Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Сейчас я являюсь руководителем Центра социально-психологической адаптации и развития подростков «Перекресток» Московского Городского Психолого-Педаго...полностью>>
'Конспект'
- Ребята, сегодня нас пригласили в страну Глаголию. Но подойти к дворцу не так просто. Жители страны будут чинить нам препятствия, проверять наши зна...полностью>>
'Реферат'
1. Тест Люшера 44 3. . Внутренний опросник для сетевиков 48 3.3. Внешний опросник .5 3.4 Обработка результатов 59 3....полностью>>

Б. В. Марков Вопросы к экзамену по специальности Литературоведение

Главная > Вопросы к экзамену
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Язык обсуждался в классической философии как орудие мысли, как обозначение внешних предметов или описание душевных явлений, т.е. как нечто вспомогательное по отношению к миру и познанию. В ХХ веке он из периферийного превращается в центральный фактор осмысления мира. Человек понимает его настолько, насколько это позволяет сделать язык Осознание того факта, что выделение тех или иных сущностей их классификация, сравнение, обобщение и т.п. обусловлены логико-грамматическими и семантическими (смысловыми) структурами привело к своеобразной революции в философии, которую иногда называют лингвистической. Она состоит в радикальном изменении самого способа философствования. Если в рамках онтологической парадигмы считалось вполне бесспорным и естественным ссылаться на мир и его устройство при обосновании философских утверждений, то новая, сформировавшаяся при деятельном участии сторонников неопозитивизма, лингвистическая парадигма приковывает внимание к творческой смыслообразующей роли языка. В этом состоит некоторое сходство с гносеологической парадигмой, которая также ставила решение вопроса о бытии в зависимость от возможности его познания. Различие состоит в том, что на место сознания и рациональности ставится язык и его логико-синтаксические и смысловые структуры.

Переворот классического соотношения языка и мира, согласно которому вещи, факты, события существуют до и независимо от языка и лишь обозначаются его средствами, был осуществлен родоначальниками неопозитивизма Б Раселом и Л. Витгенштейном, которые выделение фрагментов действительности - фактов поставили в зависимость от существования в языке элементарных предложений. Эта идея была подхвачена участниками так называемого Венского кружка М. Шликом и Р.Карнапом и привела к доктрине "логического эмпиризма". Факты и их комплексы, образующие эмпирические положения дел, которые всегда казались чем-то вполне понятным и достоверным, превратились в рамках данной доктрины в особые языковые сущности. Необычный и своеобразные характер подобного превращения виден на примере спора между реалистом Д. Муром и Л. Витгенштейном. Мур указывал на достоверные высказывания, которые могут быть названы фактами ("Я знаю, что это моя рука", «Я знаю, что это дерево береза») на том основании, что они подтверждаются чувственным опытом. Витгенштейн, напротив, видел источник достоверности такого рода высказываний, которые действительно являются несомненными, в особенностях языка. Язык кажется подвижным и изменчивым, но, подобно двери вращающейся на петлях, у него также имеются свои стержни, свое несомненное, благодаря чему возможны наши вопросы и ответы и даже само сомнение. Над этим стоит задуматься: как бы мы ни были критически настроены в отношении прописных истин, они все-таки существуют и даже не потому, что их подтверждают наши опыт или разум, как это полагали представители классической философии, а потому что без них мы не могли бы нечто оспаривать или утверждать. Такие истины специально не проверяются, они вообще не являются продуктами специального познания, ибо сильно напоминают детский вопрос: почему мир существует, на которые взрослые догматически отвечают: существует и все тут. Естественно, что философы не могли не заметить существования подобных достоверных истин, которые тем не менее не поддаются обычному доказательству. Если учесть при этом, что такие положения имеют основополагающее значение для обоснования всех остальных утверждений как научного, так и философского характера, то становится понятным то упорство, с которым осуществлялись поиски способов их проверки. Классическая философия знала два критерия - опыт и разум, оставляя веру для религии и традицию для жизни. Неклассическая философия постепенно освобождается от некритического отношения к этим источникам знания. Но можно ли сомневаться во всем? Этот вопрос Декарта остался актуальным и для философии ХХ столетия.

