Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Закон'
Публічна інформація – це відображена та задокументована будь-якими та на будь-яких носіях інформація, що була отримана або створена в процесі здійсне...полностью>>
'Реферат'
Утворення Київської держави в 9 ст. допомагає зміцненню зв'язків з греками. Військові походи, дипломатичні зносини й особливо торговельні зв'язки Киї...полностью>>
'Документ'
Менингококковая инфекция - одно из самых тяжелых и коварных инфекционных заболеваний. При молниеносном течении оно может развиваться в считанные часы...полностью>>
'Лекция'
Создавая данное методическое пособие, я ставил основной целью простоту изложения. Астрология – удивительная и простая для понимания наука, если предс...полностью>>

Встатьях, составивших этот сборник, современный национальный литературный процесс впервые рассматривается во всём его многообразии

Главная > Статья
Сохрани ссылку в одной из сетей:

РАЗРУШЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ ИЛИ РАСКОЛ СОЗНАНИЯ

Пожалуй, лишь немногие критики (такие, к примеру, как Владимир Бондаренко) могут нарисовать объёмную картину современной литературы, а прочие лишь огрызают углы, разглядывая фасеточным зрением частности процесса: те, что ближе душе, уму и сердцу, собственной этике и эстетике. Но не пытаются вникнуть объективно, отринув личностное, ибо для этого обычно не хватает усидчивости, страсти, нацеленности, любви к книге, восхищения перед нею как божественной тайной духа и добросердности к автору. Да и Бондаренко, которым я не перестаю восхищаться, удивляться его работоспособности, пылкости ума (что ему частенько и мешает), сердечной ровности к самовлюбленным литераторам, уважливости к этой редкой работе, пониманию её смысла и назначения, – и вот даже он нынче, может, по усталости и раздражению от частых хворей, грозящей старости, уже не столько держит в горсти русское сочинительство, но пытается по примеру «рапповской субкультуры» исполосовать его, разрезать на доли. (Так в двадцать четвёртом на специальной германской машине немецким профессором был иссечён на ломти мозг В. И. Ленина, чтобы выяснить происхождение гениальности вождя). Но мозг-то можно распилить на ломти и подсчитать в извилинах число «колбочек», а литература как национальное бытие (иль существенная часть его), увы, на эту резекцию не поддаётся – ибо, несмотря на признание книги рыночным товаром (нынешняя идеология капиталиста), она, как никакой другой товар, не поддаётся однозначной оценке, но имеет и двойное, и тройное скрытое свойство, не поддающееся анализу эскулапа и его скальпелю: это духовная составляющая, что не имеет веса, цвета и запаха. Точно так же нельзя поставить на полку совесть, любовь к отечеству, стыдливость, порядочность, поклон Богу и вообще Любовь, – ведь это духовное основание человеческой сердцевины.

Попытка «периодизации» литературы была и раньше, в ХIХ в., однако – с целью проследить духовные искания русских беллетристов и влияние их на государство. Правда, если «головы смотрели в разные стороны, то сердце их было одно». Таков и герб России. Отсюда, из исторических предпосылок, несмотря на единое сердце, – раздвоенность интеллигенции, её невыносимое «косоглазие», отчаянность её судьбы, которую сами себе и устроили: исток её грядущих стенаний и плачей. Всё-таки, куда лучше, если голова одна и смотрит лишь в домашнюю сторону и надзирает за народишком, готовым всегда удариться в крайность.

Но не было «периодизации», атомизации самих писателей – они шли чередою, колонною, уходили вперёд за горизонт, а следом на ту тропу вступали другие, новый подрост, и цепь русских духовников была единой, куда нельзя просунуть то самое острие скальпеля. И лишь после революции, чтобы лишить нацию исторических и культурных скреп, новопередельцы призвали сбросить классиков с корабля современности.

В чем путаница Бондаренко? Он пишет: «На смену Александру Пушкину и Льву Толстому, как бы гениальны они ни были, приходили новые русские гении… Как бы ни были велики и знамениты Валентин Распутин, Василий Белов… но уже в силу своего возраста эти живые классики ушли из сегодняшнего развивающегося литературного процесса. Они – наши знамена, наши памятники…» («Крах патриотики»).

