Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Узел B - компьютер SUN Sparc Server 1 под управлением операционной системы Solaris. На нем функционирует СУБД Ingres и находится локальная БД Склад в ...полностью>>
'Автореферат'
Защита состоится 25 апреля 2007 г. в 11 часов на заседании диссертационного совета Д.503.001.02 в Институте законодательства и сравнительного правове...полностью>>
'Программа'
ПРОГРАММА ТУРА:1 день, 9 июля, четверг: Встреча в аэропорту Сан-Франциско, трансфер в отель.2 день, 10 июля, пятница: 10:00 Обзорная экскурсия по Сан-...полностью>>
'Документ'
В селе Даргомыже Белевского уезда, Тульской губернии. Умер 17 января 1869 г. в Петербурге. Отец его, Сергей Николаевич, служил по министерству финанс...полностью>>

Поездка по Низовьям Днепра

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Поездка по Низовьям Днепра (в 1858–1860) // Афанасьев-Чужбинский А. Поездка в Южную Россию. Часть I. Очерки Днепра. – СПб., 1863. – С. 229–460.

Оглавление

Поездка по низовьям Днепра

Глава I. Пароходство. Хлебная торговля. Грушевка. Ново-Воронцовка. Гирла. Леонтьевка. Гавриловка. Плавни. Кочкаровка. Дороговизна припасов.

Глава II. Каменка. Запорожское кладбище. Разговор с туземцем. Блажкова. Замечательные курганы. Бизюков монастырь. Змеи. Шведская колония. Нравы и обы­чаи. Ново-Бериславская еврейская колония. Быт евреев-земледельцев.

Глава III. Берислав. Положение его. Замечательная церковь. Тор­говля. Переправа. Чумаки. Паромщики. Старики. Село Казачье. Еврейская колония Львова. Колонисты. Тягинка. Древнее городище. Аврашки.

Глава IV. Херсон. Построение города. Неверность описаний. Бульвар. Торговля. Лесные дворы. Пристань. Хлебные торговцы. Судоходство и судостроение. Евреи. Караимы. Базар. Крепость. Сад. Училище мореплавания. Памятник Говарду. Могила Говарда. Сторож. Библиотека. Оригинальный способ освещения.

Глава V. Мало-Знаменка. Экс-становой. Древности. Знаменка. Мамайсурка. Нравы и обычаи. Старообрядцы. Виноделие. Масляница. Крестьянин Голубов и его процесс. Имение Штиглица. Старик Хвостенко и его рассказы. Большая Ляпатиха. Панские Каиры. Заводовка. Горностаевка. Каиры. Софиевка. Старик. Ка­ховка. Ярмарка. Корсунский монастырь. Казачьи Лагери.

Глава VI. Алешки. Исторические воспоминания. Сечь. Перевозчики. Водный путь в Херсон. Судоходство. Вольные матросы. Арбузы. Хутора. Интересная личность. Голая Пристань. Целительное озеро. Гирла. Поездка в гирлах. Збурьевка. Дубовые рощи. Рыбальчая. Рыбо­ловство. Прогнои. Соляной промысел. Покровка. Быт жителей. Кинбурн. Интересная встреча. Касперовка. Станиславов. Очаков.

Глава I

Пароходство. Хлебная торговля. Грушевка. Ново-Воронцовка. Гирла. Леонтьевка. Гавриловка. Плавни. Кочкаровка. Дороговизна припасов.

Пароходство и хлебная торговля

Есть какая-то неодолимая вера, что судоходство по низовьям Днепра примет большие размеры, когда, с окончанием московско-феодосийской железной дороги, огромное движение по это­му пути вызовет усиленную деятельность Общества пароход­ства и торговли, и, может быть, подаст повод последнему осуществить наконец второе свое назначение. Уже в настоящем (1858) году, недавно буксирные компанейские пароходы прорывались до Александровска, хотя за совершенным отсутствием у нас гласности в делах этого рода, никто из посторонних не знает ничего об успешности этих рейсов. Кому знаком Днепр не понаслышке и не по единственной карте (Ш. К. Родионова, 1842 г.), на которой промеры, сделанные за шестнадцать лет, далеко неверны, кто исследовал его хоть для себя, тот хорошо знает, что по Днепру могут ходить лишь суда, весьма неглубоко сидящие и притом непре­менно снабженные превосходными лоцманами и именно из никопольских вольных матросов. Мели и корчи требуют основательного знания фарватера, и кажется, общество не ошиблось в этом случае, избрав проводником своим лоцмана Середу, который с детства ходил от Никополя вверх и вниз и следил за изменениями капризного днепровского русла. В грузах, я полагаю, не может быть недостатка, а устрой Общество свои магазины хоть в Александровске и Никополе, это имело бы боль­шое влияние на оживление местной торговли, которая теперь вся в руках мелких спекуляторов евреев. Правильное назначе­ние цен, правильная приемка и наконец честная расплата – все это обстоятельства обыкновенный и казалось бы необходимые, однако же подобных условий можно ожидать только от хорошего коммерческого дома или от компании, а при настоящем порядке лишь в ходу глаголы: надуть ценами, обмерить, обвесить и. обсчитать. Стоит компании открыть свои магазины на известных пунктах, и к этими пунктам будет большой приток сырых произведений, преимущественно же зернового хлеба, который ныне скупают сотни евреев по разным местечкам и селениям, приобретая его нередко за весьма низкие цены. Организовав правильную хлебную торговлю в краю, изобилующем этого рода продуктами, компания, кроме хороших выгод, может сильно подвинуть состояние земледельцев, освободив их из рук спекуляторов, а это само собою повлечет улучшение земледелия. Пароходная компания, при самых обширных операциях своих по пароходству, не сделает ошибки, если не будет пренебрегать таким важным делом, как хлебная торговля по днепровской системе. Многие одесские негоцианты нажили посредством этого миллионы, – десятки тысяч спекуляторов приобрели порядочное состояние, и только бедные производители, обливающие потом свою ниву, не имеют иногда средств к прокормлению семейства.

Было бы несправедливо думать, что пароходная компания заботится только о плавании пароходов и преимущественно по тем линиям, где платится значительная помильная плата; мы не имеем никакого права осуждать ее за медленное развитее дела, по кратковременности ее существования; но нельзя не согласиться, что полезнее было бы, по крайней мере для Новороссии, поскорее озаботиться привести в соприкосновение с рынками наши обширные хлебородные местности, лишенные сообщения, нежели распространять плавание в южную Францию. Впрочем, при огромных средствах компании, независимо от заграничного плавания, мне кажется, нетрудно было бы основательно заняться Днепром и Днестром – этими важнейшими артериями Черного моря, Если бы компания не получала помильных денег, плава­ние в Марсель не представляло бы таких выгод как плавание в Херсон без всякой помильной платы. В мае месяце, проживая в Херсоне для изучения торговой и промышленной деятельности этого города, я всегда удивлялся, отчего компанейский пароход приходил один только раз в неделю, в то время как два частные находили и полный груз и множество пассажиров, совершая рейсы со всевозможной поспешностью. Вредит себе также компания, не предавая гласности некоторых, конечно неприятных происшествий, но которые, переходя от одного к другому, могут принимать обширные размеры. Так, например, в дальних губерниях носятся слухи, что один компанейский пароход был потоплен другим, между тем как в действительности произошло только столкновение пароходов. Слова нет, что как-то неловко объявлять, что среди бела дня в Лимане, имеющем достаточную ширину, столкнулись пароходы, управляемые флотскими офицерами (* Командир одного из этих пароходов сменен с этой должности, как виновный в столкновении), но сделанного не воротишь, а печатная правда прекратила бы многие несправедливые толки. Столкновение это не подлежит сомнению, тем более, что на одном из пароходов находил­ся новороссийский и бессарабский генерал-губернатор, кото­рый с прочими пассажирами был свидетелем и счастливо избежал последствий этого непростительного столкновения. Положим, компания может быть нашла бы средство оправдать своих пароходных командиров, но публика, по крайней мере была бы уверена, особенно после статьи г. Новосельского в Одесском Вестнике (№ 24), что действия пароходного обще­ства не боятся гласности. А теперь местные жители, и нако­нец пассажиры пароходов «Русалка» и «Николаев», имеют полное право думать, что компания дозволяет себе нецеремонно обходиться с публикой. Отчего же обнародуются несчастные случаи на железных дорогах?

Но возвратимся к хлебной торговле. Устройством магазинов на некоторых пристанях, – а магазины эти, как частные здания, не могут обойтись дорого, – компания положила бы прочное основание торговле хлебом, парализировав произвол спекуляторов и доставив верный постоянный сбыт производителям, которые тотчас оценили бы подобное учреждение и возымели бы к нему пол­ное доверие. Надобно только видеть притеснения, которыми подвергаются земледельцы от евреев при ссыпке хлеба, надобно сообразить крой теряют проценте простодушные крестья­не, зная всю безнаказанность проделок торговца, и станет очень ясно, что добросовестный прием хлеба в магазины при­влечение производителей даже за лишний десяток верст. Наконец сами мелкие спекуляторы, скупающие хлеб по деревням, охотно привезут товар свои в компанейское заведете, если бы уплата производилась немедленно; потому что мелкий спекулятор рассчитывает не на большее барыши, но на частый оборот капитала. Зная немного страну, я высказываю только свое мнение. В одной из последних статей я говорил уже о торговле дровами. Не погрешил я против истины; местные жители очень хорошо уверены в справедливости моего описания, громадное количество вербовых и осокоровых дров гниет, не принося никакой пользы владельцам, – морские прибрежья страшно нуждаются в топливе, а никто не решается рискнуть капиталом, где можно ручаться за 30%. Прорываются иногда евреи и доставляют дрова в Одессу, но это народ бедный, который занимается самой ничтожной коммерцией. Впрочем я готов сообщить и подробности, и считаю обязанностью сказать для тех, кто вздумал бы серьезно заняться этим делом: что надо поехать на прибрежья и рассмотреть все хорошенько. Можете быть первоначальное устройство потребуете затраты небольшого капитала, можете быть нужно приобресть барки для сплава дров до Херсона, – это предпринимателю лучше извест­но. Относительно барок, их можно ежегодно покупать в Кичкасе, Александровне, Благовещенске, Каменке и Каховке. Несмотря на предлагаемое устройство железной дороги от Одес­сы к Киеву, дрова не будут никогда в Одессе очень дешевы, так что торговец днепровскими дровами во всяком случае выдержите конкуренцию с продавцами крымских, константинопольских и маяцких, пока не установится по Днепру пра­вильное судоходство, чего по крайней мере трудно ожидать при настоящем порядке вещей. Наконец пусть днепровские дрова сделаются и дешевле чем теперь, но для этого нужно пять, шесть лете, и все таки, днепровские осокор, верба и даже толстая лоза – будут охотно раскуплены в Одессе. Если голос мой не будете гласом вопиющего в пустыне, и кто-ни­будь займется этой торговлей, тогда это сделается новою отраслью доходов для компании, потому что от Херсона до Одессы дров иначе нельзя доставить, как с помощью пароходов. И все таки, я прихожу к тому заключению, что пароходному обще­ству, кроме хорошего дивиденда, предстоите еще благородное дело – пробуждение промышленных сил края, если не из любви к согражданам, то? по крайней мере? в благодарность за участье правительства в компанейских интересах. Предел моих настоящих статей не дозволяете распространяться об этом предмете, да и каждому очень хорошо известно какая могучая инициатива заключается в паровых сообщениях, как водяных, так и сухопутных.