В неопозитивизме эта проблема решалась двойственно и не вполне последовательно, что, впрочем, свидетельствует о её сложности. Поэтому стоит вникнуть в споры представителей неопозитивистской философии для того, чтобы углубить свои представления о природе эмпирического и теоретического знания, о соотношении философии и науки. Наиболее последовательно лингвистическая позиция проводилась ими в отношении философии. С этой точки зрения её проблемы оказались неправильно поставленными. Они направлены на предметы, в то время как их смысл заключается в проверке способа употребления слов. Спрашивая о причине мира или бессмертии души, философ должен отдавать себе отчет, что он должен не искать некую таинственную мировую или духовную субстанцию, а проанализировать функционирование самого понятия субстанции, не превращая её при этом в некую непостижимую и таинственную вещь. Вообще большинство затруднений философии, полагали Л .Витгенштейн и Р.Карнап, проистекают от того, что она приписывает своим понятиям "вещное" значение и полагает, что добро и зло, время и пространство - это некие реальные сущности. Между тем это большое заблуждение. Выражение "потерял совесть" навязывает мысль, что совесть - это своеобразная вещь, которую можно найти или утерять, но философия как раз и должна обратить внимание на метафорический характер подобных положений, чтобы избавить людей от иллюзий языка.5

Таким образом, согласно неопозитивистам, философские проблемы - это свидетельство неправильного употребления языка. Такие часто употребляемые слова как "число", "качество", "состояние ","время","причина" и т.п. не обозначают реальных сущностей. Например, в словосочетании "состояние усталости" термин "состояние" лишь указывает на принадлежность слова "усталость" к определенной синтаксической категории.

Наряду с логико-синтаксическими проблемами, конечно, существуют и содержательные, но ими занимается не философия, а наука. Для решения такого рода проблем недостаточно соблюдения правил логики и грамматики и требуется знание объективного положения дел. Одной из заслуг аналитической философии является тщательное изучение эмпирических высказываний, в ходе которого выявилась их необычайно сложная природа. Первоначально факты рассматривались как высказывания о непосредственно наблюдаемых событиях и определялись как их констатации. Они исключают сомнение и позволяют легко решить вопрос об истинности или ложности на основе наблюдения, измерения и эксперимента. Такие проверенные утверждения образуют базис научного знания и используются для обоснования гипотез. В качестве критерия их научной состоятельности была первоначально предложена так называемая верификация (подтверждение). Подтверждаемость вовсе не такой простой критерий, если речь идет о сопоставлении вещей и слов, ведь они, с одной стороны, совершенно непохожи друг на друга, а с другой, неразрывно связаны в человеческом познании, что и создает реальную опасность подмены событий словами, не имеющими реального значения.

