские — обычно вылетают на метлах в каминные трубы и могут попасть куда угодно — в таверну, на праздник, в веселую кампанию и даже в церковь. Наибольшую активность они проявляют в субботнюю ночь, и любимый субботний маршрут ведьм из Бургоса именно в Севилью, летят они группами, напевая песни. Устраивают свои шабаши (convintculos) в пещерах дель Торкаль и де Менга.

В Испании считалось, что побороть ведьму можно, воздействуя не на нее саму, а на ее тень. В Галисии, где ведьм называют meigos/as, считалось, что если вырвать щепку из двери дома ведьмы и сжечь ее — появится ведьма со сгоревшими бровями уже утратившая колдовские чары. А в Стране Басков, для того, чтобы ведьма не вошла в дом, на дверь вешали репейник, считая, что ведьма начнет до утра пересчитывать колючки и на рассвете уйдет восвояси. Многочисленные семейные заговоры (conjuros) от ведьм для дома, двери, кровати и т.п. представляли собой причудливую смесь языческих ритуалов и христианских обрядов и молитв.

Каталанцы помимо обычной ведьмы могут пугать еще и появлением Песанты (Pessanta от кат. pesar — весить, в совр. кат. — Pesanta) Это фантастическое существо, разновидность ведьмы, способной перевоплощаться в животное, она может одолеть только спящего человека, навалившись на него всем своим весом, и в лучшем случае вызовет кошмарные сны, а в худшем — может лишить дыхания. Интересно, что в русской мифологии одно из наименований беса — тяжкун. Кроме того, Песанта все переворачивает все вверх дном, ломает и пачкает все в доме, рвет занавески и белье. Обычным средством избавления от ее визитов может быть горсть проса, рассыпанная перед дверью: перейти такое препятствие Песанта не могла. Интересно, что эта национальная каталанская нечисть уживается в сознании каталанцев с общеевропейским аналогом индоевропейского происхождения, именуемым mari (ср. с фр.cauchemar, кошмар, англ. Nightmare, или общеславянской марой)170.

Во всех областях Испании известен астурийский мифоним Gьestias. Многие пожилые люди до сих пор верят в существование этого явления. Gьestias — это ночные процессии демонов с огромными свечами в руках, и вера в них существовала в Испании еще в древности, гуэстиас упоминаются в поэме Фернана Гонсалеса в ХШ в., а позже мифоним стал обозначать ночную процессию призраков, душ нераскаявшихся грешников, одетых в белое и проходящих по дорогам с похоронными песнопениями и молитвами, звоня в колокольчики. Встретив на пути человека, они могли ударить его рукой или палкой со словами: !Andar de dнa que la noche es mнa! (гуляй при свете дня: ночь — моя). По поверью, единственное спасение от них — быстро начертить на земле круг и встать в центр. Само слово Gьestia — заимствование из языка бабле (астурийского), употребляется также его испанский эквивалент — huestias, от «hueste antigua», что означает войско зла — дьявола, призраков и неприкаянных душ.

Следует учитывать то, что баскские и астурийские легенды существовали в устной форме на баскском языке и языке бабле (астурийском) также в нескольких вариантах, но в Испании в первой четверти ХХ века стали широко известны в переложении на испанский язык. Кроме того, каталанские, галисийские и валенсийские легенды первоначально, конечно, также создавались на национальных языках, а позже сосуществовали со своими переложениями на испанский. Однако во всех этих переложениях мифонимы сохраняли оригинальный языковой облик, часто воспроизводили оригинальную орфографию.

Испанская культура, литературные памятники и языковой узус свидетельствуют о том, что в языковой картине мира испанцев, говорящих на кастильском, мифонимы из других иберийских языков заняли прочное место, став наряду с кастильскими мифонимами для испанцев неотъемлемой частью их мировосприятия, отношения к окружающему их предметному и идеальному миру.

М.П. Осипова

Язык св. Терезы Авильской и формирование литературной нормы испанского языка

Святая Тереза Авильская создает свои произведения в 16 веке (она начинает писать в 1560 г., ее первое крупное произведение, Libro de la Viva, появляется на свет в 1562г.). Это время формирования национального стандарта испанского литературного языка, век расцвета испанской словесности и расцвета того жанра, в котором написаны произведения св. Терезы, — жанра духовного трактата и религиозно-дидактической литературы. Книги св. Терезы Иисусовой в дальнейшем превратились в образец классической испанской прозы, на основе узуса которой фиксировалась литературная норма испанского языка: как известно, св. Тереза входит в число авторов, которых первый словарь Испанской Академии цитирует как «авторитеты». Тем не менее, ее язык и стиль, с одной стороны, вписываются в общий жанровый и литературный контекст эпохи, а с другой стороны, определенным образом от него дистанцируются. Проза св. Терезы с самого начала привлекала внимание читателей и рецензентов своеобычностью и непохожестью на остальные произведения духовных авторов. Речь идет о так называемых «сознательно небрежной орфографии», «спонтанности», «разговорности» и «просторечности» (estilo vulgar) стиля св. Терезы, т.е. тех чертах ее идиолекта, которые максимально отличают ее прозу от других образцов «коллективного стиля» эпохи.

Задача данной статьи — уточнить некоторые из представлений о языке и стиле св. Терезы, представлений, ставших достаточно стереотипными и закрепленных в ряде важнейших филологических работ. Для этого необходимо будет сравнить узус св. Терезы и узус современных ей авторов, писавших в том же жанре, а также провести анализ историко-культурных обстоятельств написания ее произведений и их жанровых особенностей.

Прежде всего необходимо уточнить смысловое наполнение используемых терминов. Под термином «литературный язык» будет пониматься, согласно определению Р.А. Будагова, «обработанная форма общенародного языка, обладающая в большей или меньшей степени письменно закрепленными нормами»171. И здесь чрезвычайно важно уточнение этого определения, данное самим автором: понятие «обработанной нормы» изменчиво, как относительно представление о «закрепленности» норм литературного языка172.

Обращаясь к конкретному историческому периоду, к 16 веку, необходимо учитывать, что тогда еще не существовало кодифицированной нормы испанского литературного языка. В этом смысле следует различать существующую и действующую норму как представление «так писать и говорить правильно, а так — ошибочно» от попыток ее законодательно создать, зафиксировать и декларировать, которых в 16 веке хватало (здесь необходимо вспомнить труды Небрихи, Венегаса, Роблеса и других). Так, Испанская Академия не создала в 18 веке кодифицированную литературную норму, а закрепила уже сложившуюся языковую ситуацию рядом «законодательных» нормативных актов, выпустив в 1741г. «Орфографию», а в 1771г. — «Грамматику языка». Создать норму, в том числе и орфографическую, в 16 веке пытались Хуан де Вальдес и авторы трудов по правописанию. И тем не менее 16 век оставался веком орфографического хаоса, что наглядно иллюстрирует следующий фрагмент «Диалога о языке»:

«MARCIO: En algunos vocablos avemos mirado que muchos de vosotros ponéis «i» donde otros ponen «e».

VALDÉS: Dezid algunos.

MARCIO: Vanedad o vanidad, envernar o invernar, escrevir o escrivir, alevar o aliviar, etc.

VALDÉS: Si bien avéis mirado en ello, en todos essos pongo yo siempre «i» y no «e» porque me parece mejor y porque siempre lo he usado assí y veo que los más primos en esrivir173 hazen lo mesmo. Los que hazen el contrario, por ventura es por descuido.

MARCIO: Por descuido no puede ser, porque Librixa174 en su Vocabulario los escrive con e.

VALDÉS: No me aleguéis otra vez para la lengua castellana el autoridad de Librixa andaluz, que me haréis perder la paciencia».175

Как видно, колебания узуса не позволяют еще говорить о «норме» как таковой, и потому по отношению к 16 веку целесообразнее говорить о «литературном узусе эпохи».

Все вышесказанное чрезвычайно важно для интерпретации одной из самых заметных и самых обсуждаемых исследователями особенностей текстов св. Терезы: на первый взгляд ее рукописи поражают совершенной безграмотностью. Беглого взгляда на тексты достаточно, чтобы увидеть: св. Тереза пишет, практически не используя заглавные буквы, не разделяя текст на абзацы, пишет ylesia вместо iglesia, mijor вместо mejor, an и anque вместо aun и aunque, cirimonias, demoño вместо demonio, perlados вместо prelados, aora без h (ahora), desgusto вместо disgusto, perfecion вместо perfección, permetir и premitir вместо permitir. Данный факт неоднократно отмечался в специальной литературе176. Тем не менее, тем исследователям, которые сетуют на то, что Святая расставляет точки и двоеточия не там, где им полагалось бы быть, и на то, что она не знала заглавных букв, и на все остальные отличия орфографии св. Терезы от «правильной»177, следует ответить, что даже при беглом взгляде на издания той эпохи становится ясно, что узус того времени из знаков пунктуации знал лишь точку, двоеточие и наклонную черточку, которые ставились подчас в самых неожиданных местах; и что неразделение текста на абзацы и колебания в слитном и раздельном написании слов, причем не только предлогов с артиклями (enlas), но и неслужебных лексем (desseosturbados), были явлением повсеместным и обычным для печатных изданий того времени, в том числе и духовных трактатов178.

Однако наибольший интерес вызывают колебания в узусе св. Терезы, отражающие элементы народной просодии и конкуренцию форм «фонетической орфографии» («как слышу, так и пишу») и «орфографии книжной»: те самые anque / aunque, pendita / bendita, memento, mormurar, etc. Интерес к проблеме среди исследователей стимулируется, прежде всего, гипотезой Менендеса Пидаля о намеренном «опрощении» св. Терезы179. Святая мать, пишет он, была весьма начитанной женщиной, причем в круг ее чтения входили и рыцарские романы, и духовные трактаты, и потому она не могла не представлять себе культурного узуса того времени, т.е. прекрасно знала, что нужно писать не anque, а aunque. Потому, пишет Менендес Пидаль, ее манеру выражаться следует рассматривать как сознательную аскезу, estilo ermitaño, своеобразный отшельнический стиль, стремление умалиться в глазах читателя. Таким образом, орфографические погрешности Святой рассматриваются испанским ученым как речевая маска «темной монахини».

Гипотеза о маскирующей и смиряющей гордыню sermo humilis св. Терезы была в дальнейшем поддержана Ласаром Карретером180 (экс-президетом Испанской королевской академии), а также получила несколько иное преломление в работах Ауроры Эхидо, которая рассматривала просторечность писаний Святой как отражение ее борьбы с учеными-теологами, letrados, которые не доверяли новой испанской духовности, которую представляла Св. Тереза181. С ее точки зрения, «безграмотные» тексты Св. Терезы отвечали принципу docta ignorantia, «ученого невежества», т.е. утверждению, что лучше быть мудрым в Боге, чем ученым на земле.

В полемику с обеими точками зрения вступил Виктор Гарсия де ла Конча, нынешний президент Испанской Академии182. Спор завязался вокруг первых изданий произведений Св. Терезы (все они, как известно, были посмертными). В 1583г. в Эворе в свет вышла книга Camino de perfección, причем вышла в таком виде, что почитатели Святой не узнали текст, и мнение было единогласным: este no es el estilo de la Madre («святая мать выражалась вовсе не так»). Редактор снял варианты — орфографические, лексические, синтаксические — которые показались ему слишком просторечными, и выпустил текст, который соответствовал представлениям того времени о «книжном языке». Исправить положение вызвался фрай Луис де Леон, и в 1588г. в Саламанке вышло собрание сочинений св. Терезы, подготовленное к печати лично им. Фрай Луис заявил, что его издание отличается от того, что вышло в Эворе, именно верностью оригиналу: «Impreso conforme a los originales de mano, enmendados por la misma Madre, y no conforme a los im impresos en que faltaban muchas cosas y otras andaban corrompidas»183. Вот на этом заявлении фрая Луиса и основывался Ласаро Карретер, когда утверждал, что фрай Луис издал произведения св. Терезы со всеми орфографическими погрешностями и просторечными элементами, потому что уважал «святую простоту» (santa simplicidad) ее стиля, и боролся с переписчиками и издателями, которые не могли оценить столь свежее веяние в духовной литературе. С точки зрения Ласаро Карретера, подобная стратегия редакторской правки «наоборот» свидетельствовала о том, что «добровольное снижение социального статуса» (desclasamiento voluntario), т.е. пресловутое «опрощение» св. Терезы нашло понимание у издателя ее произведений, — а значит, это еще один аргумент в пользу тезиса Менендеса Пидаля и св. Тереза действительно могла писать «как образованная», но специально этого не делала.

Неизвестно, сколько бы длилась эта сугубо академическая размолвка между двумя известными академиками, если бы в конце концов Виктор Гарсия де ла Конча не сравнил оригинал рукописи св. Терезы и текст издания, подготовленного и откорректированного фраем Луисом. Выяснилось, что Ласаро Карретер высказал сугубо умозрительную, отнюдь не основанную на фактах идею: Луис де Леон, оказывается, старательно исправлял орфографию св. Терезы, устраняя наиболее яркие элементы народной просодии: ylesia на iglesia и т.д., и оставался верным лишь разговорному синтаксису и лексике оригинала, — что Гарсия де ла Конча и отразил в чрезвычайно язвительной по тону статье.

Логическим продолжением дискуссии о «речевой маске» св. Терезы и сознательном опрощении стала работа Нинфы Уотт184. Исследовательница сравнила две рукописи книги Camino de perfección: Эскориальскую рукопись, т.е. первый вариант, и Вальядолидскую рукопись, которая представляет собой вариант, исправленный рукой самой св. Терезы, которая готовила книгу для распространения в монастырях Ордена. Английская исследовательница логично предположила, что если бы св. Тереза задавалась целью сознательно вульгаризировать свою орфографию, то это так или иначе отразилось бы на второй редакции. Но оказалось, что святая мать старательно исправляла слова, которые казались ей ошибочно написанными, и многие слова были исправлены в соответствии с культурным узусом — например, cuantimas на quanto mas, daldes на dadnos, nayde на nadie, ylesia на iglesia. Тем не менее, коррекция совершенно не стабильна: так, стараясь исправить орфографию, в 44 случаях св. Тереза исправляет написанное (например, demoño на demonio), а в 14 случаях «ухудшает» орфографию, меняя «правильное» с точки зрения культурного узуса слово на «неправильное»185. Таким образом, вторая редакция Camono de perfección обнаруживает не тенденцию к опрощению, а общую орфографическую нестабильность и — что немаловажно! — волю к исправлению ошибок в правописании.

Тем не менее, к скрупулезной и статистически точной работе Нинфы Уотт есть один серьезный вопрос: английская исследовательница принимает за аномальные формы те, что не соответствуют современному узусу. В то время как представление о «культурном узусе» той эпохи могут дать только оригинальные версии текстов 16 века. Если провести сравнение текстов св. Терезы и ее современников, окажется, что святая мать выглядит не столь уж «опрощенной» и «безграмотной». Окажется, что вменяемые ей в вину «ошибки»; колебания гласных, особенно e и i (perficion, cirimonias, espiriençia), упрощение согласных групп (все те же perfecion, espiriençia), нестабильное употребление h (oy, azen, aora), veen вместо ven и наряду с ним, метатезы (perlados), и даже знаменитые, указанные Пидалем как наиболее яркие примеры несоответствия книжному узусу ansi, anque, an, — вся эти формы документированы в духовной литературе того времени. Подобные выводы неоспоримо подтверждаются следующим материалом: Carro de dos vidas Гомеса Гарсии (книга вышла в 1500 году в Севилье), Confesiones de San Augustín в переводе фрая Себастьяна Тоскана (интересно, что это была настольная книга св. Терезы, как утверждают биографы), Vergel de oracion y Monte de contemplacion de Beato Orozco (еще одна настольная ее книга), Ludolfo de Sajonia, которого Святая знала как El Cartuxano, — Vita Christi, наконец, вышедшая в 1514 году книга Sol de contemplativos, автором которой является Гуго Бальмский, чего св. Тереза не знала, потому что книга приписывалась Святому Бонавентуре. Более того, исследования показывают, что сам фрай Луис де Леон зачастую писал hazen, но heziste, encarecer, но invidias, redimir и redemimos, и также как св. Тереза писал juyzio, huyra, conocereys с y вместо i186. Безусловно, орфография св. Терезы допускает такие своеобразные варианты как rrelisio вместо religion, но на общем фоне ее тексты выглядят как тексты человека безусловно грамотного, но не книжного. Как указывает тот же Гарсия де ла Конча, это достаточно стабильная орфография pro domo sua, т.е. не рассчитанная на широкую читающую публику187.

Именно этот факт следует иметь в виду при оценке столь обсуждаемой «разговорности» языка св. Терезы. Произведения, служащие манифестом ее «простого стиля», estilo llano, а именно Libro de la Vida, Camino de perfección, Las Moradas del castillo interior, — все они изначально предназначались исключительно для употребления внутри ордена (Camino y Moradas), либо представляли собой расширенный отчет для духовника, Cuenta de conciencia (Libro de la Vida). То, что эти тексты никогда не редактировались как собственно литературные произведения, предназначенные для широкого круга читателей, — один из факторов, объясняющий непринужденность и разговорность их языка. Св. Тереза обращалась либо к сестрам-монахиням, либо к духовному отцу, что делало излишней риторическую упорядоченность и книжность.

При этом столько раз заявляемую простоту ее стиля (llaneza) следует понимать двояко. С одной стороны, безыскусность противопоставляется теологическому дискурсу, которым она не владела и владеть не могла (как всякая женщина-дворянка той эпохи, она умела читать и писать, но не получила систематического образования), и тут у нее действительно не было стилистического выбора. С другой стороны, эта безыскусность противопоставляется «стилистической сублимации», обработанности и риторической изящности собственно книжного языка, к которому св. Тереза прибегала, когда хотела создать собственно литературный текст: «¡Oh vida, vida!, ¿cómo puedes sustentarte estando ausente de tu vida? En tanta soledad, ¿en qué te empleas?, ¿qué haces, pues todas tus obras son imperfectas y faltas? ¿Qué te consuela, ¡oh ánima mía!, en este tempestuoso mar? (Exclamaciones del alma a Dios, 1,1)»

То, что наиболее «разговорные» произведения св. Терезы никогда не писались как собственно литература, делает выбор разговорного стилистического регистра абсолютно естественным, и было бы ошибкой представлять его как сознательно продуманную литературную стратегию. Подобное отношение к собственно мистическим по тематике текстам — как материалам исключительно для внутреннего пользования и практического назначения — роднит ее со св. Иоанном Креста.

Именно сравнение ее текстов и текстов ее соратника и духовника позволяет выявить своеобразие «разговорности» стиля св. Терезы и уточнить само это здесь необходимо различать, с одной стороны, разговорность в обиходном смысле, т.е. необработанность, стилистическую небрежность (descuido, desaliño), характерную для обоих классиков (она проявляется в наличии местоименных плеоназмов, нарушении синтаксических связей, отсутствии согласования между членами предложения); а с другой стороны, разговорность как наличие в тексте явлений, характерных для разговорной речи: эллипсисов, эмфаз, плеонастических повторов, экспрессивности и т.д. В таком случае тексты св. Терезы действительно оказываются уникальным документом, которые позволяют судить о разговорных процессах в испанском языке в 16 веке (естественно, принимая во внимание, что, как всякая записанная разговорная речь, она сублимирована). Именно estilo coloquial (разговорный язык), а не estilo descuidado (стилистически необработанный язык) выделяет произведения св. Терезы из общего контекста.

И последнее: достаточно традиционным стало высказывание — язык св. Терезы обогатил арсенал стилистических возможностей испанского литературного языка классического периода. Возникает следующий вопрос: каким образом мог он обогатить и расширить его стилистические возможности? Здесь следует различать востребованность той или иной стилистической модели литературой эпохи и, с другой стороны, ее признание в качестве классической. Восхищение стилем со стороны современников вовсе не означает, что та или иная стилистическая модель будет воспринята как образец для подражания и свежее веяние в литературе. В этом смысле весьма показательно, что св. Терезой восхищались, но никто не стремился подражать ее «неподражаемой разговорности»: любимый ученик, Грасиан, синтезировал учение своей наставницы, но в совершенно традиционных для духовного трактата литературных формах. И это неслучайно. Прежде всего потому, что проза св. Терезы, как странно и неприятно это ни звучит, есть проза чисто женская. Женская в том смысле, что женщина в то время могла писать только так, и в то же время позволить себе писать так могла только женщина. Вспомним, как язвительно отзывался об ученых и образованных женщинах Эразм Роттердамский:

«bien es verdad que ay algunes mejeres tan ressabidas, que presumen de bachilleras. Y destas tales no seria muy fuera de proposito el refran [«la muger letrada es dos veces necia»]. Mas la muger que verdaderamente es sabia, lo primero en lo que lo muestra es no hazer plaça de lo que sabe, sino en tener una muy templada modestia en todo lo que fablare, con la cual parezcan salir todas sus palabras mas de inocencia y simplicidad mugeril que de sofistica agudeza»188.

Св. Тереза была умной, язвительной и прекрасно приспособленной к жизни женщиной (для того, чтобы сделать такой вывод, достаточно обратить внимание на ее выпады в адрес инквизиционных цензоров и женоненавистников из числа «духовных» критиков, которым за каждой женской исповедью мерещились «прелесть» и «дух визионерства»189). Она отдавала себе отчет в том, что будет казаться бесспорным экзотом в среде мужчин, не доверяющих женскому суждению, тем более в духовной области, где весь женский пол скомпрометировали Магдалена де ла Крус и подобные ей «блаженные», beatas, чьи одержимые видения, припадки и «стигматы» действительно доставляли немало хлопот инквизиционным следователям.

Здесь будет уместно вспомнить имя того, кто «вывел» св. Терезу в литературные классики. Это был фрай Луис де Леон, который сказал: «si entendieran bien castellano, vieran que el de la madre es la misma elegancia», «que aunque en algunas partes de lo que escribe, antes que acabe la razón que comienza, la mezcla con otras razones, y rompe el hilo, comenzando muchas veces con cosas que injiere, más injiérelas tan diestramente ... que este mismo vicio le acarrea hermosura»190.

Если учесть, что сам фрай Луис требовал от писателя, чтобы тот тщательно взвешивал слова и даже прикидывал, сколько в них букв, чтобы давали хороший ритм (y mira el sonido dellas, y aun cuenta a vezes las letras, y las pesa y las mide y las compone)191, восхищение беспорядочным языком св. Терезы кажется по меньшей мере странным.

Но здесь нужно учитывать три вещи.

Первая: простота и естественность (naturalidad) тогда были в великой моде среди гуманистов, и безыскусность текстов св. Терезы сразу сделала ее модной писательницей.

Вторая: вспомним слова самого фрая Луиса о женщинах: la naturaleza «lea tasó a las mujeres las palabras y las razones» («природа обделила женщину и умом, и способностью выражать свои мысли»)192. Он воспринял и принял св. Терезу, «святую простоту», santa simplicidad, ее стиля, и, видимо, это был род умиления: даже такое убогое существо как женщина, самой природой лишенное способности мыслить, вдруг сказала что-то полезное и духовно значимое. Фрай Луис и его последователи восхищались неизысканностью и простотой стиля св. Терезы, потому что в их представлении так и должна была выражаться женщина.

И третье: св. Тереза и ее учение пользовались огромным авторитетом. Ведь она и св. Иоанн Креста сделали для католической мистики и духовной жизни то, что Эйнштейн — для физики 20 века. При этом Святая Тереза была женщиной с огромной харизмой, чрезвычайно обаятельной и простой в обращении — se portaba con tal desenfado que parecía santa. Стилистическая безыскусность прекрасно соответствовали ее образу святой и реформатора.

Итак, выясняется, что традиционный тезис о «нарочитом опрощении» и «речевой маске темной монахини» в отношении св. Терезы не может считаться достаточно аргументированным. Анализ рукописей святой матери и особенности орфографии современных ей изданий свидетельствуют в пользу того, что уровень ее грамотности вполне соответствовал эпохе и что она даже стремилась этот уровень повысить. Встречающиеся в текстах своеобычные варианты, отражающие колебания просодической нормы, могут быть объяснены дискурсивными характеристиками текста, который редактировался как частный документ, не предполагающий широкого распространения или искушенного в стилистических изысках читателя. В то же время, очевидное в ряде произведений предпочтение отчетливо разговорного регистра и отказ от какой-либо «стилистической сублимации» может быть объяснен не столько неспособностью «выражаться изящно» (многие тексты св. Терезы могут сделать честь любому из двух Луисов), сколько желанием соответствовать своей социальной роли. В итоге можно сформулировать, что св. Тереза избирала вполне естественные и соответствующие поставленным задачам дискурсивные стратегии, не пытаясь создать некоего речевого персонажа, но и не желая противоречить стилистическим ожиданиям своих адресатов.

Таким образом, при анализе феномена стиля св. Терезы и его роли в литературном контексте эпохи необходимо принимать во внимание весь комплекс историко-культурных обстоятельств этого контекста и, в тоже время, нельзя недооценивать уникальность роли св. Терезы в истории испанской словесности.

А.Ю. Папченко

Социолингвистический анализ явления «ceceo» в андалузском диалекте испанского языка

Положение о том, что андалузский диалект социально не маркирован, то есть не является средством общения определенной группы населения, подтверждают не только исторические данные и наблюдения лингвистов, но и личный опыт каждого, кто имел опыт общения с андалузцами. Занимая самые разные социальные позиции и исполняя различные социальные роли, подавляющее большинство говорящих использует, во всяком случае, фонетические андалусизмы и делает это в такой степени, что даже неискушенный слушатель способен отличить такую речь от нормированной испанской речи и идентифицировать ее с андалузским диалектом. Фактически это означает, что некоторые (не все) диалектные явления получили неограниченное распространение по вертикали.

При ближайшем рассмотрении этого феномена андалузского диалекта оказывается, что он создает свою собственную, внутреннюю дистратию,193 то есть, некоторые явления андалузского диалекта пользуются бóльшим престижем у его носителей по сравнению с другими явлениями того же диалекта (все это касается, повторим, только фонетических андалусизмов). Основная задача исследователя в данной связи — выявить распределение конкретных языковых явлений по стратам.

Выделив три социокультурных страта: высший — говорящие, получившие высшее образование, средний — среднее или техническое среднее образование, низший — более низкий уровень образования194, и проанализировав фонетические характеристики их речи, можно сделать вывод о социальной стратификации андалузского диалекта. Например, П. Карбонеро приводит данные о стратном распределении восьми андалузских фонетических явлений на материале опросов жителей г. Севильи (см. таблицу)195:

1. Аспирация испанской фонемы [x]

2. Аспирация или исчезновение -s в конце слова или слога

3. Аспирация или исчезновение других конечных согласных (кроме -s, -l, -r, которые рассматриваются отдельно)

4. Явление ‘seseo’

5. Исчезновение -r в позиции конца слова

6. Нейтрализация r/l в позиции конца слова или слога

7. Исчезновение -l в позиции конца слова

8. Явление ’ceceo’

/x/[h]

-s

конечн. согл.

Seseo

-r

r/l

-l

ceceo

0,23

0,24

0,20

0

Средний

1

0,92

0, 95

0,86

0,41

0,43

0,36

0

Низший

0,97

0,98

1

1

0,83

0,77

0,85

0,19

Всего

0,97

0,92

0,91

0,87

0,49

0,48

0,47

0,06

В таблице приводятся показатели частоты использования определенного явления в разных стратах, значения которого могут варьироваться от 0 до 1, на основании которых можно четко выделить две группы признаков. Первые четыре (1-4) очевидно пользуются престижем среди всех говорящих, реализуются в речи большинством.