Грушевка

Итак, возвратимся к нашему путешествию. Мы оставили раз­валины последней Сечи запорожской и отправляемся по правому берегу живописной днепровской долины, которая принимаете здесь очень обширные размеры. Ниже Покровского, над Базавлуком стоит большое село Грушевка – центральное управление имениями барона Штиглица. Деревня эта значительно удалена от Днепра, хотя и находится при начале его плавень, и за­мечательна разве тем, что в ней прекрасные экономические постройки и учреждена хорошая больница, в которой пользуют­ся крестьяне, требующие по роду болезни постоянного надзора и врачебного пособия. Далее большое казенное селение Мариинское, занимающееся хлебопашеством и скотоводством. Народ живет не то богато, не то бедно, и есть небольшое рыболовство.

Ново-Воронцовка

Совсем другое представляет местечко Ново-Воронцовка, находящееся несколько ниже и принадлежащее князю Воронцову. Оно лежит над Великими Водами, – большим вместилищем воды (12 верст длины и 6 ширины), образуемым весенним разливом и множеством речек и протоков. Чрез эти Великие Воды проходили корабли в запорожскую сечь, а потом шли глубокою речкой Сысиной. Местечко это один из важных рынков околодка, и потому здесь живет около сотни еврейских семейств, занимающихся закупкою хле­ба и производящих местную мелочную торговлю. Ново-Воронцовка походит на маленький городок, в котором вы увиди­те много чистеньких домиков, принадлежащих как временным купцам, так и отставным княжеским служителям, получающим пожизненный пансион от экономии. Новый главноуправляющий, который недавно принял в заведывание княжеские имения, человек образованный и бывалый, как видно, хлопочет о разных нововведениях по хозяйству и об улуч­шении в быте нескольких тысяч жителей. Не знаю как принялся он за свое дело и успел ли с весны совершить что-нибудь, но я долго буду помнить его гостеприимство, снабжение меня книгами и те приятные минуты, которые проводил я по вечерам в его семействе.

В этом же местечке встретил я чудо, невиданное мною еще ни разу во время моих странствий – это становой пристав – благонамеренный чиновник и человек вполне порядочный. В маленьком домике его я нашел и многие журналы и форте­пьяно, а в самом становом не только образование, но и верный взгляд на исполнение своей обязанности. Это не фразер в роде Фролова (комедия г. Львова: Не место красит человека), но чиновник, который старается делать добро, на сколько позволяют его средства, даже несмотря на некоторые столкновения. Признаюсь, мне сначала не верилось ни в это бескорыстие, ни в эту благонамеренность, но дело объяснилось весьма просто. Пользуясь местными условиями и имея небольшое состояние, становой занимается хлебной торговлей и получая из этого источника порядочный выгоды, не имеет надобности при­брать к тем средствам, которые доставляют его собратам хороши доход, мешая им в тоже время быть порядочными людьми и добросовестными чиновниками.

Осокоровка и Фирсовка

Ниже Ново-Воронцовки, в ущелье, образуемом балкой Осокоровской, лежит село того же имени и того же владельца. Далее небольшая деревенька Галушчина, называемая официально Фирсовкой, потому что первоначальное название ее не по­нравилось, и ее назвали по имени эконома Фирсова. Но как я уже заметил и прежде, подобные названия плохо прививаются в народ. Да оно как-то и странно для крестьянина. Нет сомнения, что на этой банке сидел зимовником какой-нибудь запорожец Галушка, а потому народ вспоминает казака без всякого неприязненного чувства, тогда как эконом Фирсов мог быть и не весьма человеколюбивым экономом, что и бывает по большей части.

Гирла

Далее над живописными скалам, среди ветвистых деревьев, расположены маленькие деревеньки, принадлежащие князю Воронцову. Это большие и малые Гирла, лежащие над Гирлами, соединяющими Великие воды с Днепром, и где выстроен большой каменный магазин. Сюда приходят уже суда для нагрузки хлеба и других сырых произведений. По дороге в двух местах глубоко вошли в землю каменные кресты над могилами запорожцев, с надписями, которых, однако же, разобрать нет никакой возможности. В Гирлах один рыбопромышленник держит на аренде рыболовство. Завод, впрочем, небольшой, хотя, казалось бы, при местных условиях ее должно быть недостатка в рыбе, между которою попадают­ся и порядочный стерляди. Малые Гирла населены великорусами из Тамбовской губерний, которые, однако же, приняли туземные образ жизни, земледельческие орудия, обычаи. В речи стариков заметен еще великорусский говор, но молодое поколение и дети говорят чисто по-малорусски. Но что это за очаровательный уголок, в особенности весною, в мае месяце! Немного мест, где бы с таким удовольствием проводил я вечера мои, как в пустынных, никому неизвестных Гирлах, среди цветущих грушевых и вишневых деревьев. Каменистые скалы, покрытые желтыми цветами, вокруг пышные деревья все в цвету, убранные молодыми душистыми листьями, у ног красивый Днепр, а вдали заунывные голоса малорусских песен – все это погружало меня в какое то от­радное забытье, под влиянием которого исчезали многие невзго­ды, сопряженные с кочевой жизнью по уголкам, заброшенным Бог знает в какую глушь. Вообще я нигде не скучаю, даже там где приходится терпеть многие неудобства; но время, которое я провел, разумеется один одинехонек, в Гирлах, долго не изгладится у меня из памяти. Необыкновенно приятно было, после странствий по реке и плавням, возвращаться в свою чистую и уютную хату, выходившую окнами на живописную панораму. У порога сидела гостеприимная хозяйка, окруженная внуками и чужими ребятишками, которые постоянно сходились смотреть на самовар, производивший на них впечатление какого-то страха и вместе удовольствия. Народ этот вообще неприятен человеку занятому, и признаюсь, иногда ребятишки сильно мне надоедали; однако нельзя было слу­шать без смеха их разговоров, в особенности изъяснений опытных, которые рассказывали новичкам как «воно» шумит страшно, страшно, и после закипит и забрызжет во все сто­роны. Стоило мне выйти на заваленку и сесть, как возле меня нечувствительно собирался круп» из всех возрастов и полов, и долго не умолкала беседа. Тут рассказывались предания, шли толки о жизни отцов, о настоящем положении и вообще обо всем, что занимает крестьянина. Жители, по преимуществу земледельцы, но каждый ловить иногда тайком и рыбу для своего обихода. Живут они бедно, и я не знаю чему приписать это обстоятельство, довольно часто встречаемое. Конечно одно земледелие, без всяких промыслов, не может доставлять привольной жизни помещичьему крестьянину; однако же мне кажется, что причиной недостаточности жителей было дурное управление экономии. Положения у князя Воронцова прекрасные, но кто же может поручиться, что они не служили только для украшения стен конторы, как это бывает повсеместно. При всем желании делать добро, покойный князь не мог никаким образом вникать в действия своих управляющих, а какой же управляющей, за весьма и весьма немно­гими исключениями, обращает внимание на быть крестьян, вверенных его попечению и заведывающий большим имением живет обыкновенно в прекрасном доме, получает хорошее жалованье, пользуется содержанием, и его главная забота дать возможно больший доход помещику, если впрочем он человек не грешащий против известной заповеди. Ему дела нет, как извлекается доход; для этого есть у него экономы и прочие подведомственные лица. Он знает, что в такой то дере­вне столько то душ и по этому распределяет рабочие силы, а правильно ли заводится машина, беспристрастно ли поступают, человечески ли обходятся с бедным народом, главноуправляющему нет надобности. Он является только грозою для непокорных и непослушных, разумеется, по донесениям экономов, и вследствие вкоренившегося обычая, что старший не может быть виноват, никогда не позаботится выслушать обвиненных и наделяет последних ударами.

Кажется, что прежние управляющее не входили в положение гирловских крестьян и оттого последние не могут похвалиться добрым бытом, хотя я и не заметил между ними ни пьяниц, ни негодяев. Впрочем последние качества довольно редки между приднепровскими крестьянами, исключая касты дворовых, среди которых порядочные люди встречаются не­обыкновенно редко.

Праздник в Гирлах, в особенности весною, чрезвычайно приятен для наблюдателя народных нравов. Небольшое население обыкновенно собирается: пожилые у порогов, а моло­дежь на хорошем месте, где-нибудь над обрывом; девушки и парни в праздничных костюмах, между группами цветущих деревьев, необыкновенно разнообразят и оживляют картину. Увеселения последних самые патриархальные и преи­мущественно песни, из которых не удалось однако ж подме­тить ни одной, мне незнакомой. Однажды я увидел за дерев­ней группу парней, окруженных девушками и сидевших на большом камне; общество было молчаливо. Это возбудило мое любопытство, и я подошел к молодежи, быв наперед уверен, что появление мое не расстроит их занятия. Первой обязанностью моею, если я поселяюсь в какой-нибудь деревне, знакомиться решительно со всеми, употреблять местный язык и строго придерживаться обычаев, ничем не напоминая, что принадлежу к другому сословию. По крайней мере, до сих пор это мне служило к удачному собиранию всевозможных этнографических материалов, доставляемых мне с большою охотою, иной раз даже и без моей просьбы. Грошевые се­режки, ленты, пряники, орехи – в этом случае гораздо по­лезнее надутости, чванства, держанья себя с высока и незнанья обычаев, что замечал я иногда у некоторых господь, за­нимавшихся собиранием сведений. Подойдя к кружку молоде­жи, я поздоровался и увидел трех парней, которые по ра­зостланной свите играли в карты в дурачки и тем привлек­ли к себе толпу любопытных. Но что это были за карты! Никакого нет сомнения, что отслужив крепкую службу где-нибудь в лакейской, потом, истрепавшись под каретами, они, в виде подарка, достигли наконец в малые Гирла, где, я полагаю, со времени основания деревни, никто не предавался этому неизбежному у нас занятий. Я уже не говорю, что рубашки на них не было совсем приметно, что иные были сшиты грубыми нитками, но и лицевая сторона различалась с трудом, так что нужно было опытного глаза для распознания короля, дамы, валета. Разумеется, парни играли для препровождения времени, но процесс этот занимал всю публику, которая, не понимая дела, с любопытством однако же следила за ходом игры и разражалась громким хохотом, когда один из игравших оставался дурнем.

Золотая Балка

Немного выше этой деревни, Днепр поворачивает под прямым углом к югу и течет под каменистым и крутым рогом. Но это уже новейший фарватер, хотя и глубокий, имеющий здесь от 4 до 5 сажень. Река шла гораздо левее поза островом, потому что восточный рукав и теперь называется Днеприщем, но течение, гирл из Великих Вод прорыло себе этот фарватер. Верстах в трех впадает глубокая балка, называемая Золотою, за которой расположена деревня того же имени, принадлежащая помещику Энгельгардту. Здесь Днепр тоже идет у самого берега и довольно глубок, но, минуя деревни, по фарватеру встречаются мели, так что в иных местах воды не более сажени. Пространства этих мелей небольшие и не всегда постоянные. Днепр вообще имеет свойство изменять глубину, фарватер и, любить иногда уде­ляться на значительное пространство от прежнего течения. Кто следил за этой рекой, тому конечно случалось встречать протоки, именуемые Днеприщем, речищем, и даже ложбины, наполненный сухим песком, служившие некогда ложем капризному Борисфену.