Поскольку факты отбираются и интерпретируются на основе теорий, верификация как согласованность, соответствие, сведение их друг к другу оказывается беззубой, безобидной процедурой, которая не обеспечивает выдвижения смелых гипотез и их жесткой проверки. С этой целью давним оппонентом лидеров Венского кружка К. Поппером была выдвинута процедура фальсификации (опровержения). Опровергаемость кажется более жестким критерием оценки теорий, ибо кажется, что факты, противоречащие теории, не зависят от неё и поэтому могут расцениваться как выражение самой реальности, её сопротивления попыткам реализации неадекватных гипотез. С другой стороны, фальсификация имеет отрицательное значение и непонятно, как она может способствовать росту знания. Эти вопросы были поставлены так называемыми постпозитивистами Т. Куном, И. Лакатосом, П.Фейерабендом (См. подр.: Структура и развитие науки. М.,1978). Они указали на неустранимую "нагруженность" эмпирического знания теоретическим контекстом и поставили проблему проверяемости и обоснования знания с учетом не только эмпирических и логико-методологических, но и социально культурных критериев. Как показал Т.Кун, научные революции представляют собою смену парадигмы, включающую помимо теории систему философско-мировоззренческих предпосылок, и поэтому происходят в результате не только "решающих экспериментов", но и культурных новаций. Это открытие освобождает от узких допущений неопозитивизма, ограничивавшегося анализом соотношения теории и опыта, и выводит на более фундаментальный уровень развития науки, где она взаимодействует с другими формами культуры - искусством, религией, философией, с формами повседневной жизни. Прагматизм, лидерами которого считаются американские философы Ч. Пирс (1839-1914) и Д. Дьюи (1859-1952), часто отождествляют с позитивистским движением. Они имеют много общего и прежде всего - эмпиризм и использование техники анализа языка. Вместе с тем нельзя не замечать и существенного различия между ними. Неопозитивисты привержены традициям научной строгости и рациональности. Прагматисты, исходящие из принципа полезности и практической реализуемости, напротив, часто попадают в ловушки релятивизма. Они считают критериями познания практический успех и наличие общего консенсуса, что делает их философию более чувствительной к социальному контексту науки. Ведь наука и язык это не только форма знания, но и социальные институты. Поэтому значение научных положений устанавливается не изолированными в своих лабораториях исследователями, имеющими дело только с фактами, а на форуме ученых и общественности, где вопрос о приемлемости той или иной концепции решается с учетом экономических, технических, социальных и жизненно-практических интересов людей. Несмотря на упреки в философском эклектизме и релятивизме, внимание к этим интересам составляет заслугу прагматической философии. Другое дело, что и они не должны абсолютизироваться, так как могут содержать значительное число иллюзий, заблуждений, стереотипов и устаревших традиций. Поэтому речь должна идти о включении прагматической установки в более широкий философский контекст, где взаимодействуют как классические, так и современные методы.

Значение и смысл.

В эмпиристской модели языка предполагалось существование вне языка неких автономных вещей и их комплексов, простейших связей, ансамбли которых и назывались "положениями дел". Они могли обозначаться простейшими единицами языка - атомарными высказываниями. Особенность "положений дел" и их констатаций состоит в том, что они могут быть зафиксированы и познаны независимо от других высказываний или событий. Они - автономны и могут рассматриваться как изолированные индивидуальные сущности. Важным является также непосредственный характер их связи: элементарные высказывания как бы "приколоты" к самой реальности и называются поэтому протоколами или констатациями. Для установления их истинности достаточно лишь взглянуть на "положение дел". Высказывание "цвет этого потолка белый" может быть проверено на основе наблюдения без привлечения какого-либо иного знания. Но на самом деле, истинность этого высказывания гарантируется целым рядом допущений внеопытного характера о существовании внешнего мира, вещей, свойств, отношений и.п.

Для решения парадоксов референции Рассел предложил использовать различие имен и дескрипций. Имена прикрепляются к объектам отношениями денотации, а описания - десигнации. Имена означают предметы, а описания выражают информацию о них. Столь же важным оказывается платоновское различие понятия и идеи. Понятия выражают то общее, что есть в предметах, а идеи — некие "ноэмы", идеальные смыслы, выступающие условиями сознания или понимания. Например, “человек” — родовое понятие, обобщающее признаки человека, отличающие его от животных и других физических тел. Напротив, понятие "человечность" - это идея, выражающая то идеальное предназначение или смысл, который должен исполнять человек. Собственно, это различие и лежит в основе семантики Карнапа, который работал с понятиями интенсионала и экстенсионала. Слово может выражать элементы класса или множества, но оно же выражает и внутреннее смысловое значение, задаваемое внутри языка его формальными свойствами. Формально-синтаксический подход к языку отличает логическую семантику от феноменологии, которая, как известно, тоже работала с понятием интенциональности. Центральной проблемой семантики, по существу, оказывается проблема синонимии, решение которой достигается на основе теории аналитически истинных высказываний: именно синонимичность понятий "человек" и "говорящее существо" служит основанием истинности высказывания "человек — это говорящее существо". Оно является истинным не в силу эмпирической проверяемости, а по определению.