Дорогой Бондаренко, знамёна, которые ты имеешь в виду, не ветшают, это тебе не лоскут материи; а чтобы писатель превратился в памятник, миф, – надобны тысячелетия. А что не ветшает, не киснет и не гниёт, – то всегда в пользе, постоянном обиходе и никуда не девается, не выпадает из литературного процесса (хотя может быть утрачено по нерадению). Даже Гомер – не памятник, и писания его сущая правда, а не легенда. Пушкин и Толстой, как бы ни ваяли из мрамора их образы, – «живее всех живых». Если Пушкин – «наше всё», значит, он – частица нашей неиссекновенной духовной плоти, которую нельзя выставить на погребицу для остужания: он постоянно формирует наше сознание, не выпадая из народа. Даже одна фамилия «Пушкин» – удивительно гипнотический «архетип», невольно влияющий на наше сознание, а, значит, и на осознание нации. В этом и удивительная сущность литературы: её звезды не гаснут, не удаляются в небесное пространство, чтобы там тихо умирать, превращаясь в туманность, уже не влекущую к этическим и эстетическим переживаниям. Без этих духовных величин, размыкающих темь, народу не живать до скончания века, как бы ни пытались негодующие «кобыльники» и «чужебесы» истереть их из нашего сознания. Движение духа – это не смена машин от старых систем к новейшим, работающим, увы, на плоть, на разжижение человечества, ведущих его на убой! Национальный дух не терпит ни подмены другим, ни омоложения, ни внедрения чипов в его глубинные структуры. Национальный дух, подкрепленный православием и всей великой предысторией его, покоится на тысячелетнем народном опыте самосохранения, и он чужд всяким новинам, подменам, нашему нетерпению до перемен. Дух стоит на догмате, как Земля-Мать зиждется в безмерном океане на трёх бессмертных китах. И великий писатель уже замешан в национальном каравае, в каждой волоти его, давая нам силу…

Периодизация (искусственная) нужна лишь для того, чтобы подчеркнуть непрерывность литературного процесса, в котором участвуют, незримо для нас, все, даже самые малые талантом – их крупицы чувств слились с океаном русских переживаний и присутствуют в том самом едином «национальном каравае». Ибо все писатели (от Бога!) выполняют одну задачу устроения души: они в одном духе, в одном «большом полку» против стяжателей, против национального одичания и дремучего невежества.

А согласно Бондаренко получается, что предыдущие классики сошли по невостребованности на глухом полустанке, им не надо еды-питья, они не боятся бесславия, одиночества, забытья, не хлопают себя от таёжной стужи по костомашкам, а вот нынешние – кто вскочил на подножку, уселся в литерный поезд да и помчался лихо навстречу будущему, – те с нами, дышат одним воздухом, а, значит, нам в помощь. Нет, Володя, все в одном русском поезде, и все в вагонах по заслугам соработников, и никого из вагонов «СВ» не выселить на глухом полустанке, как бы того ни хотелось честолюбивой молодяжке. И потому русская литература не умирала и не умрёт – она в дружине под единым стягом. А каждому времени, по чину и доблести его, и на каждое русское десятилетие можно сыскать с десяток удивительных по мирочувствованию художников – от Шолохова до Алексея Толстого, от Шишкина и Чапыгина до Булгакова, от Платонова до Шмелева. И не случайно этот синодик имён вдруг выпал из ума Бондаренко. И в том поезде не только Юрий Казаков с Георгием Семёновым, Евгений Носов с Александром Панариным и Вадимом Кожиновым, но и те, кто в либеральном ресторане уединились за рюмкой коньяку, – Пелевин с Быковым и Улицкая с Рубиной.

Почему я так подробно разбираю эскападу Владимира Бондаренко? Да потому, что это невольная вешка в разброде и хаосе, где заблудилась современная литература и пошла в россыпь. Каждое колено Ноево вдруг решило брести в пурге своей дорогою, и вот заблудились и запричитывали, взывая о помощи, и завспоминали недавнее прошлое. Кинутся, бедные, на вешку Бондаренко, а там и вовсе тупик и непроглядь, там черти вьют хоровод. И если попадутся навстречу иные, заблудившиеся, потерянные, иль отставшие, то им не станет руки помощи, – такое отчуждение и немирие на литературных путях.

«Они» – супротивники пишут, а мы не читаем. Потому что они «не наши», в другом лагере, за крепостной стеною. («Они» – либералы, чужебесы, западники, русофилы, антисемиты, красно-коричневые, русофобы, иудеи, «толстопятая деревня», без Бога в душе и т. д.) Это клеймо каторжанца, опечатанного, зачурованного, отверженного изгнанного «из своих». «Не наш!» И никаких объяснений. Совестливый из другого лагеря при встрече иного и опустит глаза, чтобы случайно не обронить жалостливое, приветное слово – вдруг услышат свои и устроят выволочку. Он, может, и прочитал твою книгу, но не откроет рта, промолчит, чтобы не выдать своего мнения и случайно не войти в дружественную спайку.