Леонтьевка

В какой-нибудь версте расстояния, на дивном местоположении лежит деревенька Леонтьевка, жители которой на половину государственные крестьяне, на половину вольные матросы. Первые живут хорошо, обрабатывая землю, последние перебиваются кое-как и многие из них терпят большой недостаток. В прежней статье моей я высказал уже наблюдение над бытом вольных матросов и потому не повторяю своих замечаний. На самых лучших пунктах, где развито судоходство, вольные матросы не могут существовать одними своим промыслом, за исключением судохозяев, которых, как видели мы, весьма немного даже в Никополе, этой, так сказать, столице вольных матросов. Построить мореходную лодку и, даже речной дуб – нужен порядочный капитал для бедного человека, а в вольные матросы записались люди, преимущественно небогатые. Еще шкипер пользуется порядочным содержанием, шкиперами по большей чаем сани судохозяева, а простой матрос едва зарабатывает на пропитание семейства, Между тем среди вольных матросов встречаются люди, обремененные большою семьею. Матрос отдает всех сыновей в науку (ныне в Общество пароходства и торговли), а сам остается кормить семей­ство, как Бог дал, если нет у него в запасе какого-нибудь ремесла или не может ходить хоть на чужой лодке. Имей матросы немного земли, пользуйся они угодьями, которые по Днепру щедро рассыпаны государственным крестьянам (сенокос, лес, лоза), они не были бы в таком бедственном положении, как ныне. Действительно они пользуются некоторыми привилегиями, но если мы рассмотрим ближе эти привилегии, то окажется, что они потеряют много процентов от ближайшего рассмотрения. Матрос не несет рекрутства, избавлен от квартирной и подводной повинностей и не платит податей. Кажется очень много преимуществ. Он не несете рекрутства, но отдает молодых парней на пять лет в ученье и на это время лишается работника. Он избавлен от квар­тирной и подводной повинностей в то время, когда в этом нет большой надобности.

Вообще все жители Леонтьевки народ, сколько я заметил, веселый, певучий, и надо сказать правду, редко где мне удавалось слышать такое множество самых интересных песен. Выбираются деревни, где все население, как-то особенно любит петь, несмотря на возраст: играют ли дети на улице, работают ли молодые и взрослые, сидят ли старики и греют кости на солнышке, – везде вы услышите народную заунывную песню. Так и в Леонтьевке, где если и нельзя сказать, что народ благоденствует, по крайней мере можно утверждать, что он живет припеваючи.

Анасасьевка, Михайловка, Саблуковка

Рыболовство здесь в самом незначительном размере. Возле селения на Днепре идет большой остров, образуемый с правой стороны Днепром, а с левой – рекой Татаркой; остров этот покрыт лесом. Берега Днепра здесь чрезвычайно жи­вописны со своими разнообразными скалами и красивыми деревьями. За Леонтьевкой врезывается в Днепр очень большая балка Дурная, за которой лежат в близком одна от дру­гой расстоянии две деревеньки, Анастасьевка и Михайловна; из них в последней небольшой рыбный завод. За Михайловкой, пониже впадения речки Дурной, Днепр удаляется к левому берегу, выделяя от себя речку Подпольную, которая меж множеством протоков, озер и лиманов пойдет, излучинами до Саблуковки, образуя острова, но не очень большие.

Гавриловка

Первая деревня вниз по берегу днепровской долины будет Гавриловка или Еремина, принадлежащая помещику Капнисту. Не знаю, сколько верст берегом, потому что этого никто не скажет настояще, но я употреблял часа три скорой ходьбы, следуя по излучинам. В плавнях, изобилующих озерами, чрезвычайно много дичи, состоящей преимущественно из водяных птиц. Гавриловка хорошо устроенная деревня, в которой место владельца, постоянно находящаяся в отсутствии, занимает немец – управляющей, довольно сносный, как выражаются крестьяне. Конечно, по-моему, он должен быть бы сноснее, но как подумаешь – сколько этих господ хуже, то миришься уже и с этим, за то, что по крайней мере не крепко и не часто дерется с народом. Немец этот отличается необыкновенной любовью к собакам, которых у него полны комнаты; визг, лай и вой раздаются отовсюду, так что надобно энергических усилий прислуги для ускромления этих животных, – иначе нельзя разговаривать.

Повыше Гавриловки, на крутом берегу, лежат остатки старинного укрепления, как надобно полагать, турецкого. Это боль­ше ничего как обширный квадрат, окруженный каменными ва­лами, одетыми землею. Валы эти в настоящее время частью раз­рыты, частью разрываются, и из них извлекают камни, пе­режигая на известь. Везде множество битых толстых глиняных кувшинов; говорят впрочем, что иногда попадаются и целые, но мне не удавалось этого видеть. Местоположение де­ревни не дурно, а между тем не знаю, отчего она мне кажется такою грустною и неприветливою. Избы у крестьян бедные, хотя в них и соблюдается обычная малорусам чистота, да и самый народ какой-то вялый и неразговорчивый.

Как-то вечером, сидя на завалинке, я подозвал одного старика и разговорился.

– Что это, старина, у вас так не весело: молодежь не поет песен, даже ребятишки не играют по улицам.

– Теперь не до веселости, отвечал он: как раз рабочая пора, всякий устанет....

– Работают везде, однако же молодежь свое берет, и вечерком в разных концах села девушки и парни выходят на улицу.

– Село селу рознь, и что делается у вольных, то не всегда можно в господских.

– Вероятно же у вас нет запрещения?

– Запрещения нет, да как-то знаете лучше сидеть молча.

– А подростков у вас не гоняют на работу?

– Гоняют всех, разве не трогают таких как я, что ног не передвигаю.

– Однако, любезный, и вольные крестьяне в эту пору не сидят сложа руки; напротив, у каждого хозяина выходят в поле даже ребятишки. Нет, уж видно выдалось такое молча­ливое село.

– А может быть, кто его знает, отвечал старик, поче­сывая белую как лунь голову.

Гавриловская экономия имеет рыболовство, но крестьяне ловят лишь урывками, а вот за деревней есть род озера, оста­ющегося после весеннего разлива, и говорят, что в нем по­падается иногда много карпов, которых ловить весьма удобно, и тогда народ имеет значительное подспорье в пище.

Против Ереминой балки, впадающей за деревней с нагорного берега, – в плавне из Подпольной вырывается речка Дурмалеевка, идущая параллельно с Подпольной, образующая лиман и соединяющаяся с Днеприщем и Днепром тоже повы­ше Саблуковки. Между Дурмалеевкой и Подпольной течет еще множество продольных речек и протоков, множество озер, островов, изобилующих рыбой и дичью, и где можно запу­таться также как и в Сечевом лабиринте. Мелкий лес и камыши произрастают на этих плавнях, которых разумеет­ся не посещает никто, кроме рыбаков и береговых крестьян, отправляющихся накосить очерету или нарубить топлива.

Для меня есть какая-то особенная прелесть в глубине этих безвестных плавень, под тенью деревьев, накло­нившихся к воде, или под прикрытием высоких камышей, лениво шелестящих своими широкими листьями. По целым часам иногда, в каком-то забытьи, я слушал смешение птичьих голосов, прерываемых однообразным, но не лишенным приятности гулом лягушек, среди которого иногда в разных местах раздавались резкие дрожащие звуки – крик водяной змеи, по мнению простолюдина. Рано утром и в тихий вечер, концерт этот в состоянии унесть вас от действительности, если вы сочувствуете природе и не разучились находить в ее голосах неизъяснимую прелесть. Конечно, для человека ультра-положительного, смотрящего если не с презрением, то с равнодушием на все, что не приносить прямой пользы, – для человека, признающего прекрасное в одних толь­ко произведениях искусства, – днепровские плавни могут пока­заться грустными, несносными, представляющими одни лишения уже потому, что туда надо пробираться или в рыбачьей лод­ке или в высоких охотничьих сапогах; но в ком не уга­сло сочувствие к природе, тот, повторю, найдет много удовольствия в скитании по этим пустыням, в особенности ут­реннею зарею. Журчат потоки, шумят деревья и камыши, тысячи голосов несутся со всех сторон, и, если можно так выразиться, гул этот висит над вами в прозрачном теплом воздухе юга. Случалось, что проводник мой, положив весло и скрестив руки, до того забывался, при взгляде на весьма знакомую для него картину, что мне надобно было пов­торять ему какую-нибудь просьбу.

– Скажи мне, пожалуйста, спросил я одного молодого пар­ня, сопутствовавшего мне в плавни, который необыкновенно был задумчив: ты вероятно горюешь о чем-нибудь?

– А о чем мне горевать, отвечал он, подняв на меня большие умные глаза: я слава Богу всем доволен.

– О чем же ты задумался?

– А кто его знает! Бывает, что поедешь за рыбой или за камышом, да так вот остановишься где-нибудь, и руки буд­то не служат и будто нет воли, а так себе лежишь, смот­ришь на воду, слушаешь этот «глас», словно впервые все это видишь и слышишь. Иной раз бывало достанется от «батька», что промедлил или мало привез дров. Так вот находит что-то на человека.

И действительно много безотчетного в этом состоянии.

Дудчино, Саблуковка

Выехав из Гавриловки и миновав два прибрежные пустые хуторка, вы достигаете Дудчиной балки, на которой поселена деревня того же названия. Имение это принадлежит помещику Старицкому, и возле него пролегает большая дорога, идущая из Екатеринослава в Херсон. Что касается до помещичьего хозяйства – все здесь прекрасно устроено, но о крестьянском, сказать этого нельзя.

Против Дудчиной множество островов и Дурманов лиман, где экономия отдает на откуп свое рыболовство.

Если следовать по берегу далее, то верстах в трех от Дудчиной поразить вас огромный курган, сажень 10 вышины, в котором вероятно похоронен какой-нибудь знаменитый ви­тязь древности. Таких курганов я мало встречал над Днепром: один между Верхнеднепровском и Романковым, о ко­тором упоминает Боплан, другой над Чертомлыком, а это третий. Все они ждут расследования. Вокруг него разбросано много мелких курганов, а с вершины его великолепный вид во все стороны, особенно на панораму Днепра, который откры­вается здесь на большое пространство – со всеми подробностя­ми противоположного берега. Недалеко от кургана лежит маленькая помещичья деревенька Саблуковка, повыше которой приближается Днепр к правой стороне долины, а у самого берега течет речка Заток – продолжение той же Подпольной.

Кочкаровка

За Саблуковкой, достигая порядочной глубины (более 5 саж.), Днепр подходит вплоть к правому крутому берегу, на кото­ром раскинулось очень красивое село Кочкаровка, между жи­телями которого много вольных матросов. Народ здесь по большей части живет хорошо. Сюда приходят лодки за грузом и здесь я первый раз на Днепре встретил ловлю сель­дей. Конечно, в Кочкаровке этой рыбы весьма немного, однако же ловлею ее занимаются весьма деятельно, приготовляя для этого густые сети. Свежий днепровский сельдь очень вкусен: я пробовал варить из него уху, жарить в масле, и всегда ел с большим аппетитом, хотя, правду сказать, я все ел с большим аппетитом, постоянно живя на свежем воздухе, про­ходя пешком большие расстояния и зачастую довольствуясь толь­ко сухоядением.