Семантика не ограничивается понятиями, но распространяется на сферу предложений и высказываний. Под предложением понимается пропозициональная функция. Если имя означает предмет или класс, а смысл — нечто идеальное, выступающее условием референции, то предложение — это функция типа "быть отцом", "быть квадратом", выражающая "событийность", как единство идеального и реального. Под смыслом можно понимать внутренние связи знаков, а под значением их отношения к означаемому. На самом деле это единство является, скорее, желаемым, чем действительным, и в семантике снова столкнулись прежние программы эмпиризма и рационализма, номинализма и реализма.

Как в эмпиристских, так и в неэмпиристских программах значение раскрывается на основе понятия истины. Фреге, разбирая вопрос о смысле и функции предложений, утверждал, что главным в нем является мысль, т.е. истинностное значение. Он признавал у знаков, во-первых, идеальные корреляты — означаемое, а во-вторых, конкретные предметы, участвующие в отношении референции. Фреге различал смысл и действие, но видел глубокое противоречие между ними: смысл он связывал с истиной, а действие с командами, клятвами, угрозами и т.п. Переходным понятием служит "правильность", которая составляет внутреннее условие истинности высказываний. Но здесь мы сталкиваемся с допущением о том, что высказывания каким-то образом "знают" об истинности, ибо заранее выполняют условия ее возможности.

Рассел оставлял "смысл" для обозначения состояний сознания, Гуссерль, напротив, порвал с психологизмом и говорил о "ноэмах", т.е. идеальных событиях. Фреге пытался преодолеть "денотативную" семантику, в которой ядром значения выступают "сами вещи". Но тогда опорой значения выступает чистая идея или “смысл”. В отличие от него значение определяется "точкой зрения" и является селекцией существенного. Значение — это "способ данности", или "дескрипция" по Расселу. Оно может меняться от теории к теории, от понимания к пониманию.

Понимая значение знака как "понятие" метафизика попадает в глубокие, связанные с проблемой объективности, затруднения, которые она стремится преодолеть по аналогии с логикой и математикой. Математические знаки предполагаются как изолированные имеющие одно и только одно значение. Где бы он не встречался, т.е. не зависимо от контекста, он имеет одинаковое значение. Еще менее важно то, как субъективно понимается данный знак. Он предполагается полностью понятным и в этом смысле остается несомненным, в чем "состоит" его значение. По сравнению с математическими знаками понятия зависят от отношений с другими понятиями, которые и являются содержанием его значения. Эти отношения представляются как сущие. Но это сталкивается с другим допущением, что истинно сущее - это не само понятие, а реальность.

То, что охватывается понятием составляет его объем. Само же понятие - это граница охватывающая объем (интенция) Объем определяется числом, количеством того, что в него попадает. В прямом или обыденном понимании речь идет не о понятиях, а о подлежащих счету предметах. В непрямом способе речи, напротив, подразумевается что-то, находящее "над" ними. Сущее, о котором говорят, в любом случае отличается от понятий, при помощи которых говорят. Этим подразумевается, что об одном и том же числе предметов можно говорить при помощи разных понятий, например, о равноугольном или равностороннем треугольнике. Эти понятия называются экстенсионально равными. Таким образом понятия относятся к "способу данности" предметов. Его Фреге и называет смыслом в отличие от значения или предмета. Например, число - это собственное имя, которое само является предметом. Знаки означают не понятия, а предметы, которые попадают под понятия благодаря определенному "способу данности" и которые не являются "родами бытия". Если нечто в своем бытии попадает под понятие, оно должно само быть определенным родом бытия или идеей (Платон). Идеи существуют как отличные друг от друга. Но если определять понятия только как "способы данности", то можно без всяких затруднений говорить об экстенсиональном равенстве различных понятий. При этом речь не идет о равенстве различных сущих, но только о равенстве сущих понятых или "данных" различными способами. По бытию они различаются не сигнификативно, а количественно.