Для литературы это беда, это проказа, это хуже чумы и холеры. И не надо никаких новых «литерных» вагонов с коньяками, ибо туда заскочат и займут все места самые пройдошливые.

И писатели невольно устраиваются по скопке, по спайке, сбиваются в свою семью, якобы чтобы не войти в общее единомыслие – бешеный враг свободы. Так размышляет псевдолиберальная стая, сама себе цензура, переграда всякому вольному духу, ибо такой «либерал» по устройству своему первый враг воли (он не знает её истинной цены), но друг права для себя, узаконенной свободы для себя, как человеку мира; он словно бы уже родился «юристом», пройдохой, ибо в каждой статье закона сыщет прорешку себе, прогрызет норку и удобно устроится в ней. Вопя со всех площадей о свободе слова, он есть первый враг этой свободы, при которой не будет простору творить всякие козни ближнему и на этом устраивать свой гешефт. Стоя торчком посреди бурного течения, он даже из этого неудобного положения всегда готов сыскать выгоду – но вдруг, не найдя её, промахнувшись, начинает вопить на весь белый свет: «Держи вора!». Скоро отыскивая виноватого, он не видит вины на себе.

Так называемые «либеральные» журналы («Новый мир», «Дружба народов», «Знамя» и т. д.) варятся на своей кухне, в ней спёртый запах, – но свой; застарелая грязь, – но своя; вязкие, как вата, пустые разговоры – но в междусобойчике: там ткется паутина серости и тоски, в которой сдохнет даже ретивая осенняя муха. А им – привычно, не надо прятать в себе дурное, таиться, притворяться, лгать. Можно устраивать тараканьи бега, в которых выиграет конечно же «пруссак». Он мелок, желтушен, но отчаянный кусака, и африканского великана, страшного на вид, сгрудившись в стаю, обглодает в секунду…

Но ведь и так называемые «почвенники», сбившись в ватагу, подпали под гипноз «либерала» и скопировали себе на вооружение ту же методу: загораживаются крепостными стенами от всего нового, варят втихомолку смолу в котлах и, скрежеща зубами, вопят: «Не наш! Бей его, лупи, поливай кипятком и варом, забрасывай каменьем!». Лишь Бондаренко по любовной душе своей всю эту расхристанную литературную публику пытается усадить за общий стол и пустить по кругу братину. Ну и что? Иной изопьёт, а другой, будто ненароком, плюнет, нахал эдакий, и даже не утрется. Слишком глубоко, оказывается, сидит в нашей пашенке крот и вытачивает общие национальные корешки. И литератор, костя родову свою, родимую землю, незаметно каменеет душою, забывает о своей русскости, и одним глазом начинает косить на Париж, другим на Израиль. А наш Володя, несмотря на зрелый возраст свой, плачучи, недоумевает, готовый возопить в пространство:

«Братцы! Меня-то за что хаете?!.. Я вас всех уважаю, и даже люблю, а вы меня пинком под подушки!».

Да, дорогой мой Бондаренко, – утешаю друга, – Потому они и под подушки тебя, и под микитки, что ты хочешь залучить к себе, а их душа упрямо направлена на отлучение, на побег, на самохвальство и болезненное самомнение. Ты лезешь в их душу, не спросясь, а там нет места тебе, ибо ты – «не наш!», не однокорытник: иного помеса, иного духа, в тебе много поморско-хохляцкой крови, от запаха которой их мутит. Ты полагаешь, что разногласия внешние, которые легко можно покрыть уважением, братним чувством, но, увы, тебя не принимают по крови, по смиренному поклону земле-матери и простецу-человеку, который им не брат и вызывает лишь недоумение и брезгливость. Многие из тех, кого ты призываешь к миру, в единый союз, общий гурт для спасения, – они люди антисистемы. И всё же: стучи в дверь – и отзовутся; ведь и в глухой душе вдруг открываются звуки согласной музыки… Хотя святые отцы говорили: «Не спорь и не увещевай того, кто не слышит тебя. Лучше уйди!..».