Хотя здешние вольные матросы и не имеют собственных дубов, однако находят себе места на купеческих судах, для чего отправляются даже в порты Азовского моря. Неболь­шое их общество как то особенно деятельно, и причиною ли местные условия или случайные обстоятельства, только здесь народ этот меньше бедствует нежели на других местностях. Избы у кочкаровских жителей хорошие, окруженные инде садами, и в деревне, для путешественника, нет никакого затруднения в отыскании жизненных припасов. Последнее обстоятельство в моем быту значит много, и я прошу извинения у читателей, вспоминая часто об этом, по-видимому, неважном предмете. При отсутствии молока, масла, птицы, питаясь лишь чаем с черным хлебом, поневоле обрадуешься миске борщу и каше с молоком. В небольших деревушках трудно иногда достать всех этих принадлежностей. Надобно отправляться по избам и упрашивать продать что-нибудь, потому что хозяйки как-то недоверчивы к людям, подъезжающим к расправе на обывательских. Я впрочем, упоминал уже об этом в прежних статьях моих. Конечно, расплатившись хорошенько раз, можно уже в последствии достать припасов, если они есть в деревне, но у иных помещичьих крестьян и деньги не помогут, потому что ничего нет для продажи. За то же цены в деревнях на жизненные припасы стоят вообще чудовищные, несмотря даже на изобилие того или другого продукта, на отсутствие запроса, а сле­довательно и средств сбыта. Не говоря уже о переложении курса на серебро, которое возвысило цены в три с половиною раза, военное время довело эти цены до невероятности. Кресть­янка, продававшая прежде, положим, кувшин молока, по 10 к. асс. продавала его на серебро и до войны по 10 к., – об этом нет уже разговора; но в военное время, когда в Новороссии со­средоточились большие массы войск, этот же кувшин сде­лался 20 и 25 к. Заключение мира не содействовало в крае уменьшению дороговизны, и теперь с вас просят за кувшин молока, в котором не более трех или четырех стаканов, тот же двугривенный или четвертак, смотря по обстоятельствам. Еще это не удивительно в захолустьях, где жители могут пользоваться безвыходным положением проезжего, но и в городах вы встречаете то же самое. Пуд ржаной муки например, стоить 30 к., а фунт печеного хлеба 5 к.! Я противник таксы и вообще всякого стеснения в торговле, но каким же образом могут существовать, без всякой экономической при­чины, подобные цены на жизненные припасы, необходимые как тому, кто может бросать десятки рублей, так и тому, кому тяжело истратить лишнюю копейку. Можно ли в деревне например платить 30 и даже 40 к. за курицу, 15 к. за хлебец, в котором нет и трех фунтов весу. Большая наша единица конечно причиной всего этого, и нет сомнения, что если бы она была уменьшена, то на все вообще понизились бы цены, которые, особенно в Новороссии, дошли до nec plus ultra. Где простой народ считает на ассигнации, там все дешевле, и действительно, где существует этот счет, крестьянка не запросить за кувшин молока восемь гривен или за курицу рубль пять копеек. Пусть цены будут удвоены, потому что время и торговые условия сделали свое, но каким же образом цены на жизненные припасы могут быть возвышены в шесть раз и более!

Кочкаровцы занимаются рыболовством не в больших однако же размерах, а так ловят себе рыбу немножко для дому, немножко для продажи, как и вообще приднепровские жители. Нигде на всем обозренном мною пространстве нет значительна рыболовства у крестьян, хотя и есть для этого благоприятные условия. Я полагаю, что важную роль играет здесь обычай отдавать эту статью на откуп. В помещичьих имениях крестьяне не смеют ловить рыбы, потому что владелец отдает на откуп лучшие угодья, – казенные находятся под теми же условиями, потому что да латы, чуть только где выгодно, делают язь рыболовства доходную статью, и бедным простолюдинам невозможно заняться промыслом, который поэто­му и не имеет должного развитая. Есть деревни, где река не на откупу, но займись жители рыболовством и успешно, нет сомнения, что явятся откупщики и заключат контракт с палатой, которая не задумается помешать развитию благосостояния жителей.

Днепр, имеющий у Кочкаровки порядочную глубину, 5 и 6 сажень, делается вдруг, пониже селения, на пространстве может быть полуверсты, весьма мелок, хотя дальше, повора­чивая влево, пойдет снова глубже, но тоже с отмелями, и только приняв слева проток Переволоку, достигает значительной глубины.

Меловая

Из Кочкаровки дорога идет по извилистому берегу, на котором над плавнями, изобилующими множеством озер, лежат два небольших хутора, а далее местечко Меловая, раскинувшееся по берегам большой балки и принадлежащее помещику Вертильяку. Зная участие этого помещика к остаткам местной старины (см. Ист. Новой Сечи, г. Скальковского) и что он происходит от запорожцев, я долго не мог понять каким образом произошел от сечевых казаков француз, потому что упомянутая фамилия чисто французская. Но когда окрестные жители везде называли его Воротиляком или даже просто Воротилом, тогда я догадался, что окончание «льяк» вкралось уже в последствии. Однако же мне не суждено было познакомиться с г. Вертильяком, обладающим, как гово­рят, большим запасом сведений о казачестве: если я приезжал в Меловую, он был в Херсоне; если я ехал в Херсон с целью побывать у него – он жил в имении.

Местечко Меловая небольшое и ничем не отличается от деревни. Народ, впрочем, живет довольно порядочно и зани­мается земледелием и скотоводством. Есть даже малейшие попытки к промышленности, вероятно вследствие открытых здесь ярмарок, но я не думаю, чтобы в этом уголке, лишенном удобств сухопутного сообщения, по случаю овражи­стой местности, и окруженном мало населенными степями в глубину края, могли образоваться значительные рынки для за­купки сырых произведений. Евреи не поселяются здесь с торговою целью, потому что грузить хлеб они могут выше в Кочкаровке, Леонтьевке и Гирлах, а ниже – в Бериславе, куда удобнее приходить транспортам. Впрочем все таки и самые малые ярмарки сколько-нибудь оживляют местечко и дают возможность жителям, особенно во время сухой пого­ды, заработать лишнюю копейку. В конце Меловой проходит большая дорога и учреждена почтовая станция.

Днепр здесь довольно удален от берега, протекая за большим островом, но сообщение не прервано, потому что тянется большой лиман Заток, южная оконечность которого имеет достаточную глубину.

На всем описанном пространстве, от Покровского и до Меловой включительно жители малорусского племена, исклю­чая Гирл и хутора Саблуковки, населенных великорусами, но принявшими, особенно в первой деревне, местные обычаи. При самых тщательных наблюдениях я не заметил никаких особенностей, потому что население здешнее не коренное, а пришлое, принесшее с собою нравы и обычаи различных местностей, знакомых мне из моих прежних этнографических путешествий. Жизнь на новых местах не оказала никакого влияния на выговор, и только вкрались некоторые слова, почерпнутые в степях немногочисленными первоначальными по­селенцами, употребляемые впрочем не повсеместно. Слова эти я занес в мой словарь малорусских наречий.

Глава II

Каменка. Запорожское кладбище. Гордеенко. Разговор с туземцем Блажкова.

Замечательные курганы. Бизюков монастырь. Змеи. Шведская колония. Нравы и

обычаи. Ново-бериславская еврейская колония. Быт евреев-земледельцев.

Канцеровка Эсаулова

В нескольких верстах за Меловой, над обрывом, омываемым прежним руслом Днепра, и при впадении речки Ка­менки, лежит небольшая помещичья деревенька Канцеровка, принадлежащая г. Эсаулову. Противоположный берег Каменки, усеянный скалами, между которыми разрослись большие ини­стые дубы, и красивый остров на Днепре, отражающееся в воде, со всею своею кудрявого растительностью, – представляют чрезвычайно любопытную местность. В этом тихом угол­ке, между этими угрюмыми скалами любитель природы просидел бы несколько часов, предавшись безотчетным думам и может быть надолго сохранил бы в памяти оригинальный дикий пейзаж из странствий по низовью приднепровскому. Но если этот странник малорус, думы его будут стараться проникнуть смысл одной страницы из родной истории. По берегу рассеяно несколько запорожских могил, валяется в пренебрежении три разбитых креста с испортившимися надписями, а немного повыше, под дикой грушей, полунаклонился крест над гробом Кости Гордеенка, державшего в 1709 г. сторону Мазепы. Как он попал сюда, каким образом погребены другие старшины в Каменке – неизвестно. Ходит молва, что здесь была временная Сечь Запорожцев, выгнанных с Чертомлыка Петром I, но об этом нет нигде указаний. Господин Скальковский, в своей истории Запорожья, говорит так неопределен­но, хотя и невозможно сомневаться в существовании здесь Сечи, при виде этих полуразрушенных памятников. Но если бы предположить даже, что старшина запорожская перед смертью просила товарищей перенесть прах поближе к прежним пепелищам, то остатки насыпей и углубления, свидетельствующие о жилье казачьем, все таки убеждают, что Сечь здесь существовала.

Неуважение к запорожскому кладбищу

Помещик, которому принадлежит эта замечатель­ная местность, нисколько не уважает старины, и судьбу древних могил предоставляет вполне времени и произволу животных. Конечно, никто не имеете права требовать от него сохранения могил, но просвещенному потомку не должно раз­рушать исторических памятников. Я вполне убежден, что г. Эсаулов не питает никакой неприязни к знаменитому ко­шевому, подозреваю даже – знает ли он историческое значе­ние лиц, похороненных в его имении; а все таки грустно в нынешнее время встречать подобный образ действий со стороны так называемого образованного сословия. Положим человек, не имеющий достаточно земли, разоряет кладбище, и хоть этот поступок нельзя извинить, однако все же есть какая-нибудь цель совершить его; но допускать без всякой надобности и пользы растаскивать старинные кресты и разрушать могилы христиан, сложивших головы за сто лет с небольшим – как то неловко и, пожалуй, дико. Что, кажется, мешали бы кому могилы Запорожцев, почивших в изгнании? Напротив, ве­личественные каменные кресты придавали бы красы самой усадь­бе, если бы их оградить от произвола животных… Но в бывшей запорожской Палестине повсеместно нарушают прах степных рыцарей и образованный помещик, и необразован­ный крестьянин, и дикие стада четвероногих. Читатель, я ду­маю, сетует на меня, что при каждом случае я высказываю подобные мысли, – но можно ли пройти равнодушно мимо та­кого обстоятельства. Я не имею никаких посторонних целей: как природный малорус, знающий свою родину; как человек, изучивший этнографию и летописи, я, по крайнему разумению, действую откровенно, и не могу говорить, что родина моя не имела прошедшего, достойного любознательности. И при­знаюсь, мне было неизобразимо грустно увидеть могилы Запорож­цев, преданные в жертву такому печальному разрушение. Когда первый раз с г. Блажковым я осматривал упавшие кресты, на меня это не произвело сильно-тяжелого впечатления, потому ли, что мешало присутствие постороннего, или наступавший дождь возбуждал во мне другие мысли. Но когда после, один, под вечер, бродя с ружьем по пустынному берегу, я зашел на покинутое кладбище, и полный месяц облил светом своим недолгий временный приют изгнанников, – я весь предался какой-то безотчетной грусти. Возле меня под кудрявой засыхающей грушей стоял наклонившийся крест Гордеенка, и лучи месяца, проходившие сквозь редкую листву, колеблемую ветерком, волновались на поверхности серого кам­ня.

Гордеенко

Мы не имеем, к сожалению, данных к воссозданию личности этого кошевого, но сколько можно судить по всему – это была далеко не обыкновенная личность. Здесь надобно немножко заглянуть в историю края. Как до присоединения Малороссии к России, так и после этого события, Запорожье жило своей особой внутренней жизнью и если считало себя как бы вассалом сперва польского короля, а потом царя московского, то ни в каком случае не подчинялось малорусскому гетману. Стоит только прочесть сборники войн малорусского народа, называемые историями, чтобы убедиться в какой сте­пени Запорожцы были независимы, хотя везде являются они поборниками веры и союзниками единоземцев, где дело касалось защиты родины от угнетения. Титул гетмана войска запорожского, принятый малорусскими гетманами, был чисто номинальный, давший только повод иностранцам и даже русским смешивать Запорожцев с малорусскими казаками, и гетман не имел никакого права посылать в Сечь своих универсалов. Есть один замечательный пример подобных сношений, повторенный в так называемых историях, который, однако же, считаю не лишним привести для многих читателей, может быть незнакомых с запорожской дипломатией.

