Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Конкурс'
проведення на обласному рівні ряду заходів, що забезпечують національне виховання, зокрема, обласного туру Всеукраїнського конкурсу «Безсмертний подв...полностью>>
'Закон'
Принят Постановлением Маджлиси намояндагон Маджлиси Оли Республики Таджикистан от г., № (Ахбори Маджлиси Оли Республики Таджикистан, 2009 г., № , ст....полностью>>
'Документ'
В этой книге представлена одна из самых оригинальных версий происхождения человека и всего того, что привычно ассоциируется с его качествами — языка,...полностью>>
'Решение'
В нашей стране в настоящее время функционирует более 30 тысяч акционерных обществ. С акционированием в РФ связывалось решение многих проблем и, в час...полностью>>

Программа проведения круглого стола 9 24 июня 2004г. 9

Главная > Программа
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Виктор Астафьев о войне. Произведения 60-70-х годов.

Не стану скрывать, что из всех произведений Астафьева, написанных об Отечественной войне, мне ближе всего те, которые создавались лет за десять с лишним до появления романа "Прокляты и убиты". Я имею в виду повести "Звездопад" (1960), "Где-то гремит война" (1967), "Пастух и пастушка" (1967-1971-1974). Последней писатель дал неожиданное обозначение "современная пастораль" и признавался, что работал над ней мучительно трудно. Из числа произведений тех лет меньше доверия вызывает рассказ "Ясным ли днем" (1967), который многими критиками оценивается высоко. Мне же представляется сентиментальным. Простовато-лирическая манера изложения у раннего Астафьева превосходно дополняется легкой иронией, отсутствие которой в рассказах о старом солдате Сергее Митрофановиче оборачивается некоей умилительностью.

Мне, человеку, пережившему войну в возрасте молодых героев этих произведений Астафьева, совсем не хочется иронизировать над темой "любовь и война" (повесть "Звездопад"). Здесь узнаваемы и близки многие бытовые детали, достоверны взаимоотношения людей того времени. Сдержанным лиризмом и психологической убедительностью повесть "Звездопад" напоминает фильм Григория Чухрая "Баллада о солдате" (начало 60-х). В "Звездопаде" нет тех публицистических обвинений по адресу виновников войны, которые в открытую звучат в романе "Прокляты и убиты". Они, эти объяснения, как бы закладываются в судьбы разных героев. Читатель задумывается, долгая ли жизнь суждена неунывающему Рюрику Ветрову, у которого ран на теле столько же, сколько ему лет, – девятнадцать и который во сне продолжает командовать своей минометной батареей? Вернутся ли к нормальной жизни контуженые, которых в тыловом госпитале всех зовут одинаково – "Иванами". Ведь никто из них не помнит своего имени. "Ни одного ранения нет на теле контуженного, а он все равно что не человек. Человек, не чувствующий боли, вкуса пищи, забывший грамоту и даже мать родную – разве это человек? Все выбито, истреблено".

Коротенькая история любви-расставания Мишки Ерофеева и студентки-медички Лиды также порождена войной. Какое будущее у молодого солдата, который воевал и еще не успел обзавестись ни образованием, ни профессией? Неизвестно, останется ли он в живых или вернется с ранением. Мишке приходится согласиться с трезвым житейским расчетом Лидиной матери, хотя разрыв мучителен для влюбленных. На всю жизнь остается лишь грустное воспоминание о первой любви: "…тому, кто любил и был любим, счастьем есть сама память о любви, тоска по ней и раздумья о том, что где-то есть человек, тоже о тебе думающий, и, может, в жизни этой суетной и трудной ему становится легче средь серых будней, когда он вспомнит молодость свою, – ведь в памяти друг дружки мы навсегда останемся молодыми и счастливыми. И никто никогда не повторит ни нашей молодости, ни нашего счастья, которое кто-то назвал "горьким". Нет-нет, счастье не бывает горьким – неправда это! Горьким бывает только несчастье".

Ранний Астафьев не сразу решается на прямое изображение фронтовых событий. Словно опасается неосторожным словом оскорбить тех, рядом с кем воевал, и тех, кого "приходится хоронить вдоль долгих дорог войны". В повести "Где-то гремит война" (включена как глава в книгу "Последний поклон") Астафьев рассказывает о сибиряках, выдержавших испытания "на излом", которые выпадают же в первую военную зиму. Добрался-таки семнадцатилетний парнишка со станции до родного села, преодолел восемнадцать километров по каленому сибирскому морозу и негреющих фэзэушных ботинках, чтобы поддержать упавшую духом тетку Августу, которая получила похоронную на своего мужа. Общая беда не разъединяет, но сближает людей, – скажет этой повестью Виктор Астафьев.