Особняком стоит явление «ceceo», которое, как видно, характеризуется наименьшей степенью приемлемости у говорящих, принадлежащих ко всем стратам (общий показатель- 0,06). П. Карбонеро объясняет это тем, что вообще у жителей города оно встречает резко негативную оценку. Не следует забывать, что г. Севилья принадлежит к той зоне, в которой традиционно практикуется реализация андалузской архифонемы /S/ апико-корональным аллофоном [s]. Приблизительно такой же уровень допустимости «ceceo» отмечается в Гранаде, также принадлежащей к территории распространения «seseo»: средний показатель частотности 5%, постратные показатели — 10% для низшего, 2% для среднего и 0% для высшего страта. В то же время, например, в Хересе, расположенном в зоне «ceceo» средний показатель повышается до 47%, из которых 12% относятся к высшему страту. В Малаге 25% говорящих практикуют «ceceo», из них, что примечательно, 45% — мужчины и только 11% — женщины.

Однако, выявление постратного распределения диалектизмов отражает лишь синхроническое состояние того или иного явления. Для получения более полной социолингвистической характеристики их употребления необходимо учитывать, что исследование процессов языкового (кодового) переключения осложняется существованием двух аспектов социальной дифференциации языка. Один из них связан со стратификационной вариативностью, которая обнаруживается в языковых и речевых различиях представителей разных социальных групп и слоев, а другой – с ситуативной. Первая отражает относительно постоянные социальные характеристики говорящих: пол, возраст, социальная позиция. Вторая «проявляется в преимущественном использовании тех или иных языковых средств — отдельных единиц или целых систем или подсистем (функционально-стилистических, диалектных, языковых) в зависимости от социальной ситуации».196

Выбор языковой формы, в таком случае, зависит «от некоторой нелингвистической переменной социального контекста: говорящего, слушающего, аудитории, обстановки и т.п.»197 Подобными нелингвистическими (или экстралингвистическими) переменными являются, например, возраст, пол, социальная принадлежность говорящего или слушающего, обстановка протекания речевого акта и пр. Изменения, вызываемые в языковом поведении перечисленными переменными, называются социолингвистическими переменными и делятся на три основных типа: индикаторы, маркеры и стереотипы. Индикаторы — это такие языковые изменения, которые являются относительно постоянными и коррелируют с принадлежностью говорящего к определенному социально-экономическому классу или с другой его более или менее постоянной характеристикой, иными словами, это собственно социальные показатели. Индикаторы осознаются обществом в целом, но не подвержены стилистическому варьированию, то есть, проявляются в речи индивидуума в любом контексте. Маркеры же обладают не только социальной дистрибуцией, но и стилистически дифференцированы, а значит, сигнализируют не только о социальных характеристиках, но и указывают на стиль.

Так, мы выяснили, что явление «ceceo» (неразличение фонем /s/ и // в пользу //) в андалузском диалекте связано с определенной группой носителей — это, в основном, жители сельских областей западной части Андалусии, причем преимущественно представители старшего поколения. Известно также, что «ceceo» с точки зрения артикуляции трудноискоренимое явление — «un hábito articulatorio no fácil de desarraigar». [Narbona, 241] Следовательно, появление в речи такой реализации фонемы /S/ — переменная-индикатор, которая однозначно сообщает нам о принадлежности говорящего к определенной социальной среде и менее однозначно, но все же с большой долей вероятности, сигнализирует о его возрасте.

Оговорка о возрастной принадлежности в данном примере не случайна. Общепризнан тот факт, что под влиянием все большего распространения литературного языка через средства массовой информации, образование и в связи с рядом других факторов наиболее контрастирующие черты ненормированных, непрестижных форм существования языка нивелируются. Более того, среди самих носителей андалузского диалекта явление «ceceo» оценивается как непрестижное (в данном случае имеет место двойная нагрузка: «ceceo» противостоит не только общенациональной норме, но и региональной). Поэтому в речи более молодого поколения, которое в большей степени стремиться приблизить свои языковые навыки к «идеальным», во многих ситуациях, выходящих за рамки обиходно-бытового общения, наблюдается тенденция избегать привычной для них реализации фонемы /s/ как //. В этом случае то же самое явление будет социолингвистическим маркером, то есть, в зависимости от ситуации протекания коммуникативного акта происходит выбор стиля (официальный — повышенное внимание к собственной речевой деятельности, неофициальный — пониженное, в семье — минимальное внимание) и, в зависимости от этого, — говорящий произносит «cazao» или «casao».

Последний тип социолингвистической переменной — стереотип. Некоторые (немногие) социолингвистические маркеры становятся неоспоримым достоянием общественного сознания и превращаются в стереотипы — это ходячие общественные нормы правильности речи, они не связаны с социальными факторами, но подвержены стилистическому сдвигу, основаны на памяти о речевых навыках, которые были общими несколько поколений назад. Так, в 60-е годы в Испании можно было часто увидеть на заднем стекле автомобилей наклейку «zoi andalú: cazi ná» (вместо: «soy andaluz: casi nada»). В этой фразе содержится квинтэссенция того, что принято считать «андалузским диалектом» в данной национально-языковой общности («ceceo», отпадение конечных и выпадение интервокальных согласных). Эту наклейку впоследствии сменила другая: «soy espaňol, andalú y rociero, ¿pa qué má?» (вместо: «soy espaňol, andaluz y rociero, ¿para qué más?»), где уже не отражено явление «ceceo», это косвенно свидетельствует о том, что оно перестало быть типическим. Появление таких стереотипов нерегулярно, ограничивается наиболее частотными и характерными явлениями (обычно на уровне фонетики и лексики), оно не отражает реальный ход эволюции языка, породившего маркированную форму. Но тем не менее, этот феномен в высшей степени симптоматичен, хотя и позволяет характеризовать языковое состояние не с синхронической, а с диахронической точки зрения. Как уже было сказано выше, явление «сесео» в определенный момент перестало пользоваться престижем не только с позиций идеальной языковой нормы, но и с позиций нормы региональной, то есть среди самих носителей диалекта. Вышеприведенный пример иллюстрирует это весьма наглядно.

Таким образом, на основании социолингвистического анализа явления «ceceo» можно сказать, что частотность его употребления и социальная роль претерпели значительные изменения. При этом языковые индикаторы, обнаруживающие социальную дистрибуцию, но не стилевой сдвиг, представляют ранний этап этого процесса (наличие только в речи людей старшего поколения). Маркеры, показывающие как стилистическую, так и социальную стратификацию, представляют развитие социальной реакции на изменение и присвоение социальных ценностей соответствующим вариантам. Стереотипы, проникшие в общественное сознание, могут быть отражением прежних изменений, возможно, уже завершившихся; но они могут и действительно выражать устойчивые оппозиции языковых форм, опирающиеся на две противостоящие системы глубинных социальных ценностей.

М.М. Раевская

Единство в многообразии: к вопросу о паниспанской норме испанского языка

Век глобализации поставил перед всем испаноязычным миром новые задачи, планы по выполнению которых начали успешно претворяться в жизнь. В современную эпоху все испаноязычные страны выступают единым фронтом, причем немалая заслуга в этом принадлежит филологам. Но так было не всегда.

История существования более чем двух десятков государств, официальным языком которых является испанский, знает самые разные этапы: начиная с первоначального завоевания испанскими конкистадорами и миссионерами, продолжая периодом глухого сопротивления колонизаторам и заканчивая последующей освободительной борьбой и обретением независимости.

Однако «лингвистические» взаимоотношения испаноязычных стран имеют свою историю и тоже далеки от однозначной интерпретации. Испанский язык, привнесенный на латиноамериканский континент извне, сначала явился мощным средством объединения различных автохтонных культур и политических организаций, существовавших на его землях, однако, со временем, факторы географической отдаленности и этнографического смешения сыграли решающую роль в процессе его разобщения, в результате чего в разных регионах возникли свои собственные представления о норме и вошли в обиход свои собственные употребления.

Некоторые историки (среди которых фигурирует весьма полемичный Генри Камен) отмечают интересный факт, что массовое систематическое обучение испанскому языку в Латинской Америке вообще началось лишь в XIX веке после обретения этими странами политической независимости от Испании («muchas autoridades sudamericanas han repetido que el español en sus países se habla debido a Bolívar y a las revoluciones del siglo XIX» [p. 22]). Постепенно в течение XIX и XX веков в латиноамериканских странах были учреждены Академии языка, которые активно следовали в русле основного политического курса на независимость, что привело к их практически открытой конфронтации c Пиренейским полуостровом. Очень показателен тот факт, что в один и тот же день, 25 апреля 1844 года, в Испании королева Изабелла II официально утвердила академический орфографический вариант, и, более того, обязала своим Королевским указом изучать его во всех испанских школах; в то время как в Чили факультет Философии и Гуманитарных наук университета Чили (Universidad de Chile) принял с некоторыми оговорками свой реформированный орфографический вариант, просуществовавший всего три года и получивший название «чилийская орфография», сводившийся к замене y на í во всех позициях внутри слова и между словами, использовании буквы j вместо g перед гласными e, í, и, наконец, замене буквы x на s в позиции перед согласными (всю «чилийскую орфографическую реформу» можно было продемонстрировать одной фразой — soi jeneral estranjero).

Таким образом, с самого начала межакадемические отношения Испании и Латинской Америки развивались неоднозначно и были далеки от определения их как дружественные, и лишь в конце XX века наметился переход к их тесному сотрудничеству. Более того, была создана Ассоциация Академий Испанского языка, принявшая декларацию о необходимости проведения «общеиспанской лингвистической политики» («política linguística panhispánica»).

Первый знаковый этап на этом пути — новое издание единой общеиспанской орфографии, имеющей целью сохранить единство уже существующих норм и, тем самым, консолидировать целостность всего испаноязычного мира. Этому труду отводится особая роль, ибо сохранение правил орфографии является основой единства испанского языка. Приведение орфографии языка к единой норме позволяет избежать социолингвистических конфликтов, возможных на многонациональном пространстве всех испаноязычных государств Латинской Америки и Пиренейского полуострова, о чем прямо сказал один из ведущих современных ученых, вице-президент Испанской Королевской Академии языка, академик Грегорьо Сальвадор: «…любое вмешательство в орфографию разрушит наше лингвистическое единство». Новое издание «Орфографии испанского языка», получившей название «ortografía panhispánica», вышло в свет в 1999 году и утвердило ведущим принципом испанской орфографии фонетическую норму (с привлечением исторических справок при описании употребления отдельных букв). Впервые этот труд был составлен в тесном сотрудничестве со всеми академиями Америки и Филиппин, о чем свидетельствует подзаголовок «Edición revisada por las academias de la lengua española». Подчеркивая общеиспанский характер «Орфографии», президент Испанской Академии, Виктор Гарсия де ла Конча сказал, что «этот широко согласованный кодекс заслуживает всяческого уважения и почитания» («... un código tan ampliamente consensuado merece respeto y acatamiento ...»). Сам по себе выход в свет практического по своему характеру издания, лишенного какого-либо доктринерства, свидетельствует о ясно выраженном стремлении всех испаноязычных стран сохранить единство языка как социокультурного явления. Один из видных современных испанских орфографов — реформистов, и, одновременно, один из наиболее последовательных оппонентов общеиспанской Орфографии Хосе Мартинес де Соуса так характеризует этот труд: «Детальный вклад различных Академий позволил создать по-настоящему общеиспанскую орфографию. Вряд ли можно найти в ее доктрине что-то новое, но зато в ней собраны, описаны и расклассифицированы все последние тенденции при особо пристальном внимании к латиноамериканским вариантам». Кроме того, в ней нашли свое решение многие проблемные моменты испанской орфографии, как, например, вопрос о количестве букв в испанском алфавите. Испанская Академия языка придерживается традиционного мнения о том, что испанский алфавит состоит из 27 букв и 2 диграфов (ll и ch), в то время как некоторые Академии Центральной Америки считают вышеуказанные диграфы буквами (в 1803 году в четвертом академическом издании словаря было предложено считать их буквами на основании того, что каждая из них представляет одну фонему). Проблема была решена в чисто академическом стиле — просто и со вкусом: ll и ch были внесены в алфавитном порядке в корпус алфавита, представленного сразу на 2-ой странице, но с последующим указанием на то, что в действительности это — диграфы.

Еще один пример, касающийся написания и произношения некоторых топонимов: речь идет о двух сосуществующих вариантах México и Méjico и их дериватах. Новая орфография не только объясняет графическую форму México с соответствующим произношением буквы x как j (то есть как фрикативный велярный глухой звук) как отголосок средневековой традиции написания, согласно которой буква x в ту эпоху тоже представляла фрикативный палатальный глухой звук, но и дает рекомендацию относительно правильного произношения таких топонимов, как México, Oaxaca, Texas и образованных от них прилагательных: артикуляция в них буквы x как звукосочетания ks является ортологической ошибкой. Что же касается вариантов написания Méjico, mejicano, следует ограничить их использование, принимая во внимание орфографическую традицию этой страны. Вышеперечисленные примеры показывают нам способы обхождения краеугольных камней испанской орфографии, которые можно было бы определить как «политически корректные».

Одновременно с работой над новым изданием «Орфографии испанского языка» было объявлено о необходимости создания нормоустанавливающего труда по грамматике испанского языка, включающей описание языковых реализаций всех испаноязычных стран и призванной дать читателю исчерпывающее объяснение в случаях, представляющих трудности, а также касающихся вариативности употребления. Виктор Гарсия де ла Конча характеризует этот грандиозный проект как единственный в своем роде, ибо до сих пор испанский язык Латинской Америки не был представлен ни в одной академической грамматике. Этот труд будет включать описание лингвистических реализаций (как общих, так и особенных) всех испаноязычных стран, что само по себе является наисложнейшей задачей, и увидит свет предположительно в 2005 году. По словам ученого, Ассоциация Академий испанского языка тем самым проводит в жизнь общеиспанскую лингвистическую политику, учитывая, что испанский язык представляет собой живой организм, находящийся в постоянном развитии.

Другой фундаментальный труд общеиспанского характера, задуманный Испанской Академией языка в сотрудничестве со всеми Академиями испаноязычных стран, носит название «Diccionario panhispánico de dudas» (Общеиспанский словарь трудностей испанского языка), имеющий своей целью сориентировать читателей на нормы, регулирующие его правильное использование. Презентация словаря, в который включены около 7.000 новых словарных статей, состоялась на III Международном Конгрессе Испанского языка, прошедшем в аргентинском городе Росарио в ноябре 2004 года. «На все спорные сложные вопросы будут даны взвешенные и выверенные ответы», — так сформулировал главную задачу своих коллег президент Испанской Академии языка, подчеркнувший также его особую важность для решения проблемы слов-заимствований из других языков (в подавляющем большинстве, английских). По свидетельству представителя Североамериканской Академии языка Хоакина Сегура, этот вопрос является самым сложным в сфере испанской лексики, и, с этой точки зрения, словарь удовлетворит далеко не всех, ибо в большинстве случаев за основу принимается слово, не вызывающее ни у кого сомнений, а затем перечисляются альтернативные варианты, принятые в каждой стране, — так называемые «базовые», которые могут быть и не испанскими. В любом случае, предпочтение отдается испанским эквивалентам английских слов, а, если это невозможно, то словарь фиксирует соответствующее английское слово в его ассимилированной испанской графической форме. Словарь содержит также список «ненужных» словоупотреблений, среди которых фигурируют такие корреляты с рекомендуемым собственно испанским словом, как best seller — superventas; hall — recibidor, vestíbulo; hobby — afición, pasatiempo; look — imagen, aspecto; sponsor — patrocinador; airbag — bolsa de aire и т.п. Наряду с этим в словаре приводятся слова иностранного происхождения, попавшие в разряд «нужных и очень распространенных», к которым нелегко (или вообще невозможно) подобрать соответствующие собственно испанские эквиваленты: fútbol, beisbol, jipi и другие. Единственное требование к подобного рода употреблениям заключается в том, что их оригинальное написание должно быть приведено в соответствие с испанским произношением и нормами испанской орфографии.

Среди фундаментальных работ общеиспанского характера значится также и 22-ое переиздание Словаря Испанской Академии языка, вышедшее в 2001 году, в которое были включены несколько тысяч новых латиноамериканизмов и пересмотрены зафиксированные ранее 13.000 латиноамериканских словоупотреблений. По словам уже цитировавшегося ранее Виктора де ла Конча, 22-ое издание Словаря имеет ярко выраженный общеиспанский характер («La XXII edición del Diccionario es muy panhispánica»), благодаря чему в первый же год после его выхода в свет было продано 750.000 экземпляров, причем 500.000 из них — в Латинской Америке.

В этом же ряду следует упомянуть и смелое предложение по написанию общеиспанского «Учебника нормативного испанского языка» («Manual del Español Correcto» panhispánico), первым шагом к созданию которого является выпуск Общеиспанского словаря трудностей испанского языка.

Вообще вопрос о «паниспанской» норме продолжает быть предметом пристального внимания и активного обсуждения на международных лингвистических форумах испаноязычных стран. Так, например, одно из четырех основных тематических направлений, представленных на втором Международном Конгрессе Испанского языка, носило название «Единство и многообразие испанского языка» и включало в себя такие разделы, как «Общеиспанская норма», «Испанский язык Латинской Америки», «Испанский язык в Соединенных Штатах», «Испанский язык в контакте с другими языками», «Испанский и португальский языки: культурные и социо-экономические элементы». Третий Международный Конгресс Испанского языка, состоявшийся в ноябре 2004 года, прошел под лозунгом «Лингвистическая тождественность и глобализация» и одна из его секций («Международный испанский и интернационализация испанского языка») была полностью посвящена проблемам поиска и стандартизации универсальной нормы.

Правомерность понятия «общеиспанская норма» как лингвистического ни у кого не вызывает сомнений (более того, право на ее существование вызывается и чисто политическими причинами). Оживленные дискуссии сводятся к основному вопросу — существует ли один общеиспанский лингвистический стандарт, или их столько, сколько вариантов испанского языка? Большинство ученых, безусловно, склоняются к необходимости выработки и принятия единой общеиспанской стандартной лингвистической нормы, но с учетом всего многообразия вариантов этого языка.

В качестве обоснования приводятся следующие факты: во-первых, над всеми локальными, региональными, национальными и супранациональными вариантами испанского языка возвышается некая общая норма, которая позволяет осуществлять процесс коммуникации между всеми представителями испаноязычного мира, откуда бы они ни были родом; и, во-вторых, без приведения всего многообразия языковых реализаций к единой стандартной лингвистической норме (la norma culta estándar) испанский язык не сможет иметь статуса «языка науки и техники». В этом вопросе ученые апеллируют к англо- и франкоязычному опыту: эти языки имеют единую унифицированную норму, которая позволяет избежать языкового недопонимания, по крайней мере, в сфере науки (не так-то легко найти научные статьи на бретонском диалекте или на английском, на котором говорят в Бронксе). Выход из создавшейся в испаноязычном мире ситуации один: безусловно, у каждого из его вариантов должна быть (и есть) своя норма, но все их лингвистическое многообразие должен объединять единый стандарт, пластичный и гибкий (dúctil y flexible), позволяющий беспрепятственно и адекватно коммуницировать на языковом пространстве всех испаноязычных стран.

Отсюда возникает следующая по порядку проблема — какóму языку и на какóм языке вести обучение? Казалось бы, все ясно — еще в 1984 году на втором Симпозиуме по Испанскому языку в Лас Пальмас было решено, что нужно обучать единой стандартной норме (la norma culta estándar), но это положение в свою очередь до сих пор нуждается в серьезных уточнениях. Во-первых, сразу возникает вопрос, чтó такое единая стандартная норма (причем важно не только ее определение, но и, что гораздо сложнее, ее нахождение в рамках всего испаноязычного мира), и, во-вторых, сам процесс обучения во всех испаноязычных странах должен вестись на это едином нормированном стандарте. Определение единой стандартной нормы в целом сводится к тому, что она должна обладать высоким престижем; должна быть принята в качестве образца всеми испаноговорящими; должна быть основой литературного языка, который может ее превосходить по своему богатству и чистоте; должна быть средством выражения любой информации эстетического, научного, практического, технического характера, а также использоваться в средствах массовой информации; должна избегать вульгаризмов, диалектизмов, регионализмов и других неформальных элементов и, наконец, должна быть лингвистическим инструментом, способным выражать реалии и отношение к ним, то есть, в целом обладать высокой степенью духовного потенциала. Все вышеперечисленные черты, или, лучше сказать, требования, превращают единую стандартную норму в функциональный язык, присущий культуре одного или множества (как в нашем случае) народов. По этому поводу, в целом, существует согласованное мнение о том, что под языковым стандартом на столь обширном испаноязычном географическом пространстве понимается единый стандарт, на котором и следует вести процесс обучения.

Но это отнюдь не означает, что другим вариантам и регистрам отводится второстепенная роль. В идеале ситуация должна выглядеть следующим образом: необходимо владеть всеми регистрами и использовать их адекватно соответствующей ситуации при сохранении ведущей и определяющей роли за единой стандартной нормой. Кроме того, в процессе обучения нельзя забывать, и, тем более, недооценивать значение широко распространенного в какой-либо зоне диалекта или варианта, но они должны рассматриваться и интерпретироваться именно как варианты; можно опираться на них с целью лучшего понимания стандартной нормы и рассматривать их как инструменты для достижения большей выразительности. Вышеуказанное положение логически ведет к тому, что в учебниках по испанскому языку должны появиться такие указатели-рекомендации, как «рекомендуемое употребление, допустимое употребление, неприемлемое употребление» (recomendable, tolerable, inaceptable), касающиеся как грамматики и лексики, так и фонетики. Причем, обучение таковому стандарту (и на нем) предполагает наличие соответствующего уровня (то есть этого стандарта) и подготовки у преподавательского состава не только высшей, но и средней, и даже начальной школы, ибо только при таком согласованном взаимодействии всех ступеней образования можно на деле достичь идеала, сформулированного в лозунге образовательной политики — «научить правильно понимать и красиво выражать свои мысли».

Вообще, проблема определения единого стандарта для паниспанского лингвистического пространства давно уже перешла в политическую плоскость и подразумевает во многих случаях поиск и нахождение «политкорректных» дефиниций. Очень показательной в этом отношении является дискуссия, развернутая на Интернет-страничке сайта под названием «Форум Единство в многообразии», на которой самой широкой аудитории (а не только специалистам) предлагается обсудить вопрос о наиболее правильном названии испанского языка: ¿Español, castellano, hispanoamericano, panhispánico o panespañol?, в ряду которых особенно выделяется последний вариант.

Таким образом, современная академическая политика испаноязычных стран ориентирована на лозунг «unidad en diversidad» («единство в многообразии»). Слова о том, что испанский — самый сплоченный в своем разнообразии язык (una lengua muy unida, dentro de su variedad) не расходятся с делом. Подтверждением тому служат вышеупомянутые работы и инициативы, имеющие фундаментальное значение для всего испаноязычного мира, свой вклад в единство которого вносят не только политики, но и филологи, чей труд действительно заслуживает определения «исторический», ибо впервые в академических Словаре, Орфографии и Грамматике находят свое отражение общеиспанские реализации.

Литература

1.Бубенникова О.А. Английский язык в современной Англии: о некоторых перспективах развития. Сб. «Теория, история, типология языков», Выпуск 1, М., 2003.

2.Соколова В.М. К выходу в свет новой «Орфографии испанского языка». // Вестник Московского Университета. Серия 19, 2000., № 3.

3.Ortografía de la lengua española. Edición revisada por las Academias de la Lengua Española. RAE. Ed. Espasa Calpe. Madrid, 1999.

4.http: www.ati.es./gt/lengua-informatica/sousa.html.

5.http: cvc.cervantes.es/obref/congresos/valladolid/ponencias/unidad_diversidad_del_e

6.http: /actualidad/actualidad_ant/2003/enero_2003/act

7.http: /yabbse/index

8.http: /gobierno.html

Г.С. Романова

«Donde el diablo perdió su poncho» или «Куда Макар телят не гонял»: блиц-заметки русской испанистки о языке Аргентины

«Национальные варианты формируются под влиянием исторических, географических, этнических, социокультурных, политических факторов. Это экстралингвистические импульсы. … На специфику языка конкретного региона воздействуют также языковая ситуация, характер взаимодействия контактирующих языков и собственно внутриязыковые факторы».

В.С. Виноградов (198).

Поговорка, выбранная в качестве заглавия этой короткой статьи, запомнилась мне сразу, и верно служит уже более трёх десятков преподавательских лет. Услышанная от Венедикта Степановича Виноградова на одном из первых уроков курса «Испанский язык в Латинской Америке», она стала золотым ключиком, открывающим потайные дверки всех национальных вариантов испанского языка, с которыми пришлось встретиться в практической работе и мне, и многочисленным выпускникам МГИМО — моим бывшим студентам. Ведь если парадоксальное высказывание Бернарда Шоу о том, что «единственное, что отличает Англию от США — это язык», верно в отношении языка английского, то не менее верно оно и для испанского — самого единого языка в мире.

Языковые отличия существуют, безусловно, между всеми национальными вариантами испанского языка, но аргентинцев отличает совершенно особое отношение не только к мнению Королевской академии испанского языка, но и вообще к необходимости какой-либо унификации. Если повседневная речь образованного мексиканца, кубинца, боливийца и обладает всеми особенностями своего национального варианта, то в глубине души он считает идеалом не пиренейскую, конечно, но паниспанскую (1.,70) норму. Образованный же аргентинец по своему складу чужд заморских авторитетов и предпочитает творить сам, в силу своих способностей.

О способностях аргентинцев Ортега-и-Гассет заметил, что они более одарены и талантливы, чем многие другие народы, и в этом причина их несчастий: они быстро всё схватывают, поэтому у них нет привычки к учёбе у авторитетов. Таким образом, гениальный испанский философ вскрыл этнопсихологический фактор формирования аргентинского национального варианта.

Попытаемся проиллюстрировать это на базе аргентинизмов — в основном глаголов и отглагольных дериватов.

В аргентинском варианте довольно много «укороченных» отглагольных имён, например:

Esto ocurrió en el instante mismo de la baja (вместо bajada) del tren.(Nación). «Это произошло в момент высадки пассажиров из поезда».

Otras subas (вместо ascensos) en círculos militares se esperan en diciembre. (Nación). «В декабре у военных ожидаются новые повышения в званиях».

Носителями аргентинского варианта суффиксальным способом образован и освоен большой пласт глаголов от именной основы со значением действия, где исходное существительное выступает в самых разных ролях, например, инструмента:

Llavearcerrar con llave. Los padres van a los bailes y dejan las criaturas y llavean la puerta. (E.L.Pasteknik, Mitos). «Родители уходят на танцы, а детей оставляют дома, запирая дверь на ключ».

Pechar, pechazo empujar, por lo común sin usar las manos, con el pecho. Todos los vecinos acudían a la novedad, pechándose junto a la olla donde la primera fundición se licuaba de a poco. (L.Lugones, Guerra). «Все жители столпились у котла, где потихоньку начинал плавиться металл, стараясь отттеснить друг друга, чтобы получше разглядеть это новшество».

Основой таких глаголов может служить способ осуществления действия:

Prosear conversar (еn prosa). Nos sentamos nuevamente y nos pusimos a prosear. (E.L.Pasteknik, Mitos). «Мы снова уселись и начали беседовать».