Во время гетманства Самойловича, последний однажды писал кошевому Серку в роде выговора за то, что кошевой дозволял татарам пасти стада на своих лугах, и спрашивал – на каком основании войско решается потворство­вать хищным неприятелям. Изложив довольно оригинально в своем ответе мысль, что если и черт окажет нам услугу, то и черта должно отблагодарить, и изъяснив, что иcстари подобные дозволения существуют между обеими сторонами в случае неурожая, кошевой заключает: «Не диво мне, пан гетман, что ты не знаешь наших обычаев, но диво то, что ты юлишь перед нами, точь-в-точь как покойный отец твой на поминках перед прихожанами». Заключение это мно­го теряет в переводе. Но если вспомним, что Самойлович происходил из духовного звания, то увидим какую едкую насмешку заключал ответ кошевого, и как мало имел не только власти, но и влияния человек, именовавшийся гетманом войска запорожского. Короче сказать, сечевики до последних времен не признавали ничьей власти, исключая верховной и то не вполне, и только с возвращением из Турции зависи­мость их приняла более определенный характер. Следовательно на кошевого Гордеенка нельзя смотреть как на бунтовщика в тесном смысле, и, если он, прельстясь обещаниями умного друга своего Мазепы, решился действовать в пользу независимости Малороссии, то за это нельзя еще швырять в него грязью презрения и честить оскорбительными названиями, как привыкли честить близорукие историки людей, положим заблу­ждавшихся, но действовавших в силу крепкого убеждения. Надобно обратить немножко внимания на эпоху, события и не мешает также вникнуть в те обстоятельства, которые вызывают то или другое стремление. Когда Мазепа с хитростью иезуита вел свой план отторжения, как умный человек он не пренебрег дружбой Гордеенка и старался привлечь на свою сторону вождя храброй и могучей в то время дружины. Всем известно, что кошевой сам собою ничего не мог делать, что он собирал раду на совещание и что важные решения про­износились громадой, а следовательно нужно было согласие большинства опытных и влиятельных старшин, чтобы при­ступить к какому-нибудь важному делу.

Не будем здесь разбирать поступки Мазепы; предоставим это перу более искус­ному, тем более, что монография этого замечательного чело­века вероятно занимает кого-нибудь из наших опытных деятелей. Был ли он дерзкий честолюбец или мятежник из любви к искусству – это не наше дело, но он был человек необыкновенный, жизнь которого для нас покрыта еще тайною. Может быть современный историк, в особенности человек беспристрастный, изменит многие страницы, правда поэтические, но не совсем верные с действительностью. Кровавый эпизод Кочубея, может быть, тоже потеряет не­сколько поэтического колорита, но это не должно мешать правдивому сказанию. Мы охотно видим в Кочубее поруганного отца и жертву преданности престолу, но как будто не хотим заглянуть между строчки и словно пугаемся спросить: отчего же Кочубей выступил со своим доносом только тогда, когда заговорило сердце отца? Отчего же кум и друг гетмана, конечно знавший тайны последнего, не хотел во время дружеских отношений донести в Москву о замышляемом заговоре? Но это побочные предметы.

Обратимся к Гордеенку. Кошевой атаман, не мечтавший стать правителем страны, пользовавшийся и без того едва ли не полной независимостью, решился присоединиться к Мазепе. Ни подарки Петра, ни угрозы, ни, наконец, разорение Сечи – не заставили его переменить убеждения: он оставался верен гетману, даже во время бедствий последнего, когда оборвалась всякая надежда, когда Мазепа изнывал в пустынной Варинце вблизи Бендер. Нет сомнения, что подобный атаман не мог не возбудить гнева в Петре Великом, но заслуживает ли безусловного порицания человек, следовавший своим убеждениям, несмотря ни на какие обстоя­тельства.

Полтора века прошло с разорения чертомлыцкой сечи, более ста двадцати лет минуло со времени смерти Гордеенка; Запорожье давно не существует; Малороссия совершенно сли­лась с Россией и составляет одну из лучших хлебороднейших провинций империи; племя наше служит на всех поприщах государству, многочисленные жилы которого бьются одною жизнью; наконец благодетельные лучи цивилизации начинают сглаживать все разные особенности... И неужели же и теперь еще история, по примеру прежних времен, должна за­думываться над каждым фактом и представлять его в таком свете, чтобы не называть вещей собственными именами! Нет, я той веры, что пора нам добросовестно трудиться на этом поприще и без гнева и поддельного рвения разбирать лица, участвовавшие в той или другой эпохе. Отчего исторические рассказы Маколея читаешь с большим удовольствием, чем читались самые замысловатые романы во время пылкой юности? Оттого, что события и лица выпукло выходят у него на сцену со всеми подробностями, умышленно скрытыми преж­ними историками, и правда бьет в глаза на каждой странице. Зачем же в одних находить только добродетели и добро­детели, а в других лишь пороки и недостатки?

Разговор с крестьянином о запорожском кладбище

Все это думал я, сидя на могильном холме атамана и смо­тря на игру теней, игравших на кресте Гордеенка сквозь грушевую листву. Шелест травы заставил меня оборотиться. В нескольких шагах стоял крестьянин, держа в руках шапку. Я поздоровался с незнакомцем.

– А что тебе надобно, любезный? сказал я ему.

– Ничего. Я вот смотрю, что вы давно уже сидите на гро­бе и думаю – зачем этот пан пришел сюда в такую пору. Верно отдыхаете после охоты.

– Надевай-ка шапку. Точно, я устал и отдыхаю. Ты здешний?

– Нет не здешний, но уже давно живу по близости.

– Но ты помнишь, когда эти кресты были еще целы?

– Как же, пан, и их тут стояло довольно.

– Не расскажешь ли ты чего-нибудь о старине?

– Нет. Говорят, что жили здесь запорожцы, да кто их знает.

– Верно тут была Сечь?

– Старики рассказывали, что была, и вот тут еще я помню землянки, никак стояли курени.

– Кто же разорил могилы?

– А известно так себе: здесь пасутся стада, подойдет вол почесаться, свинья порыться, а иногда и человеку нужен камень подпереть вороты,

– Да ведь это грех.

– А кто его знает.

– Как же кто знает! Коли стоит крест на могиле, зна­чит под ним почивает христианин, а тревожить прах – грешно, любезный.

– Оно грешно, да на это нет запрету, при том же панские люди берут…

– А не знаешь ли ты каких-нибудь преданий об этих могилах?

– Говорят, похоронены какие-то старшины, а в том кто их знает. Рассказывают, что возле этой большой могилы в прежние времена светился огонек – значит, зарыт клад, вот и ямки здесь копаны, а нашел ли кто деньги – неизвестно.

Почти тоже я слышал и от других местных жителей. Все это народ захожий, и предания для них почти не существуют/ Я простился с моим новым знакомцем и, не найдя лодки переправиться через Каменку, пошел далеко вверх обойти эту балку. На большой дороге у постоялого ожидали меня лошади, и я отправился к своему становищу.

Деревня Блажкова

За Каменкой, которая при впадении окружена горами, порос­шими чудным дубовым лесом и усеянными камнями, лежит небольшая деревенька Блажкова, принадлежащая помещику того же имени. Небольшая усадьба и несколько изб составляют все владение. Помещик этот деятельно занимается рыболовством и независимо от прочих рыболовных снарядов имеет большой запас различных удочек. Под его соломен­ной кровлей я встретил редкое патриархальное гостеприимство. На степи, ему принадлежащей, по дороге к Бизюкову мона­стырю есть продолговатые курганы замечательной формы, изобилующие камнями, лежащими рядами, которые сложены таким образом не иначе как руками человеческими. Исследование этих курганов, я полагаю было бы любопытно для науки. Не имея сам времени, а более средств для подобной разработки, я не считаю лишним указать на этот курган лицам, имеющим возможность заняться археологическими изысканиями.

Об Одесском обществе истории и древностей

В Одессе есть общество истории и древностей, однако оно до сих пор немного сделало разыскании, а между тем кому же ближе заниматься подобными предметами. Конечно, полезно рыться в греческих и римских историках и выбирать от­туда известия, касающаяся до Новороссии, но печатные иностран­ные памятники доступны ученому, живущему и в Петербурге, и Нью-Йорке, и Париже. Не полезнее ли было бы каждое лето вскрывать по несколько курганов, которых такое множество по степям новороссийских губерний и Бессарабии? И для этого не должно довольствоваться лишь местностями, которые мож­но пролетать на почтовых в покойном экипаже, но и загляды­вать в захолустья, лежащие вдали от всяких дорог. Об­щество располагает же какими-нибудь суммами, следовательно и может уделить на археологические раскопки. Иначе, какая цель существования общества? Слова нет, что подобные рабо­ты дороги, но это оттого, что не каждый берется за них умеючи. Можно раскопать курган за 1000 руб. и тот же самый вскрыть за половину. Разумное распределение рабочих, собственная усидчивость и присмотр – чрезвычайно помогают при подобных работах, а если принять во внимание наем ра­бочих в соседних губерниях заблаговременно, то и не по­требуется огромных издержек, катя необходимы при более употребительных способах. Видел я на некоторых интересных местностях курганы, разрытые по прежней системе – ка­навами, то продольными, то лежащими крест на крест. Вот где убито бесполезно много денег. При подобном способе разрытия, самые лучшие драгоценности таятся иногда в этих отрезках, торчащих по сторонам. Впрочем, новейшие архео­логи и без меня знают как приступать к работам. Нужно только побольше любви к науке в членах, поменьше нерассчетливой скупости в обществах, и археология наша пойдет вперед. Мало еще говорить в торжественных собраниях речи и читать отчет о суммах: речи самые красноречивые забудутся на другой день, а суммы пойдут на различные надоб­ности, на украшение помещений и, пожалуй, на официальные тор­жества. Отчего бы хоть и одесскому обществу не послать специалистов обозреть далекие неизвестные местности. Конечно многие ездили, но как и где? Кроме езды надобно иногда вы­ходить не мало и собственными ногами, тогда только явятся настоящие результаты. Что же сделали посланные общества? Это вопрос, на который отвечают записки общества. Третий год я в краю, однако не только не встречал ни одного командированного члена на обширных степях, а даже не нападал на след; наконец, бывая в Одессе, не слышал, чтобы кто-нибудь отправлялся с какою бы то ни было целью. Даже нет порядочной статистики края, несмотря на статистический комитет, потому что изданный г. Скальковским «Опыт» далеко неудовлетворителен. За голыми цифрами, не всегда верными, и за лирическими возгласами – вы не видите характера местно­сти и можете представлять себе Новороссию Тамбовской или Саратовской губернией. В описании Днепра неверности и большие пропуски, указанные впрочем в III томе Записок од. общ. ист. и древностей – на стр. 466–507. Замечательный разбор этот пропущен у нас без внимания. Не место здесь распространяться ни об Опыте Статистики, ни о рецензии, но нельзя не привести несколько наивных строчек, которые при­водит и г. Бухтеев в доказательство неверности описания. Известный инженер и географ Боплан, описывая в половине XVII столетия Украину, а следовательно и Запорожье, го­ворит о днепровских островах довольно подробно и столь точно, что мы (говорит г. Скальковский) при их исчислении будем держаться его текста, сравнивая только с местностью и дополняя по возможности то, что им пропущено». Выписав этот период, г. Бухтеев замечает: «Боплан, а с ним и г. Скальковский насчитали из множества только пятнадцать островов, тогда как в самом деле их девяносто четыре»! (стр. 489). Хорошо дополнение! Но рецензент не напомнил почтенному автору Опыта Статистики, что Боплан доезжал только до Хортицы. «Я доезжал только до сего места (до Хортицы), и остальное основываю на словах других, а потому и не ру­чаюсь за достоверность оного» (Описание Украины Боплана стр. 24).