В повести "Где-то гремит война" есть второй кульминационный центр: "драма на охоте", которую переживает герой, когда с двоюродным братом Кешей охотится на диких коз, поедающих сено из зарода. По внутренней авторской логике убийство козла ассоциируется с войной, которая всегда несет с собой разрушение жизни. В колдовскую новогоднюю ночь в заснежено-сонном царстве лесов "никого мне убивать не хотелось". Да и вожак козьего стада оказался "на удивление красив". Но "я должен стрелять! Стрелять в этого мудрого козла с бородой чудаковатого волшебника Хоттабыча, в эту новогоднюю зимнюю ночь, в тишину, в белую сказку!" Герой повести "Где-то гремит война" еще очень молод, но каким-то безошибочным чутьем постигает, что начавшаяся война будет долгая и трудная; понимает жестокую диалектику событий: война – занятие противоестественное, противопоказанное самой человеческой природе, однако неизбежное: идет война справедливая, народная, Отечественная.

В 60-70-е годы пишется "Пастух и пастушка" – одно из самых сложных, еще не разгаданных до конца произведений Астафьева. Неожиданны в повести две смерти. Первая – это смерть самого опытного и умелого во взводе старшины Мохнакова. Он добровольно идет под гусеницу немецкого танка с противотанковой миной. Вопреки традиции, то не подвиг во славу Родины, но осознанный уход из жизни – от безысходности, от понимания жизни дальше с тяжелым грузом ожесточения, очерствения и ненависти – всего того, что неизбежно накапливается в душе человека, убивающего других людей. Подобные мотивы гибели не встречаются в литературе об Отечественной войне ни до, ни после "Пастуха и пастушки". Старшина Мохнаков может не нравиться читателю своим цинизмом, но рассказ о его смерти потрясает. Тем более, что момент гибели написан Астафьевым с той степенью зрелищности, какую только допускает искусство слова.

…Водитель немецкого танка и старшина Мохнаков "смотрели друг на друга всего лишь мгновение, но по предсмертному ужасу, мелькнувшему в изуродованном глазу водителя, Мохнаков угадал – немец понял все, опытные тем и отличаются от неопытных, что лучше умеют угадать меру опасности, грозящей им.

Танк дернулся, затормозил, визжа железом. Но его несло, неумолимо тащило вперед, и русский, загородив руками лицо, зажав глаза пальцами, что-то прошептав, упал под гусеницу. Его вмяло в прошлогоднюю запыленную стерню. От взрыва противотанковой мины старая боевая машина треснула по недавно сделанному шву… гусеницы забросило аж в траншею.

А там, где ложился под танк старшина Мохнаков, осталась воронка с испепеленной по краям землею и черными стерженьками стерни. Тело старшины вместе с выгоревшим на войне сердцем разнесло по высотке, туманящейся с солнечного бока зеленью".

Смерть вторая вызывает недоумение и неоднозначные толкования: отчего умирает лейтенант Борис Костяев, получивший сравнительно легкое ранение осколком мины в плечо? Не на поле боя, в санитарном поезде, везущем его в тыл. Отчего автор не дает ему послевоенной жизни, пусть не всегда легкой, но мирной? Ведь в отличие от старшины Мохнакова Борис Костяев не зачерствел душой, но сохранил в себе все человеческое: не утратил способности полюбить женщину, не растерял сострадания к раненым, своим ли, чужим, к убитым артиллерийским снарядом колхозным пастухам – старику и его старухе. Он хранит в душе теплые воспоминания о семье, о матери и об отце и даже о пастушеской пасторали, услышанной в детстве со сцены оперного театра. По человеческим нормам Борис Костяев почти безупречен. Несмотря на молодость, умело командует своим взводом, подбивает немецкий танк, надвигающийся на окопы, и заслуживает похвалу от скупого на добрые слова старшины Мохнакова. Как же объяснить его негероическую смерть?