Нередко в основе фигурирует название субъекта действия:

Noviarmantener el noviazgo. En todo caso,si la quisieron, nadie se atrevió a noviar con ella. (E.Orphee, Viejas). «Если её и любили, то во всяком случае, никто не отваживался всерьёз ухаживать за ней».

Peluquear — cortar el pelo a una persona. Estoy por ir al pueblo para hacerme peluquear y luego la voy a conversar a la Florentina. (A.Llambí Campbell, Gente). «Я собираюсь в посёлок, зайду постричься, а потом уж буду разговаривать с Флорентиной».

Объект действия также часто выступает в качестве деривационной основы, хотя в таких случаях гораздо чаще суффиксация сочетается с префиксами. Вот несколько примеров:

Promesar hacer promesas, por lo general, piadosas. Ahá ... — tercia Zúñiga. — Habrá que promesar para que ayude.(A.Yupanqui, Cerro). «Так, — вступает в разговор Суньига, — чтобы господь помог, надо будет пообещать ему что-нибудь (т.е. дать обет)».

Engriparse contraer gripe, загрипповать. Es de hombres engriparse. (Mundo,22.07.63). «Людям свойственно болеть гриппом».

Anoticiar dar noticia, hacer saber alguna cosa; Si sabías algo, ¿Por qué no nos anoticiastes? (C.Reyles,Gaucho). «Но если ты что-то знал, то почему не сообщил нам?»

Именная основа таких глаголов широко представлена и прилагательными, например:

Avivar(se)1)despabilar, quitarle a uno la torpeza o ingenuidad. Una vez tuve un lío con uno que era remisero. Quería embaucar a un pibe del interior que tenía que ir a Avellaneda. Lo avivé y le dije que fuera en colectivo. (Clarín, 24.12.2000). «Однажды я связался с одним таким водилой. Тот хотел надуть паренька из глубинки, которому надо было доехать до Авельянеды, а я сказал парню, чтобы не дурил и ехал на автобусе » 2) Darse cuenta de algo¡Epa! — dice don Pascual, mientras se da vuelta y cubre el dinero con ambas manos, — epa, a no avivarse, que chapo la guita y no te doy nada. (E.Silberstein, Cuentos). «Оп-па! — и дон Паскуаль мигом повернулся и накрыл деньги руками. — Оп-па! — Не зевай, а то мигом заберу эти бабки и ничего тебе не дам».

Guapear (ср. рус. «красоваться») — fanfarronear, alardear. Y usted sabe cómo es el gaucho. Basta con guapear un poco para que lo sigan hasta la muerte. (D.Sáenz, Patria). «Вы же знаете, каковы эти гаучо. Стоит хоть чуть повертеть хвостом перед ними, и они пойдут за вами куда угодно».

Корпус таких коротких, выразительных, ёмких и очень удобных для использования глаголов в аргентинском варианте очень обширен. Из разговорной речи они быстро проникают на страницы СМИ, в телевидение и на радио, прочно закрепляясь в лексике.

Такой способ пополнения лексического фонда глаголами, как указывает В.С. Виноградов, вообще-то характерен для иноязычных заимствований, что позволяет испаноговорящим носителям сразу подключить эти глаголы к испанской видо-временной системе (1,93).Причём такие аргентинизмы, также как и англоязычные, к примеру, заимствования, как правило закрепляются в первом спряжении с помощью формантов -ar и -ear.

Cклонность аргентинцев к шутке, юмористическому отношению к действительности породила целый ряд отыменных оценочных глаголов, значение которых сформировалась на основе сравнения, метафорического переноса, гиперболы и иных семантических процессов, например:

Alacranear (от alacrán — «скорпион») — hablar mal de alguien, criticar (в пиренейском варианте словари не регистрируют подобных коннотаций).

Me veo descendiendo del coche nupcial frente a una iglesia que no es la mía y ante una muchedumbre de gaznápiros que me alacranean. (L.Marechal, Adan). «Я ясно вижу, как выхожу из свадебного лимузина, передо мной церковь, но не моя, а перед входом толпа олухов делает ядовитые комментарии».

Enchincharse (от chinche — «клоп») enojarse, encolerizarse(в пиренейском варианте с данным насекомым связаны такие ассоциации, как «придира, зануда»). Hace escándalo cuando pierde, se enchincha y no juega más. (Bialik). «Когда он проигрывает, то поднимает скандал, обижается и больше не играет».

Apichonar(se) (от pichón — «молодой голубь») coloq. Desanimar, atemorizar (в пиренейском варианте слово pichón используется как ласковое обращение; cр. рус. «голубок»). El hombre se apichonó. (H. Ascasubi. Vega). «Мужик явно упал духом».

Apolillar, apolillo — (от polilla — моль, ночная бабочка) dormir (в пиренейском варианте с названием этого насекомого связано значение «незаметный разрушительный недуг», а в перуанском, как и в русском, — «женщина лёгкого поведения»). Escuchame, pibe, son como las ocho de la mañana, ¿apolillamos? (G.Rozenmacher, Cuentos). «Слушай, парнишка, уже восемь утра. Не пора ли вздремнуть?»

В аргентинском национальном варианте немало и оценочных прилагательных с именной основой, значения которых не могут быть выведены из тех коннотаций, которые исходное имя имеет в паниспанском стандарте, например:

Alunadomalhumorado. Cuando el patrón alunado se sienta en ese sillón/, ya hay música para largo. (B. Lynch, Caranchos). «Но если хозяин не в духе, то в кресло он это садится, и песню затянет надолго, уж будьте покойны».

Asoleadotonto, poco inteligente (ср.рус. «головку напекло») Entre cordobeses podía ser un distraído, entre los salteños un opa (quechua: deficiente mental), y entre los litorales un asoleado. (B. González Arrili. Buenos Aires). «Среди приезжих из Кордовы встречаются разини, в Сальте и придурки нередки, а уж с побережья — болван так болван».

Amargo — desp. Persona sin entusiasmo ni empuje, flojo. Y ni siquiera le sacás jugo a la vida porque sos un amargo. (R.Halac, Soledad.). «Ты даже не способен наслаждаться жизнью, потому что ты — нытик».

Самым мощным лингвистическим фактором является, безусловно, влияние «материнского» языка, усваиваемого в детстве потомками недавних эмигрантов: итальянские, французские, славянские и иные корни, семантизированные и лежащие в основе значительных лексических пластов аргентинского национального варианта. Вполне понятно, что очень часто эти основы являются диалектными, например:

Amurar (из генуэзского диалекта итал. языка — amurrá) fijar un objeto a un muro. Se utiliza el yeso ... para el tomado de juntas y uniones, la fibra de formio para amurar los marcos de carpinterías y realizar vínculos de gran rigidez. (Nación, 06.05.98). «Для заделки стыков и соединений используется гипс, а для крепления деревянных оконных рам к стене — особое волокно, позволяющее достичь значительной жёсткости крепежа».

Enchastrar — (из итал. диалектного inciastrá), ensuciar, embadurnar. Es increíble cómo las nenas enchastran todo cuando comen.( J.Loubet,Caminos). «Уму непостижимо, как ухитряются эти девчушки всё так изгваздать за время еды».No creo que sea malo enchastrarlo bien enchastrado a Cavallo con el tema IBM-Banco Nación. «Не думаю, что это так уж плохо — как следует вывозить в грязи Кавалло за то, что он натворил с ИБМ-Банком». Como el médico demoraba empecé a deshacerle la trenza y, como pude, le quité los enchastres de sangre y de barro del pelo. (D.Saenz, Patria ). «Врач всё не ехал, и я, как мог, начал расплетать ей косу, стараясь освободить волосы от налипшей грязи и крови».

Piantar(от итал. piantare) Salir de un lugar, por lo común, en forma repentina. El grandote que había bajado de primera clase estaba a punto de piantarse. (O.Soriano, Cuarteles). «Тот здоровяк, что вышел из вагона первого класса, собирался смыться».

Аргентинизмы этой группы, возникнув из диалектизмов, вначале употребляются на уровне просторечия или профессиональных жаргонов, но затем нередко повышают свой статус и, нередко опять же через прессу, проникают в разговорный литературный язык, закрепляясь в нём прочно и надолго.

Влияние французского языка проиллюстрируем целым рядом примеров из аргентинской прессы, где используются словосочетания со словом golpe, не свойственные испанскому языку в других его национальных вариантах:

De un golpe de vista reconoció a Núñez. (Nación). Cayó en cama por un golpe de aire frío.(Nación ). Lavíctima había recibido tres golpes de cuchillo. (Tribuna).

Индихенизмы в аргентинском варианте, как и в других национальных вариантах Америки, в основном представлены именами из области животного и растительного мира, утвари и пищи, верований и обычаев, географическими названиями (1,66). Глаголы встречаются реже, особенно в языке Аргентины, где индейцев сравнительно мало, и они, в основном, компактно проживают в некоторых андских зонах и в районах, граничащих с Бразилией. Тем не менее, можно привести несколько примеров глаголов и отглагольных существительных, тем более интересных, что они достаточно широко используются:

Apunarse, apunamiento (от puna — Amer. Tierra alta, próxima a la Сordillera de los Andes) — malestar físico que se manifiesta con mareos, dolor de cabeza etc. producidos por la disminución de la presión atmosférica en la altura. Venía de cruzar la cordillera con un puñal para defenderse de los cóndores y unas cebollas contra el apunamiento. (A.M.Perrone, Gente, 1992). «Он только что перевалил через хребет, с одним лишь кинжалом для защиты от кондоров, и парой луковиц — от горной болезни». Montado aún seguía masticando ... un diente de ajo que había empezado para no apunarse, al emprender su marcha. (L.Lugones.Guerra). «Ещё не спешившись, он дожёвывал дольку чеснока — известное средство от горной болезни, которую положил в рот перед тем, как начать подъём».

Antarquear — ( из кечуа antarkade espaldas). Bueno, pues, iba al tranquito (a paso largo y pausado); me antarquearía (me tiraría de espaldas)sin querer, cuando me fui a lo muy hondo. (F. Burgos. Cuentos.) «В общем, ехал я потихоньку, как бы не опрокинуться, не ровён час, когда спущусь ещё ниже».

Особенно интересно и ярко предстают особенности лексики аргентинского национального варианта в тех производных разговорных значениях, которыми «обрастает» на этой земле самые обычные общеиспанские слова, превращая знакомые всем глаголы и имена в настоящих «ложных друзей переводчика». Например:

comprar (разг.) — 1. Atraer la simpatía de alguien (ср. русск. «подкупить»).

Al sonso lo había comprao «el inglés de los guesos» contándole mentiras de su tierra y prometiéndole un relocito. ( B.Lynch) «Англичанин прямо-таки подкупил этого дурня байками о своей стране и посулив ему часики».

comprador,ra adj (разг.)Que se gana fácilmente el afecto o la voluntad de los demás (ср. рус. «подкупающий»). Me recibió Luciana, compradora, sin palabras, con un beso. (A.Di Benedetto). «Лусиана встретила меня молча, подкупающим поцелуем».

estar de compra(s)estar embarazada; comprar (разг.) tener un hijo

Yo adoraba a Tomi, sería porque estaba de compras y que mi hijo saldría parecido a él." (S.Ocampo). «Я просто обожала Томи, может быть потому, что была в положении, и что мой ребёнок будет на него похож».

abrirse — 1.desplazarse hacia el exterior del camino o carril, por lo común para dar paso a otro.

2. fig.coloq. referido a situaciones que conciernen a dos o mas personas, hacerse a un lado, desentenderse, separarse. Sosa bostezó y después habló con los ojos cerrados. — Me abro, pibe. No sé como me metí en este lío. Yo no sirvo para esto. (G.Rozenmacher). «Соса зевнул и сказал с закрытыми глазами: «Я выхожу из игры, парень. И как меня угораздило в это встрять. Я для этого не гожусь».

acomodar tr. — Colocar a alguien en un puesto por influencia (ср. русск. «пристроить», enchufar). Si Orgueira y los otros no hubieran muerto, hoy ya se habrían dado nuevamente vuelta y serían ministros, diputados o quién sabe qué. Porque estamos rodeados de delincuentes que se acomodan. (M.Peyrou, Vuelven)/ «Если бы Оргейра и остальные не умерли, они бы снова вывернулись и стали бы министрами, депутатами и бог знает кем. Потому что вокруг нас полно преступников, и все прекрасно устроились». acomodom — influencia por medio de la cual se obtiene un puesto o privilegio (enchufe) «La «coima», el «acomodo» son los supremos males de la política criolla». (.J.Sebreli) / «Взятка, возможность «устроить дело» — вот главные беды нашей политики».

Arreglar — coloq.coimear Si alguien aguarda a un inspector,no se dispone a recibir a un funcionario que viene a inspeccionar, sino que empieza a conjeturar con cuanto lo arreglará. (.J.Sebreli en: Prensa, 05.10.75.) «Если кто-то ожидает инспектора и совсем не расположен подвергаться проверке, то начинает прикидывать, во что ему обойдётся уладить это дело».

Bailar (vt) — en el servicio militar, ordenar la realización de trabajos pesados o de ejercicios violentos. Al decir que el soldado Carrasco no estaba en el cuartel cuando bailaron a todos los conscriptos, está diciendo que Carrasco estaba en otro lado. (Cronista. 26.04.97) «Утверждая, что рядового Карраско не было в казарме, когда всех призывников погнали (на работы), вы утверждаете, тем самым, что он был в другом месте».

Barajarrecoger o recibir en el aire una cosa.(в пиренейском испанском этот глагол развил другое значение: «жонглировать цифрами, именами» и т.д.). Ahí va, ahí va el peso, barájelo; y Caparrosa tiró el peso y don Jacinto lo volvió a cazar en el aire.(L.V. López, Aldea). «Вот они, денежка, ну-ка, ловите её, — и Капарроса швырнул монетку, а дон Хасинто поймал её на лету».

Afinar — poner a punto un motor de explosión, regulando su explosión y encendido (расширительное употребление муз. «настраивать (музыкальный инструмент)» Nuestra intención es seguir afinando McLaren que está en condiciones de dar muchas satisfacciones esta temporada. (Tribuno, 10.04.2001). «Мы собираемся продолжать регулировку МакЛарена, который вполне способен на приятные сюрпризы в этом сезоне». La afinación de los motores es clave para controlar el humo. (Clarín, 04.06.97). «Регулировка двигателя является главным условием для снижения дымности выхлопа».

Часто семантические сдвиги происходят под влиянием других языков: итальянского, французского, английского. В таких случаях интернациональные слова получают значения, несвойственные им в испанском языке, но имеющиеся в контактирующих с ним языках, и мы имеем дело с семантическими галлицизмами, англицизмами и т.д. Вот аргентинский пример:

adición — (от фр. Разг. Addition, s-il vous plait!)-cuenta que se abona por lo consumido en un restaurante: A los dos se nos indigesta la comida pensando en quién va a pagar la adición. (C.Gorostiza. Puente). «При мысли о том, кто будет оплачивать счёт, у нас у обоих портится аппетит».

Интересны также семантические сдвиги, приведшие к образованию новых значений у существительных:

Ambiente — habitación de una casa. Un departamento de dos ambientes sale por lo menos treinta mil pesos por mes (R.Talesnik, Veces). «Двухкомнатная квартира стоит по меньшей мере тридцать тысяч песо в месяц».

Нередко именно этнопсихологический фактор лежит в основе семантических сдвигов. Например, у нации эмигрантов слово andén «перрон, причал, пристань» так легко становится «террасой ждя земледелия»:

Andén — terreno de labranza (bancal). Hacen pequeños cultivos en andenes en las laderas de los cerros. (N.H.Vera, Tradiciones). «Под посевы они устраивают небольшие террасы по склонам холмов».

В стране скотоводов и гаучо приёмная, в русском просторечии называемая «предбанником» (что отражает состояние нашего человека перед встречей с начальством), становится местом, где горячий аргентинец успокаивается, длительное ожидание смиряет его нрав:

Amansadora — (coloq) antesala, espera prolongada: ¿Queré creer que le hizo esperar tres oras en la amansadora y despué le mandó decir que fuera al otro día. (E.Sábato, Héroes). «Ты не поверишь, он заставил его прождать три часа в предбаннике, а потом велел передать, чтобы приходил в другой день».

«Cлово — основная единица языка как средства человеческого общения. Оно, как и язык — явление социальное и существует во времени и пространстве». В.С. Виноградов (1,3).

Литература

1. Степанов Г.В. Испанский язык в странах Латинской Америки. М., 1963.

2. Былинкина М.И.Смысловые особенности испанского языка Аргентины.М.,1969.

3. Diccionario del habla de los argentinos. Academia Argentina de Letras. Buenos Aires, 2003.

Ю.А. Рылов

Антропонимия как явление языка и культуры

Научные интересы Венедикта Степановича Виноградова чрезвычайно многообразны: общие проблемы теории перевода, испанской лексикологии и грамматики, истории испанского языка, литературы и культуры. Широкий, универсальный подход к указанным сферам знания не исключает внимания к частным проблемам испанистики, среди которых находится антропонимия. Венедикт Степанович — один из немногих авторов, которые изучают антропонимию как часть лексической системы испанского языка, а также в связи с проблемами перевода [Виноградов 2003, 41-51; Виноградов 2004, 110-112]. Как всегда, его наблюдения над языковыми явлениями становятся стимулом для дальнейших изысканий, в результате которых появился и предлагаемый ниже очерк сопоставительного изучения испанской и русской ономастики.

Антропонимы — важнейший компонет лексической системы любого языка. Это первые слова, которые усваивает человек, и последние, которые он утрачивает при афатических расстройствах речи [Якобсон, 287]. Личные имена как лексические единицы обладают определенным набором сем: человек, пол, национальная принадлежность; возможны также коннотации, связанные с социальной, региональной или возрастной характеристикой человека, а также с принадлежностью человека к определенной эпохе. Ограничимся одним примером. Имя Froilán — если мы его встретим на страницах современной прессы — может принадлежать пожилому человеку, с большой степенью вероятности происходящему из Леона: этим именем, по данным К.Гарсия Гальярин, нарекались младенцы в период между 1900-1940 годами преимущественно в Леоне, где это имя особо почитается, так как San Froilánодин из святых покровителй этого города [García Gallarín, 333]. Похожую информацию несут русские имена Митрофан и Тихон, некогда наиболее распространенные в воронежском регионе крестянские имена, которые давались в честь наиболее почитаемых в здесь святых — Митрофана Воронежского и Тихона Задонского; в настоящее время эти имена сохранились лишь у представителей самой пожилой части населения; чаще эти имена встречаются в виде отчеств и патронимических фамилий. Таким образом, антропоним «несет информацию о внешнем мире и представляет собой важный атрибут человека, сравнимый с цветом кожи, ростом или происхождением» [ibidem, 10].

В то же время антропонимы — не только часть лексики, но и неотъемлемая часть культуры этноса: каждый этнос обладает своими ономастическими традициями, отражающими этнический менталитет. Несмотря на внешнее сходство современных ономастических систем, заключающееся в наличии имени и фамилии, ономастическая система каждого этноса — явление глубоко специфическое как в отношении статуса ее единиц, так и их функций. Так, для русских понятие фамилии связано прежде всего с семьей: все члены русской семьи носят, как правило, одну фамилию — фамилию отца. В испанской семье, состоящей из трех человек — отец, мать и сын — у каждого будет своя фамилия; при этом фамилия ребенка будет составлена из компонентов фамилий обоих родителей — первой фамилии отца и первой фамилии матери (именно в таком порядке). Наличие двух обязательных фамилий — главной считается фамилия отца — особенность испанской культуры и самовосприятия испанцев. В свою очередь, возникновение традиции двух фамилий было вызвано фактом языкового характера — низкой семиотической силой наиболее распространенных патронимических фамилий.

Проблемы взаимодействия собственно языкового аспекта и социокультурного заслуживают более пристального внимания со стороны лингвистов.

Будучи частью лексической системы, антропонимы — личные имена, фамилии — приобретают в каждом языке неповторимые в других языковых системах характеристики как семантического, так и функционального порядка. Большая часть испанских и русских личных имен совпадает по происхождению, что объясняется принадлежностью обоих этносов к христианскому миру. Так, русские имена Иван, Петр, Юрий, Мария, Анна, Марфа соотносятся с испанскими Juan, Pedro, Jorge, María, Ana, Marta. Очевидно также, что как русские, так и испанские имена имеют различный статус в соответствующих лексических системах, различную «ценность». Во-первых, испанские имена проявляют тенденцию к образованию родовых пар: JuanJuana, PedroPetra, José — Josefa, MarioMaría, AlbertoAlberta, AngelAngela, etc. Среди русских имен в настоящее время это довольно редкое явление. Во-вторых, некоторые имена, например José, Marta — очень распространены в Испании, что же касается их русских эквивалентов, этого утверждать нельзя: имя Иосиф в России редко используется русскими, как и некоторые другие библейские имена (Адам, Ева, Самуил, Ребека, Сара и др.). Что касается имени Марфа — Marta, то в наши дни оно практически не встречается, в прежние эпохи оно было именем социально маркированным — преимущественно крестьянским, как и имена Фекла, Агафья (cр.Tecla, Ágata, не имеющие таких коннотаций в испанском социуме).

У русских действует традиция «один человек — одно имя» (хотя довольно продолжительное время после принятия христианства было принято иметь два имени — церковное и мирское: «в крещении Иосиф, а мирьскы Остромир», «боярин Федор, зовомый Дорога»). Для испанцев несколько имен, получаемых при крещении (лишь два фиксируются в документе, удостоверяющем личность) — обычная практика, позволяющая не только иметь нескольких небесных покровителей, но и, согласно испанским традициям именования новорожденных, отдать дань уважения представителям старших поколений: по данным Гарсия Гальярин 70% испанцев носят семейные имена (родителей или бабушек и дедушек, реже других родственников) [García Gallarín, 27]. При этом возможны сочетания мужского и женского имен: José María — мужское имя; María José, María Jesús — женские имена. Часто сочетание двух имен образует унитарное имя, имеющее собственные дериваты: Juan Carlos — Juanco, José María — Chema, María Antonia — Marian, María del Carmen — Maica, María Jesús — Chus.

Еще один пример, подтверждающий уникальность функционирования личных имен в ономастических системах. Имя María в системе испанских имен часто выступает как своеобразное «нулевое имя», то есть как имя, которое опускается, но значимое существование которого предполагается. Речь идет об именах, получивших название advocaciones marianas, то есть именах, обозначающих различные проявления Девы Марии. Известно, что имена типа Dolores, Almudena, Remedios, Socorro, Carmen и многие другие по сути являются лишь частью полных имен María (de los) Dolores, María (de) Almudena, María (de los) Remedios, María (del) Socorro, María (del) Carmen. По духу и часто по форме такие имена напоминают названия православных имен, посвященных Богородице (Ср.: Икона Божьей Матери Владимирская, Икона Божьей Матери Отрада, или Утешение, Икона Божьей Матери Умиление).

Уникальность русской ономастической системы среди прочих ее особенностей обеспечивает наличие отчества. В полной русской антропонимической модели имеются два компонента, передаваемые ребенку от отца: отчество (образованное непосредственно от имени отца) и фамилия, передающаяся из поколения в поколение по мужской линии. Замужние женщины, как правило, принимают фамилию мужа, но на всю жизнь сохраняют отчество, полученное от отца при рождении. Русское отчество — важнейший компонет речевого этикета, часто используемый в тех ситуациях общения, когда испанцы прибегают к этикетным словам señor, don.

В лексической системе языка происходит постоянное взаимодействие имен собственных и нарицательных, в частности, антропонимы способны переходить в категорию имен нарицательных, образовывать идиоматические выражения. Это часто случается с наиболее употребительными личными именами; при этом в русском и испанском языках возникают совершенно несхожие в семантическом отношении единицы с этимологически соотносимыми именами, являющиеся результатом системных отношений в лексике и воздействия различных культурных факторов, как, например, в случаях с именами Juan — Иван. Имеются следующие испанские иддиоматические выражения: Juan Lanas (Juan Vainas) «безвольный человек»; Juan Palomo, yo me lo guiso, yo me lo como «говорится о человеке, который стремится все делать сам»; buen Juan, Juan de buen alma, Juan de las viñas «добрый человек»; Juan soldado «простой солдат»; Juan y medio «человек очень маленького роста»; a Juan y a Pedro, a Diego y a Juan «всем, встречному и поперечному» и др.

Соответствующее русское имя как нарицательная единица и составляющая идиоматических выражений часто используется в диминутивной форме Иванушка, просторечной Ванька или в сочетании с отчеством и/или фамилией. Ср.: Иванушка-дурачок — герой русского фольклора, в переносном смысле — наивный, глупый, но в то же время добрый человек; валять ваньку — валять дурака; Иван Иваныч — некто, один человек: Получалось, что виноваты некие Иваны Ивановичи, руководившие конкретными ведомствами (Известия, 1990, 17 февр.); Иван Иванович Иванов означает «некто, русский». Похожее значение, но с коннотацией «низкий социальный статус» имеет исходная форма Иван: На Иване далеко не уедешь. Просторечная форма Ванька означала «извозчик»: Инженер и надворный советник переоделись ваньками и, пошатываясь, вошли в трактир (Акунин, Алмазная.колесница). Приведенные примеры не покрывают всего многообразия значений, которые могут иметь имена Juan — Иван как имена нарицательные, но убедительно свидетельствуют о том, что они выполняют несхожие роли в испанской и русской картинах мира, хотя некоторые семы (например, «простой человек») могут совпадать — в силу высокой частотности данных имен.

Самое удивительное заключается в том, что имена библейских персонажей, христианских святых, исторических персонажей и литературных героев, которые объективно должны интерпретироваться одинаково — поскольку восходят к одним и тем же прецедентным текстам, часто переходят в категорию имен нарицательных в испанском и русском языках в разных значениях. Начнем с ветхозаветного имени Adán — Адам. В испанском языке это имя обозначает «грязный, оборванный, неопрятный человек»: Hombre, estás hecho un Adán; Manuel es un típico Adán, se viste mal y no se cuida nada [Sanmartín Sáez, статья Adán]. Для русских же Адам это скорее физически совершенный человек; русское выражение в костюме Адама означает «голый».

Центральная фигура всех христианских культур — Иисус Христос. В русской и испанской языковых картинах мира он представлен по-разному. В испанском языке имеется целый ряд междометных энантеосемических образований с именами Jesús, Cristo, Jesucristo, выражающих широкий спектр эмоций — от жалобы, неудовольствия или удивления до испуга и облегчения: ¡Jesús!, ¡Jesucristo!, ¡Cristo!, ¡Santo Cristo!, ¡Jesús, Dios mío!, ¡Jesús,María y José!, ¡Jesús mil veces! Междометие ¡Por los clavos de Cristo! выражает протест, нетерпение, просьбу или приказ; ¡Ni Cristo que lo fundó! — эмфатическое отрицание вероятности чего-либо.