"Способ данности" не является, по Фреге, чем-то субъективным, а может быть истинным или ложным. "Чисто" субъективным Фреге считает представление, которое есть то, что индивидуально. На вопрос о бытии "смысла" Фреге отвечает довольно неопределенно, характеризуя его как общее духовное наследие, передаваемое от поколения к поколению. Различие смысла и значения у Фреге направлено на преодоление трудностей математической логики. Но оно неспособно отличить индивидуальное представление от онтологически сущего. Это сохраняется и в дальнейшем развитии аналитической философии языка. Мы предполагаем, что и другие понимают знаки также, как и мы, пока на практике не столкнемся с непониманием. До этого нет причин говорить о значении знака, искать его "подлинный смысл". Можно понимать знак не утруждая поисками его смысла. В случае сомнения, в каком "смысле" мы употребляем знаки, возникает проблема смысла. Она решается за счет установления связи проблематичного знака с другими знаками, смысл которых непроблематичен. Куайн замечал в этой связи, что поскольку смысл непредметен, неясно как он передается. Семантика возможных миров является попыткой освободиться от этих пут. Интенцию знака, или "смысл" по Фреге, она представляет как нечто значимое во всех возможных мирах, как то, что позволяет спрашивать о нечто в действительном мире. Благодаря такому подходу должна исчезнуть субъективность "представлений" и пойти речь об объективных предпосылках мыслимости действительного мира, о связи знаков с другими знаками. Соответственно, действительное понимается как подмножество возможного. Но таким образом старые затруднения переносятся на само различие возможного и действительного. Отличие между сущими, включая возможные и действительные, мы осуществляем на основе знаков, о значении которых больше не спрашивается. Действительный мир по отношению к возможным характеризуется как "случайный". На самом деле это тоже продукт интерпретации.

Ядром семантики является теория референции, которую можно определить как знание условий применения предиката "истинный" к конкретному предложению, как выявление неких правил или аксиом, управляющих употреблением слов. Теория смысла образует своеобразную "скорлупу" вокруг этого ядра и связывает способность говорящего с суждениями теории референции. Наконец, семантика развивает и собственную теорию действия, основой которой является теория речевых актов. На вопрос о том, как интерпретировать разнообразные способы употребления языка, семантика дает ответ на основе теории референции: знать смысл предложения — это значит знать условия его истинности или метод верификации. Но дело в том, что различие истинности и ее условий не является самопонятными и содержат множество невидимых препятствий. Поэтому понятие истины не много дает для прояснения понятия значения и сегодня этот скепсис доходит до того, что многие предлагают отказаться от этой опоры. Ясно, что современная теория значения должна учитывать внутренние вербальные связи самого языка, которые тоже выступают условиями истинности. Каковы процедуры разрешимости для условий истинности?

Понимание истины как соответствия наталкивалось на все большие трудности, которые в начале ХХ столетия и стремились преодолеть, в частности, на основе семантического проекта. Семантика, возникшая как ответ на трудности классической теории истины, тем не менее, сохраняет старое представление о языке как инструменте мышления, согласно которому человек сначала думает, а потом говорит и, соответственно, воспринимает знаки не как самостоятельные объекты, а как носители значений. Поразительным образом стало обнаруживаться, что теория истины как соответствия, для замены которой, собственно, и предназначалась семантика, оказалась ее скрытой предпосылкой и условием. Дело в том, что значение в ней раскрывается на основе понятия истины. Этот подход идет от Фреге, который, разбирая вопрос о смысле и функции предложений, утверждал, что главным в нем является мысль, т.е. истинностное значение.

Поворот к языку во многом был связан с затруднениями классической теории истины как соответствия. Условия истины в теории репрезентации оказываются невыполнимыми: Не ясно, как определить соответствие знания объекту, которые к тому же даны нам не непосредственно, а в форме опыта сознания. Перевод в языковую плоскость, казалось, снимает эти трудности. Во-первых, речь идет о значении. Во-вторых о выполнимых условиях или критериях. Однако попытка определить значение приводила к необходимости принятия независимого "означаемого". Хотя нет одного без другого и вместе с тем в означаемом есть то, чего нет в означающем, а именно основание, условие, критерий истины.