Хороший был журнал «Наш современник». Но, увы, «принципы родной крови» и тут срезали добрые пласты русской литературы, скособочили её. Многие писатели туда не ходоки: отошьют. Унынием несёт с его страниц, где если и чувствуется почва, то неродящая, какие-то мхи и супесь. Давно всё пережито, пережевано на десятки раз, вяло, пустомясо и безъязыко, и это в наши дни, когда русская деревня особенно, как никогда прежде, упала в печаль и разор, вопит о себе и не находит помощи. Редко когда проклюнется рассказ, родной по национальному чувству, отзывистый, полнокровный, энергический, где всё при месте, не ампутировано штампом. Давно не печатались романы и повести, когда, читая, хотелось бы заплакать, по-коровьи зареветь, удариться в слёзы, когда бы сердце зашлось от последней явленной правды, когда образы во всей полноте открывали бы всю красоту и мятежность природы и русского характера. Только публицисты (Александр Казинцев, Сергей Кара-Мурза, Сергей Куняев и др.) воюют с открытым забралом, но они никак не покрывают своим темпераментом той национально заостренной художественной литературы, которая и делала честь журналу и прославила его. Эти настолько разные жанры влияют на такие разные стороны сознания человека, что общее меж публицистикой и художественной литературой трудно сыскать, оно живет где-то на самых закрайках, лишь в области этики. А виною всему русский язык, через который и пронимает художник чужую душу, не отпускает её, заставляет страдать и веселиться. Полнокровный образный язык – та материя, из которой нельзя скроить модного сюртука и панталон, но можно возбудить иль исцелить человека, спасти его от погибели. Публицистика, даже самая злободневная, возбуждает, разжигает ум, сознание; добрая же беллетристика действует на духовное, душевное и сердечное, куда чужой острый ум почти не имеет дороги, но припускает глухого раздражения и тупой боли. Всё вроде бы правда, но так безвыходно, мучительно терзает она, ибо нынешний публицист очень редко намечает пути к сопротивлению, не указывает дороги к спасению… Публицистика жжет и кусает, пока читаешь; порою задохнуться можно от явленной правды. Эту правду обрел, а опереться на неё нельзя: это как ярмо, которое натирает шею, а не скинуть. Надо куда-то бежать, что-то срочно делать, но двери захлопнуты на прочные засовы. Вот сердце-то скрипит от досады и ноет. Хороший роман читается долго и трудно; за один раз куснёшь вроде бы и мало, а жевать можно долго. Это мир в страстях, коими очерк обделен. Не та закваска, не те бродильные дрожжи, значит и не тот хмельной напиток (бражка, пиво, самогон и т. д).

Но для знания, для затеи, для сердечной полноты, для полнокровной жизни нужны человеку все отрасли творчества, куда скидывается в поисках наш ум и чего страждет душа. Пренебречь хотя бы одним, – значит обеднить ум и сквасить душу…

С редактором у меня не раз состоялся разговор о литературе, дескать, запихнули её на задворки за ненадобностью. Станислав Куняев же отвечал мне с непонятной обидою: «А зачем романы? Только место занимают… Нам не нужны художественные вещи». Это прозвучало так неожиданно, что меня взял столбняк, и отнялся язык. Мы-то, дураки, ратуем со всех трибун, что главное для писателя, – русское Слово во всей его полнокровной телесности, а оно оказывается лишним на литературной ниве. А душа-то живет в слове и словом, им окормляется, к нему особенно податлива прилипчива.

А нас уверяют со всех сторон, де, не надо краснописания, де, «краткость – сестра таланта». Но древние писали: «О, красноукрашенное слово!.. Это мёд и нектар с божьего луга, это взяток с цветущей матери-сырой земли».

А нас уверяют, де, побольше грязцы, дескать, – это же правда. Увы, бывает правда вдохновляющая, созидающая и – погубляющая, что хуже лжи.

Мы живём в мире фальшивых мифологем, управляющих нами, в глубине которых закупорен разрушительный смысл. («Никто не забыт, и ничто не забыто», «Кто не работает, тот не ест», «Слово – серебро, молчание – золото», «Деньги-товар-деньги», «Добро должно быть с кулаками», «Вам есть где жить, нам есть, где умирать» и т. д.) И каждый писательский «поток», не хотящий сливаться в общую полноводную реку, насочинял для себя множество «молитовок», выдумал свои правила поведения, этику и эстетику, наставил по рубежам своих «идолов», пробил свои тропы. А мир, разделившийся в себе, не устоит. И литературная, книжная жизнь не оттого безрадостна нынче, скучна и скудна, что пересеки и засеки наставил ей Интернет с телевизором, иль что народ беден, разохотился читать, но потому, что в неё, в самую сердцевину, вклинился, как клещ-кровосос, торгаш, превративший книгу в товар, готовый выпить живую кровь культуры ради прибытка. Ради дохода в двести процентов купец-скряга и банкир-процентщик готовы убить свою мать. Это ещё Маркс признал, и мировой капитал согласился.