Имеется целый ряд идиоматических выражений. В словаре M. Молинер среди прочих находим следующие: como a un Cristo dos pistolas (как Христу два пистолета) «не подходить», como Cristo con los mercaderes (как Христос с торговцами) «непримиримый, твердый», donde Cristo dio las tres veces (где Христос крикнул три раза) «очень далеко», poner a alguien como un Cristo (обращаться с кем-либо как с Христом) «обращаться плохо, оскорблять», armarse la de Dios es Cristo (кричать, что Бог это Христос) «устроить скандал» [Moliner, статьи Cristo, Jesús]. Другие словари фиксируют: a mal cristo, mucha sangre (плохому Христу, много крови) — говорится о картине или книге, в которых используются низкопробные приемы для привлечения внимания публики; cristo con todos (Христос со всеми)фраза, завершающая работу; ni por cristo (ни ради Христа)ни за что на свете; sacar el cristo (вытащить Христа) — прибегнуть к решающему средству убеждения [Diccionario de la lengua española, статья Cristo]. В словарях арго тоже содержится несколько идиом с этим онимом: como hay Cristo que «клянусь»: ¡Como hay Cristo que no me ve el pelo para los restos! «Клянусь, что вы меня больше не увидете!»; ni Cristo, no hay Cristo que «никто»: En esta oficina no te echa la mano ni Cristo; Se pone a chapurrear español y no hay Cristo que lo entienda; todo Cristo «все»: El dueño del local se cabreó y mandó echar fuera tó (todo) Cristo. Ni para Cristo усиливает отрицание: ¡No salgo ahora ni pa Cristo! [Martín Martín; Sanmartín Sáez, статьи Cristo].

Русская фразеология с указанным именем носит ограниченный характер и по духу отличается от испанской: в ней не проглядывается десакрализация образа Христа, свойственная в известной мере испанской фразеологии. Междометия Господи Исусе!, Господи Исусе Христе! выражают испуг, удивление; Христа ради — усиливает просьбу; Христос с тобой! — обозначает предупреждение, пожелание благополучия или согласие; выражение жить как у Христа за пазухой — жить хорошо, быть защищенным, проcить Христом-богом — просить сильно. В русских десакрализованных выражениях возможно слово Бог, но никогда Христос. Имя Богородицы Мария вообще табуировано в русской идиоматике, в то время как в испанском языке имеется ряд экспрессивных выражений: no es cada día Pascua ni Santa María «не каждый день праздник»; para él no hay más Dios ni Santa María que ... «для него не существует ничего, кроме…»; ¡abre, María, la puerta! — восклицание, обозначающее удивление; ¡Ave María!, ¡ Ave María Purísima! — устаревшие приветствия и междометия со значением удивления; Buenas manos tiene María Santísima para sacar pollos (cebar gorriones) — все у нее получается; el mes de María — май; la tierra de María SantísimaAндалузия. Выражение las tres Marías во времена Франко обозначали на студенческом жаргоне три дисциплины — религию, политику и физкультуру.

Стали именами нарицательными в обоих языках имена самых известных героев испанской литературы: Quijote — дон Кихот и Sancho Panza — Санчо Панса, но в разных значениях. Испанская фраза Se porta como un Quijote означает «ведет себя как дурак, вмешивается в чужие дела», в русском же языке дон Кихот — благородный, бескорыстный человек. Это значение появилось в русском языке не сразу. Первоначально это имя означало «смешной человек, делающий что-то бесполезное». Ср.: «Державин, выражаясь его же слогом, «донкишотствовал собой» десять месяцев и оказался не только побежден, но и смешон, потому что его волшебный отлет из Петрозаводска при переводе на язык прозаический был не что иное, как бегство» (Ходасевич В. Державин. М.: «Книга», 1988). Значение «благородный, бескорыстный человек» появилось в результате интерпретации этого образа в русской литературе (особенно благодаря Ф.М.Достоевскому и И.С.Тургеневу) и литературной критике.

Имя оруженосца дона Кихота Санчо Пансы входит в целый ряд идиоматичных выражений: como Sancho Panza «как практичный человек, без идеалов», encontró Sancho con su Rocín «один другого стоит»; allá va Sancho con su Rocín — говорится о неразлучных друзьях; como dijo Sancho: donde me siente, allí estará la cabecera «как сказал, так и будет». Sancho Panza может быть также прозвищем толстого человека. Для русских Санчо Панса — постоянный спутник или верный друг.

Различия в значениях имен из одних и тех же прецедентных текстов в разных культурах обусловлены взаимодействием следующих факторов: собственно языкового, культурного, исторического. Действие языкового фактора заключается в реализации системных отношений в лексике; например, оним дон Кихот заполнил в русском семантическом пространстве определенную лакуну, компенсировал отсутствие отдельного слова со значением «благородный, бескорыстный человек». Действие культурных факторов многообразно: это и традиции народа (фольклорные и литературные), его менталитет, отношение к миру земному и небесному. Исторический фактор проявляется в частности в том, что то или иное значение может возникнуть под влиянием определенной социальной ситуации, как указанное значение имени дон Кихот, которое не случайно появилось во второй половине ХIХ века, когда в русском обществе наиболее остро обсуждались проблемы бескорыстного служения народу.

Литература

Виноградов В.С. Лексикология испанского языка. М., Высшая школа, 2003.

Виноградов В.С. Перевод. Общие и лексические вопросы. М., КДУ, 2004.

Якобсон Р. Избранные работы. М., 1985.

Diccionario de la lengua española. Real Academia Española. Madrid, 1984.

García Gallarín, C. Los nombres de pila españoles. Ediciones del Prado, 1998.

Martín Martín, J. Diccionario de expresiones malsonantes del español. Madrid, 1974.

Moliner, M. Diccionario de usos del español. Madrid, 1987.

Sanmartín Sáez, J. Diccionario de argot. Madrid, 1998.

О.А. Сапрыкина

В.А. Жуковский и португальская литература

Благодаря просветительской деятельности М.В. Ломоносова в России XVIII века стал известен Л. де Камоэнс. Первый прозаический перевод его поэмы «Лузиады», выполненный А.И. Дмитриевым с французского, вышел в свет в 1788 году: «Лузiяда», героическая поэма Лудовика Камоэнса, переведена с французского Де-ла-Гарпова переводу». Величайшая заслуга В.А. Жуковского, участника всеевропейского культурного переворота конца XVIII — начала XIX вв. (С.С. Аверинцев199), состояла в том, что он приблизил малоизвестную в России португальскую литературу к русскому читателю, открыл её русским как часть мировой культуры.

Сильнейший импульс к пробуждению интереса к Португалии дала испанская литература. Ещё в 1804 г. В.А. Жуковский взялся за перевод «Дон Кихота» Сервантеса с французской версии Флориана. Сам поэт не высоко ценил свой труд, хотя его современник М.А. Дмитриев отметил необыкновенно хороший слог, мастерство в передаче пословиц Санхо-Пансы и хорошие стихи в переводе романсов. «Переводы Жуковского — это памятник русского языка», — заключил Дмитриев.200

Позднее в 1806 г. В.А. Жуковский, переводя книгу немецкого эстетика и теоретика литературы Й.Й. Эшенбурга «Очерк теории и литературы изящной словесности»201, упоминал имена испанских поэтов Гарсиласо де ла Вега (1501-1536) — Гарциллац де ла Вега, Эстебана Мануэля де Вильегаса (1589-1669) — Эстевалл Манюэль де Виллегас, Луиса де Леона (1527-1591) — Лудьвик де Леон и Висенте Эспинеля (1550-1624) — Вицент д'Еспинелл.

К этому времени принадлежит также выполненный Жуковским «Конспект по истории литературы и критики» (1805-1807), в котором впервые упомянут португальский поэт Луис де Камоэнс. В конспекте В.А. Жуковский отмечает, что Камоэнс, по признанию соотечественников, является «португальским Вергилием». Содержание эпической поэмы Камоэнса «Лузиады», по словам Жуковского, «есть открытие Новой земли посредством мореплавания»202. «Поэт, — пишет В.А. Жуковский, — ведёт португальский флот к устью Ганга, мимоходом открывает африканские берега и народы, на них обитающие, искусно вмешивает в рассказ португальскую историю»203. С лучшими местами Вергилиевой поэмы сравнивается трагический эпизод гибели Инессы де Кастро. Среди достоинств поэмы значатся вымыслы («новы и пышны»), воображение («творческое и и блестящее»). К недостаткам сочинения, как полагает Жуковский, относятся «нелепость чудесного», смешение христианства и язычества, а также несвязность частей поэмы.

С 1808 г. В.А. Жуковский, ставший единственным и полноправным издателем «Вестника Европы», не раз освещал в своём журнале события в странах Южной Европы, публиковал письма и заметки путешественников.

В 1806 году в «Вестнике Европы» был напечатан перевод сонета Лопе де Вега «За нежный поцелуй ты требуешь сонета …», оригинал которого и его немецкие и французские переводы были опубликованы в тщательно проштудированной Жуковским «Хрестоматии» Й.Й. Эшенбурга.

В начале 30-х годов Жуковский вновь обратился к переводам из испанской поэзии: он перевел романсы о Сиде Гердера (17 песен), а также составил цикл «Сид», включив в него отрывок из книги Сисмонда де Сисмонди «Литература южной Европы» и романсы «Сид в царствование короля Дон-Санха Кастильского».

Романсы, переведенные Гердером, датируются 70-80 годами XVI в. (Датировка в данном случае указывает не на время возникновения романса, а указывает на те годы, к которым относится фиксация текста). На испанском языке в эпоху Жуковского были изданы романсы, собранные в антологиях Дурана и Деппинга.

С португальской литературой, историей и географией Жуковский знакомился, вероятнее всего, по книге швейцарского исследователя Ж.-Б. де Сисмонди «Литература южной Европы», а также по книге англичанина Ричарда Твисса «Путешествие по Португалии и Испании в 1772-72 годах»204. Часть сведений он, конечно, почерпнул из знаменитой книги Н.Ф. Остолопова «Словарь древней и новой поэзии»205. Мимо внимания В.А. Жуковского не прошла и интересная публикация П.А. Катенина в «Литературной газете» за 1830 год — статья VI из трактата «Размышления и разборы» «О поэзии испанской и португальской»206.

Примечательно, что португальская тема появилась в творчестве В.А. Жуковского только в 30-е годы, когда из-под пера русского поэта вышли баллада о королеве Ураке и драматическая поэма «Камоэнс».

Баллада «Королева Урака и пять мучеников» была написана в марте-апреле 1831 г. Впервые она была напечатана в «Балладах и повестях» В.А. Жуковского, в 2-х частях, СПб., 1831 г. Сочинение Жуковского — перевод баллады английского поэта-романтика Р. Саути Queen Oracca and the five martyrs of Marocco (Королева Урака и пять марокканских мучеников).

Жуковский перевёл текст Саути очень точно, с незначительными отступлениями. Разница в том, что в балладе Саути королева говорит мужу о своей болезни более подробно. Кроме того, изменена стиховая структура английской баллады: у Саути был паузник, у Жуковского — лирический пятистопный ямб с цезурой после второй стопы.

В далёкое Марокко прославлять Христа отправляются пять монахов. Прощаясь с набожной королевой Уракой, они оставляют свои пророчества. Последнее из пророчеств гласит, что первый их тех, кто встретит их гробы в Коимбре, умрёт.

В Африке мученики погибли. Свирепый царь Мирамолин хотел, чтоб их тела «без погребенья честного истлели». Однако он был поражён небесным знамением (божии молнии, божий гром) и отдал святые кости инфанту Педро, брату короля Афонсу.

Коимбра готовилась к встрече святых мощей мучеников. Грустила только королева Урака: она боялась первой встретить гробы монахов. Сославшись на нездоровье, Урака поотстала от процессии, которую возглавил король. Однако путь Афонсу внезапно перебежал дикий вепрь — нетерпеливый король «через поля за вепрем поскакал». Урака поняла, что пророчество исполняется над ней.

Через день духовник Ураки молился в храме и был поражён необычным видением: среди святых угодников явились «пять чернецов смиренных», предводительствуемых отцом Франциском. Они и возвестили, что наступает королевин конец. Вскоре раздался погребальный звон, сообщивший печальную весть.

Исторически контакты Португалии с Марокко стали возможными в царствование Афонсу V Африканского (Afonso V, o Africano), который правил с 1438 по 1481 год. Воспитателем, а затем регентом при Афонсу V был его дядя, инфант Педру, герцог Коимбрский. Педру, сын Жоана I, прославился своими научными трудами, одним из первых португальцев побывал в Марокканской Сеуте, путешествовал по Европе и Африке. Из-под пера Педру вышел знаменитый трактат «Da virtuosa benfeitoria», в котором излагалась этическая доктрина века. Первоначально Афонсу V был женат на дочери инфанта Педру, а потом из династических соображений вступил в новый брак с испанской принцессой Жоаной, дочерью кастильского монарха Генриха IV. Афонсу V посвящены тома «Афонсу Африканский» Васко Моузиньо де Кеведо и Кастел Бранко (1611) (Vasco Mouzinho de Quevedo e Castel Branco). Интересно, что Васко де Кеведо станет одним из героев поэмы «Камоэнс».

Баллада о королеве Ураке помогла Жуковскому открыть одну из констант духовной жизни португальцев: склонность к мистическому познанию мира.

Перевод баллады Саути, сохраняющий все достоинства оригинала, относится к периоду романтического художественного перевода (С.С. Аверинцев), в котором парадоксальным образом соединялись субъективное и универсальное. Сам В.А. Жуковский в своих размышлениях о переводе в статье «О басне и баснях Крылова» отмечал: «Не опасаясь никакого возражения, мы позволяем себе утверждать решительно, что подражатель-стихотворец может быть автором оригинальным, хотя бы он не написал и ничего собственного. Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах — соперник ... Поэт оригинальный воспламеняется идеалом, который находит у себя в воображении; поэт-подражатель в такой же степени воспламеняется образцом своим, который заступает тогда место идеала собственного: следственно, переводчик, уступая образцу своему пальму изобретательности, должен необходимо иметь почти одинаковое с ним воображение, одинаковое искусство слога, одинаковую силу в уме и чувствах. Скажу более: подражатель, не будучи изобретателем в целом, должен им быть непременно по частям; прекрасное редко переходит из одного языка в другой, не утратив нисколько своего совершенства: что же обязан делать переводчик? Находить у себя в воображении такие красоты, которые бы могли служить заменою, следовательно, производить собственное, равно и превосходное: не значит ли это быть творцом?»207

Субъективно воспринимая универсальное, В.А. Жуковский часто русифицировал свой текст.

В балладе об Ураке русификации были подвергнуты обозначения реалий: монахи названы «чернецами», неверные — «нехристями», незнакомцы — «гостями» («подумал: нам страшны такие гости»; «в храм с молитвой, с тихим пеньем толпа гостей таинственных идёт»), святые — «святыми угодниками», марокканский эмир — «царём Мирамолином», процессия — «ходом».

Другим средством приближения западноевропейской баллады к русской песенной традиции стали славянизмы. Как уже не раз отмечалось, следуя языковым принципам Карамзина и его «Нового слога», Жуковский относился к славянизмам как к исключениям, хотя ценил их за выразительность и видел в них средство добиться торжественного тона. Среди славянизмов баллады — слова, наделенные яркими фонетико-морфологическими характеристиками: глава («но и над ним горел лучей венец, как над святой главою им ведомых»), глас («угодников святых ты слышишь глас»), вран («чтоб расклевал их вран»), отсель («поди отсель, уведомь короля»).

Драматическую поэму «Камоэнс» В.А. Жуковский написал в 1839 г. Источником для подражания послужила для Жуковского поэма австрийского драматурга Ф. Гальма (псевдоним барона Мюнх-Беллинггаузена), написанная в 1806-1807 гг.

В большом лиссабонском лазарете под десятым нумером значится дон Лудвиг Камоэнс. Камоэнс лежит в тесной комнате на полуизломанной кровати; к кровати прислонён меч — знак участия в битвах, над изголовьем висит покрытая пылью лютня.

Камоэнса разыскивает Иозе Квеведо Кастель Бранка, преуспевающий торговец, который в «добрые крузады мараведисы превращает». Квеведо — сын крёстной матери Камоэнса Маркитты. Когда-то Квеведо и Камоэнс вместе учились в школе. Сын Квеведо Васко вопреки желанию отца задумал стать стихотворцем. Торговец надеется, что умирающий в нищете и безвестности Камоэнс поможет разубедить юношу, мечтающего быть поэтом. Камоэнса навещает Васко. Напрасно «певец великой Лузиады» призывает молодого человека страшиться стези поэта. Решение Васко непреклонно.

Когда Камоэнс чувствует приближение смертного часа, совершается видение: над головой поэта является дух в образе молодой девы, увенчанной лаврами, с сияющим крестом на груди. За нею яркий свет. Камоэнс умирает.

Камоэнс для Жуковского — один из величайших поэтов, способный вдохновенною мечтой угадывать, что в мире есть «прекрасного, великого, святого». Умирающий Камоэнс открывает великую истину: «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли».

Поэма «Камоэнс» выполнена в романтическом стиле. Такой способ выражения предполагает необходимым представить борьбу противоположностей посредством антитезы. Чаще всего антитеза развёртывается с помощью антонимов: «что было тьма, то стало свет и жизнью».

Не менее важным средством романтического стиля являются признаковые слова: прелесть, гармония, красота, страдание, блаженство. Не указывая на реальные предметы, эти слова фиксируют представления об идеальных качествах.

Возвышенная религиозность Жуковского проявилась в употреблении библеизмов и элементов из других слоев религиозной лексики: «страданий чаша», «душа на крыльях», «обителей есть много в дому отца».

В поэме «Камоэнс» сохраняется (хотя и в значительно меньшей степени, чем раньше) принцип русификации некоторых обозначений: например, палата в лазарете названа «горница», торговец — «купцом».

В.А. Жуковскому, одному из первых русских поэтов, удалось открыть тайные сферы португальской духовной жизни: способность к мистическому познанию мира, проявленную в глубокой, иногда исступлённой религиозности. В образе Камоэнса Жуковский представил истинного Поэта, «чистого сердцем», голос которого — голос святой истины.

Л.Н. Степанова

Культура Испании: единство или раскол

(к столетию «Поколения 98 года»)

В 1998 году Испания широко отмечала столетие идейного и культурного течения испанской интеллигенции, вошедшего в историю литературы как «Поколение 98 года» (La Generación del 98).

Годовщина отмечалась, прежде всего, как важное культурно-историческое событие, которому, однако, была придана роль официальных торжеств в масштабе всей страны. Еще в августе 1996 года Глава Правительства Испании Хосе Мария Аснар выступил перед представителями испанской науки и культуры с пожеланиями отметить эту годовщину как важное культурно-историческое событие всей страны. Именно культурно-исторический аспект стал ведущим в различных мероприятиях, посвященных этому событию в течение всего 1997 года: выпущены специальные монографии и сборники (J.M.Marco «La libertad traicionada», RAE de Historia «España. Reflexiones sobre el ser de España», P.Laín Entralgo «La Generación del 98»); прошли многочисленные конференции (напр., организованные Академиями Истории и Языка «Ser de España», «Nuevas visiones de España», «El español y sus retos de futuro»; открылись выставки (Madrid: «Paisaje у figura del 98»).

Почему этому придается такое большое значение? Потому что те проблемы, которые волновали умы "Поколения 98 года", чрезвычайно актуальны для Испании, век спустя, в новом тысячелетии. Можно выделить три основных проблемы, которые заключены в трех основных концептах:

СТРАНА — НАЦИЯ — ЯЗЫК (ESPAÑA — LOS ESPAÑOLES — EL ESPAÑOL).

ESPAÑA

Испанские историки отмечают, что «Поколение 98 года» заострило интерес к «сущности понятия» (la esencia de la noción) ESPAÑA.

О концепте ESPAÑA снова заговорили в конце 20 века, после образования в стране самостоятельных автономных областей. Оказалось, что название ESPAÑA почти исчезло из средств массовой информации и из учебников по истории отдельных автономий (вместо этого: este país, el Estado).

Вот что пишут по этому поводу испанские историки:

«Durante cuarenta años у de un modo a la vez imperativo у excluyente, sе ha tratado de imponer una idea de España — histórica, cultural, роlitica, religiosa, — que la mayoría de los españoles no podían aceptar. Y tras la muerte de Franco, muchos han reaccionado a esa imposición considerando, у punto menos que evitando, el empleo de ese nombre, movidos màs роr su nacionalismo particular, у otros роr lo que ellos llaman «progresismo». (Pedro Laín Entralgo).

«Los nacionalismos llevados a las ùltimas consecuencias son la negación absoluta de la idea de España». (Eloy Benito Ruano).

LOS ESPAÑOLES

Если сто лет назад, как сказала министр культуры Эсперанса Агирре, «los españoles llegaron a temer еn una cierta incapacidad para progresar como Nación», то сегодня концепт НАЦИЯ снова становится актуальным, чему виной те же националистические тенденции. Вот мнение историка Хосе Марии Марко: «Hay una enorme militancia en unos nacionalismos que corren el riesgo de ser separatistas porque parecen negar el hecho de la nación española»

EL ESPAÑOL

O роли испанского языка в стране и в мире сейчас говорят и пишут так же много, как и в начале 20-го века, хотя, как сказал Президент Испанской Королевской Академии Языка Фернандо Ласаро Карретер «el español se considera mucho màs en el extranjеrо ahora que en 1898».

В самом деле, сегодня в мире на испанском языке говорят около 400 млн. человек. Однако, положение испанского языка в самой Испании далеко не так благополучно. Хотя EL ESPAÑOL является по Конституции государственным языком Испании, он постоянно сталкивается с «el espinoso tema de los nacionalismos en la cuestión idiomàtica» (F. Làzaro Carreter).

Особенно это ощущается в Каталонии. Академик Ласаро Карретер продолжает:

«Allí el español posee escaso prestigio entre los jóvenes у entre la masa inculta que desconoce su grandeza, … se ha dejado de oir еn los actos públicos у casi nо existe en la toponimia urbana».

С особой горечью Ф.Ласаро Карретер говорит о введении в каталонских школах так называемом «полном погружении» (inmersion) в каталонский язык школьников вплоть до 16 лет, при этом испанский язык рассматривается «соmо una asignatura màs».

Таким образом, три основополагающих концепта ESPAÑA — LOS ESPAÑOLES — EL ESPAÑOL к концу 20 века (как, впрочем, и к концу 19 века) стали терять свой ясный смысл и подвергаться ревизии. Призыв Главы Правительства Аснара к идее REGENERACIONISMO, которую он охарактеризовал как «un movimiento espontàneo que abarca los diversos órdenes de la realidad española», нашла отклик у испанской общественности. Эта идея не нова. Термин, как свидетельствует академик Лаин Энтральго, принадлежит известному испанскому политологу и писателю 80-х годов 19 века Хоакину Косте. «Поколение 98 года» в какой-то мере принимало идею REGENERACIONISMO, но потом в силу разных причин, она была забыта. Сегодня эта идея ОБНОВЛЕНИЯ снова присутствует в рассматриваемых нами трех концептах. Их современное толкование, согласно существующему положению вещей, стало неустанной заботой прежде всего испанских историков и филологов. Общим для всех трех концептов стал девиз: ESPAÑA UNA Y DIVERSA.

Рассмотрим, как теперь на пороге нового века понимаются все три концепта:

ESPAÑA:

Es un sujeto histórico que tiene una actualidad clara: el Estado de las Autonomías (E. Benito Ruano).

España tiene que construir la Еspaña de las autonomías, tiene que reconocer el valor que cada una de las partes de ella, diferentes entre sí, posee para integrarlas naturalmente (P. Laín Entralgo).

LOS ESPAÑOLES

Известный историк Андрес де Блас считает, что концепт «Испанская Нация» включает наличие «различных национальностей»:

… es compatible la idea de nacionalidad española con la existencia de distintas nacionalidades.

Это общее положение интерпретируется различными историками следующим образом:

España es una nación de naciones у no simple Estado plurinacional

(Carlos Seco Serrano).

España es una nación multicultural, no una nación de naciones

(Fernando García de Cortázar).

Интересно, как трактует этот концепт академик Педро Лаин Энтральго, который, ссылается на мнение известного философа начала 20-го века Ортеги-и-Гасета: «¿Qué es una nación?, es decir, un sugestivo proyecto de vida en común», и при этом добавляет «una vida en соmún diferente, реrо en común».

Так понимаются концепты ESPAÑA — LOS ESPAÑOLES в вышедшем в 1997г. новом многотомном издании Испанской Королевской Академии Истории «Historia de España» (из запланированных к 2001 году 65 томов вышло первые 14). Надо отметить также, что в 1997 году впервые в Испании вышла «Enciclopedia del Nacionalismo».

EL ESPAÑOL

Президент Испанской Королевской Академии Языка Фернандо Ласаро Карретер считает, что, применительно к языку, идея una у diversa включает:

… la necesidad de un idioma común, sin el cual el concepto mismo de nación se extingue…,

… la necesidad de un efectivo bilingüismo, sin confrontación у reivindicaciones políticas, allà donde también se hablen otras lenguas. El pluralismo idiomàtico presenta hoy una importancia demográfica considerable, así como política у emocional.

Это новое понимание концепта «ИСПАНСКИЙ ЯЗЫК» Академия осуществляет в своих трудах.

В целях сохранения единства испанского языка Академия выпустила в 1999 г. новую «Орфографию испанского языка», где впервые Испанская Академия работала в тесном сотрудничестве с 21 Академией языка стран Латинской Америки, США и Филиппин.

В том же году и так же в тесном сотрудничестве со всеми Академиями испанского языка была выпущена «Грамматика испанского языка», а к 2001 году планируется выпустить «Словарь испанского языка».

Весь этот колоссальный труд призван служить «de código común para cuantos hablemos español» (F. Lázaro Carreter).

Так понимаются в сегодняшней Испании три основные концепта: СТРАНА — НАЦИЯ — ЯЗЫК. И, наверное, у Главы Правительства Аснара были все основания для оптимизма, когда он, вступая в новой век и призвав всех вооружиться духом «Поколения 98 года», сказал следующее:

«Somos hoy, superados viejos pesimismos, aquel pueblo en alza, laborioso у culto, europeo у americano, que soñaron los pensadores у poetas del 98; sepamos, pues, escribir nuestra propia historia, sin permitir que plumas ajenas lo hagan por nosotros».

P.S. Эта статья была написана в годовщину столетия «Поколения 98 года». Думается, что слова, сказанные тогдашним Главой Правительства Испании Аснаром, актуальны и сегодня.

Н.Г. Сулимова

Влияние идей Андреса Бельо на последующую испанскую грамматическую традицию

Опубликованная в Сантьяго в 1847 г. грамматика известного венесуэльского ученого Андреса Бельо (1781-1865) (Andrés Bello Gramática de la lengua castellana destinada al uso de los americanos) не только сразу же стала заметным явлением в научной жизни Ибероамерики и Испании, но и на долгие десятилетия определила многие направления в развитии испанской грамматической мысли, оказав, в частности, существенное влияние на грамматику Испанской Королевской Академии. Еще в XX в. она сохраняла славу лучшего грамматического описания испанского языка, на нее ориентировалось преподавание языка в испаноязычных странах американского континента, без ссылок на эту работу и по сей день невозможно представить грамматическое исследование в области испанистики.

Рассматриваемое грамматическое сочинение предваряет обширный пролог, текст которого, в отличие от текста самой грамматики, оставался практически неизменным во всех переизданиях при жизни автора и в котором Бельо разъясняет свои теоретические воззрения, обосновывает новизну подходов к решению поставленных задач. Он убежден, что обучение языку должно базироваться на строгом анализе, а правильное употребление не может быть выявлено без исследования тех закономерностей, которые им управляют. Неадекватные определения, плохо составленные классификации и ложные представления нельзя оправдать следованием узусу. Иными словами, автор призывает к научному осмыслению языковых фактов.