Критики единодушно усматривают причины смерти в усталости и душевной опустошенности Бориса Костяева. Разумеется, в таком суждении есть правда. "Страшно, когда слово "смерть" делается обиходным, как слова: есть, пить, спать, любить…" – признается герой полюбившейся ему женщине. Однако полного объяснения трагедии здесь все-таки нет. Образ Бориса Костяева несет в себе идею вселенской скорби, трагедию человека, столкнувшегося с абсолютным злом (войной) и осознавшего свою полную перед ним беспомощность. Не в силах одного человека прекратить ежедневное и ежечасное убийство. Мотив человеческой незащищенности перед лицом страшного Молоха войны звучит в повести постоянно: в мучительном крике обожженного эресовца, в поведении командующего, когда тот появляется на похоронах застрелившегося немецкого генерала: "Что-то бесконечно скорбное было в узкой, совсем не воинственной спине командующего, когда он, уезжая, устраивался в санях, " а в том, как он смаргивал мокро с изветренных глаз и вытирал однопалой солдатской рукавицей простуженный нос, угадывалась человеческая незащищенность".

В конце повести (часть четвертая "Успение") неумолимо нарастает мотив одиночества. Герой понимает, что невозможно остановить войну усилиями одного человека. В санитарном поезде, который везет Бориса в тыл, казалось бы, к жизни, к выздоровлению, он с каждым днем все больше отделяется от людей, замыкается в себе, сосредоточивается на мысли о смерти. По убеждению Астафьева, неразрешимые мирным путем противоречия времени способен понять лишь человек высокого духовного уровня. Поэтому Борис Костяев заслуживает не простой смерти, но "успения". Заслуживает также горестного причета-плача, безупречно выдержанного Астафьевым в духе лирической народной поэзии, и погребения – не на заброшенном полустанке, но на необозримых просторах России. "А он, или то, что было им когда-то, остался в безмолвной земле, опутанной корнями трав и цветов, утихших до весны – Остался один – посереди России".

Таким путем писатель Виктор Астафьев поднимается над близкой ему "окопной правдой", достигая общечеловеческого уровня в изображении Второй мировой войны.

Виктор Астафьев стоит в ряду немногих писателей 60-х годов, которые преодолевают условное изображение врага – "фрица" или "немца" вообще. В этом отношении ближе всех к Астафьеву Константин Воробьев с его рассказом "Немец в валенках". В лагере врага есть свои трагедии, есть человеческая боль, сближающая людей, понятие о чести и порядочности, искупление собственных ошибок. Об этом Астафьев рассказал в том эпизоде, где русские воины хоронят застрелившегося генерала, который командовал окруженной немецкой группировкой: "Не захотел бросать своих солдат, – поясняют присутствующим, – а рейхскомиссар с высшим офицерским удрал, сволочь. Разорвали кольцо в минуты! И в танках по свом солдатам, подлецы! Неслыханно! Астафьев максимально тактичен в изображении врага. Здесь нет ни сатиры, ни открытой ненависти – есть размышления над мотивами поведения человека, которому доверены тысячи человеческих жизней. "Почему не принял капитуляцию?... Он же знал, старый вояка, что группировка обречена, что надеяться на чудо и на Бога – дело темное, что у побежденных завоевателей не бывает даже точил, что все, что ненавистно людям, будет стерто с лица земли. Чему он служил? Ради чего умер? И кто он такой, чтобы решать за людей – жить им или умереть?

Тревожные вопросы, которыми задается Астафьев более тридцати лет назад, не утратили своего значения для сегодняшнего дня. Повестью "Пастух и пастушка" достойно завершается так называемый уральский период творчества Виктора Астафьева (до 1969г.), в котором изображению Великой Отечественной войны принадлежит одно из главных мест.

Л. М. Слобожанинова , доцент УрГУ,

кандидат филологических наук

Художественно-смысловые функции фольклорных элементов в романе Г. Владимова "Генерал и его армия"

Опора на нравственно-этический, жизненный опыт народа, накопленный и отстоявшийся в фольклоре у Л.Н.Толстого – один из основных критериев близости или стремления героя приблизиться к народным идеалам, "опроститься", "сопрягаться" с народной стихией.

"Следы" влияния великого учителя на творчество его талантливого ученика отчетливо просматривается в романе "Генерал и его армия". Перечитывая роман, нетрудно заметить, что в его тексте мощный пласт фольклорных элементов, залегает он неравномерно: "плотнее и толще" он в языковой среде "низа" вертикали, тружеников войны, солдат, "верх" вертикали, если и пользуется элементами устного народного творчества, то они чаще всего вульгарного, сниженного уровня и являются чаще всего признаком духовного нездоровья их носителя: "Он (генерал Власов – Е.Ж.) это (матерное выражение – Е.Ж.) сказал отчасти с восхищением, усластив последнее слово таким сложно-витиеватым добавлением, какие уже создали ему славу любимца солдат, первого в армии матерщинника" (3, 73). "Любимые" же герои автора таким "речетворчеством" обычно редко пользуются.