Что дает описание языка словом "истинное"? Что означает знание условий истинности предложения? Представление о языке как картине мира, как его репрезентации предполагает некоторое неинтенциональное отношение к тому, что репрезентируется. Использование языка как карты, помогающей ориентироваться на местности, опирается на сильные онтологические допущения вроде концепций вселенной, которая, исходя из естественной необходимости, дает начало языку и познанию как подсистемам, которые, в свою очередь, необходимо составляют все более адекватные репрезентации целого. Однако допущение онтологического двойника бесполезно для объяснения того, как понимается или осваивается язык. Научение языку опирается не на исследование, доказательство и аргументацию, а на дрессуру, в ходе которой и связываются слова и вещи. Если ребенок спрашивает: «почему это так?», взрослый отвечает: «подрастешь – узнаешь»

Три догмы эмпиризма.

У. Куайн выявил "две догмы эмпирицизма": первая — "эссенциализм" — представление, согласно которому следует различать, о чем говорят люди, и что они говорят об этом, открыв сущность обсуждаемого объекта. Истина – вот что обеспечивает возможность перевода различных языков, если удастся выявить сущность референтов терминов того и другого языка. Вторая догма заключалась в том, что необходимое для перевода аналитическое предложение о тождестве объектов различных наблюдателей подтверждается при помощи "нейтрального языка наблюдения", описывающего искомый референт. Куайн показал несостоятельность простой модели усвоения чужого языка при помощи соотнесения его слов с наблюдаемыми объектами. Последние являются конструктами и поэтому мы не можем быть уверенными в сходстве понятий, даже если они относятся к похожим предметам.

Куайн поставил вопрос: каков критерий различия того, действуем мы под влиянием опыта или значения? Это вызов самой теории познания как таковой, а не какому-либо ее отдельно взятому направлению. Он направлен на разрушение теории репрезентации, на отказ от теории соответствия, которая отвечает нашему здравому смыслу, однако требует невозможного и невыполнимого. Эмпиристы предполагают возможность установить некоторые привилегированные, обладающие особым гносеологическими преимуществами высказывания, которые выступают констатациями объективных положений дел и вместе с тем являются совершенно несомненными. Кажется, что такие утверждения существуют: "Рука, которой я пишу этот текст, глаза, которыми я его вижу - это органы моего тела", "Внешний мир существует и он существовал задолго до моего рождения", «Я обладаю сознанием», «Моя фамилия Марков» и т.п. В аналитической философии после появления "Философских исследований" Витгенштейна проблема обоснования такого рода высказываний уже мыслится не как результат соотнесения идей и вещей, слов и объектов, правильность которого гарантируют эпистемологи, а как результат социальной практики и научения языку.

Теорию Куайна можно интерпретировать как крен в сторону идеализма. Его "объекты" - это физические мифы. Теория лингвистической относительности имеет еще более сильные следствия, так как она не позволяет вообще поставить вопрос о значении. Процедура указания на объект и определения его в терминах наблюдения оказывается в эпистемологическом отношении уже не столь решительной. Допущение приоритета интеллектуального каркаса, в рамках которого устанавливаются объекты, дает шансы идеализму. Эта программа сохраняет под другим названием то главное, что дает возможность сохранения метафизики. Релятивизация же концептуального каркаса означает невозможность однозначного определения сущности, в какой бы форме она не являлась как бытие, познание или язык. Даже абсурдное допущение о том, что объекты делаются при помощи слов и значений, крики о потере бытия не создают никакой угрозы метафизике. В этом смысле Гуссерль смело исключал реальность за скобки, чтобы она не путалась под ногами. Однако тезис Куайна, а также позиция Куна и Фейерабенда состоит в большем. Они утверждают, что нет возможности найти способ описания прошлого и будущего кроме как в терминах настоящего. Таким образом, наши переговоры являются единственной гарантией соответствия слов и вещей.