Андрес Бельо определяет язык каждого народа как искусственную систему знаков («un sistema artificial de signos»), отличающуюся от других подобных систем. Из чего следует, что каждый язык имеет свою собственную теорию и свою грамматику: «Мы не должны слепо приписывать какому-либо языку принципы, термины, сравнения, которые плохо или хорошо используются в практике другого языка».208 Задачи общих и частных грамматик, с его точки зрения, существенно различны, а сопоставительный анализ двух языков отличается от рассмотрения каждого отдельного взятого языка. Чрезвычайно опасно искать сходство там, где могут быть коренные различия. В этом замечании можно усмотреть намек на сравнительно-исторический метод, развивающийся в это время в европейской лингвистике. По словам одного из исследователей, Бельо «не отрицает такого подхода к изучению языков, но не рекомендует в объяснениях фактов родного языка «ограничиваться сходством его с другими, или (что еще хуже) искать сходство там, где нет ничего кроме различий, различий радикальных, важных».209

Надо подчеркнуть, что Бельо всегда выступал противником латинизации грамматического описания родного языка. Известна критика, которой он подверг академическую грамматику за подобные тенденции. Лишь особенности исторического развития Испании, пишет он в «Прологе», привели к выбору латинского, а не другого, канона в грамматическом описании испанского языка.

По убеждению Бельо, к универсальным законам можно отнести только членение суждения на предложения и предложения, в свою очередь, на субъект и атрибут (выражаемые существительным и глаголом), а также наличие других категорий слов, модифицирующих и определяющих первые. Не исключая ценности универсальных построений, Бельо отвергает представление о параллелизме логических и грамматических форм и структур: язык не является точной копией мышления.

Венесуэльский ученый считает, что условное и немотивированное («lo convencional y lo arbitrario») в языке играют значительно большую роль, чем это принято думать.

Отказываясь безоговорочно опираться на те или иные авторитеты, Бельо единственным неопровержимым авторитетом признает сам язык: «…para mí la sola [autoridad] irrecusable en lo tocante a una lengua es la lengua misma. […] Acepto las prácticas como la lengua las presenta; sin imaginarias elipsis, sin otras explicaciones que las que se reducen a ilustrar el uso por el uso»210. Таким образом, Бельо отказывается от метода априорного изучения языковых явлений, присущего рационализму. Его грамматика строится на принципе «a posteriori», т.е. на принципе предварительного наблюдения, и в основе ее лежит индуктивный метод. Здесь его позиции схожи с принципами, развивавшимися философской грамматикой XVIII в. на базе английского эмпиризма и его последователей во Франции211. По словам академика Г. В. Степанова, «…антилогицизм и грамматический антидогматизм, проявившиеся в знаменитой работе Бельо, открывали путь для наблюдений над реальным функционированием грамматической системы языка и своеобразными модификациями аффективного характера у различных носителей единого испанского языка»212.

Завершая «Пролог», Бельо останавливается на том, что он называет главной причиной, побудившей его взяться за свой труд: опасность потери испанским языком его целостности. Венесуэльский ученый считает необходимым сохранение испанского языка как средства общения, как инструмента, связующего народы двух континентов. Наибольшую опасность он видит в нашествии синтаксических неологизмов, затрагивающих структуру языка и грозящих превратить испанский язык во множество беспорядочных, варварских диалектов, зародышей будущих языков, как уже это когда-то случилось с латынью.

Стремление сохранить единство испанского языка сочетается у Бельо с пониманием своеобразия испано-американских вариантов. Он допускает появление в языке жителей Америки новых слов и выражений из местных языков, сохранение слов, считающихся в Испании устаревшими, или образование неологизмов по испанским моделям: Чили и Венесуэла имеют такое же право на уважение особенностей речи их жителей, как Арагон и Андалусия, если они характерны для обихода образованных людей.

Такой взвешенный подход Бельо к вопросу о статусе латиноамериканских вариантов испанского языка сыграл решающую роль в формировании национальной лингвистической традиции, что стало особенно заметно во второй половине 20 в., когда языковая политика Испании начала заметно ориентироваться на сохранение единства испанского языка при равном уважении всех национальных особенностей. В частности, реформа 1978 г. Испанской Королевской Академии была направлена на усиление связи с ибероамериканскими академиями; существенным нововведением проекта академической грамматики 1973 г. стало включение примеров их произведений латиноамериканских авторов. На международных конгрессах много говорится о необходимости унификации, например, языка средств массовой информации, причем звучит этот призыв и из уст короля Испании. В 1999 г., на рубеже веков, Испанская Академия публикует новое издание своей «Орфографии» с визами всех академий языка стран Латинской Америки и США, а вышедшая в том же году под патронажем Академии «Дескриптивная грамматика испанского языка»213 ориентирована на отражение особенностей всех национальных языковых вариантов.

Что касается собственно грамматической теории Андреса Бельо, то отметим лишь ряд моментов. Несомненно, что во всей последующей испанской грамматической традиции не было, практически, работ не учитывавших, так или иначе, точку зрения венесуэльского ученого. Академическая грамматика, хоть и с некоторым отставанием, также существенно заимствовала у нашего автора. Особенно серьезно проявилось его влияние в издании 1920 г.

В своей грамматике Бельо, вслед за другими испанскими авторами эпохи, отдает дань идеям французского рационализма, считая, что критерием классификации является разум, с помощью которого выявляются функции слов в предложении. Ученый пишет: «Классификация слов — это, собственно говоря, классификация грамматических функций»214. Функционально-синтаксический критерий выделения частей речи положен в основу предлагаемой венесуэльским автором классификации. Выделение именно этого критерия, как основного, системообразующего, явилось несомненным новшеством в испанской грамматической традиции. И хотя Бельо при необходимости прибегает в работе и к семантическим, и к формальным дефинициям, последовательное использование одного, а именно, функционального критерия, помогает ему создать стройное грамматическое описание испанского языка.

Семь частей речи, выделяемые Бельо (существительное, прилагательное, глагол, наречие, предлог, союз, междометие), не являются для него различными способами отражения действительности, предметов, действий, мыслей или эмоций человека, ни формальными субстанциями, в большей или меньшей степени подверженными изменениям. Это — лишь названия различных функций, которые присущи словам в предложении. Так, основная функция существительного — быть подлежащим (или дополнением) предложения, поэтому оно является для Бельо основным, доминантным словом, словом «первого уровня».

К словам «второго уровня» относятся глагол и прилагательное, объединенные вместе в силу того, что их основная функция в предложении — непосредственно изменять, определять существительное-подлежащее. Глагол всегда является сказуемым предложения, прилагательное — определением, независимо от того, употребляется ли оно контактно с именем существительным, или дистантно, входя в состав составного сказуемого в качестве его предикативной части. Наречие является словом «низшего» порядка, ибо выполняет функцию вторичного изменения слов («adverbio modifica modificaciones»), т.е. непосредственно изменяет и определяет слова «второго уровня»; слова же «первого уровня» — существительные — оно изменяет лишь косвенно, опосредованно.

Характерно, что для Бельо части речи представляют собой не четко закрепленные категории, а лишь приблизительные характеристики этих категорий. Одному слову, с его точки зрения, можно придать разное грамматическое значение, так как грамматические категории суть функции, свободные места для того, чтобы быть наполненными конкретным содержанием. Подтверждается это тем, что одни части речи могут выполнять функции других: «Las palabras mudan frecuentemente de oficios, y pasan por consiguiente de una clase a otra. […] Algo, nada, que son sustantivos en algo sobra, nada falta, puesto que hacen oficio de sujetos, son adverbios en el niño es algo perezoso, donde algo modifica el adjetivo perezoso, y en la niña no adelanta nada, donde nada modifica a la frase verbal no adelanta…»215.

Именно в силу особенностей употребления имена существительные и прилагательные объединены ученым в один большой класс имен, а местоимения, артикли и числительные входят в имена как подклассы. Впервые в испанской традиции местоимение было так решительно лишено статуса особой части речи. Единообразие выполняемых функций позволяет автору отнести артикль к подклассу прилагательных. Определенный артикль, по его мнению, по функции совпадает с указательными местоимениями, а неопределенный помещен автором в разряд количественных числительных, также являющихся, в свою очередь, именами прилагательными. Надо отметить, что Испанская Академия, хотя и придерживалась преимущественно логико-семантических критериев, включила позднее в свои издания отдельные элементы доктрины Бельо. Например, в издании академической грамматики 1920 г. заметно стремление ориентироваться на мнение Бельо в трактовке функций местоимений, делении артикля на определенный и неопределенный и др.

Большой интерес представляет описание глагольной системы испанского языка в «Кастильской грамматике» Андреса Бельо. Здесь можно без преувеличения сказать, что все последующие серьезные грамматисты не могли не ссылаться на теорию Бельо. Уже в дефиниции глагола как части речи он отходит от привычных семантико-морфологических критериев, демонстрируя последовательное применение выбранного функционального подхода. Его определение исключает наличие в языке субстантивных и адъективных глаголов, так как в синтаксическом плане все глаголы выполняют одну и ту же функцию, являясь сказуемым в предложении и указывая на лицо и число подлежащего.

Бельо подробно анализирует такие классы глаголов, как переходные, непереходные, возвратные и безличные, в главе о типах предложений, т.е. исходит из структуры предложения: определяющим для него является употребление глагола в той или иной конструкции.

При характеристике глагольных наклонений венесуэльский ученый, используя дистрибутивный критерий, выделяет две большие группы, на которые распадаются глагольные окончания в зависимости от значения управляющего предложением слова, и соотносит их с двумя основными наклонениями: изъявительным и сослагательным (Indicativo и Subjuntivo). Характерно, что форму на -ría ученый, вопреки сложившейся традиции объединять ее с формами имперфекта сослагательного наклонения на -ra/-se, включил в изъявительное наклонение, так как контексты, в которых появляются формы индикатива, полностью совпадают с контекстами, где возможна форма на -ría. Под его влиянием Академия в 1920 г. пересматривает подход к этой форме и исключает ее из форм сослагательного наклонения, создав новое для испанской традиции наклонение Potencial (Condicional), а в проекте 1973 г. уже полностью повторяет точку зрения Бельо.

Особого внимания заслуживает разработанная Андресом Бельо система глагольных времен, учитывающая их деление на абсолютные и относительные, в которой, по мнению многих исследователей, наиболее полно воплотились принципы грамматики Пор-Рояля. Классификация Бельо дает представление не только о каждом отдельном времени, но и о связях, существующих между временами одного наклонения.

Бельо предлагает новые названия времен, которые являются прямым отражением их семантической связи с временной осью. В глагольной системе Бельо учитываются такие характеристики действия как предшествование моменту речи — anterioridad (A), одновременность — coexistencia (C), следование — posterioridad (P). Академическая грамматика заимствует у нашего автора объяснения значения временных форм глагола и, прежде всего, форм прошедшего времени he cantado, canté, hube cantado.

Данная классификация глагольных времен имеет еще одну цель — педагогическую. Выработанная ученым терминология удобна и проста. И по сей день обучение в странах Латинской Америки ориентировано на терминологию Бельо. Таким образом, например, формы pluscuamperfecto или condicional compuesto там принято называть ante-co-pretérito и ante-pos-pretérito.

Работа Бельо, возможно, единственная в испанской грамматической традиции, сохраняет такую актуальность на протяжении столь длительного времени. Например, в уже упоминавшейся трехтомной «Дескриптивной грамматике» 1999 г., объемом более 5 тысяч страниц, практически нет раздела, где в библиографии не указывалась бы «Кастильская грамматика» Андреса Бельо.

В лингвистической литературе истоки грамматических воззрений Бельо ищут в традиции Пор-Рояля и трудах французских сенсуалистов, в английском эмпиризме и испанской грамматической школе. При всей справедливости этих заключений надо помнить, что Андрес Бельо был, прежде всего, талантливым ученым, следовавшим не определенным догмам, а языковому узусу.

Наверное, только два автора в испанской лингвистической традиции оказали столь существенное влияние на становление и развитие канона грамматического описания — это Небриха и Бельо. Стройность сочинения, единообразие критериев при описании грамматических явлений, опора на традиции и несомненное новаторство объединяют эти выдающиеся труды.

Н.М. Фирсова

Активные процессы в современном испанском языке Испании

В испанском языке Испании после конца диктаторского режима Франко наблюдаются радикальные изменения. Выделим, с точки зрения автора, главные причины произошедших преобразований.

Во-первых, коренные трансформации в политической, экономической, социальной и культурной областях. В частности, вступление Испании в Европейское сообщество.

Во-вторых, мощнейшее развитие средств массовой информации и коммуникации наряду с постепенным забвением художественной литературы. Абсолютизация функции воздействия в ущерб остальным функциям языка. Небывалый рост рекламных текстов. Устные СМИ — основной канал приобщения к информации.

В-третьих, сдвиг в представлении об эталоне «хорошей» речи.

В-четвертых, снижение числа лиц, пользующихся письменной формой языка.

Опираясь на труды ряда испанских и отечественных исследователей (Ф. Ласаро Карретера, Э. Лоренсы, А. Грихельмо, А. Бриза, Х.А. Миранды, М. Этксебаррия, Ф. Саватера, В.С. Виноградова, Н.М. Фирсовой и др.), отметим основные изменения в современном испанском языке бывшей метрополии.

Активно развивается феномен демократизации общения: официальный регистр коммуникации меняется на неофициальный, что предопределило кардинальные сдвиги в функционировании местоименных (tú, usted), а также лексических форм обращения (señorito/a, señor/a, don/doña, caballero, etc.)1. По данному поводу у Ф. Ласаро Карретера находим следующие строки: «Кажется, что тот кто слушает и тот, кто говорит знают друг друга всю жизнь. Обращается один к другому на «ты» и просто по имени»2. Практически форма обращения usted вышла из употребления в целом ряде этикетных ситуаций. К примеру, узуально обращение на tú и по имени студента к преподавателю:

Juan, ¿me puedes dejar el programa?

— Mañana te lo traigo.

Ориентация на Запад в социально-культурных областях послужила важным стимулом для развития все нарастающей тенденции в употреблении англицизмов. Как указывает А. Грихельмо, менее чем за полвека в испанском языке появилось столько заимствований из английского языка, сколько за восемь веков из арабского3. Ф. Ласаро Карретер пишет, что в наши дни «иноязычные слова кишат (pululan)» в испанском языке4. Отметим, что современные англицизмы сейчас очень часто входят в обиход в качестве синонимов к уже существующим испанским лексическим единицам, нередко вытесняя их из употребления: (interview вместо entrevista, spray (pulverizador), trailer (avance), mass media (medios de comunicación, medios informativos), show (espectáculo), etc.

Англицизмы широко представлены в различных сферах коммуникации: в газетных, рекламных текстах, в частности. К примеру: ¿Qué ofece e-learning frente a los estudios convencionales? (El Mundo, 28 de octubre de 2003); Indra, compañía dedicada a las tecnologías de la información instalará una factoría en Badajoz, desde donde se servirá software (aplicaciones informáticas) para proyectos de la empresa (El País, 27.05.2004)

Corre conmigo el Tour fantástico (ABC, 26-5-2000)

Они используются и в речи персонажей, и в авторской речи: Josefina vaciló y me dijo:

I love you, tío.

— Yyo te quiero, mi amor.

(A. Pérez-Reverte)

Cuando volvieron a aparecer, oliendo afershave y al perfume bueno ... los encontré muy guapos.

(R. Montero)

Ф. Ласаро Карретер, А. Грихельмо, Ф. Родригес Адрадос, другие испанские лингвисты, а также писатели резко отрицательно относятся к столь обильному использованию англицизмов и расценивают данный феномен как низкопоклонство перед американцами и неосознанное пренебрежение к собственной культуре. В связи со столь широким употреблением англицизмов в последние годы в Испании были изданы специальные словари англицизмов5.

Имеет место четко выраженное упрощение в использовании языковых средств, наблюдаемое не только в разговорной речи, но и в других «разновидностях»6 языка. Так, в частности, для разговорной речи молодежи, в первую очередь, характерно высокочастотное употребление усеченных лексических единиц: boli (bolígrato), compi (compañero), disco (discoteca), díver (divertido), peque (pequeño), peli (película), poli (policía), secre (secretaria), trajo (trabajo), tele (televisor), tranqui (tranquilo), etc.

Усеченные лексические единицы включаются и в газетный материал, нередко в рекламные тексты и тексты объявлений: «El show de los peques» (El Mundo, 28 de octobre, 2003).; «Llega el vídeo a tu móvil» (ABC, 12/10, 2003); «Se necesita para bar disco personal de office» (El País, 25.07.04).

Наблюдается опущение предлогов. Например: Las Autoridades Sanitarias advierten (de) que el tabaco perjudica seriamente (a) la salud (реклама на пачках папирос или сигарет).

— ¡Quéate en casa a cuidar los niños, meona!

— Gilipollas, machista de mierda — aulló Mercedes.

(C. Rico-Godoy)

Ярко выражена ориентация на эмоционально-экспрессивное восприятие действительности. Снимаются стилистические запреты.

В.С. Виноградов, описывая современную речь испанских политиков, указывает, что в составе устных и письменных текстов лиц данной категории общества лишь 60-70 процентов (в зависимости от личности политика) составляет обычная стилистически нейтральная лексика. «Другая часть лексических единиц стилистически окрашена. Их большинство заимствовано из обиходно-разговорной речи, просторечия, жаргонов и даже бранных слов и оборотов. Именно этот лексический пласт связан, прежде всего, с реализацией функции воздействия … Употребление маргинальной лексики иногда на грани допустимого»7.

В разговорной речи (как явствует из вышесказанного не только низших слоев общества, молодежи и лиц мужского пола) прослеживается усиленный приток жаргонной, вульгарной, грубой и даже обсценной, инвективной лексики: ¡cabrón!, ¡de puta madre!, ¡vete al carajo!, etc. Данный феномен находит отражение в речи персонажей в современной художественной литературе. К примеру:

— ¿Ha rellenado usted el impreso?

— He rellenado el impreso, que se perderá en el caos que es esa oficina, y me he cagado de paso en la puta madre de la compañía de mierda.

(C. Rico-Godoy)

Имеют место резкие расхождения как в речевой, так и в языковой культуре испанской молодежи, с одной стороны, и лиц старшего поколения, с другой. Ф. Ласаро Карретер пишет: «Огромное число учащейся молодежи (включая студентов) не понимает язык преподавателя»8.

Характерной чертой письменных работ школьников и студентов стало: высокочастотное отсутствие графического ударения в случаях, предусмотренных правилами испанской орфографии; путаница в использовании ll и y, а также h; большое число грамматических, лексических и стилистических ошибок.

В речи молодежи наблюдается ярко выраженное обеднение лексического фонда. К примеру, междометие ¡guay! может обозначать: bueno, estupendo, interesante, sorpredente, artístico, apreciable, ágil, etc.

В речевой культуре молодежи отмечается высокая престижность иноязычной лексики.

Сегодняшняя языковая ситуация в Испании характеризуется заметным ростом билингвизма9 (особенно в Каталонии), что влияет на определенные преобразования в функционировании испанского языка. В наши дни в Каталонии прослеживается четко выраженная тенденция к каталонизации испанского языка: высокочастотно включение в разговорную речь испаноговорящих жителей Каталонии каталонских слов, в ряде случаев трансформированных. Например: No pasa res (nada) … Esta última pieza la tocó sujetando el acordeón con los pies descalzos ... ¡Pobre — pensaba — además de charnego, contrahecho! ¡Esguerrat! (J. Marsé). Увеличилось число заимствований из каталонского языка (напр., fideuá — название национального каталонского блюда (паелья с вермишелью)).

В 1994 г. Ф. Ласаро Карретер направил письмо президенту Испании, в котором просил усилить защиту испанского (кастильского) языка в билингвальных сообществах. В письме говорилось о том, что среди прочих мер защиты испанского языка необходимо его сохранение на всех топонимических указателях, чтобы ни один испанец не испытывал бы каких-либо затруднений и не чувствовал бы себя иностранцем в своей стране10.

Язык текстов испанских СМИ претерпевает эволюцию речевых стандартов: отмечается снижение языковой планки. Отмечается широкий приток разговорных средств коммуникации. Речь идет об употреблении в СМИ варваризмов, жаргонизмов, вульгаризмов и, как уже отмечалось, огромного числа англицизмов.

Вступление Испании в Европейский Союз обусловило появление в испанском языке значительного числа неологизмов (образованных синтаксико-морфологическим способом), которые, в первую очередь, узуальны в СМИ: eurodiputado, eurocomisión, euromercado, eurocomisaría, eurovisión, eurozona, etc. Прежняя денежная единица peseta заменена европейской денежной единицей — euro.

Fuentes de la Eurocomisión denunciaron ayer una serie de maniobras realizados por los gobiernoa de la UE...(El Mundo, 28 de octobre de 2003).

Испанские лингвисты, ученые, журналисты, общественные деятели (Ф. Ласаро Карретер, А. Грихельмо, Ф. Родригес Адрадос, Ф. Саватер и др.), отмечают общий кризис вербальной культуры в испанском обществе, высказывают резонное опасение за судьбу литературного языка.

Рассматриваемая в статье тема многопланова и еще недостаточно изучена. Думается, что постановка некоторых проблем дает материал для их дальнейшей разработки.

И.И. Челышева

Язык Корсики: проблемы описания и проблемы существования

В 1767 г. французский король купил у генуэзцев Корсику. Генуя рассталась с островом, которым владела почти пятьсот лет, но так и не смогла окончательно покорить. С тех пор этническая, культурная и языковая палитра Франции обогатилась ярким компонентом, а три десятилетия спустя корсиканец Наполеоне Бонапарте, родившийся через два года после приобретения французами острова, изменил ход истории Франции.

Для коренных жителей Корсики всегда была характерна четкая этническая и культурная идентификация, связанная, в том числе, и с родным наречием корсиканцев. По справедливому замечанию В. Г. Гака, «жизненность корсиканского диалекта обеспечивается, прежде всего, тем, что в сознании его носителей он выступает «как эмблема жителей острова» (Гак 1990, 140). Это подтверждается символическим названием корсиканского — lingua d’ie, по утвердительной частице ie ‘да’, выделяющей язык острова среди других романских языков. Корсиканский клирик Джованни дела Гросса, писавший на исходе XVI в. «Историю Корсики», перечисляя красоты и богатства острова (пшеница, фрукты, орехи, грибы, рыба, кораллы, мед и т.д.) заключает: «А еще там есть прекрасный язык (una buona lingua), в котором немало хороших слов, которые похожи и соответствуют словам греческим и латинским…» (L’italiano nelle regioni 1994, 901).

В настоящее время на корсиканском говорят около 160 тыс. чел.; кроме Корсики, он звучит на итальянском острове Капрайя у берегов Тосканы и на архипелаге Ла Маддалена у побережья Сардинии. Кроме того, тысячи корсиканских эмигрантов расселены сейчас по всей Франции, так что, по определению самих корсиканцев, к «corsi di drintu» букв. ‘корсиканцы внутри’ стоит прибавить и «сorsi di fora» ‘корсиканцы снаружи’.

В данной статье мы затронем некоторые ключевые для корсиканского ареала проблемы, которые, в теоретическом плане, важны для всего романского языкознания в целом. Мы не ставим своей целью однозначно определить место корсиканского в классификации романских языков и его статус, но хотели бы показать, почему и то, и другое является предметом дискуссий, и насколько это важно для функционирования корсиканского сегодня.

Если попытаться обосновать некоторые общие закономерности формирования и развития корсиканского, то решающим окажется взаимодействие трех факторов. Первый из них можно обозначить по-французски емким словом insularité (итал. insularità) ‘островное положение’, ‘островной характер’. Язык Корсики далеко не однороден, но оказавшиеся в едином пространстве острова наречия воспринимаются как нечто целое, противопоставляясь идиомам за пределами острова, как носителями языка, так и исследователями. Второй фактор – это положение Корсики, не только в географическом, но и в геополитическом, и в культурном отношении «на перекрестке» Средиземного моря. На востоке, образуя естественный мост между Корсикой и Апеннинским полуостровом, тянутся острова Тосканского Архипелага, к югу вплотную подходит северная оконечность Сардинии. Интенсивные контакты, в том числе и языковые, связывали Корсику, как с Тосканой, так и с Сардинией. Начиная с XVIII в. Корсика к тому же оказалась и «на перекрестке» между Италией и Францией. И как третий фактор можно выделить особенности природной структуры самого острова. Горная цепь, идущая с вдоль острова делит Корсику на две части: северо-западная ‘по эту сторону гор’ — франц. Haute-Corse, En-Deça des Monts, корсиканск. Cismonte, и юго-восточная ‘по ту сторону гор’ — франц. Corse-du-Sud, Au-Delà des Monts, корсиканск. Pumonte. Иногда эти части именуют просто «Север» и «Юг», хотя это не соответствует реальному географическому положению. «Север» — это регион, обращенный во вне, открытый влияниям и контактам; «Юг» — более замкнутый, консервативный, сохраняющий автохтонные характеристики. Недаром уже в упомянутой выше хронике XVI в., а также в более поздних памятниках, первую часть именуют «Banda di fuori» ‘наружная, внешняя сторона’, а вторую — «Banda di dentro» ‘внутренняя сторона’. Это противопоставление отразилось и в характере заселения Корсики, и в экономической структуре, и в языке. К этому следует прибавить, что внутренние районы острова нередко представляют собой замкнутые долины, сообщение между которыми затруднено, что также оставило след и в языковом развитии.

Корсика и Сардиния стали первыми завоеваниями Рима за пределами Апеннинского полуострова (III в. до н.э.). Вопрос о дороманском языковом субстрате корсиканского особых дискуссий не вызывает, хотя никаких свидетельств языка корсов, населявших остров, не сохранилось. Обычно постулируется единство дороманского субстрата Корсики и Сардинии, но следует учитывать, что оба острова принадлежат к тем регионам, где субстрат определяется скорее по отсутствию сведений о нем, чем по их наличию. Это ареал так называемого «средиземноморского» субстрата, общего для Корсики, Сардинии и части Крайнего Юга Италии, иногда обозначаемого более узким географическим определением «тирренский». Давшие название острову корсы проживали и на Сардинии; древнейшее население обоих островов было, скорее всего, неоднородным (в частности, на Корсике прослеживается присутствие лигурских племен); археологические изыскания свидетельствуют об общности цивилизации. К середине VI в до н.э. Корсикой завладели этруски, а на обращенном к Апеннинскому полуострову побережье расселились карфагеняне, говорившие на пунийском. Уже в древнейшую эпоху проявилась особенность расселения этносов на острове: завоеватели укреплялись на северо-восточном побережье, а автохтонное население сосредотачивалось за горной грядой, во внутренних районах. Так противостояли корсы и пунийцам, и этрускам, и римлянам.

Суждения древних о языке корсов сохранились с I в до н.э. Диодор Сицилийский писал, что язык этот странен и труден для понимания. В I в. н.э. Сенека, отправленный на остров в изгнание, заметил, что в этом языке есть сходство с языком пиренейского племени кантабров, с которым Сенека, уроженец Иберии, был знаком.

После завоевания Корсики франками Пипина Короткого (VIII в.) остров был передан папе римскому. Но реальную власть на Корсике обрели крупные светские и церковные синьоры Западной Тосканы, в том числе епископы Лукки и Пизы. В 1077 г. Пиза, крупнейший город — порт Тосканы, закрепила Корсику за собой. В 1284 г., после поражения Пизы в битве при Мелории, Корсика перешла под власть соперницы Пизы, морской республики Генуи.