Древнее городище (Красный Маяк)

За деревней Блажковой по берегу Днепра лежит другая деревенька, тоже Блажкова, такая же незначительная и неза­мечательная ни в каком отношении. Еще ниже небольшой хуторок, жители которого занимаются хлебопашеством. По выходе из этого хуторка, узкая тропинка вдоль каменистого и необыкновенно красивого берега ведет к старинному забытому городищу – запорожскому, или, как говорят другие, турец­кому укреплению. Последнее предположение вероятнее, потому что не так далеко отсюда Берислав, бывший турецкий Кызы-кирмен, считавшиеся довольно важной крепостью. Во времена владычества Запорожцев на Чертомлыке, невозможно предпо­ложить, чтобы турки допустили врагов построить так близко крепость, а когда часть последних перешла к туркам и се­ла у Алешек, то казаки не имели уже средств воздвигнуть такое укрепление, да и нигде Запорожцы не укреплялись подобным образом: небольшие окопы вокруг табора были всей их защитой. Как бы то ни было, а с этого городища вид на окрестность восхитительный. Внизу глубокий и окаймленный лесом Днепр, за рекой неисходимые плавни со своей обы­чной обстановкой и широкое озеро, называемое Великим лиманом, а чрез Пропасную Балку белеются здания Бизюкова монастыря, известного впрочем в народе под именем Пропасного. Очевидно, последнее название происходит от бал­ки, однако жители монастыря обижаются и с неудовольствием поправляют, если кто-нибудь по незнанию произнесет неофициальное имя. Пропасная балка названа так вследствие недоброй когда-то славы, потому что во времена грабежей, говорят, там пропадало много проезжих, а название, данное народом, нескоро изглаживается, как я имел уже случай не раз за­метить. За укреплением по балке потянулась деревенька, а дальше над берегом Днепра построены монастырские здания.

Григорие-Бизюков монастырь

Монастырь этот основан в последней половине прошлого столетия и получил название упраздненного Бизюкова монасты­ря в Смоленской губернии. Ему дана земля, приписаны угодья, плавни, рыбные ловли, и монахи поживают себе в живописном уединении, обеспеченные с материальной стороны. У них теплая и холодная церкви, порядочные кельи, сады, пчельник, большое хлебопашество и скотоводство. Рыбные ловли отдают они на откуп, за что конечно получают порядочную плату, ибо им достались отличные угодья. Днепр здесь необыкно­венно глубок и течет под самым берегом. Вид на его панораму с деревянной галереи восхитителен. На этой галерее видал я седых монахов, которые сидели и молча пе­ребирали четки. Есть, впрочем, и молодые монахи...

Желтобрюхи

Прохаживаясь возле Бизюкова монастыря, я первый раз видел больших змей, называемых в народе желтобрюха­ми, а на иных местностях полозами. Я много слышал о них еще в Екатеринославской губернии и даже видел там, но издали, так что не мог составить о них настоящего понятия. Здесь же мне удалось застрелить одну из ружья, в то время, когда, свернувшись в кольцо на камне, она грелась на солнце. Змея была без малого три аршина длины и тол­щиною в детскую руку. Рубашка на ней очень красивого узора серо-зеленоватого цвета, а брюхо желтое. В последствии я видел несколько подобных змей, ползущих в траве. Желтобрюх идет, подняв голову на аршин от земли. Один колонист мне рассказывал, что встретив раз змею на до­роге, он, перепугавшись, не успел осторониться: пресмыкаю­щееся зашипело и вырвало у него кусок нижнего платья. Змеи эти, впрочем, по рассказам, не нападают на людей и, сколько я заметил, спешат укрыться от человека. Были, как говорят, случаи укушения, но я им плохо верю, потому что каждый рассказывавший не был сам свидетелем, а слышал от других. Не знаю даже ядовиты ли эти змеи, но полагаю, что укушение должно быть не легко, судя по величине пресмыкающегося. Между окрестными жителями ходят даже легенды более или менее сказочного свойства. Монахи однако же не говорили мне о змеях ничего особенного, а вокруг монастыря я видел множество желтобрюхов, лежащих по тропинкам.

Сухая балка

От Бизюкова монастыря вниз по Днепру идет очень кра­сивый высоки берег, скаты которого усеяны камнями и по­крыты деревьями и кустарниками. Здесь растет в изобилии даже дикий виноград, как бы указывая жителям на новую отрасль промышленности. Пеший путь этот необыкновенно приятен, так что забываешь усталость. Верстах в трех вре­зывается в Днепр сухая балка, по которой можно признать следы мощеного спуска, против которого был, как говорят, каменный мост на другую сторону. Действительно, при низкой воде в плавне заметны еще камни по направленно к проти­воположному берегу, Один немец из ближней колонии рассказывал мне, что помнит очень хорошо в плавне больше камней и что на спуске была каменная настилка. В подобных случаях я охотно верю, тем более, что добряку не из чего выдумывать, сообщая такие сведения.

Клостердорф

Первая деревня за Бизюковым монастырем, примерно вер­стать в шести, – немецкая колония Клостердорф, по-простона­родному Кустерка. Она принадлежит к категории колоний так называемого шведского округа, состоящего из четырех деревень одна возле другой, из которых только вторая – собствен­но шведская. Я жил несколько раз в этой колоти, тем более, что жители ее все почти рыболовы, как люди, при­несшие с дальнего севера любовь к этому промыслу. Клостердорф – небольшая деревня, и не отличается постройкою домов, потому что живет народ небогатый, хотя и трудолю­бивый. Вообще все эти колонии, о которых, избегая однообразия, я не буду говорить, порознь, далеко не в том цветущем положении, в каком находятся менонитские колонии хортицкого округа. Причины я не знаю, и сколько мог заметить, полагаю, что главную здесь роль играет слабейшая произво­дительность почвы.

Старо-Шведская колония

Опишу преимущественно так называемую Старо-шведскую колонию. Шведы – вообще народ добрый; в каждом колонисте видите вы стремление к образованию. Когда я обжился между ними и свел знакомства, однажды неожиданно получаю от них прошение. Здесь надобно сказать кстати, что жители многих деревень, считая меня важ­ной особой, прибегают часто ко мне со своими нуждами. Иногда действительно встречаются нужды вопиющие, но я по своему положению не имею никакого права и, наконец, никаких средств удовлетворять желания простодушных добряков. Из прошения, которое конечно я прочел, видно, что они просят исходатайствовать им шведского учителя. Бедняки все-таки желают сохранить свою народность. Немцы, которых три деревни, стараются всеми силами их онемечить, но шведы не поддаются. Напрасно обер-шульц из немцев старает­ся убеждать их учиться по-немецки – шведы стоят за свою народность. Они учатся по-русски, многие говорят и по-не­мецки, но при малейшей возможности нанимают хоть какого-нибудь заезжего шведа. Соседний пастор немец служит им обедню, однако у них духовные книги шведские, и между собою жители иначе не говорят как по-шведски. Они того мнения, весьма впрочем справедливого, что живя в России при­личнее знать русский язык, чем немецкий, а если иные знают последний, то единственно для облегчения сношений с соседями. Шведы ходят в так называемом мещанском костюме – в чуйках или длиннополых сюртуках, а женщины вообще в ситцевых платьях самого простого покроя. Последние исполняют все мужские работы, девушки же ездят верхом по-мужски, ловко управляя лошадьми.

Рыболовный промысел шведов

Шведы, как я сказал уже, все рыболовы, но промыслом этим занимаются не свободно, а платят в окружной приказ откупную сумму. Делается это следующим образом: хозяева, которых 50 человек, избирают из среды себя одного доверенного и поручают ему заключить контракт с окружным приказом. На обязанности этого колониста лежит также сбор с общества денег по истечении каждой трети. В последнее время контракт заключен на двенадцать лет с 1853 по 1865, с платою в год по 251 р. 20 к. сер. Рыболовное общество разделяется на две артели, из которых каждая имеет свой собственный невод (нётгод) и «дуб». Сверх того у всякого рыбака есть собственные сети (нети) до 60 сажень, штук 20 вентерей (рысья) и небольшая лодка (беден). Колонист, не участвующий в артелях, может ловить рыбу только собственно для своего употребления, но не для продажи, употребляя снаряд не более 10 сажень. Артели разделяют улов поровну, и каждый продает свою часть в Бериславе и Каховке, но иногда, не приступая к разделу, продают рыбу оптом приезжим прасолам и делятся деньгами. Это бывает осенью, зимою и раннею весною, пока рыба ловится еще в малом количестве. С прибытием же воды, каждая артель свозит улов в назначенное место в плавне и каждый хозяин берет свою часть и солит ее с помощью своего се­мейства, складывая в кадки. Подержав рыбу известное время в рассоле, ее вывешивают для вяления и тогда уже или продают приезжим евреям (преимущественно из западных губерний), или сами развозят для продажи по ярмаркам и базарам. Когда же воды прибудет столько, что затопятся все речки и протоки и употребление невода делается невозможным, тогда каждый рыбак ловит рыбу сетями и вентерями, сколь­ко и когда угодно, без ограничения. Летом во время полевых работ рыболовство почти прекращается, а под осень, т. е. с августа по октябрь приезжают чумаки из Полтав­ской и Киевской губернии и нанимают у общества рыбные ловли. Чумаки же привозят с собою собственный невод, а от колонистов пользуются только дубом. Они ловят рыбу, солят и вялят ее, складывают в бочки и увозят для про­дажи в свою сторону. Сорта рыбы здесь следующие: осетр (стырия), стерлядь (чечуга), щука (гедди), лещь (браскин), сазан (скороп), карась (рювин), и в малом количестве сельдь (силен).

Легенда о городище

Между шведами встречается довольно, охотников, которые преимущественно ведут войну с волками, но стреляют так­же и дичь, водящуюся здесь в изобилии. Над Днепром при начале колонии тоже есть городище, по канавам и раскопанным валам которого валяется множество камней и битой глиняной старинной посуды. Между шведской колонией и Клостердорфом по берегу, усеянному огромными камнями, есть одна скала, о которой рассказывают легенду: будто бы еще очень недавно на один плоский черный камень вылезала ог­ромная змея, которая хватала ягнят. Змея эта имела необыкновенно страшный вид и была ужасом жителей. Никто, одна­ко же, не видел ее собственными глазами.