Но эпоха первой половины ХХ столетия по своим качественным характеристикам коренным образом отличалась от времени, когда создавался роман "Анна Каренина". "Русский мир" в романе "Генерал и его армия", потерявший лучших своих представителей (русско-японская и первая мировая война, революции, гражданская война, репрессии, коллективизация), оказался в 1941 году на грани гибели. Тяжелейшее его положение усугублялось еще и тем, что "любимые" герои Г. Владимова, такие, как генерал Кобрисов, верно и преданно служившие "дьявольской власти" большевиков, лишь пройдя страшный политический ликбез на Лубянке, стали понимать, кто есть кто.

Заметим, Сталин в поэтике романа – порождение сатанинских, апостасийных, антинародных сил – выполняет миссию собирателя и вдохновителя "русского мира" на борьбу с захватчиками.

"Поистине, Бог эту страну оставил, вся надежда на дьявола" (3, 218). Апостасийные силы в романе Г. Владимова несут в своем зловещем облике некую фольклорность, демоническую конкретику. Очарованные этими силами некоторые "любимые" герои до времени не видят "безобразия" их носителей и, лишь пережив тяжелые испытания, прозревают: "прямо перед Кибрисовым стоял некто, обидно маленький, рыжеватый с грубоватым лицом; он смотрел в лицо Кобрисова с ненавистью; топорщились, как у рассерженного шипящего кота, отвисшие усы, трепетали крылья мясистого грубого носа, – и что-то он лепетал злое, раздраженное и угрозное, в тяжелом взгляде желто-табачных глаз горели злоба, и страх, и отчаяние, как у подраненного и гонимого зверя. В продолжение тех секунд, что он смотрел на Кобрисова, тот чувствовал головокружение, ватное тело будто проваливалось куда-то, ноги его не держали. Показалось, стоявший перед ним что-то спрашивал у него, и тотчас через желтые прокуренные зубы выхаркнулась ругань. Не понимая ни слова, Кобрисов явственно различил в невнятном лепете, в гортанных обрывках фраз: "Трусы, предатели, зачем выпустили, никому верить нельзя...". Так слышится злая брань в собачьем лае, в крике вороны. Видеть это и слышать было и страшно, и брезготно – мог ли так себя вести человек военный, да просто мужчина, мог ли – вождь! Ибо стоявшее перед ним, рябоватое, затравленное, лепечущее, это и было – Сталин" (3, 298).

– Тяжкие испытания судьбы возвращают Кобрисова в лоно "русского" христианского "мира", это делает его мудрым в минуту нравственного выбора, помогает забыть (на время? – Е.Ж.) все обиды и унижения дьявольской власти во имя спасения этого "мира". Вот диалог двух сокамерников: "писучей жилки" и Кобрисова:

– Ах, мой генерал, неужели вы все это когда-нибудь забудете? Нет, вы теперь – другой. Но я хочу надеяться, что вы стали христианином, который уже знает, что он христианин, и равно любит как друзей своих, так и врагов. И когда грянет тяжкий час для бедной нашей Родины, вы, мой генерал, покажете себя рыцарем и защитите ее – со всей человеческой требухой, которая в ней накопилась.

– Не знаю, – сказал генерал. – Да кто их защищать-то будет, сукиных сволочей, когда они такое творят!

– Вы, мой генерал. И – наилучшим образом! (3, 289)

Вся иерархическая вертикаль "сил дьявольских": Сталин, Дробнис, Терещенко, Светлооков, Опрядкин, солдаты расстрельной команды... – дана читателю через восприятие Кобрисова. Всех их объединяет ненависть к "русскому миру", им чужд закон любви к человеку, "в том поднебесном кругу, где вращался Дробнис, – размышляет Кобрисов, – были ... какие-то блатные правила, был свой разбойничий этикет... (3, 218).

От "дьявольской силы" в народной мифологии есть известное средство – заклинание – таковым в поэтике романа являются слова "не верь", и тот, кто способен выстоять до конца в неверии этим силам, лишь тот с достоинством выходит из схватки с ними.