Такое историческое развитие оказало глубокое влияние на язык острова. С VIII в. началась тосканизация Корсики, ставшая более интенсивной после перехода острова под власть Пизы. Из Тосканы на остров прибывали священнослужители и торговцы, моряки и чиновники, крестьяне и ремесленники. Они принесли на Корсику тосканский диалект Италии, который, в его флорентийском варианте, станет с XVI в. общеитальянским литературным языком. Переход Корсики под власть Генуи не изменил ситуации. Генуэзцы образовали в городе Бонифачо свою колонию, где до сих пор сохранился генуэзский говор лигурского диалекта. Но преобладающую роль продолжал играть тосканский диалект, изменявший романское наречие коренных жителей острова. Именно тосканский использовался как письменный язык Корсики.

На Корсике так и не сложилось средневековой скрипты, то есть письменной местной традиции, предшествующей утверждению литературного языка. Первым памятником считаются свидетельские показания 1400 г., а первым литературным текстом — уже упоминавшаяся «Историю Корсики» 1594 г., но и в том, и в другом случае речь идет скорее об итальянском с вкраплениями корсиканских элементов. Лишь в 1791 г. публикуется первый текст, сознательно напечатанный на корсиканском, а не на итальянском – запись речи местного политика.

Степень проникновения тосканского оказалось различна в зависимости от района острова. Наиболее глубоко был тосканизирован крайний север и запад, а за горной грядой, особенно, в самой южной части острова, максимально удержались языковые черты, характеризовавшие сардо-корсиканскую общность. К тому же, во внутренних районах во многом обособленно существовали отдельные коммуны, именовавшиеся на Корсике «pievi» ‘приходы’ и нередко возглавляемые полновластными и своевольными синьорами, враждовавшими с соседями. Языковое развитие таких замкнутых общин могло проходить достаточно изолированно (подробно о тосканизации см. Bottiglione 1926, 1927).

В результате Корсика оказалась в числе тех романских регионов, где языковое развитие шло не линейно, то есть существующий романский идиом не является прямым потомком распространившейся в результате романизации латыни. Тосканизация нарушила генетическое единство Корсики и Сардинии, противопоставив корсиканский, в каких-то характеристиках, сардинскому. Заметим, правда, что степень этого единства реконструируется лишь гипотетически. Но для отдельных зон обоих островов эти связи оказались позднее, в известной мере, восстановлены, поскольку, начиная с XVI в., корсиканские переселенцы колонизовали область Галлуру на северо-востоке Сардинии, опустевшую после эпидемий чумы.

Кроме того, оказалась разрушена и языковая гомогенность самого острова (правда, и здесь утверждение об этой гомогенности строится, из-за отсутствия языковых свидетельств, лишь на основании предположений). В сознании носителей языка на Корсике противопоставляются corsu supranu ‘верхний корсиканский’, или cismontincu, распространенный на Севере, и corsu suttanu ‘нижнекорсиканский’, или pumuntincu, распространный на Юге. Но диалектологам ситуация представляется гораздо более сложной. Исходя из степени тосканизации и степени сохранения автохтонных характеристик предлагается выделять четыре зоны: тосканизированный северо-восток, переходную северо-западную зону, консервативную южную и архаическую зону крайнего юга (Melillo 1977). Это разделение и эта терминология являются далеко не общепринятым, и на выбор исследователей часто влияет стоящая перед ними задача. Так, например, автор, берущий за исходную точку описания южные варианты, делит Юг на Haut-Sud, Moyen-Sud, Sud-du-Sud (Giacomo-Marcellesi 1977).

Ситуация осложняется тем, что диалектные характеристики разных зон накладываются друг на друга, перекрываясь по принципу «черепичного покрытия». Однако постепенность перехода от одной зоны к другой нарушается неравномерным переплетением в различных частях острова северных и южных характеристик. Видимо, некоторые микрозоны сложились в результате изоляции отдельных средневековых «приходов». Существует район, где сочетаются типично южные и типично северные характеристики (долина реки Тараво).

Такая ситуация неизбежно создает проблемы при попытке однозначно сформулировать ответ по крайней мере на два вопроса. Во-первых, какое место занимает корсиканский в классификации романских языков и каков его статус? Несмотря на теоретический и, в некотором смысле, схоластический характер этого вопроса, он жизненно важен для корсиканского, поскольку дает импульс для утверждения этого идиома как отдельного языка. И, во-вторых, каковы основные структурные характеристики корсиканского? Причем ответ на этот вопрос неизбежно влияет на постановку проблемы выбора нормы, что в настоящее время очень актуально для Корсики.

Ф.Диц причислял корсиканский к тосканским диалектам Италии; В.Мейер-Любке объединял его с наречиями северной Сардинии – сассарским и галлурским. М. Вагнер рассматривал его как переходный между итальянским и сардинским. Сторонником безусловного включения Корсики в число диалектов Италии был Г.Рольфс, работа которого, посвященная корсиканскому носит многозначительное название «L’italianità linguistica della Corsica» (1949). Г.Рольфс обратил внимание на то, что корсиканский имеет сходство скорее со старотосканским, чем с современным языком: «Действительно, язык, что слышится сегодня на Корсике, схож со старотосканским языком додантовской эпохи больше, чем с любым другим наречием» (Rohlfs 1952, 67). Существует достаточно полный список тех языковых фактов, по которым корсиканский совпадает с сардинским, или с тосканским (в этом случае учитывают как старотосканский, так и современный, а также как литературный язык, построенный на флорентийском наречии тосканского, так и говоры Тосканы), или с южными диалектами Италии (см. Guarnerio 1892-1894, 1896-1898; Merlo 1925).

Для более или менее исчерпывающего определения места тосканского приходится соединять в нем малосоединимые вещи; см., например, у Дж.Пеллегрини: «Корсика, в языковом плане, без всякого сомнения, является итальянской… местные же диалекты – преимущественно тосканского типа и, частично, близки к сардинскому» (Pellegrini 1977, 61). Сложность заключается в том, что тосканский и сардинский структурный тип во многом противоположны друг другу. Однако противоречия в такой постановке вопроса нет. Говоря об итальянском, принято иметь в виду не только литературный язык, но и совокупность идиомов, именуемых диалектами Италии. Это обладающие различной структурой варианты представляют собой, по большей части, результат линейного развития латыни на соответствующих субстратных основах. С точки зрения структуры, пьемонтский, например, отстоит от итальянского литературного языка гораздо дальше корсиканского. В генетическом плане сложная история корсиканского выделяет его среди диалектов Италии, но и среди них есть такие, чье формирование осложнено влиянием другого идиома, например, диалект города Рима, также подвергшийся сильной тосканизации и утративший многие исконные южные черты. Но объединение диалектов Италии в некое единое целое происходит сокрее не по структурным, а по социолингвистическим критериям. Определяющим оказывается функциональное сосуществование с итальянским литературным языком, основанном на литературной форме флорентийского наречия тосканского диалекта, и языковое сознание носителей. Приходится учитывать и исследовательскую традицию. Однако корсиканский с конца XVIII в. оказался за пределами этой функциональной парадигмы, сосуществуя с французским. Кроме того, мы уже упоминали о четкой этнической, а часто и языковой, самоидентификации корсиканцев, не считающих себя итальянцами.

Со структурной точки зрения несомненно сходство корсиканского и галлурского на севере Сардинии. При рассмотрении вопроса о диалектном членении Сардинии галлурский и соседний с ним сассарский вообще нередко выделяют из состава сардинских диалектов и они оказываются некими переходными «диалектами без языка». С точки зрения структурного своеобразия, представляется возможным объединить южнокорсиканские варианты с галлурским и сассарским. Но традиция разбивать корсиканский диалектный континуум, отсекая от него говоры Крайнего Юга, наиболее сходные с сардинскими, широкого распространения не получила. Ей препятствует то самое ощущение insularité, о котором мы уже упоминали.

Сложность в определении того места, которое занимает среди романских идиомов корсиканский, порождена языковой реальностью. Но есть и обратная связь: установка на тот или иной выбор этого места влияет на выбор тех характеристик, которые толкуются как типологически важные для корсиканского. Языковая реальность Корсики не позволяет «не замечать» существенных отличий между языковыми вариантами, а история делает невозможным тот путь, который прошла Италия – выбор нормы «по праву шедевра», на основании некоего литературного авторитета. Поэтому для определения современного состояния корсиканского выбрана формулировка «une langue polynomique» ‘многочленный язык’. Это «язык, единство которого является абстракцией, … существование которого основано на общем решении тех, кто на нем говорит, дать ему особое название и признать его независимым от других признанных языков» (Marcellesi 1984, 310).

Чтобы проиллюстрировать абстрактный характер единства корсиканского, отметим лишь некоторые существенные различия в плане фонетики. Так, на Юге существует ударный вокализм «сардинского» типа (пять гласных фонем: /a/, /e/, /i/,/o/ /u/, причем в историческом плане отсутствует слияние лат. Ē и Ĭ, а также Ō и Ŭ). Безударный вокализм сводится на Юге к /i/, /a/, /u/. На Севере же ударный вокализм западнороманского типа (семь фонем, как в итальянском: /a/, /e/, /ε/, /i/, /o/, /ą/, /u/). Но при этом для северных диалектов характерна инверсия общего для большинства романских языков соотношения между долготой латинских гласных и качеством романских гласных. При обычном переходе долгих в закрытые, а кратких — в открытые, в Северной Корсике соотношение оказывается обратным. Ср. лат. TĒLA > сев.-корсиканск. [tεla], итал. [tela], лат. PĔDEM > сев.-корсиканск. [pede], итал. piede [pjεde], лат. SŌLEM > сев.-корсиканск. [sąle], итал. [sole]. Это явление, видимо, стало результатом тосканизации, когда исходная фонологическая система оказалась измененной, но полного уподобления тосканскому не произошло.

Консонантизм Севера и, в гораздо меньшей степени, Юга отличается разнообразными чередованиями типа сандхи. Чередуются согласные в сильной позиции — в абсолютном начале и после согласного, и в слабой позиции — между гласными: fame [fãme] ‘голод’, pane [pãne] ‘хлеб’, cima [t∫ima] ‘вершина’, но с определенным артиклем a fame [a vãme], u pane [u bãne], a cima [a dʒima] и т.д. Эта вариативность делает корсиканский достаточно сложным для изучения; см., например, как средствами французской орфографии пытаются передать для неподготовленного читателя корсиканское произношение в диалоге авторы учебника «Le corse sans peine» из популярной серии «La Méthode Assimil»: — Site in salute, a vi dicu eiu… — A credi? Viderai quand’è tu averai i me anni!‘ —Вы здоровы, это я вам говорю… — Ты так думаешь? Посмотришь, когда доживешь до моих лет!’ (Marchetti 1974, 6-7). Это предлагается читать так: sidè ‘n saloudè, a oui igou éou… a gréhi? bihèra-i gouan’d’ è tou aouèra-i i mè anni!

Даже эти явления (а ими далеко не исчерпываются различия между существующими на Корсике вариантами) иногда меняют до неузнаваемости облик слова. При написании, например, в традиционной орфографии, ориентированной на итальянскую, слова a pelle ‘шкура, кожа’, произношение колеблется от [a bel:e] на Севере до [a pεd:i] на Юге с возможными промежуточными вариантами.

Реально же оказывается, что исследователи вынуждены выбирать предмет описания и сосредотачивают свое внимание на том или на другом говоре. Причем чем корректнее лингвистическое описание, тем более дробным оказыватся описываемый объект. Так, например, в работе М.-Ж. Дальбера-Стефанаджи взяты говоры двух населенных пунктов; один северного, а другой южного типа. Автор проводит их сопоставления, пытаясь выделить некоторые общие закономерности фонетической структуры корсиканского в целом (Dalbera-Stefanaggi 1991). «Соломоново» решение было найдено в уже упоминавшемся учебнике «Le corse sans peine»: уроки с 1 по 49 основаны на северном варианте, а с 50 по 70 – на южном, причем писали их разные авторы. Определенная сложность заключается и в том, что все описания ориентированы на устную форму языка, поскольку, как мы уже отмечали, устойчивой письменно-литературной традиции на Корсике не сложилось.

К настоящему времени сложилась традиция, прежде всего по инициативе исследователей-корсиканцев, выделять les indicateurs de corsité — структурные признаки, релевантные для корсиканского как для отдельного идиома. К ним относят, например, сохранение конечного –u, наличие палатализованных окклюзивов /t’/ и /d’/ (ср. лат. diurnum > итал. giorno, но корсиканск. ghiornu [d’ąrnu]); консонантные чередования; апокопированный инфинитив, апофонию в глагольном спряжении; вокатив, вводимый частицей о, перифрастическое будущее и др. (обзор см. в Giacomo-Marcellesi; Muljačić 1989). При этом все эти признаки не уникальны и встречаются в сардинском и/или в диалектах Италии. К тому же они оказываются разбросаны по различным зонам острова и представлены в разнообразных вариантах. Но следует признать, что в таком сочетании они действительно характерны именно для Корсики.

В настоящее время на Корсике сформировалась достаточно сложная языковая стратификация. Локальные говоры дополняются территориально ограниченным койне северного или южного типа. Существует и литературный вариант, который разрабатывался с конца XIX в. на основе северных вариантов. Есть еще сторонники использования в качестве письменно-литературного языка итальянского, который при этом неизбежно приобретает корсиканские черты. Наконец, существует весьма разнообразная гамма корсиканско-французских языковых регистров: это разнообразные варианты francorsu — мезолекта на основе корсиканских говоров и французского, региональный французский с отдельными корсиканскими характеристиками и литературный французский язык. В последние годы, как противовес традиционному литературному языку, ориентированному на северо-восточную основу и сильно итальянизированному, предлагается многовариантная норма, сочетающая основные типологические характеристики корсиканского и допускающая отражение диалектного многообразия.

Как бы ни определять корсиканский – как отдельный романский язык, или как один из итальянских диалектов – а оба этих определения по-своему правомерны — несомненны историческое своеобразие и структурная оригинальность этого идиома. Несомненно и другое. Хотя современная Корсика — самый бедный регион Франции и последние данные подтверждают, что в течение 90-х гг. неуклонно снижалось число тех, кто в той или иной степени владел корсиканским, этот язык достаточно востребован. Корсиканское сообщество заинтересовано в изучении, описании и нормативизации родного языка. К тому же, корсиканский никогда не выпадал из поля зрения специалистов-лингвистов, ибо в этом регионе Романии многие исследователи часто находили подтверждение собственным идеям, даже если эти идеи противоречили друг другу.

Литература

  1. Гак В. Г. Типология состояний двуязычия во Франции // Res Philologica. Филологические исследования. Памяти академика Георгия Владимировича Степанова. 1919-1986. М., 1990.

  2. L’italiano nelle regioni. Testi e documenti. A c. di F. Bruni. Torino, 1994.

  3. Bottiglione G. La penetrazione Toscana e le regioni di Pomonte nei parlari di Corsica (Saggio di riconstruzione storico-linguistica) // L’Italia dialettale. Anno II.1926, L’Italia dialettale. Anno III. 1927. Pisa.

  4. Melillo A. M. Corsica. Pisa, 1977.

  5. Giacomo-Marcellesi M. Corse. Languages of the world. Materials 65. München; Newcastle, 1977.

  6. Rohlfs G. An der Quellen der romanischen Sprachen. Halle, 1952.

  7. Guarnerio P.E. I dialetti odierni di Sassari, della Gallura e della Corsica // Archivio Glottologico Italiano 13 (1892-1894), 14 (1896-1898).

  8. Merlo C. Concordanze corso-italiane centro-meridionali // L’Italia dialettale, 1, 1925.

  9. Pellegrini G.B. Carta dei Dialetti d’Italia. Commento. Pisa, 1977.

  10. Marcellesi J.-B. La définition des langues en domaine roman: les enseignements à tirer de la situation corse // Actes du XVIII Congrès Internationale de Linguistique et Philologie romanes. Vol.5. Aix-en-Provence, 1984.

  11. Marchetti P. Le corse sans peine. Chennevières-sur Marne, 1974.

  12. Dalbera-Stefanaggi M-J. Unité et diversité des parlers corses. Le plan phonologique. Parenté génétique et affinité. Alessandria, 1991.

  13. Giacomo-Marcellesi M. Contributo all’originalità tipologica della lingua corsa // Linguistica e antropologia. Atti del XIV Congresso internazionale di studi, Lecce, 1980. Roma, 1983.

  14. Muljačić Ž. Corsica // La dialettologia italiana oggi. Studi offerti a M.Cortelazzo. Tübingen, 1989.

Ю.А. Шашков

Испанская фразеология с позиций лингвострановедения

В отечественной испанистике проблемам фразеологии испанского языка уделено немало внимания (см. работы В.С. Виноградова, Е.А. Вольф, Н.Н. Курчаткиной, Э.И. Левинтовой, А.В. Супрун и др.). В то же время, несмотря на отдельные публикации, которые касаются лингвострановедческого потенциала фразеологических единиц (ФЕ) в национальных вариантах испанского языка (достаточно сказать, что сообщения на такие темы постоянно звучат на Степановских чтениях в Российском университете дружбы народов (Москва), на Семинаре по проблемам идиоэтнической фразеологии в Российском государственном педагогическом университете им. А.И. Герцена (Санкт-Петербург), эта проблематика изучена еще далеко не полно.

Вместе с тем, фразеологический пласт языка весьма перспективен с точки зрения лингвострановедческих исследований.

Национально-культурная семантика присутствует на всех уровнях языка, однако наиболее ярко она проявляется в так называемых строевых единицах, к которым относятся слова, фразеологизмы и языковые афоризмы.

Строевые единицы языка, являясь результатом длительного развития, фиксируют и передают от одного поколения к другому общественный опыт, они важны не только как средство общения, но и как источники различных общественно значимых сведений. Можно утверждать, что национально-культурная семантика языка — это продукт истории. Прошлое в той мере, в какой оно входит в настоящее, остается актуальным для наших дней, поэтому национально-культурная семантика должна описываться и изучаться не только с синхронической, но и с диахронической точки зрения. Исторический подход к языковой семантике имеет для лингвострановедения большое значение.

На фразеологическом уровне связь истории и культуры народа с языком проявляется особенно ярко. Национальное своеобразие фразеологизмов обусловлено особыми условиями материально-культурной и общественно-экономической жизни народа — носителя языка. Фразеология — сокровищница языка, хранящая древнейшие слова, отжившие свой век грамматические формы и забракованные временем и литературной нормой синтаксические конструкции. Консервируя форму, она консервирует и содержание — национальные обычаи, поверья, исторические предания, образное видение мира.

На основе анализа конкретного языкового материала А.В. Вернер (Вернер, 1998, 16) показывает, что наиболее продуктивными источниками фразеологических единиц с национально-культурным компонентом значения являются:

— производственная деятельность людей;

— различные реалии общественной жизни, нравы, традиции, обычаи, суеверия, предрассудки;

— религия, мифология, фольклор;

— интернациональные фразеологизмы, связанные с высказываниями исторических личностей;

— литературные произведения, легенды.

Положив в основу лингвострановедческий принцип, А.В. Вернер (Вернер,1998, 14) выделяет 4 группы фразеологизмов (каждая из которых делится на несколько подгрупп):

1. фразеологизмы, отражающие особенности природно-географической среды: география, климат, времена года, погода; растительный мир; животный мир;

2. фразеологизмы, отражающие профессиональную деятельность людей. (составляют самую многочисленную группу, сюда же отнесены ФЕ, связанные с различными видами спорта);

3. фразеологизмы, отражающие исторические события и различные стороны быта (обычаи, нравы, поверья, ритуалы) в разные периоды истории и жизни народа;

4. фразеологизмы, отражающие антропонимические и топонимические традиции народа.

Во фразеологизмах с национально-культурным компонентом значения важное место принадлежит реалиям. Вслед за Г.Д. Томахиным, реалию в лингвострановедении (ЛСВ) мы рассматриваем как «предмет (явление культуры), и слово, его обозначающее (явление языка)» (Томахин, 1984, 8). Видимо, эти определения можно несколько расширить и уточнить: реалия в ЛСВ — это предмет или явление (явление культуры) и реалия — это слово или словосочетание, их обозначающие (явление языка)

На наш взгляд, возможна классификация фразеологизмов, исходя из характера имеющихся в них реалий:

«исторические» фразеологизмы (историзмы), в которых видна «специфика исторического развития»:

(un) camisa vieja — ветеран франкистской «фаланги»;

brazo común; brazo del pueblo — представительство от третьего сословия в старых кортесах;

caballero andante — 1) странствующий рыцарь; 2) праздношатающийся нищий дворянин, спесивый не по средствам;

calzas bermejas — красные штаны, которые носила знать, символ знатного происхождения;

¡viva la Pepa! — безразлично; наплевать; до лампочки; хоть бы хны!

военного происхождения:

alzar (levantar) banderas1) призвать под знамена (к оружию); 2) возглавить мятеж (восстание);

correr baquetas — подвергнуться телесному наказанию, проходить сквозь строй;

dar baquetas — гнать сквозь строй;

mandar a alguien a la porra / ¡vete a la porra! — выгнать взашей, послать к черту, послать подальше кого-л.

sentar plaza — пойти в слодаты, завербоваться

связанные с традиционными ремеслами и профессиями:

azacán (водонос): andar(estar) hecho un azacán — работать как каторжный; запариться, измотаться, ног под собой не чуять;

buñolero (продавец пончиков), a tus buñuelos; biñolero, haz tus buñuelos — суди, дружок, не выше сапога; всяк сверчок знай свой шесток;

conocer el percal — хорошо разбираться в чем-то, хорошо знать своё дело

gente de polvillo — каменщики, строительные рабочие;

moza de fortuna, moza alegre — проститутка, гулящая;

связанные с предметами и явлениями тради­ционного национального быта:

bonete (четырехугольная шапочка (головной убор духовенства, ученых): bravo bonete — болван, олух; gran bonete — 1) влиятельное лицо, важная шишка; 2) олух, болван;

cangilón (кувшин, бадья): como (el) cangilón de (una) noria — огромный, вот такой (об отверстии); рот до ушей, не рот, а пасть;

picadillo (мясной фарш): estar (venir) uno de picadillo — быть в ярости, едва сдерживаться; только и ждать случая сорвать на ком-либо свое раздражение;

puchero (похлебка, будничное кушанье; горшок, чугунок): comer en puchero — быть простым, неотесанным; ни сесть ни встать не умеет; comer puchero — 1) есть простую пищу, есть без разносолов; скромно питаться; 2) жить скромно, бедно; жить в нужде;

comer jamón (jamón (окорок, ветчина, приготавливается по специальному традиционному рецепту) — жить припеваючи, как сыр в масле кататься;

(В этой группе ФЕ значительное место занимают фразеологизмы, связанные с национальной кухней, различными мерами, деньгами)

выражения, связанные с тавромахией (боем быков):

a toro parado — легко, без риска, не подвергаясь опасности

clavar (plantar, poner) a uno una banderilla (un par de banderillas) — сказать колкость, съязвить;

gente de coleta — профессиональные тореро;

hay toros y cañas — там скандал, шум; дым коромыслом, дым столбом;

saltarse a la torera — совершенно пренебречь чем-либо, дерзко нарушить, попрать что-либо;

ФЕ с названиями животных и растений:

como borrica sin pollino — обездоленный, обделенный, обиженный судьбой;

como una mosca; como las moscas en verano — назойливый, надоедливый, докучный, приставучий;

gatito muerto — ханжа, лицемер, смиренник, притворщик;

más envidioso que un gato — завистливый, жадный;

toro corridoбывалый человек, стреляный воробей;

importar algo un bledo (un pimiento, un pepino, un rábano, un comino) — мне совершенно безразлично, мне наплевать;

las cañas se vuelven lanzas — игра порою кончается дракой.

Ономастические (личные имена собственные):

buen Juan; Juan de buen alma; Juan de las Viñas — доверчивый, наивный человек, простофиля, добряк

Juan y medio — коротышка, недоросток;

como Pedro por su casa — 1) свободно, непринужденно, привольно, как дома; 2) запросто, без церемоний, беззастенчиво

todo es Juan y Manuela — все это чепуха, вздор, ерунда, не о чем говорить;

trae las de Juan Pámpano — спесив да глуп;

с наименованиями явлений религиозного характера и библеизмы:

armarse la de Dios es Cristoвспыхнуть, завязаться (о ссоре, драке и т.п.); поднялась буча, пыль столбом

echar margaritas a los puercos — метать бисер перед свиньями;

el mes de los Santos — ноябрь;

el niño de la bola — младенец Христос; счастливчик, везучий ребенок;

с географическими названиями и gentilicios:

(como) por los cerros de Ubeda — 1) бог знает где, невесть где; 2) бестолково, несуразно, дико, по-дурацки;

¡ancha Castilla! — не трусь!; смелей!; не робей!; была не была!

corazón de mantequilla de Soria — мягкое, нежное, чувствительное сердце; мягкосердечный, отзывчивый человек;

buscar uno la madre gallega, irse uno con su madre gallega — 1) работать, трудиться, есть трудовой хлеб, зарабатывать на жизнь; 2) искать счастья, удачи, счастливого случая;

justicia catalana — самочинная расправа, самосуд;

parece madrileño — хвастун;

terco (tozudo) como el aragonés, más obstinado (terco, tosudo) que un aragonés — очень упрямый;

Большинство фразеологизмов с национально-культурным компонентом значения характеризуются положительной или отрицательной коннотацией, т.е. выражают различные эмоции, чувства, отношение говорящего к объекту речи.

Анализ семантической структуры фразеологизмов с национально-культурным компонентом значения, показывает, что коннотативное значение в семантике фразеологических единиц с национально-культурным компонентом часто выдвинуто на первой план. Изучающему иностранный язык не всегда ясен образ, который лежит в основе фразеологизма и, следовательно, ему не всегда понятны коннотативные значения в семантической структуре ФЕ.

Помочь в решении этой и других задач может лингвострановедческий словарь испанских фразеологизмов. В такой словарь могут быть отобраны ФЕ, содержащие реалии. Одной из самых сложных проблем в подобном фразеологическом словаре является проблема семантизация фразеологизмов, иными словами, адекватная передача коннотативного компонента фразеологичекского значения. На важность установления и описания коннотативных аспектов значения указывают Е.М. Верещагин, В.Г. Костомаров, Г.Д. Томахин и другие специалисты-лингвострановеды.

При разработке макета словарной статьи можно использовать структуру, предложенную В.Г. Костомаровым и Е.М. Верещагиным (Костомаров В.Г., Верещагин Е.М., 1990, 11-12).

Ниже мы приводим несколько измененный нами образец такой статьи для лингвострановедческого словаря испанских фразеологизмов:

Заголовочный фразеологизм: Poner una pica en Flandes

Толкование фразеологизма: Cделать что-либо чрезвычайно трудное, совершить невозможное, сделать чудо.

Стилистическая и ситуативная: Употребляется при характеристика рассказе о каком-л. деле или задании, которое увенчалось успехом после преодоления массы трудностей.

Толкование сложных слов и грамматических форм: Pica f, устар. — вид холодного оружия — пика, копьё.

Flandes — Фландрия, средневековое графство, затем одна из 17 провинций Нидерландов исторических, один из наиболее экономически развитых районов средневековой Европы. В последующем основная часть Фландрии — в составе Бельгии, часть — в составе Франции и Нидерландов.