Случай с пропажей удочки

Особенных обрядов и обычаев я не заметил, может быть потому, что не представилось случая, но, сколько могу су­дить, шведы народ добрый и между соседями у них царствует добродушная патриархальность. Колонисты необыкно­венно скромны, так что я ни разу не слышал никакой ссо­ры. Воровство здесь неизвестно. Помню, однажды ездил я в Блажкову с мальчиком из Клостердорфа и брал с собой английскую выдвижную удочку. Проводник мой прельстился красивой, по его мнению, палкой и похитил ее без церемоний. Когда, возвратясь, я осмотрелся, что нет удочки и сказал об этом своему хозяину шведу, он пришел в такой ужас, как будто бы совершилось самое страшное преступление. Через час вся колония знала о пропаже удочки, и хозяин мой торжественно отправился в Клостердорф истребовать вещь свое­го постояльца. Немецкая колония смутилась в свою очередь, и ко мне пришла депутация просить прощения. Вообще это была, такая неприятная сцена, что если бы я предвидел ее, то охот­но оставил бы удочку, хотя орудие это летом для меня поч­ти необходимо. Много мне стоило труда уговорить местные власти не наказывать мальчика, но более всех имел я затруднения со шведами, которые огорчались, что вор опозорил весь округ. Честность у этого народа изумительная, так что в этом отношении шведы отличаются от соседних немецких колонистов. Известна дороговизна съестных припасов в Херсонской (одной из хлебородных) губернии. Мне каж­дый день предстояло иметь дело с шведами и шведками, по­купая необходимое, и всегда колонисты эти затруднялись на­значать цену, в том убеждении, что хотя в Бериславе и платят за все дорого, но в колонии вещь того не стоит.

– Уж лучше сам назначьте, говорили мне иные.

Но я не мог согласиться на подобное предложение, и потому часто происходили самые щекотливые сцены. Случалось, за молоко не хотели совсем брать денег, и мне должно было убеждать добряков, что я не гость их и обязан платить за свое продовольствие, и что, наконец, всякий продукт и для них самих стоит денег.

Шведский квас

Шведы более других терпят притеснение от откупа, ко­торый везде простирает свое могучее влияние. У шведов в обычае варить хлебный квас, довольно приятного вкуса и цветом похожий на пиво. Каждый колониста, прежде других при­готовивший этот напиток, охотно уделяет его соседу, извлекая из этого свою выгоду. Весною нынешнего года хозяин мой сварил бочку квасу и поставил ее в лед. Откупщик придрался, что это пиво, запечатал бочку, и две недели, которые прожил я в колонии и окрестности, еще не было разрешения, да и хозяин мой боялся подвергнуться ответственности на том основании, что откуп силен. А дело кажется очень ясно: пиво всегда можно отличить от квасу. Честный швед был возмущен поступком откупщика и просил моего содей­ствия, но к чему послужило бы ходатайство человека нечиновного и даже неслужащего? Я советовал ему обратиться к сво­ему начальству, но ведь для этого надобно далеко ехать в рабочую пору.

Орудия труда

В шведской колонии довольно садов, особенно на старой улице, которую, впрочем, теперь раздвигают, и я не знаю, уцелеют ли прекрасные плодовые деревья. Образ хозяйства, упряжь, повозки, плуги и прочая земледельческая орудия – все здесь немецкое. В избах по возможности соблюдается опрятность. Живут колонисты порядочно, два раза в день варят сытную пищу, в которой главную роль играет рыба, – но я не заметил употребления кофе. Впрочем, у некоторых есть самовары. Масло приготовляют очень хорошее и пекут вкусные хлебы. Шведы любят потолковать и более или менее развиты, на­сколько развитее доступно в быту грамотного крестьянина. Есть из них искусные ремесленники, в особенности кузнецы и плотники, занимающиеся изделием фургонов: фургон шведской работы ценится также, как кичкасовский, и надо отдать спра­ведливость – экипажи эти делаются чрезвычайно прочно и добро­совестно.

Мне чрезвычайно нравилась простота правил этого народа, и я в шведскую колонию ехал всегда с большим удовольствием, уверенный наперед в самом искреннем приеме. Шведы весело отправлялись со мною на охоту и на рыбную ловлю, и не было сколько-нибудь замечательного места, куда бы меня не водили и не рассказывали всего, что по их мнению, могло быть занимательным.

Мильгаузендорф и Шлангендорф

Следующие две колонии: Мильгаузендорф и Шлангендорф ничем не отличаются от Клостердорфа, с тою только разницею, что последняя католическая, а первые две лютеранские. Название Шлангендорф произошло, говорят, оттого, что во время первоначального поселения колонистов, на том месте водилось множество змей. Дворы обстроены порядочно, у каждого дома садик, но всего два – три хозяина живут подобно хортицким менонистам. Постройки по большей части земляные или каменные, потому что лес уже значительно здесь дорог, тогда как в колониях хортицкого округа все дома из превосходного соснового леса. Говорить о способе хозяйства этих колоний значит повторять сказанное прежде при описании менонитов, а потому следую далее.

Новый Берислав

Проехав версты две и миновав незначительную деревеньку Дремайловку, вы въезжаете снова в колонию, которая протянулась тоже по плану, в которой у домов кое где посажены деревья, но где как будто все говорить вам, что здесь живут не шведы и не немцы. Достаточно нескольких шагов по улице, и вы до­гадаетесь, что въехали в еврейскую колонию. Новый Берислав населен выходцами из литовских губерний и Курляндии. Колония эта и жизнь в ней, не скажу, чтобы оставили во мне приятное впечатление, но поразили своей оригинальностью. Бывал я в городах западных губерниях, населенных преиму­щественно евреями, но все же там встречаются другие национальности, а здесь никого кроме израильтян, за исключением смотрителя менониста, который назначен собственно учить евреев хозяйству. Предъявив в приказе открытый лист, я был с ног до головы осмотрен начальствующими лицами, из которых одно тотчас же побежало в дом смотрителя. Последний был в отсутствии, но жена его предложила мне у себя квартиру, чем много обрадовала меня, во-первых, потому, что в домике заметил я большие окна, выходившие прямо на Днепр, во вторых мне представилась необыкновенная чистота помещения, а в третьих – вокруг цвели кусты душистой ди­кой маслины и огневидного шиповника. Не успел я водвориться в новом временном приюте, не успел мой слуга внести необходимые вещи и поставить самовар, как в сенях явились человека три евреев, и я услышал разговор их с моим Иваном:

– А что, твой пан большой человек?

– Нет, небольшой, отвечал Иван со своим малорусским акцентом.

– А можно ему подавать прошения?

– Не принимает.

– А мы дадим тебе злотый (15 к.)

– Убирайтесь со своим злотым к черту!

– Ай, не сердись! Мы подадим такое маленькое прошение.

– Нельзя. Да чего же вы хотите?

– Нас притесняют, проговорил еврей, понизивши голос.

– Я сказал уже вам, чтоб вы убирались по-здорову.

– Мы тебе дадим два злота.

– А я дам вам по шее. Пошли вон! Не дадут отдох­нуть с дороги.

– Какой же ты сердитый! А как тебя зовут?

– Иваном. Зачем вам?

– Слушай, Иван, мы люди честные.

– Знаю я вас, насмотрелся в Бердичеве и Житомире.

– Мы бедные и честные. Ведь твой пан из самого Пе­тербурга.

– Ну так что ж?

– Зачем же он послан?

– А я разве знаю.

– Что же он делает?

– Известно, сидит да пишет.

– А и он сердитый?

– Попробуй полезть в комнату.

– Мы не посмеем, а хотелось бы подать прошение.

Разговор становился для меня занимательным, но приехал смотритель колонии, и евреев как не бывало.

Неспособность евреев к ведению хозяйства

Новый Берислав на красивом месте. Но, взглянув вокруг, вы непременно заметите нечистоту, без которой еврей обойтись не в состоянии. Дворы завалены сором, на колышках везде развешано тряпье и лохмотья. У иных впрочем разведены ого­родики, но не иначе как по сильному настоянию смотрителя. В каждом почти дворе коза и кляча: первая для молока, вто­рая для поездок в Берислав по части различных плутней, и по соседним деревням для той же самой надобности. Евреи колонисты постоянно заняты мелкою промышленностью, и во всей колонии, может быть три, четыре человека, у которых успешно идет хозяйство, а прочие, как говорится, кто во что горазд. По всему полагать можно, что поселенцы имели в виду льготы и денежное вспомоществование, но с первых же пор земледелие не входило в их расчеты. Каждому выстроена изба, даны пара волов, корова, отпущены деньги на земледельческие орудия и отведена земля в широких размерах, как вообще в южной России колонистам, т. е. по шестиде­сяти десятин на хозяина. Чего бы кажется лучше? Но Еврей волов перевел на клячу, корову на козу, орудия сами собою пришли в негодность, некоторые избы опустели, и вот отче­го колония имеет такой неприятный оборванный вид. Я видел избы, стояния пустырем, брошенные уже года по два своими хозяевами, которые шныряют где-то далеко, занимаясь мелоч­ною торговлею. Однако мало помалу, говорил мне смотритель, иные уже привыкают к земледельческому труду. Действитель­но, есть несколько хозяев порядочных хлебопашцев, которые в подражание немцам пашут лошадьми, хотя вообще на юге принято мнение, что той почвы иначе нельзя возделывать как волами. Но этих зажиточных хозяев весьма мало, прочие перебиваются кое-как и преимущественно занимаются поездками не только дневными, но и ночными. Конечно, последние не имеют безукоризненной цели, и говорят окрестные соседи, что слу­чается у них недочета в рогатом скоте и лошадях, которые в Херсонской губернии как-то живо передаются в добрые руки, особенно в Бессарабию. Об этом говорят не только в ближайших колониях, но и далеко в окрестности. Смотритель менонист строго держит в руках вверенных ему поселенцев и настойчиво требует от них, чтобы они занимались полевыми работами, возделывали огороды и разво­дили садики у жилищ своих. Разумеется, это не нравится евреям. В поле они еще пашут кое-как, возделывают с трудом и огороды, потому что овощ можно продать в ближайшем городе, но еврей никак не может примириться с разведением садиков, т. е. акаций и плодовых деревьев – как вещи, по его мнению, совершенно бесполезной. Сначала они уверяли, что на той почве не могут расти деревья. На место всяких убеждений терпеливый менонист насадил возле своего дома прекрасный сад из акаций, дикой маслины, топо­лей, тутовых и других плодовых деревьев. Несколько раз, во время отлучек его куда-нибудь по делам, они в удостоверение, что почва не производительна, вырывали ночью дерев­ца, подсекали корни и вообще делали всякие пакости, чтобы, уничтожить новое насаждение. Настойчивый менонист не обращал на это внимания и вскоре домик его окружен был густым тенистым садиком. Тогда он строже начал требовать от своих подчиненных посадки деревьев, и сыны израиля волею-неволею начали ненавистное для них дело. Садить-то они садят, но как вовсе не ухаживают за деревцами, то и успеха мало, хотя по улице у каждого домика торчит по не­сколько кустиков акаций. Избы не могут похвалиться наруж­ной опрятностью, а о внутренней и говорить нечего: это условие, которого нельзя и требовать от еврея такого сорта, тем более, что и многие богатые, живущее в городах, считают чистоплотность и опрятность не в числе ветхозаветных добродетелей. По улице бегают многочисленные толпы детей, которых у этого племени всегда такое множество, вследствие ранних браков и особенной плодовитости.

В первый же день моего приезда в Новый Берислав, когда после короткого разговора с менонистом, я принялся за чай в ожидании обеда, ко мне, пользуясь отсутствием Ивана, роб­ко вошел приземистый еврей и поклонился так, как кла­няются они в западных губерниях.

– Ты кто?

– Десятник и фактор.

– Что же тебе надобно?

– Может, чего надобно вашему сиятельству.

– Не называй меня сиятельством.

– Как угодно вашему превосходительству. Видя это crescendo титулов, я уже не настаивал, а сказал:

– Надо бы достать курицу, масла, молока. Можно?