Да, «большая воля портит человека». Но отсутствие русской воли вообще погубляет православную душу: сначала разжижает до киселя, а после иссушает и отторгает от родины, выращивает диссидента-космополита. И либеральная дозированная свобода – не для русского человека, воспитанного волей и пространством. Вот государство и обязано применять «волю» как необходимость. Нельзя туго зажимать клещи хомута, скотинка задохнется, тупо грозить и напрасно яриться, но и нельзя, чтобы упряжь сидела расхлябанно: хребтину натрет до язв и загонит в живодёрню. Ведь Маринину и Донцову (и прочих «желтушных» писательниц) читают не оттого, что они интересны и нравоучительны, но потому, что власть, далеко удалившись от национальной культуры (может, и не сознавая её победительных свойств – иль по тайному намерению, научению со стороны), со всем интернациональным пылом ударившись в «эрзац», почти насильно вчинивает народу самое низкопробное чтиво миллионными тиражами (своеобразные чипы в сознание), чтобы занять голову дурью и сбить народ с национальных корней и мучительных, но необходимых для существования размышлений о сущности жизни. А всё нравоучительное, душеспасительное чтение удаляет от человека, хитрой демагогией уловляет в сети забвения. Принцип один: сначала создаются безвыходные (якобы) обстоятельства, а потом разрешаются с помощью дубинки, мелких подачек и паутины лживых словес.

Было когда-то же, было на Руси… «Книги – это реки, напояющие вселенную…» Глубина, красота, душевность, теплота письменного слова веселили сердце, соединяли плоть и дух.

Доброчестная, совестная книга – это не только молельня, дарохранительница, но и родильница духу. Изымите из неё живое пламенное слово, имеющее истоки в самой гуще народной жизни, и получите заплесневелый сухарь, от которого православной душе никакого прибытка. Иные, кто «святее самого папы», ударившись в полное отрицание светской литературы, уверяют на толковищах, ещё более смущая национальное дыхание: дескать, литература – это дьявольский искус, разврат, а для полноты жизни с избытком хватит одного Евангелия.

Со всех сторон, как из рога изобилия, сыплются нападки на художественное слово, чтобы опростить до лоскутьев, покромок когда-то живописное платье, так идущее русскому к лицу своим напевом, многозначностью, свободою стоять на том месте в строке, где ему прилучится, при этом усиливая смысл. Как по остаткам копыта нельзя показать статей жеребца, так и по казенному письму не понять глубину былой русской речи, которую так обеднил машинный прогресс. Вот и в издательствах, где нынче и окопался в лице редактора самовольный ретивый цензор, вам при встрече скажут: «Проще, проще пишите, и никаких там художеств. Чтобы на странице, пересыпанной матом, было два изнасилования, три убийства и четыре постельных сцены… Тогда напечатаем». Раньше был государственный цензор, он же чиновник «комитета», который придирчиво следил за нравственностью текста, – нынче исповедуют безнравственность.

А куда податься бедному литератору, который не утратил ещё стыдливости и совести? Как заработать кусок хлеба насущного, если в тебе живёт воля и честь? Увы, русский литератор, обитая в стихии беззакония, остался один на один с бездушным рынком, где книга – лишь товар, когда известность писателю делают не качество текста, а пройдошливость, реклама и хищная до денег «семья». Новые спекулятивные «правила игры» сделали гадливым, непродышливым даже сам общественный воздух, когда всё заповедальное, родное, православное вдруг поменялось местами и покрылось ложью. Тяжело, почти невозможно вырваться из безжалостных объятий «мамоны», когда тебя, удрученного и пониклого, уверяют со всех сторон, что ты устарел, ты не востребован, твое время прошло, потому и «не вписался» ты, а коли попал в отстой, то и не ворошись, умирай в затишке в забвении, никого не виня, ибо явились в культуру «молодые голодные крокодилы» с новым сознанием и талантом, и бессмысленно, несправедливо становиться на их пути. «Уйди с дороги, таков закон…»