Лингвострановедческий комментарий: В эпоху правления Филиппа IV (1621-1665) было очень трудно найти солдат, желающих взяться за оружие и пойти отстаивать интересы короля во Фландрии.

Цитаты и иллюстративный материал: «El que logre que esta empresa vuelva a obtener beneficios…¡ése pone una pica en Flandes!» (Varela F., Kubarth H., 1994, 109)

Подготовка и издание подобного словаря несомненно могут стать полезным вкладом в развитие отечественной лексикологии, лексикографии, фразеологии и лингвострановедения испанского языка.

Литература

Вернер А.В. Семантическая и функционально-коммуникативная характеристика фразеологических единиц с культурным компонентом значения. АКД. М.,1998.

Костомаров В.Г., Верещагин Е.М. О русских фразеологизмах в лингвострановедческом учебном словаре. — в кн.: Фелицына В.П., Мокиенко В.М. Русские фразеологизмы: Лингвострановедческий словарь. — М.,1990.

Томахин Г.Д. Теоретические основы лингвострановедения (на материале лексических американизмов английского языка). АДД, М., 1984.

Фелицына В.П., Мокиенко В.М. Русские фразеологизмы: Лингвострановедческий словарь. — М.,1990.

Лексикографические источники

Испанско-русский словарь. // под ред. Б.П.Нарумова. – М., 1988.

Испанско-русский фразеологический словарь. // под ред. Э.И. Левинтовой. — М.,1985.

Martin M. Diccionario del español coloquial (Dichos, modismos y locuciones populares). M., 1997.

Varela F., Kubarth H. Diccionario fraseológico del español moderno. M., 1994.

О.А. Шершукова

Артикль и референтная соотнесенность португальского вещественного имени

Категория детерминации, передающая значения определенности-неопределенности, в иберо-романских языках, в том числе и португальском языке, грамматикализована, т.е. ее основными показателями являются артикли (определенный и неопределенный), которые сопровождают имя существительное, причем опущение артикля также является значимым (так называемый 'нулевой артикль'). Для тех, кто изучает иберо-романские языки, освоение всех особенностей употребления артикля является залогом успешной коммуникации в дальнейшей языковой практике. В «Грамматике испанского языка» В.С. Виноградова дается подробное описание употреблений испанского артикля, при этом сам автор подчеркивает, что «в речи грамматические и семантические функции артикля тесно переплетаются и поэтому их выделение весьма условно» [1, 5]. Данная работа В.С. Виноградова может быть успешно использована для сравнительного анализа употребления артиклей в испанском и португальском языках.

В нашей статье нам хотелось бы рассмотреть некоторые особенности употребления артиклей с португальскими вещественными именами, поскольку употребление артикля с данными именами связано не только с определенностью-неопределенностью вещественного имени, но и референтной соотнесенностью. Вещественные имена «обозначают род вещей, созданных природой», в силу чего их значение не определяет референцию, а значение «является рикошетом от их референции» [2, 73].

Вещественные имена в португальском языке могут выступать в родовом значении при характеризации вещества в целом, т.е. предполагается не столько количественная характеристика, поскольку вещество выступает в полном объеме, а его качественная характеристика, например: «Do amigo e do café, o mais antigo melhor é» (Пословица); Inda dizem que o vinho mata a sede (B. Santareno). Аналогичное употребление характерно и для испанского языка (См. Виноградов В.С.) [1, 12].

Необходимо отметить, что специфика родового значения у вещественных имен в русском языке проявляется путем морфологического оформления названий веществ в родительном и местном (предложном) падежах. Р.Якобсон выделяет родительный (I) и местный (I) падежи, при которых масса, вещество выступает не как определенная форма, а как «абстрактный объект», например: (нами приводятся примеры Р.Якобсона, не пил коньяка (род. I) в значении не любил этого напитка — не пил коньяку (род. II) в значении конкретной массы; в шелке (мест. I) в значении вещества — в шелку (мест. II), т.е. одетый в одежду из из шелка; в грязи (мест. II), т.е. само вещество, — в грязи (мест. II), т.е. конкретное количество данного вещества [3, 164-167]. Эти особенности родового значения у названий веществ в русском языке следует учитывать при переводе, поскольку в португальском языке эти различия будут передаваться через артикли.

Названия веществ могут выступать в родовом значении при метафорическом употреблении, причем в данном случае тождество будет устанавливаться не к индивидуальному объекту, а по отношению к классу [4, 4], например: A minha vida é transparente como o vidro (Abril, Abril); ... aqueceu o meu coração com palavrinhas doces que o mel (B. Santareno). Перефразировав эти высказывания, мы получим фактически характеристику данных веществ через основной признак, а именно: O vidro é transparente; O mel é doce.

В приведенных выше примерах португальские вещественные имена были употреблены с определенным артиклем. Однако в аналогичных употреблениях определенный артикль может быть опущен, например: ... dois braços fortes como aço (Eça de Qeiroz); Vais sair daqui macio que nem veludo (M. Da Fonseca). Если же при метафорическом употреблении вещественное имя оформляется неопределенным артиклем, то в данном случае вещественное имя предстает как индивидуальный объект, например: Mas Adrião achou-lhe a palma da mão tão fria como um mármore (Eça de Qeiroz).

Вещественные имена, обозначающие части вещества, либо изделия из него могут функционировать как общие имена в родовом значении, например: «Nesta idade de consumismo avançado tal como se vende um detergente, um perfume, vende-se uma revista, muitas revistas. Mas a venda de uma revista multiplica a sua rentabilidade. Porque, através dela, se promove, se anuncia o detergente, o perfume, a máquina de lavar ... Porque, nos nossos dias, tal como se vende um detergente, um perfume vende-se um estilo de vida, uma mentalidade, um «modo de ser», «uma maneira de vestir». As revistas femininas que promovem detergentes, perfumes e tudo a mais, promovem, também, o estilo, a mentalidade «convenientes» (Avante).

Приведенный микротекст интересен тем, что в одном линейном ряду в родовом значении здесь употребляются как общие имена предметов (revista, máquina de lavar), так и вещественные имена (detergente, perfume). Этот микротекст построен так, что вышеперечисленные вещественные имена выступают в родовом значении в трех разных ипостасях, а именно: с неопределенным артиклем обозначают типичного представителя класса (um detergente, um perfume — это часть вещества, которая продается в определенной упаковке); с определенным артиклем o detergente, o perfume обозначают целый класс, сформированный вещественными объектами; во мн. числе detergentes, perfumes также имеют родовое значение (а не видовое), поскольку мн. число передает экстенсиональную характеристику класса, который состоит из вещественных объектов, предназначенных для продажи, что предполагает определенную «опредмеченность» значения вещественных имен.

Особый интерес представляет функционирование вещественных существительных, которые обозначают как недискретные объекты (pedra «камень как горная порода», papel «бумага как вещество»), так и дискретные объекты (pedra «камень как кусок горной породы», papel «бумага как лист бумаги»). В зависимости от контекста они функционируют либо как общие имена предметов, либо как имена, названия веществ, например: ... fica duro como a pedra (B. Santareno); De repente, vejo-o estático, como uma árvore, uma pedra ... (F. Namora). Свойства, которые в приведенных примерах имеет слово pedra, характерны как для горной породы в целом, так и ее части, поэтому на дискретный характер данного вещественного объекта указывает только неопределенный артикль.

При референтном употреблении вещественные имена, обозначающие как дискретные, так и недискретные объекты, могут быть соотнесены с конкретным объектом, являющимся частью вещества или изделием из него, при этом употребление артикля с вещественными именами будет определяться правилами употребления артиклей для общих имен, например: «Amarfanha o papel nos dedos, puxa de outra folha e recomeça» (A. Redol); ... o papel lhe fora entregue em branco para ela conceber a reposta a uma carta ... (A. Redol); A sala esteirada alegracva com ... o seu papel claro de ramagens verdes (Eça de Qeiroz). Следует отметить, что в приведенных выше примерах употребление определенного артикля при вещественных именах обусловлено конкретизированностью ситуации, тогда как количественная определенность самих объектов, обозначенных вещественным именем, имплицирована контекстом. Так, papel в качестве актанта при предикате amarfanhar, обозначает единичный объект; через контекстуальную ситуацию «o papel lhe fora entregue em branco» невозможно определить количество бумаги, был ли это один лист или несколько; papel в значении «обои» логически предполагает множественность листов бумаги для оклейки комнаты, что и выражается в русском языке существительным Plt, однако в португальском языке эта множественность оформлена ед. числом.

Вещественные имена могут употребляться с определенным артиклем, если контекстная ситуация предполагает конкретность, целостность объекта, обозначенного вещественным именем, при этом количественная определенность-неопределенность вещественного имени не столь важна. В то же время целостность вещественных объектов может быть обусловлена пространственно-временными рамками, хотя количественность у них может быть разная, например: Os empregados são abertos, o peixe é saborosíssimo, o vinho promete recompor-me das fadigas da jornada (Marie Claire, 08.1994, 47); ... para o porão, onde o peixe é guardado (B. Santareno); A lama fá-los escorregar, enterram os pés nas poças de água (M. Da Fonseca).

Если вещественное имя выступает в предложении в качестве субъекта высказывания, то оно всегда оформляется определенным артиклем, например: A água era fria! (A.M. Magalhães, I. Alçada); A lenha crepitava, espalhando um cheirinho bom de madeira queimada (A.M. Magalhães, I. Alçada); A escada ... apertada entre paredes onde a cal caía ... (Eça de Qeiroz).

Вещественное имя, выступая в предложении в функции объекта при предикате, употребляется без артикля, если передает партитивное значение, например: Sibila: Dá-me lenha! Rafael vai buscar algumas achas e põe-nas no fogão (B. Santareno); Rosária: Queres água? (B. Santareno). Если говорящий хочет подчеркнуть конкретность, целостность объекта, обозначенного вещественным именем, выступающим в функции объекта при предикате, то данное вещественное имя употребляется с определенным артиклем, например: O sol, chuvadas e ventanias haviam comido a cal e aberto fendas nas paredes (M. Da Fonseca); Eis que vos envio o trigo, e o mosto, e o óleo, e deles sereis fartos ... (M. Ferreira); "Mota, queres o chá, agora? Indagou a esposa ... (M. Ferreira).

В микротексте вещественное имя может сочетать как партитивное, так и тотальное значение, т.е. в контексте вещественный объект, являющейся частью от количественно неопределенного вещества, будет восприниматься как конкретный, целостный предмет и, следовательно, будет сопровождаться определенным артиклем, например: Ó Quicas, o meu pai trouxe chouriço da terra. Aguenta aí que eu vou gamar uma lasca ... Repartiram o pão e o chouriço em doses iguais (G. Barreto).

Партитивное значение, которое передается пропуском определенного артикля перед вещественным именем, могут иметь как дискретные, так и недискретные вещественные объекты, однако отличаться они будут различной мощностью множества, обусловленной контекстной ситуацией, например: Salta da cama, veste o roupão e procura papel na escrivaninha (A. Redol); Ср. Em Tomar carregava peles e papel para o Alentejo (M. Ferreira).

В связи с тем, что одно и то же название вещества может входить в обозначение отдельной части вещества или предмета, то актуализация в речи части вещества или предмета должна отвечать «ситуативной норме», т.е. «габариты предмета» должны соответствовать требованиям, «предъявляемым к нему в конкретной ситуации», иначе он «не может быть пригоден для определенной цели» [5, 239]. Так, в португальском языке um pão может обозначать и «кусок хлеба», и «буханку хлеба», например: Vestiu-se depressa, arranjou um pão e saiu, a correr (A.M. Magalhães, I. Açada); Desde a cova, Bento arrasta-se de gatas. O pastor tira um pão. Estende-o com ira, para o sobrinho (M. Da Fonseca). В приведенных примерах речь идет о «куске хлеба», причем в первом примере на данное значение указывает предикат arranjar, а в последнем примере это значение актуализируется контекстной ситуацией, поскольку священник мог дать малышу, еще ползающему на четвереньках, только кусочек хлеба. Ср. Retirou ainda do armário azul um pão redondo, queijo e marmelada (A.M. Magalhães, I. Alçada); ... foi capaz de comer ... um pão de quilo (A. Redol). В последних двух примерах на значение изделия, а не части вещества указывает сочетаемость вещественного имени с прилагательным redondo, определяющим параметры изделия, либо величинная характеризация предмета посредством предложного дополнения de quilo.

Выражение значение партитивности или тотальности у вещественного имени может быть связано не только с его позицией субъекта / объекта в структуре предложения, что нами было уже рассмотрено выше, но и со структурной схемой предложения в целом, в том числе и сложноподчиненного. Так например, вещественное имя в позиции объекта (прямого или косвенного) в составе главного предложения будет употребляться с определенным артиклем, если за вещественным именем будет следовать придаточное определительное предложение или конструкция с личным инфинитивом, которые будут указывать на характер действия, совершаемого данным вещественным объектом или направленным на него, например: É aqui que guardamos a amêndoa na altura de ser colhida (A.M. Magalhães, I. Alçada); ... limpou o sangue que formava uma pasta no alto da cabeça (A.M. Magalhães, I. Alçada); ... riam muito, respingando-se com o leite que crescia formando uma orla de espuma nas bordas do balde (A.M. Magalhães, I. Alçada); Com o suor a escorrer-lhe pelas faces cavadas, cerra as pálpebras (M. da Foseca).

Если вещественое имя употреблено в качестве зависимого компонента в предложных конструкциях, то, естественно, и семантика стержневого слова, и отношения между главным и зависимым компонентами оказывают влияние на выбор артикля. При референтном употреблении определенный артикль перед вещественным именем будет актуализировать ситуацию, тогда как нулевой артикль будет подчеркивать количественную неопределенность объекта, обозначенного вещественным именем, например: Pedro... com a ponta da navalha fez um pequeno no depósito da gasolina, que começou a escorrer em fio (A.M. Magalhães, I. Alçada), Ср. ... e depois o som de água que cai nas bacias de pedra daria um ritmo lânguido aos sonos amorosos (Eça de Qeiroz).

Вещественное имя также оформляется определенным артиклем, если ему дается оценочная характеристика, например: — Ora experimentem a marmelada que está uma delícia. — Ou talvez prefiram geleia de pêssego — sugeriu a Elisa (A.M. Magalhães, I. Alçada). Данный пример интересен тем, что сам говорящий, употребляя вещественные имена в позиции объекта в аналогичных синтаксических конструкциях, в первом случае дает оценочную характеристику вещественному имени, которая выражена придаточным определительным, а во втором случае — нет, что и определяет отсутствие артикля перед вещественным именем.

Особые трудности в выявлении значений артикля представляют случаи, когда вещественное имя содержит ряд определений, характеризующих данное имя с разных позиций, например: Amaro sentia o cheiro do óleo rançoso que lhe reluzia no cabelo (Eça de Qeiroz); Ср. Ofereço-lhes um café quente, que lhes vai saber bem (A.M. Magalhães, I. Alçada); ... falava ... sem cessar ... com o tom deluído de uma água gordurosa e morna que escorre (Eça de Qeiroz).

Таким образом, употребление артиклей с вещественными именами не исчерпываются только значениями тотальности-партитивности, определенности-неопределенности, но артикли указывают также на соотнесенность вещественного имени с внеязыковым объектом. С помощью артиклей носители языка могут передать тонкие и едва уловимые оттенки значения, поэтому в нашей статье мы попытались частично систематизировать различные случаи употребления артиклей с вещественными именами.

Литература

1. Виноградов В.С. Грамматика испанского языка. Практический курс. Изд. 3. М.: Высшая школа, 1990. (Изд. шестое, 2003)

2. Шатуновский И.Б. Синтаксически обусловленная многозначность (имя номинального класса — имя естественного класса) // Вопросы языкознания, 1983, № 2.

3. Якобсон Р.К. К общему учению о падеже. Общее значение русского падежа // Избранные работы. М.: Прогресс, 1985.

4. Арутюнова Н.Д. Тождество или подобие? // Проблемы структурной лингвистики 1981. М.: Наука, 1983.

5. Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений. Оценка. Событие. Факт. М.: Наука, 1988.

Оглавление

I

От составителей. 3

Слово декана филологического факультета МГУ проф. М.Л. Ремневой. 4

Слово о заслуженном деятеле науки РФ профессоре кафедры иберо-романского языкознания филологического факультета МГУ Виноградове В.С. 7

«Слово об Учителе». 10

II

Научные труды В.С. Виноградова. 18

1. Учебные пособия и монографии. 18

2. Статьи, рецензии, тезисы. 19

3. Учебные программы. 25

4. Титульная редакция. 26

Художественные переводы с испанского. 27

1.Романы и повести. 27

2.Рассказы и стихи. 27

Диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук, написанные под руководством профессора В.С. Виноградова. 29

III

Алисова Т.Б. Некоторые синтаксические особенности староиталианской (флорентийской) прозы. 32

Баканова А.В. Особенности лингвистического анализа испанских фольклорных текстов на примере сборников народных сказок Аурелио М. Эспиносы. 39

Гуревич Д.Л. Феномен двойного отрицания в бразильском варианте португальского языка. 44

Загрязкина Т.Ю. Учебники по иностранному языку и культурные стереотипы (на французском матриале). 55

Зеликов М.В. Западнороманская дивергенция как фрагмент причинно-следственных отношений (некоторые особенности структурно-семантического развития habēre и capere в Западно-романском ареале). 64

Зеликов М.В. Западнороманская дивергенция как франмент причинно-следственных отношений. 70

Зененко Г.П., Зененко М.А. ФСП акциональности Микрополе Antepresente (на материале португальского языка). 78

Зернова Е.С. Фразеологизмы в галисийском художественном тексте: проблемы перевода. 86

Карпова Ю.А. Концепты «amor» и «dolor» в поэтической прозе Жуана Руиса де Корельи. 92

Косарик М.А. Академический словарь португальского языка — история и современность. 97

Кузнецова И.Н. Паронимическая аттракция, или парономазия как особый прием экспрессивного выделения. 108

Ламина К.В. Периферийные отрицательные структуры в испанском языке. 115

Ларионова М.В. Метафора в языке испанских средств массовй информации. 122

Мамсурова Е.Н. «Astur-leonés» в Испании (реальность или научная фантазия?). 130

Мед Н.Г. Гендерные стереотипы в оценочных номинациях (на материале испанской разговорной речи). 137

Михеева Н.Ф. К вопросу о классификации диалектов современного испанского языка. 149

Мунгалова О.М. Национально-культурная специфика реализации речевого акта «тост» в пиренейском варианте испанского языка. 155

Нарумов Б.П. «Архитектура языка» в концепции Э.Косериу. 162

Оболенская Ю.Л. Типология испанских представителей нечистой силы. 168

Осипова М.П. Язык св. Терезы Авильской и формирование литературной нормы испанского языка. 176

Папченко А.Ю. Сопоставительный анализ явления «ceceo» в андалузском диалекте испанского языка. 187

Раевская М.М. Единство в многобразии: к вопросу о паниспанской норме испанского языка. 192

Романова Г.С. «Donde el diablo perdió su poncho» или «Куда Макар телят не гонял»: блиц-заметки русской испанстки о языке Аргентны. 200

Рылов Ю.А. Антропонимия как явление языка и культуры. 209

Сапрыкина О.А. В.А. Жуковский и португальская литертура. 216

Степанова Л.Н. Культура Испании: единство и раскол. 222

Сулимова Н.Г. Влияние идей Андрея Бельо на последующую испанскую грамматическую традицию. 226

Фирсова Н.М. Активные процессы в современном испанском языке. 233

Челышева И.И. Язык Корсики: проблемы описания и проблемы существования. 239

Шашков Ю.А. Испанская фразеология с позиций лингвострановедения. 249

Шершукова О.А. Артикль и референтная соотнесенность португальского вещественного имени. 256

1 Н. М. Любимов, «Несгораемые слова», М., «Художественная литература» 1988, стр. 320

2 Там же, стр. 62

3 В. С. Виноградов, «Перевод: общие и лексические вопросы», М. 2004, стр. 20

4 Там же, стр. 205

5 Там же, стр. 226

6 И.О.Бигвава, М.А.Харшиладзе Учебник каталанского языка: Начальный курс. Часть 1. М. МГУ, 2002

7 Речь, разумеется, идет о гражданах России.

8 A. Schiaffini. Testi fiorentini del Dugento e dei primi del Trecento. Firenze, 1954.

9 Там же

10 Volgarizzamenti del Due e Trecento. A cura di C. Segre. Torino, 1953.

11 Segre: in Volgarizzamenti..., Introduzione.

12 Cert.: Paolo da Certaldo Libro di buoni costumi. Firenze, 1945

13 Giovanni Boccaccio Decameron. A cura di Vittore Branca. Firenze, 1960

14 Dino Compagni, in G. Contini, Letteratura italiana delle origini. Firenze, 1970

15 Cont. ibid.

16 Cont. ibid.

17 Богатырев П.Г. Язык фольклора. Вопросы языкознания. №5. — М., 1973.

18 Haumant E. La culture française en Russie (1700 - 1900). Paris. 1913. P. 8.

19 Holtzer G. Culture(s) entre global et local // Interkulturelles und transkulturelles Lernen im Fremdsprachenunterricht. Kolloquium Fremdsprachenunterricht. Bd 15. Frankfurt am Main. 2003. P. 35.

20 Mauchamp N. Les Français. Mentalités et comportements. Paris. 2001.

21 Bourgeois R., Eurin S. La France des régions. Grenoble. 2001.

22 Ibid. P. 43.

23 Lehmann D. Objectifs spécifiques en langues étrangères. Paris. 1993.

24

25 Виноградов В.С. Лексикология испанского языка. Москва. 2003. С. 213.

26 Виноградов В.С. Критерий определения глагольных фразеологических сочетаний // Романская филология. Уч. зап. ЛГУ. Серия филологич. наук. Вып. 70., № 328. Л., 1966.

27 Откупщиков Ю.В. Лат. habēre – нем. haben и индоевропейские глаголы с -ē- основой // Индоевропейское языкознание и классическая филология – III. СПб: Наука. – 1990. (с.61)

28 Schmidt K.H. рец. на Craig Melchert H. ‘(Zu-)eignung in Anatolian and Indoeuropean. Studia Celtica et Indogermanica. Festschrift für W. Meid 70 Geburstag. Budapest 1999. S. 213-249 // ZCP – 2001 – B. 52. (с. 231)

29 Откупщиков Ю.В. Лат. habēre – нем. haben и индоевропейские глаголы с -ē- основой // Индоевропейское языкознание и классическая филология – III. СПб: Наука. – 1990. (с.61)

30 Латинско-русский словарь. / Под ред. И.Х.Дворецкого. – М., 1976.

31 Там же, с.466

32 Зеликов М.В. Модели с глаголом действия в языках Западной Романии // ВЯ – 2001 - № 4. (сс. 120-121)

33 Латинско-русский словарь. / Под ред. И.Х.Дворецкого. – М., 1976. (с.466)

34 Benveniste E. «Etre» et «avoir» dans leur fonctions linguistiques // BSL, 1960. T. 55 / 1.

35 Латинско-русский словарь. / Под ред. И.Х.Дворецкого. – М., 1976. (с.1004)

36 Vigara Tauste A.M. Morfosintaxis del español hablado. Esbozo estilístico. — Madrid: Gredos, 1992. (с.274)

37 Corominas J. Elementos prelatinos en las lenguas romances hispánicas // ACLPI – 1976 – T. 1. (с.128)

38 Martín M. Diccionario de expresiones malsonantes. Madrid, 1979. (с.24)

39 Латинско-русский словарь. / Под ред. И.Х.Дворецкого. – М., 1976. (с.153-154)

40 Там же, с.156

41 Dizionario Garzanti della lingua italiana. — Roma: Garzanti, 1996. (с.295-296)

42 Там же, с.295-296

43 Fabra P. Diccionario General de la llengua catalana – Barcelona, 1986. (с.289)

44 Cela C.J. A Colmeia. – Trad. de V. Filipe. Lisboa, 2002. (с.27)

45 Cela C.J. La Colmena. La Habana, 1985. (с.19)

46 Diccionario de la lengua española / Real Acad. Esp. – M., 1992. (с.284)

Испанско-русский словарь / Под ред. Б.П. Нарумова. – М., 1988. (с.167)

47 Diccionario Universal Lingua Portuguesa. Lisboa, 2001. (с.299)

Португальско-русский словарь. / Сост. Старец С.М., Феерштейн Е. Н., М., 1973. (с.178)

48 Fabra P. Diccionario General de la llengua catalana – Barcelona, 1986. (с.330)

49 Dizionario Garzanti della lingua italiana. — Roma: Garzanti, 1996. (с.302)

Новый итальянско-русский словарь. (с.141)

50 Haerle Ph. Captivus – cattivo – chétif. Zur Einwirklung des Christentums auf die Terminologie der Moralbegriffe. // Romania Helvetiсa, 1955. B. 55.

51 Diccionario Universal Lingua Portuguesa. Lisboa, 2001. (с.319)

Португальско-русский словарь. / Сост. Старец С.М., Феерштейн Е. Н., М., 1973. (с.186)

52 Diccionario de la lengua española / Real Acad. Esp. – M., 1992. (с.309)

Испанско-русский словарь / Под ред. Б.П. Нарумова. – М., 1988. (с.180)

53 Malkiel Y. Correrse «avergonzarse» visto en dos perspectivas: la sincrónica y diacrónica. // Lingüística Española Actual. 1987, № 9/2. (с.315-317)

54 Кржижкова Е. Количественная детерминация прилагательных в русском языке (лексико-синтаксический анализ), с. 122-146 // Синтаксис и норма. — М.: Наука, 1974. — 282с.

55 Вольф Е.М. Функциональная семантика. Описание эмоциональных состояний, с. 137 — 167 //Функциональная семантика. Оценка, экспрессивность, модальность. In memoriam Е.М. Вольф: Сборник научных статей. — М.: Институт Языкознания РАН, 1996. — 168с.

56 Вольф Е.М. Функциональная семантика оценки. — М.: Наука, 1985. — 226с.

57 Вольф Е.М. Функциональная семантика. Описание эмоциональных состояний, с. 137 — 167 //Функциональная семантика. Оценка, экспрессивность, модальность. In memoriam Е.М. Вольф: Сборник научных статей. — М.: Институт Языкознания РАН, 1996. — 168с.

58 Bolinger, Dwight. Degree words. — The Hague — Peris: Mounton, 1972. — 324р.

59 Tellado C. No sé quién soy. — Madrid: EDIMUNDO, S.А., 1994. — 125р.

60 Luca de Tena T. ¡Mercedes, Mercedes! — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1999. — 259р.

61 Вольф Е.М. Функциональная семантика. Описание эмоциональных состояний, с. 137 — 167 //Функциональная семантика. Оценка, экспрессивность, модальность. In memoriam Е.М. Вольф: Сборник научных статей. — М.: Институт Языкознания РАН, 1996. — 168с.

62 Вольф Е.М. Эмоциональные состояния и их представления в языке, с.55-75//Логический анализ языка. Проблемы интенсиональных и прагматических контекстов. — М.: Наука, 1989. — 286с.

63 Luca de Tena T. ¡Mercedes, Mercedes! — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1999. — 259р.

64 Cela C. J. Novelas cortas y cuentos — Madrid: Ediciones Generales Anaya, S.А., 1970. — 247р.

65 Prada J. M. La tempestad. — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1997. — 413р.

66 Вольф Е.М. Функциональная семантика. Описание эмоциональных состояний, с. 137 — 167 //Функциональная семантика. Оценка, экспрессивность, модальность. In memoriam Е.М. Вольф: Сборник научных статей. — М.: Институт Языкознания РАН, 1996. — 168с.