Патнэм склоняется в сторону реализма: только реалист может избежать вывода о том, что ни один из терминов науки ни на что не указывает. Сведение истинности к обоснованию, предоставлению гарантий, легитимации означает релятивизацию понятия истины по отношению к языку. Но, строго говоря, философы, имеющие нечто сообщить о гарантиях, точно также как и философы, озабоченные сообщением истины, одинаково намереваются сообщить нечто большее, чем обычно говорится о фактах. Что нам дают понятия истины и блага, и что бы мы потеряли, если бы их устранили? Большая часть написанного об истине на самом деле посвящена обоснованию. Понятие истины, независимое от обоснования, нужно для объяснения надежности методов и процедур исследования, для объяснения конвергенции теорий. Если мы угадываем, когда теоретизирование заводит в тупик и дает неверные эмпирические результаты, то для объяснения этого факта ссылок на конвенциональность, соответствие традициям явно недостаточно. Приходится допускать существование внешней реальности. Но вопрос в том, как возможны принципиально новые теории? Не являются ли разговоры о них прикрытием того факта, что вся новизна состоит в решении головоломок и всякий, кто изобретает действительно новую теорию, заканчивает свою жизнь в сумасшедшем доме? Мы всегда оценивали прежние теории, начиная с мифов и натурфилософских построений, как ложные и путанные описания мира. И вписывали тем самым их в историю триумфа и победы разума. Ни одно утверждение о мире, даже самое невероятное, не могло бы быть причиной серьезного беспокойства. Отсюда Рорти делает предположение: “Может быть это понятие ‘плохого описания той же самой вещи’ представляет сущую чепуху”6.

Дэвидсон указал на третью догму эмпирицизма, а именно на дуализм концептуальной схемы и содержания, структуры и того, что должно быть структурировано. Согласно Дэвидсону, вопрос о том, "как работает язык", не связан с вопросом о том, "как работает познание". Он считает невозможным решить проблему значения на пути выделения и сопоставления атомарных фактов с атомарными предложениями. Все, чем должна заниматься философия языка — это выявлять ясные отношения между использованием одних предложений и использованием других. Рорти считает, что важным нововведением Дэвидсона является преодоление ошибочного представления о философии как о дисциплине, которая находит основания и дает их познанию7. Философия не определяет список "вечных идей" и привилегированных тем, а участвует в разговоре человечества и концентрирует внимание на событиях-происшествиях (революциях или научных открытиях) или на проблемах, которые нельзя рассматривать как переформулировку старых проблем. Отказ от некой нейтральной матрицы, позволяющей соотносить, соизмерять и переводить проблемы прошлого и настоящего, выдвигает на передний план вопрос об изменениях и событиях.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Вопросы к экзамену по курсу «история отечественной литературы третьей трети XIX века»

    Вопросы к экзамену
    Истоки народнического движения связаны ещё с Герценом и Чернышевским. Верили в общину – особую организацию русского христианства, совместное владение землёй, отсутствие частной собственности.
  2. Вопросы к экзамену по предмету «Аппаратное обеспечение эвм»

    Вопросы к экзамену
    Прикладное программное обеспечение , автоматизированная система управления , АСНИ (автоматизированная система научных исследований) , геоинформационная система ?
  3. Программа кандидатского экзамена по специальности 10. 01. 01 Русская литература (1)

    Программа
    Авторы-сост.: Желтова Наталия Юрьевна, доктор филологических наук профессор – «Часть первая. История русской литературы конца XIX – начала ХХ веков», «Часть третья.
  4. Программа кандидатского экзамена по специальности 10. 01. 01 Русская литература (2)

    Программа
    Авторы-сост.: Желтова Наталия Юрьевна, доктор филологических наук профессор – «Часть первая. История русской литературы конца XIX – начала ХХ веков», «Часть третья.
  5. Программа государственного экзамена по специальности 031001 Филология

    Программа
    Цель итогового государственного экзамена – проверка теоретической и практической подготовленности выпускника к осуществлению профессиональной деятельности.

Другие похожие документы..