Невидимая война идет на литературных фронтах, не переставая (и справа, и слева, у почвенников и демократов), и лишь по редким заметкам «Литгазеты» и по частым некрологам можно понять, что схватка устроена злая, мстительная, ибо однажды можно выпасть из своей «семьи» навсегда, потерять покровителя или денежного мешка. И сама кремлевская власть, далекая от национальной культуры, её величия и необъяснимой духовной силы, увы, не хочет «мира под оливами», ибо и её прихватила «денежная болезнь»: там, наверху, самоуверенно посчитали, что всем в мире правят деньги. Вот и царствует нынче графоман при капитале. «Если есть в кармане гроши, значит ты и писатель хороший».

Прежде хоть можно было найти сочувствие в Союзе писателей. Но и там нынче тишина, стылость, серость, тихое неизбежное умирание, плесенью старости покрыт даже сам воздух, громкий молодой голос не нарушит ледяного покоя. А ведь в этих стенах на Комсомольской 13 когда-то оперялись, роились многие из молодых, кто нынче прочно вписаны в литературу. Пусть и бедно, нище жили после дворцового переворота девяносто первого, когда Гайдар «сожрал все наши денежки», но ещё в сердце не угасала мечта, что всё вернется на круги своя, и Союз не отвернется, обязательно выручит, не даст пропасть. Это была и богаделенка, и странноприимный дом, в его коридорах ночевали скитальцы-поэты, кому негде было приклонить головы; вечерами звучала гитара Виктора Верстакова и Николая Шипилова, там и я порою вздымал голосишко. И своя «мамка» была, Лариса Баранова, вокруг которой роилась «молодяжка», мечтая о славе, и в этом кругу в большой цене были талант, упорство, честность и совестливость. И вот лет пять, как умер Лыкошин, воцарились в этих стенах безразличие и усталость. «Старые крокодилы», оказывается, тоже умеют пожирать молодых крокодилят…

Куда ни кинь, всюду клин. И как тут не растеряться начинающему свою писательскую стезю. И много нужно русской воли со всех сторон, чтобы выправить «косоглазие», оторвать своё сердце от «мамоны», остановить раскол народного сознания и отчуждение от литературы…

Надо бы в дуду на весь мир дудеть, о себе заявлять, де, жив курилка. А где она, эта дуда? Ни одной литературной газеты у Союза писателей, ни журнала, ни издательства – всё растащено иль пущено в распыл. Один Бондаренко тянет свой литературный «День» – уж из последних сил, как тягловая лошадь, и ниоткуда ему ни помощи, ни привета.

Да, Россия в своих пределах живёт под покровом Богородицы, но эти спасительные ризы надо постоянно вычинивать и поновлять нам самим, не пачкать своей душевной «грязью».

Ш. Г. Умеров

(Москва)



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Самостоятельная работа Основные тренды развития современного мира и Россия 2

    Самостоятельная работа
    Курс «Современный мир: актуальные геополитические, экономические тенденции» предназначен для обучения инструкторов Всероссийского молодежного образовательного форума «Селигер-2011».
  2. Протоиерея Георгия Флоровского (1893-1979). Христианство и Цивилизация. Христос и Его Церковь тезисы

    Тезисы
    Среди одареннейших богословов, которых в избытке подарила Церкви Россия в ХХ веке, одно из первых мест, несомненно, принадлежит протоиерею Георгию Флоровскому (1893-1979).
  3. Вальтер Иоганн Штейн умер в 1957г. Только через девять лет после его смерти его эпохальная книга

    Книга
    В 1928г. появилась весьма значительная книга Вальтера Иоганна Штейна, озаглавленная "Мировая история в свете св. Грааля".(1) В своё время автор этой книги преподавал историю и литературу в первой свободной Вальдорфской школе(2) в Штутгарте.
  4. Накорякова к. М. Литературное редактирование. М.: Издательство икар, 2004. – 432 с

    Реферат
    Аннотация: Третье издание учебного пособия по литературному редактированию обобщает опыт практических занятий со студентами и лекций, прочитанных автором на факультете журналистики МГУ.
  5. Сборник рассказов «Зов Припяти»

    Рассказ
    Предварительная версия сборника «Зов Припяти», составленного из рассказов-победителей третьего литературного конкурса по игре «S.T.A.L.K.E.R.». В печатной версии текст будет отредактирован, обложка тоже будет другая, но сами рассказы останутся прежними.

Другие похожие документы..