"А все равно, – подумал Шестериков, – майору этому не верь". Ведь сколько лет уже это в нем звучало, как заклинание: не верь им! Не верь им никогда. Не верь им ни ночью, ни днем. Не верь ни зимою, ни летом. Ни в дождь, ни в ведро. Не верь и когда они правду говорят" (3, 123-124). В том же ключе рассуждения сокамерника Кобрисова, "угрюмого корниловца": "Нашли компромиссы – между кошкой и мышкой! Глухая несознанка – вот лучшая защита. Или он должен признать, что взяли боекомплект на парад? Да за это одно – к стенке. Даже если правду можно сказать, все равно врите. Спросят, кто написал "Мертвые души", – говорите: "Не знаю". Гоголя не выдавайте. Зачем-то же им это нужно, если спрашивают". (3, 273).

Кстати сказать, гоголевские мотивы, аллюзии, реминисценции, как и толстовские, буквально пронизывают художественную ткань романа. Адьютант Кобрисова майор Андрей Николаевич Донской, подражая своим знаменитым тезке и однофамильцу, как бы "теряет" свою ментальность: живя в постоянном ожидании продвижения по службе, он не способен противостоять воздействию "дьявольских сил" и предает своего начальника. И уже совсем по гоголевскому сценарию разыгрывается история гибели водителя Сиротина; "он часто уныл и мрачен, лишь искушенный взгляд распознал бы за его лихостью, за отчаянно-бравым, франтоватым видом – скрываемое предчувствие гибели... Где-то веревочке конец" (3, 14).

Его первым из подчиненных генералу людей приглашает майор Светлооков "на свидание", "посплетничать" и склоняет к сотрудничеству, фактически к предательству.

О "своих опасениях" ... поведал водитель майору Светлоокову из армейской контрразведки "Смерш". А дурные "предчувствия" шофера основаны на слухах, на "стойкой легенде", что его генерал "как бы заговоренный", что "подтверждалось тем, что гибель рядом с ним, буквально в двух шагах (и это предрекало, конечно же его, Сиротина, конец. – Е.Ж.).

Добившись своего, завербовав малодушного шофера, майор далее уже с ним не церемонится: набор выражений, которым он пользуется, вульгарен: У - у! – прогудел майор насмешливо. – Кило презрения у тебя к этому слову" (к слову "тайком" – Е.Ж.) – так он исковеркал, обезобразил известное выражение "Ноль внимания, фунт презрения".

Далее он все более и более распоясывается:

– Что поделаешь, любовь зла!

– Подкатись к ней, наведи переправы.

– В общем, ты ей: "Трали-вали, как вы спали?"

– А ты, дурочка, боялась. Пригладь юбку, пошли.

(Это мужчине сказано – вот расплата за предательство!) И, наконец, "тест" – "проверка на вшивость": удалось ли подчинить волю человека:

– Может, ты мне сон объяснишь? ... Значит, прижал я хорошего бабца в подходящей обстановке. В уши ей заливаю – про сирень там, про Пушкина-Лермонтова, а под юбкой шурую – вежливо, но неотвратимо, с честными намерениями. И все, ты понимаешь, чинненько, вот-вот до дела дойдет. Как вдруг – ты представляешь? – чувствую: мужик! Мать честная, с мужиком это я обжимался, чуть боекомплект не растратил. Что ты скажешь? В холодном поту просыпаюсь. И к чему бы это?

Кстати сказать, на его разнузданный, откровенно похотливый "сон" одинаково среагировали оба завербованные (Сиротин и Донской). А вот Шестериков не принял игриво-доверительного тона майора, "выиграл партию всухую":

– Понятное дело, товарищ майор, – сказал Шестериков с ласковой улыбкой.

– Скажешь, поменьше про это думать надо?

– И вовсе даже другое. А просто – погода переменится.

– Что ты говоришь!

– А вот так. (3,124)

И вот, как награда за стойкость и порядочность – признание искусителя:

– Вообще-то молодец ты, Шестериков. Тайны начальства хранить умеешь.

– Служу Советскому Союзу, – сказал Шестериков (там же).