67 Григоренко Т.Н. Семантические типы интенсификаторов: на материале португальского языка, с. 41-49 //Лексико-семантические структуры в языке и речевой деятельности. — М.: МГИМО, 1983. — 260с.

68 Cela C. J. Novelas cortas y cuentos — Madrid: Ediciones Generales Anaya, S.А., 1970. — 247р.

69 13. Luca de Tena T. La mujer de otro. Barcelona: Ed. Planeta, 1963. — 393р.

70 14. Luca de Tena T. ¡Mercedes, Mercedes! — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1999. — 259р.

71 13. Luca de Tena T. La mujer de otro. Barcelona: Ed. Planeta, 1963. — 393р.

72 13. Luca de Tena T. La mujer de otro. Barcelona: Ed. Planeta, 1963. — 393р.

73 15. Torcuato Luca T. Primer y último amor. — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1997. — 224р.

74 16. Matute A.M. Cosas sin nombre. — Moscú: Raduga, 2001. — 208р.

75 16. Matute A.M. Cosas sin nombre. — Moscú: Raduga, 2001. — 208р.

76 Cela C. J. Novelas cortas y cuentos — Madrid: Ediciones Generales Anaya, S.А., 1970. — 247р.

77 16. Matute A.M. Cosas sin nombre. — Moscú: Raduga, 2001. — 208р.

7878 18. Tellado C. No sé quién soy. — Madrid: EDIMUNDO, S.А., 1994. — 125р.

79 14. Luca de Tena T. ¡Mercedes, Mercedes! — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1999. — 259р.

80 19. Prada J. M. La tempestad. — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1997. — 413р.

81 19. Prada J. M. La tempestad. — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1997. — 413р.

82 13. Luca de Tena T. La mujer de otro. Barcelona: Ed. Planeta, 1963. — 393р.

83 19. Prada J. M. La tempestad. — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1997. — 413р.

84 11. Bécquer G.A. Leyendas. — Moscú: Raduga, 2002. — 240р.

85 19. Prada J. M. La tempestad. — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1997. — 413р.

86 19. Prada J. M. La tempestad. — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1997. — 413р.

87 19. Prada J. M. La tempestad. — Barcelona: Ed. Planeta, S.А., 1997. — 413р.

88 13. Luca de Tena T. La mujer de otro. Barcelona: Ed. Planeta, 1963. — 393р.

89 11. Bécquer G.A. Leyendas. — Moscú: Raduga, 2002. — 240р.

90 5. Золотова Г. А Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. — М.: Эдиториал УРСС, 2001. — 368с.

91 Неустроева Г.К. Теоретическая грамматика португальского языка. Морфология. СПбГУ, 1977, с.120

92 Маслов Ю.С. Очерки по аспектологии. Л.: 1984, с.228-229

93 Там же.

94 Неустроева Г.К., там же, с.123

95 Маслов Ю.С. Очерки по аспектологии. Л.: 1984, с.225

96 Gramática didáctica del español. Leonardo Gomez Torrego. Ediciones S.M. Madrid, 1999, p.150-151

97 Pompen Fabra. Gramática catalana. Editorial Teide Barcelona. S.A., p.169

98 (Gramática galega Rosario Álvares, X.L. Regueira, M. Monteagudo, Galaxia, Vigo 1989, p. 369-370)

99 (Sten H. L´emploi des temps en portugais moderne. Kobenhavn, 1973, p.238)

100 Катагощина Н.А., Вольф Е.М. Сравнительно-сопоставительная грамматика романских языков. Иберо-романская подгруппа. М.: 1968, с.162

101 Там же с.163

102 (Kahane H.R., Hutter H.S. The verbal categories of colloquial. Brazilian Portuguese // Word 1953. Vol 9 № 1)

103 Cunha C., Cintra L.F. Nova Gramática do Português Contemporaneo 4-a ed. Lisboa 1987, p. 453-454

104 Неустроева Г.К. Теоретическая грамматика португальского языка. СПбГУ 1997, с.125

105 Фирсова Н.М. Грамматическая стилистика современного испанского языка. М.: Высшая школа, 1984, с.196-197

106 Pompeu Fabra Gramática catalana Editorial Teide Barcelona, 1978, p.169)

107 Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локализация. Таксис. А.В. Бондарко УРСС. М.: 2001, с.60

108 Там же с. 65

109 Виноградов В.С. Перевод. Общие и лексические вопросы. Москва, 2004, С. 187.

110 Данное исследование проведено в основном на материале двуязычных текстов Антологии галисийской литературы, выпускаемой Центром галисийских исследований СПбГУ (составитель и ответственный редактор Е.С. Зернова). СПб, 1995-2004. К настоящему времени издано девять томов Антологии, охватывающих галисийскую литературу от ее истоков (галисийско-португальская трубадурская лирика) до настоящего времени. Далее ссылки на это издание даются в тексте статьи с указанием тома (римскими) и страницы (арабскими) цифрами.

111 Альфредо Конде. Грифон. Изд-во «Азбука», СПб, 2002, С. 120

112 См. подробнее об этом в: Зернова Е.С., Котова М.Ю. Галисийско-русские фразеологические параллели в поэтическом тексте (на материале двуязычной «Антологии галисийской литературы».// Материалы XXVII межвузовской научно-методической конференции преподавателей и аспирантов. Вып.6. Лексика и фразеология. СПб., 1998, С. 23-29.

113 Вспомним о предупреждении В.С. Виноградова: «Вряд ли оправданны требования к тому, чтобы переводчик стремился к образной и структурной адекватности фразеологизмов рассматриваемого типа в языке перевода и оригинала. Это требование часто практически невыполнимо, а теоретически необоснованно». – Ук. соч., С. 185.

114 Carbonell, J. Estudi preliminar // Obra profana de J. Roís de Corella. València, 1974, p.15

115 Rubió i Lluch, A. El renacimiento clásico en la literatura catalana. Barcelona, 1889, pp 89-90

116 Tragedia de Caldesa. Joan Roís de Corella. Rims i proses, Barcelona,1994, p.79.Здесь и далее в работе «Трагедия Калдезы» цитируется по указанному изданию.

117 Шишмарев В.Ф. К истории любовных теорий романского Средневековья. // Избранные статьи. Французская литература. М.-Л., 1965. Цит. по Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. М., 2001, с. 409.

118 Martinez, T. Joan Roís de Corella. Prosa profana. Madrid, 2001, p.52.

119 Marturell J. Tirant lo Blanch, Barcelona, 1979 p. 902

120 Арутюнова Н.Д. Метафора в языек чувств // Язык и мир человека. М., 1999, с. 389.

121 March A. Antologia poètica. Barcelona,1992, XIX, vv 33-36.

122 Новелла «Tragèdia de Caldesa», написанная около 1458 года — яркий образец так называемой «валенсийской прозы», направления в каталонской литературе XV века. «Трагедия» повествует о глубоком разочаровании, которое испытал герой, случайно убедившись в том, что его возлюбленная Калдеза не верна ему. Новелла представляет собой не только самое известное, но и одно из самых ярких и своеобразных произведений автора.

123 Этот том дважды переиздавался. В 1976 г. было осуществлено актуализированное переиздание (Dicionário 1976), в 1993 г. – факсимильное (Dicionário 1993).

124 Проблематика португальских лингвистических памятников XVI-XVII вв. представлена в публикациях автора данной статьи (Косарик 1995, Косарик 1997, Косарик 2000, Kossárik 2002, Косарик 2004).

125 Разумеется, это совсем не означает, что португальская лексикографическая традиция вообще на этом прервалась. Напротив, она представлена множеством созданных в XIX-XX вв. словарей разных типов, среди которых наиболее авторитетные словари португальского языка, выдержавшие не одно издание (Figueiredo [1949], Silva 1949-1959, Machado 1977, Costa e Sampaio e Melo 1999 и др.).

126 Так, статьи carcaça, broche и др. представляют весь круг значений этих лексем, включая целый ряд метафорических, зачастую табуированных, употреблений, свойственных разговорной речи. Словарь, подготовленный академией, содержит также лексемы, которые до сих пор включались только в словари арго.

127 Мы попытаемся показать, что этот подход характерен для португальской лингвистической традиции на всем ее протяжении, начиная с самого раннего опыта кодификации португальского языка – грамматики Оливейры 1536 г.

128 Уже здесь можно отметить первое сходство принципов кодификации нормы в академическом словаре 2001 г. и в первом опыте описания португальского языка. Внимание к устной, звучащей речи, к ее обиходно-разговорной форме – яркая особенность грамматики Оливейры. Он принадлежит к небольшому кругу ренессансных филологов, которые кодифицируют норму формирующегося литературного языка, опираясь как на письменную, так и на устную его форму, причем приоритет остается именно за устной формой существования языка: «notemos o falar dos nossos homs e da hi ajuntaremos preçeitos» (Oliveira 1536, Quinto capitolo).

129 С этим мы также сталкиваемся уже в первой португальской грамматике.

130 Отметим, что критерии эти не вполне четко сформулированы.

131 Здесь вновь просматривается параллель между критериями отбора лексики, включаемой в современный академический словарь и принципами кодификации, представленными в самой ранней грамматике португальского языка. Обоснованием нормирующих рекомендаций для автора XVI в. служит соответствие узусу, в качестве основы нормативного словаря он рассматривает наиболее употребительную лексику. С ростом частотности слова Оливейра связывает его переход из разряда неологизмов в число общеупотребительных слов, характерных для обихода; снижение же частотности он объясняет устареванием слова: «As dições usadas são estas q nos servem a cada porta (como diz) estas digo q todos falão e entend as quaes são proprias do nosso tpo e terra: e qu não usa dellas e desentoado fora do tom e musica dos nossos homs dagora. algũas formações t milhor sõ ou musica q outras e são mais usadas. em cada lingua notemos o proprio do costume della: ca esta arte de grammatica em todas as suas partes […] e resguardo e anotação d’sse costume e uso tomada depois q os homs souberão falar; e não lei posta q os tire da boa liberdade quãdo e b regida e ordenada per seu saber: n e divindade mãdada do çeo que nos possa de novo ensinar: o q ja temos e e nosso […] a arte nos pode ensinar a falar milhor ainda q não de novo. (Oliveira 1536, Capitolos xxxviij, xli)». Сходными принципами руководствуются и авторы академического словаря, включая в него не только неологизмы, «действительно необходимые для именования и правильно образованные», но и неологизмы, получившие широкое распространение, даже если они не отвечают приведенному выше условию.

132 Например, в статье pão: ~ às secas, ~ atrasado, ~ caseiro, ~ de Deus, etc.

133 В статье pão: ~ de trigo, de centeio, de milho; ~seco; saco de ~; amassar, tender, cozer, partir o ~.

134 Будучи президентом Академии наук, Ж. В. де Пина Мартинш стал вдохновителем завершения работы над академическим словарем, который открывается его предисловием.

135 Здесь, возможно, стоит упомянуть об особенностях научной судьбы Ж. В. де Пина Мартинша. Принадлежа к португальской эмиграции, уехавшей из страны во времена фашизма, он долгие годы работал вне Португалии – в Италии и во Франции, – что в контексте рассматриваемой нами проблемы оказывается немаловажным фактом, если мы вспомним о различиях в подходах к вопросам нормы и узуса в филологических традициях Португалии и Франции.

136 Р. Якобсон. Новейшая русская поэзия. Прага. 1921. стр. 47.

137 J. Prévert. La bataille de Fontenoy. Spectacle. P. 134.

138 Пример заимствования из книги В.Г. Григорьева «Поэтика слова».

139 J. Prévert. Entrées et sorties. La pluie et le beau temps. P., Gallimard. 1966. P. 99.

140 P. Guiraud. Typologie des jeux de mots. — In: «Le français dans le monde», P., 1980, F.-M., p. 88.

141 Цит. по статье в «Литературной газете», 26 окт. 1977, № 43.

142 J. Prévert. Choses et autres. Paris. 1972. p.299.

143 И.С. Тургенев. Первая любовь. Повести и роман. Саранск, 1980. стр. 233.

144 Термин В.С. Виноградова. См., например: «Лексические вопросы перевода художественной прозы». М., МГУ, 1978, стр. 153.

145 M. Rheims. Les mots sauvages. Dictionnaire des mots inсonnus des dictionnaires, écrivains des 19 et 20 siècles. Larousse., 1969, 1989.

146 См. подробнее: Кузнецова И.Н. Теория лексической интерференции. Автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора филологических наук. М., 1998.

1471 Подробнее см.: Ламина К.В. Имплицитное отрицание и значение испанских Indefinita // Романское языкознание и национальные филологии. Межвузовский сб. Серия «Древняя и Новая Романия». Вып. 6. Изд. СПбГУ, 2003, с. 115-124.

1482 Показателен тот факт, что в солидном современном издании "El ingenioso hidalgo don Quijote de la Mancha". Edición cultural dirigida por Andrés Amorós. Madrid, 1999, в приведённых примерах частица no опущена (см. с. 746, 322).

1493 Подробнее об аттракции отрицания к глаголу в древних и новых индоевропейских языках см.: Ламина К.В. Семантика и структура отрицательных предложений в испанском языке ХII-ХХ вв. Л., Изд. Лен. ун-та, 1988, с. 21-27.

1504 Caro M. A. y Cuervo R. J. Gramática de la lengua latina para el uso de los que hablan castellano. 10a ed., Bogotá,1972, p.248.

1515 Oudot J. Syntaxe latine. Paris, 1964, р. 559.

1526 Salvá V. Gramática de la lengua castellana según ahora se habla. 9a ed., Paris, 1872, р. 214.

1537 Bosque I. Sobre la negación. Madrid, 1980, р. 20.

1548 Hanssen F. Gramática histórica de la lengua castellana. Buenos Aires, 1945, р. 273. Llorens E.L. La negación en español antigou, con referencias a otros idiomas. Madrid, 1929, рр. 86, 106, 116. Wagenaar K. Etude sur la négation en ancien espagnol jusqu’au XVe siècle, Haag, 1930, рр. 41, 54-56. Haynes R. A. Nagation in Don Quijote. Chicago, 1933, рр. 81, 90, 116. Rueda Rueda M. Los términos negativos en español: aproximación diacronónica. Univ. de León, 1997, рр. 183-188, 222-224. Sánchez López C. La negación // Gramática Descriptiva da la Lengua Epañola. Dirigida por Ignacio Bosque y Violeta Demonte. T. 2. Madrid, 1999, р. 2573.

1559 Seco M., Andrés O., Ramos G. Diccionario del español actual. Vol. II, Madrid,1999, р. 3184.

156 Город Леон с присоединением к нему близлежащих земель, стал называться Леонским Царством (Альфонсо Прието. El Reino de León hace mil años más o menos. Madrid, 1993).

157 Термин «язык» мы используем условно, не имея в виду его научную детерминацию.

158 Известно, что основные диалектные различия ареалов Испании — это фонетические различия.

159 Шáлима и др.

160 Лингвистический энциклопедический словарь. // Под ред. В.Н. Ярцевой. — М.: Советская энциклопедия, 1990. — 683 с.

161 Русская диалектология // Под ред. Р.И. Аванесова и В.Г. Орловой. — М., 1964. — 235 с.

Ананьева Н.Е. История и диалектология польского языка. — М.: УРСС, 2004. — 301 с.

Нарумов Б.П. Соотношение языков и диалектов в романских странах с социолингвистической точки зрения // Функциональный и методический аспекты изучения иностранных языков. — М.: РУДН, 1993. — С. 11-17.

Нарумов Б.П. Испанский язык // Языки мира. Романские языки. — М.: Academia, 2001. — С. 411-462.

162 Гак В.Г. Введение во французскую филологию. — М.: Просвещение, 1986. — С.120-121.

163 Henríquez Ureña P. El español en Méjico, los Estados Unidos y la América Central. — Buenos Aires: Universidad de Buenos Aires,1938. — 105 p.

Barker G.C. Social Functions of Language in a Mexican American Community. — Tucson: University of Arizona Press, 1972. — 147 p.

164 Виноградов В.С. Лексикология испанского языка. — М.: Наука, 1994. — С. 76.

165 Wagner M.L. El supuesto andalucismo de América y la teoría climatológica // Revista de filología española. — Madrid, 1927, t. 14. — P. 20-32. Rosenblat A. los conquistadores y su lengua. — Caracas: Universidad Central de Venezuela, 1977. — 253 p.

166 Cahusac F. La división del español de América en zonas dialectales: solución etnolingüística o semántico-dialectal // Lingüística española actual, 1980, №2. — Pp. 385-461.

167 Автор этой статьи посвятил несколько публикаций темам мифологии народов Испании, среди них: Ю.Л.Оболенская «Легенды и предания народов Испании» М., 2004. (введение и комментарии к предложенным там легендам представляют собой неизвестный пока еще исследователям материал).

168 Существует еще немало их региональных наименований, так у В.Даля находим: берегиня, шутовка, мавка, кайка, лоб(п)аста и др.

169 В испанских словарях этимология этого слова комментируется как «неясная», в этой статье я впервые публикую результаты своего исследования этого понятия в очень кратком изложении.

170 О.Даль в своем словаре определяет мару как призрак или мороку, а в отдельных областях - род домового или кикиморы, которая рвет и путает кудель и пряжу.

171 Будагов Р.А. Литературные языки и языковые стили. М., «Высшая школа», 1967, с.5.

172 Там же.

173 Любопытно, что в монографии Alvares Arungurén, Lucio. La gramática española del siglo XVI y Fray Luis de León. Junta de Comunidades de Castilla La Mancha, 1990, р.307, текст «Диалога о языке» цитируется по другому изданию, датированному 1974 годом (к сожалению, никаких выходных данных этого издания обнаружить не удалось). В нем глагольная форма выглядит как escrevir, что делает ситуацию вокруг рекомендации писать escrivir через i еще более пикантной. Данный факт (равно как и написание формы mesmo) отмечается автором монографии как весьма примечательный и характерный для эпохи формирования орфографической нормы.

174 Нетрудно догадаться, какой известнейший авторитет заслужил у Вальдеса столь насмешливое прозвище. Конечно же, это Элио Антонио де Небриха. «Псевдоним», данный ему Вальдесом, представляет собой результат игры слов: Librija образовано из Nebrija, Lebrija (местечко под Севильей, уроженцем которого был Небриха) и libro.

175 Цитируется по материалам сайта http://www.iespana.es/gramaticas/index.htm, представляющего собой проект публикации в глобальной Сети основных трудов по грамматике испанского языка (La Biblioteca digital de gramáticas clásicas españolas). Данное сетевое издание воспроизводит текст издания Valdés, Juan de. Diálogo de la lengua. Edición de José F. Montesinos, Espasa-Calpe, 1928.

176 Ниже, по ходу детального рассмотрения проблемы, будут приводиться ссылки на конкретные труды.

177 См. работу Watt, Ninfa. ¿Vulgarización intencionada en Santa Teresa? Estudio comparativo de las dos redacciones de Camino de perfección // Monte Carmelo. Vol.92, Burgos 1984, N.2. Número monográfico: El estilo Teresiano, рр.319-346.

178 См., в частности, первые кастильские издания любимейших авторов св. Терезы: Alonso de Orozco. Vergel de oración y Monte de Contemplación. Sevilla, Antón Alvarez, 1548, а также Vita Christi cartuxano / interpretado d latin en romance por fray Ambrosio Montesino de la orden del santissimo seraphico Francisco / por mandamiento de los cristianissimos reyes de españa el rey don fernando i la reyna doña ysabel iustissimos: imprimido por industria i arte del muy ingenioso i honrado Estanislao de polonia varo propincuo del arte impressoria: i imprimiose a costa i espensas del virtuoso i muy noble varo Garcia de rueda enla muy noble villa de Alcala de henares a xxil. dias del mes de nouiembre del año de nuestra reparacion de mill i quinientos i dos, проще говоря, «Жизнеописание Иисуса» Ландольфа Саксонского, 1502-1503.

179 См. работу Menéndez Pidal, R. La lengua de Cristóbal Colón. Madrid, 1968.

180 Carreter, Lázaro. Fray Luis y la lengua de Santa Teresa // Homenaje a Gonzalo Torrente Ballester. Salamanca, Caja de Ahorros, 1981.

181 Egido, Aurora. «Santa Teresa contra los letrados. Los interlocutores en su obra» // Criticon, 20, 1982, рр.85-121.

182 García de la Concha, V. «Sermo humilis», coloquialismo y rusticidad en el lenguaje literario teresiano» // Monte Carmelo. Vol.92, Burgos 1984, N.2. Número monográfico: El estilo Teresiano, рр.251-286.

183 Цит. по García de la Concha, op.cit., р.266.

184 См. Watt, Ninfa. ¿Vulgarización intencionada en Santa Teresa? Estudio comparativo de las dos redacciones de Camino de perfección // Monte Carmelo. Vol.92, Burgos 1984, N.2. Número monográfico: El estilo Teresiano, рр.319-346.

185 Watt, op.cit., р.335.

186 Alvares Arungurén, op.cit., р.307.

187 García de la Concha, op.cit., р.285.

188 Цит. по García de la Concha, op. cit., р.255.

189 См. Camino de perfección, 35,2, а также 73,1.

190 Цит. по García de la Concha, op.cit., р.268.

191 Там же.

192 Там же, р.255.

193 Термин «дистратия» употребляется в значении, предложенном Г.В. Степановым для описания внешней системы конкретного языка выделяется три типа оппозиций, характеризующих разные виды варьирования: монофункция-полифункция, диатопия-синтопия, дистратия-синстратия, эта последняя относится к социальному варьированию. [Степанов Г. В. Типология языковых состояний и ситуаций в странах романской речи. М., 1976].

194 В испанской терминологии страты обозначаются названиями ‘culto’, ‘medio’, ‘popular’ соответственно.

195 П. Карбонеро анализирует данные опросов, приведенных в сборнике «Sociolingüística andaluza 1. Metodología y estudios”, Sevilla, 1985.

196 Швейцер А.Д. К разработке понятийного аппарата социолингвистики // Социально-лингвистические исследования, М., 1976, с.37.

197 Лабов У. О механизме языковых изменений // Новое в лингвистике. Вып. 7, М., 1975, с.150.

1981 Виноградов В.С.. Лексикология испанского языка. М., 1994.

199 С.С. Аверинцев. Размышления над переводами Жуковского. В кн.: Зарубежная поэзия в переводах В.А. Жуковского. М.: Радуга. 1985. Т.2, с.553-574.

200 М.А. Дмитриев. Мелочи из запаса моей памяти. 2-е изд. М., 1869.

201 J.J. Eschenburg. Entwurf einer Theorie und Literatur der schonen Wissenschaften. Berlin und Stettin, Nicolai, 1783.

202 В.А. Жуковский. Конспект по истории литературы и критики. В кн.: Камоэнс в русской литературе. М.: Рудомино. 2002, с.30.

203 Там же.

204 R. Twiss. Travels through Portugal and Spain. London, 1775; Leipzig, 1776.

205 Н.Ф. Остолопов. Словарь древней и новой поэзии. В 3 ч. СПб.: Тип. Имп. Рос. акад., 1821.

206 П.А. Катенин. Размышления и разборы. М., 1981.

207 В.А. Жуковский. О басне и баснях Крылова. В кн.: Зарубежная поэзия в переводах Жуковского. М.: Радуга. 1985. Т.2, с.477-478.

208 Bello, Andrés. Gramática de la lengua castellana destinada al uso de los americanos. Madrid, 1984, pág. 17. Здесь и далее перевод — мой (Н. С.)

209 Пескова Т. Н. Испанская грамматическая мысль от Небрихи до Бельо // Ученые записки МГПИИЯ, 1976, вып. 94, С. 317.

210 Bello, Andrés. Op. cit., págs. 29-30.

211 См., в частности: García Gondar, Francisco. «Los principios gramaticales de Andrés Bello y las tradiciones lingüísticas de su tiempo.» // Actas del I Congreso Internacional de la Sociedad Española de Historiografía Lingüística. A Coruña, 1999, págs. 311-324.

212 Цит. по: Пескова Т. Н. Указ. соч., С.319.

213 Gramática descriptiva de la lengua española. Dirigida por Ignacio Bosque y Violeta Demonte. 3 tomos. Preámbulo de Fernando Lázaro Carreter. Madrid, Editorial Espasa Calpe, 1999.

214 Bello, Andrés. Op. cit., pág. 55.

215 Bello, Andrés. Op. cit., pág. 54.

1 Подробнее см.: Briz A. El español coloquial: situación y uso. – Madrid, 1996; Miranda J.A. usos coloquiales del español. – Salamanca, 1998; R. Miranda. Manual práctico del español coloquial. – Madrid, 2003; N. Carricaburo. Las fórmulas de tratamiento en el español actual. – Madrid, 1997; Н.М. Фирсова 1) Испанский речевой этикет. М., 2000; 2) Испанская разговорная речь. М., 2002 изд. 2-е перераб. и доп.

2 См.: F. Lazáro Carreter. Discurso de investidura como doctor honoris causa. / La lengua española ante el Año, p.92. http://www.uc3m.es/uc3m/gral/DHC/thumbnails/1992_dis_fernando_lazaro_carreter.html

3 См.: Á. Grigelmo. Defensa apasionada del idioma español. Madrid, 2001, p. 173.

4 См.: F. Lázaro Carreter. Op. cit., p. 94

5 См.: E. Lorenzo. Anglicismos hispánicos. Madrid, 1996; F. Rodríguez González y A. Lillo Buades. Nuevo Diccionario de anglicismos. Madrid, 1997.

6 О термине «разновидность» языка см.: В.Г. Костомаров. Наш язык в действии. М., 2005, с. 262.

7 См.: В.С. Виноградов. Заметки о языке испанских политиков // Иберо-романистика в современном мире. Научная парадигма и актуальные задачи. Тезисы конференции 4-5 мая, 2003, с. 3 – 4.

8 Цит. по Á. Grigelmo. Op. cit. p. 20.

9 См.: Germán Colón. El Español y el Catalán, juntos y en contraste. Barcelona, 1989; Etxebarria M. El bilingüsmo en el Estado español. Bilbao, 1995.

10 Цит. по Á. Grigelmo. Op. cit., p. 370.

3


1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. От составителя (3)

    Документ
    «Публичные библиотеки обеспечивают городским и сельским жителямсвободный доступ к информации, образованию, культуре.Они предоставляют услуги и оказывают помощь всем гражданам.
  2. От составителей (4)

    Сборник статей
    Юбилейный сборник статей «Вопросы иберо-романской филологии» посвящен пятидесятилетию открытия отделения испанского языка на филологическом факультете МГУ им.
  3. От составителей (3)

    Документ
    Проблемы становления христианства, возникновения его учения, различных внутренних течений представляют интерес не только для специалистов историков и философов, но и для достаточно широкого круга читателей.
  4. От составителей (2)

    Документ
    Классический труд С.Л. Рубинштейна «Основы общей психологии» относится к числу наиболее значительных достижений отечественной психологической науки. Широта теоретических обобщений в сочетании с энциклопедическим охватом исто­рического
  5. От составителя (1)

    Документ
    От миллиарда к миллиарду: история нефтедобычи в Ханты-Мансийском автономном округе – Югре : рек. библиогр. список / Гос. б-ка Югры, Отд. краевед. лит.

Другие похожие документы..