Зачем же нужны "майоры светлооковы, дробнисы" и подобные им? Генерал Кобрисов размышляет: "Чтобы изловить, скрутить, поставить на колени", "пригнуть их повинные головы к земле, которую продали"? (Их, своих же, но "повинных". – Е.Ж.) "Сказал же осторожный Ватутин: "Мы со своими больше воюем, чем с немцами" (3, 213) и еще, он же: "Ты же знаешь, Фотий ... Если бы мы со своими не воевали, уже б давно были в Берлине" (3,193).

О том, как "воевали со своими", читатель узнает из раздумий Шестерикова: "Как думают о грозящем ранении или увечье, да с пущей еще тоскою, думал Шестериков о возвращении в родную пензенскую деревню. Нисколько не мечталось ему вновь увидеть поникшие ветлы над тихой, ленивой речкой, пройтись босиком по росе или лошадь погладить по бархатному храпу да после вскочив на нее без седла, проскакать с полверсты и вогнать в речку по холку. Все эти радости лет десять уже как отошли от него "с тех пор, как с отцовского двора пришлось свести в добровольном порядке и обеих лошадей и корову, а земли урезали до лоскутка, так что не жаворонка в небе слышно, а как сосед пыхтит, вскапывая гряды. Из двух сараев и то пришлось один снести – тесно, и не положено два. Все теперь общее – и значит, ничье. Своя только бедность – и такая безысходная, лет на сто вперед, что руки опускаются, не знаешь, за что раньше хвататься, все ветшает, обваливается, линяет, все труды уходят в песок. Все безразлично стало, даже вот какого председателя выбрать. Да какого велят – самого сговорчивого с властями, да покрикливее, а значит, самого никудышнего, пустопорожнего мужичонку, а не найдется такого – привезут откуда-нибудь. И никуда из этого не вырваться, не уехать, без паспорта на первой станции заберут, а справка от колхоза – самое большее на неделю, и ту выпроси, вымани. Вот так, отнюнь не поэтично, даже из мерзлого окопа, виделся Шестерикову его родимый край, над которым вместо веселой гульбы, свадебных частушек и попевок, звяка поддужных колокольцев, повисло в лунной ночи унылое, запьянцовское, хриплоголосое:

На селе собака лает,

Не собака – бригадир:

"Выходите на работу,

Не то хлеба не дадим..." (3, 111 – 112)

В частушке в образной форме отражено главное – душа народа, ограбленного, закабаленного, доведенного антинародной властью до состояния отчаяния и безысходности.

В романе Г. Владимова элементы устного народного творчества многофункциональны: во-первых, они активизируют специфическую языковую память читателя, во-вторых, обогащают повествовательную, художественно-смысловую ткань произведения, в-третьих, раздвигают его пространственно-временные границы, помогая автору показать драматизм ситуации, в которой оказался "русский мир" в первой половине ХХ века.

Е. А. Жуков,

кандидат педагогических наук, преподаватель школы №168,

г. Екатеринбург



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Программа поддерживается Европейской Комиссией. "Миграция и Право" представляет собой сеть юридических консультаций для беженцев

    Программа
    Проект осуществляется в рамках программы “Миграция и Право”, проводимой ПЦ “Мемориал” с 1996 года при поддержке УВКБ ООН и фондов Форда и Мотта. С 2005 года программа поддерживается Европейской Комиссией.
  2. Программа развития бухар-жырауского района на 2011-2015 годы

    Программа
    Территория района составляет 14,6 тыс. км² (3,4% общей площади территории Карагандинской области). Административно-территориальное деление Бухар-Жырауского района на 01.
  3. Программа мероприятий празднования Дней исторического и культурного наследия Москвы 18 апреля и 18 мая 2010 года

    Программа
    Выставка «Дворец милосердия. К 200-летию Странноприимного дома графа Н.П. Шереметева» (в здании НИИ СП им. Н.В. Склифосовского, по адресу Б.Сухаревская пл.
  4. Программа развития муниципального бюджетного общеобразовательного    учреждения «Cредняя общеобразовательная школа №76» Октябрьского района г. Новосибирска

    Программа
    Настоящая программа инновационного развития муниципального бюджетного общеобразовательного учреждения «средняя общеобразовательная школа №76» Октябрьского района г.
  5. Льговского Городского Совета депутатов от 28. 03. 2011г. №28 "Об утверждении положения о бюджетном процессе в муниципальном образовании Город Льгов\"; - программа

    Программа
    - Льговского Городского Совета депутатов от 28.03.2011г. №28 "Об утверждении положения о бюджетном процессе в муниципальном образовании «Город Льгов"

Другие похожие документы..