– У нас все можно.

– Ну, что стоит у вас курица?

– Полкербеля (50 к.).

– Как? я же у шведов платил 20 к!

– Знаю, да какие там куры! У шведов курица малень­кая, худая, а у нас как индык.

– Ты лжешь, любезный десятник и фактор.

– Зачем?

– Да так, из своей выгоды. А почем у вас кувшин молока.

– Два злота (30 к.).

– Таких цен я не слыхал.

– В военное время...

– Да теперь, слава Богу, всюду мир, а ты говори, что следует.

– Дешевле нельзя.

– Так ступай же себе, любезный, я найду и без тебя.

Еврей начал понижать цены и только после повторенного приказания оставил меня в покое, а Иван купил все за полцены в колонии.

Вечером я отправился на берег. Не успел я отойти за деревню, как человек пять евреев окружили меня с унижен­ными поклонами. Они просили позволения подать просьбы, в чем конечно я отказал им. Жалобы их состояли в том, что менонист строго заставляет их заниматься хлебопашеством, не позволяете отлучаться из колонии и требует исполнения обязанностей, принятых ими при водворении. Они наивно утверждают, что не могут жить без торговли, не принимая в расчет, что правительство пожертвовало землю и деньги, имея лишь в виду их собственное благосостояние: оно именно хотело дать средство безбедного существования истинным пролетариям.

Я с первых же пор начал подробно входить в их быт, потому что мне хотелось узнать: до какой степени люди эти не понимают своих выгод, и не индивидуальная ли испор­ченность причиной этих жалоб и непроцветания колонии. Мне кажется, заключение можно сделать одно, и оно не будет уда­лено от истины, что еврейское племя, по крайней мере, в настоящем поколении, неспособно к земледелию и к сельской жизни, если последняя не представляете поприща для торговли и мелкой промышленности. Да и может ли быть иначе. Мож­но ли требовать, чтобы еврей был хорошим земледельцем, когда он весь век жил в городе или местечке и занимал­ся непременно каким-нибудь ремеслом и промыслом, т. е. или сидел целый день за работой, или шнырял по улицам для извлечения барышей из своего капитальца всякими средствами. Он мельком видел плуг и борону и ему даже из простого любопытства не приходила мысль присмотреться бли­же к этим орудиям и взглянуть на их действие. Опять с другой стороны евреи необыкновенно трудолюбивы: между ни­ми решительно нет тунеядцев, а каждый непременно занять, и добывает трудом кусок насущного хлеба, если даже труд этот состоит в одном только факторстве. С первого раза покажется странным – отчего же такое трудолюбивое племя, умеющее из ничего извлекать барыши, не хочет заняться хлебопашеством, самым верным средством не только прокор­мить семью, но и обеспечить будущее благосостояние. Дело очень просто. Обольщенные обещанием хаты, волов, земли, средств переехать на счет правительства в место нового назначения, истинные бедняки схватились за это и отправились в обето­ванную землю. Действительно, за малым исключением, шли пролетарии, нуждавшиеся в куске хлеба и добывание его горьким трудом. Избы им были выстроены, отмерена земля, подарен рабочий скот и выданы деньги на покупку земледельческих орудий. Кажется, сделано все, даны средства – стоит только заняться прилежно хлебопашеством. Но теория и прак­тика не всегда дружно сходятся между собою. По теории, имея под рукою цифру хозяев, количество десятин земли, рабочего скота, приняв во внимание качество почвы, можно бы­ло на бумаге вывести средний урожай новой колонии и опреде­лить даже средний доход колониста. Но в действительности дело пошло как-то иначе, не повинуясь статистическим вычислениям. Чтобы человеку, сидевшему всю жизнь за иголкой или шилом, привыкнуть успешно ходить за плугом, научиться се­ять, косить, жать, молотить, едва ли нужно не больше време­ни, чем взрослому земледельцу выучиться сшить кафтан или стачать пару сапог. Да я и не знаю, что труднее. Владенье иголкой или другим подобным орудием едва ли не легче, чем многосложные сельские работы, при которых кроме же­ланья, уменья, опытности, приобретаемой с малолетства, нуж­на еще Физическая сила. Возьмите же еще одно обстоятельство, на которое, может быть, не все статистики обращают внимание. Евреям даны от правительства волы в виде рабочей силы, по принятому обыкновенно на юге, а для обучения хо­зяйству назначен менонист, который не только не сумеет пахать волами, но охуждает подобный способ. Значить, надо сбывать волов, заводить лошадей; деньги, подаренные на по­купку дешевых орудий – употребить на приобретение немецких, которые конечно гораздо лучше наших допотопных. Могли ли все эти меры повести к благосостоянию? Если немецкие колониста благоденствует, в этом нет ничего удивительного: он пришел из Германии настоящим земледельцем, он привез свои улучшенные орудия, он охотно стремился в но­вый невозделанный край, и, получив девственную почву и некоторые льготы, на первых же порах сделался порядочным хозяином. Колонизация евреев возникла из другого начала и не была добровольным, так сказать, естественным выражением населения, которое чувствовало себя стесненным; а искусственным переселением, попыткою создать безбедный быт для пролетариев. Еврейский вопрос у нас еще не разработан. Не одни действительно не хорошие качества большинства этого племени ставят его в недружелюбные отношения с про­чими племенами, но и словно не переставала тяготеть над ним рука Божия, рассеявшая его по лицу всего мира. С каким-то особенным рвением любил я заниматься наблюдениями над этим избранным некогда народом, и где ни при­ходилось мне сталкиваться с ним, я не могу сказать ничего обще утешительного, не включая не многих личностей, образованием умевших стать в уровень с потребностями времени. Мне случалось видеть евреев кроме тех мест, где живут они на западе и юге, в горах на Кавказе, обитающих аулами, и везде племя это предано торговле, мелочной промыш­ленности и обладает одной резкой, нигде не исчезающей чер­той – трусостью. Даже кавказские евреи, живущие между горцами, носят за поясом вместо кинжала аршин или восточную чернильницу. В Одессе есть новая секта евреев-реформаторов, которые хотя и следуют ветхому завету, однако не признают многих нелепых толкований талмуда, и от этих то сектаторов, стремящихся к просвещенно, можно ожидать всего хорошего, ибо они признают начала хоть не евангельские, по крайней мере, гуманные. Но евреи-талмудисты это чистейшие обскуран­ты в самом тесном смысле этого печального слова, и я не знаю можно ли, где бы то ни было, найти из числа их человека, который не употребил бы самым дурных средств из желания обмануть «гоя» или нанести ему вред! Если мне будут указывать того или другого образованного еврея, поступающего как следуете порядочному человеку, я не только поверю на слово, но и сам укажу двух, трех знакомых, которые об­разованы и развиты согласно с современными требованиями, но это не те евреи, о которых идет речь, это люди, кото­рые пока у нас блестят словно перлы между своими едино­верцами.

В описываемой колонии довольно большая и опрятная сина­гога и при ней школа для обучения детей грамоте. Надо от­дать справедливость евреям, что они непременно учат мальчиков, которые, научившись читать и писать еврейскими бук­вами, почти что не понимают древнего языка, а лепечут мо­литвы, вытвердивши их наизусть, что впрочем встречается и не у одного еврейского племени. Но нельзя же удивляться, до ка­кой степени евреи утратили свой прекрасный древний язык. Положим, в прежнее время преследований они должны были по необходимости употреблять чужое наречие, но энергический народ, пережив эпоху преследования, стремится к развитию языка своего. Действительно странны филологические судьбы этого народа.

Новобериславская колония состоит из двух типов, если можно назвать типами литовских и курляндских евреев, хо­тя последние находятся в не весьма большом количестве. Ни те, ни другие не представляют резкого отличия; однако если всмотреться ближе и пристальнее, то курляндский еврей будет немножко отесаннее и самая речь его не имеет той припрыж­ки и междометий, какие встречаются в речи виленских выходцев. Но и те, и другие склонны к бродяжничеству, и если бы не зоркий глаз менониста, половина колонии стояла бы пустырем, а промышленные жидки шныряли бы по окрестным губерниям, что происходить и теперь, только в малом разме­ре. Мне кажется, впрочем, что насильно нельзя сделать из еврея земледельца, и я полагаю – было бы выгоднее отдавать землю праздношатающихся евреев каким-нибудь крестьянам с условием, чтобы они занимались улучшенным хлебопашеством, по немецкому способу. Многие колонисты Евреи, если бы только было дозволено, охотно возвратят казне издержки, употребленные на их переселение лишь бы только приписаться куда-нибудь в городские общества. Не знаю, как живут ев­реи в старых колониях, привыкло ли то поселение к поряд­ку и новому образу жизни, но здесь лишь пять, шесть хозяев понимают пользу земледелия, а остальные тяготятся сельским бытом и полевыми работами. В каждой мере, предпринимаемой смотрителем для их же пользы, они видят угнетение и по возможности ухитряются надувать начальство. Ко­лонисты более всего сетуют на смотрителя за то, что он тре­бует соблюдения чистоты, благодетельного влияния которой ев­рей не понимает совершенно, ибо не может извлечь из нее ни копейки.

– Пусть он бьет меня за то, что дурно пашу, сею – тут значить есть выгода: больше было бы хлеба и, стало быть, боль­ше денег; но то, что же меня штрафовать, если я не поли­ваю деревьев или не выметаю двора! Вай, вай! Что мне из деревца? А еще больше – какая мне польза, что будет чистый двор?

Так говорил один плутоватый колонист, предлагавший мне разные услуги;

Я старался убедить его, что чистота необходима человеку также как воздух, и, желая, чтобы он понял яснее мои убеждения, привел ему пример из жизни животных.

– Ведь ты видел, что и кошка, если только поест что-нибудь или выпачкаете лапку, тотчас умывается и вытирается.

– Да, точно так, однако же, кошке это ничего не стоит: ей не надо расходовать воды и покупать мыло и полотенце.

Я не нашелся, что отвечать своему собеседнику против та­кой находчивости еврейского ума, обладающая) способностью прилагать везде свою собственную арифметику, однако мне все таки не хотелось оставить разговора.

– Так неужели, по-твоему, жить и ходить в грязи?

– А разве она мешает!

– Да ведь приятнее же войти в чистую хату, надеть чи­стое белье, платье....

– Где нам! В хате лишь бы тепло было, а чистое платье мы держим про шабаш.

– А зачем такое у вас грязное белье?

– Помилуйте, кто же будет его часто мыть! да если и мыть, то оно испортится.

­­– Ты же видел, как немцы живут чисто.

– Немцы другое дело.

– Отчего же другое дело?

– Таи так заведено.

– Отчего же вам не завести?

– Нам некогда.

– Ну уж, любезный, это сущий вздор! Немцы гораздо больше вас заняты, а ты лучше скажи, что лень заняться чи­стотою. Я не знаю как вы живете: ведь войти в избу нельзя – запах такой, что с ног сшибает.

– Отчего?

– Оттого, что свежему человеку дышать нельзя.

– А нам ничего.

– Привыкли, должно быть.

– Свое никогда не пахнет дурно, проговорил еврей, воображая, что удивительно состроил.

Дальнейшее продолжение разговора не повело бы ни к чему, но я говорил после об этом предмете со смотрителем. Менонист приходил в отчаяние от образцового неряшества сво­их подчиненных и пришел к тому заключению, что завести у евреев чистоту и опрятность нельзя ни угрозами, ни штра­фами, а разве положить денежную награду хозяйке, которая содержала бы опрятно свое жилище. Эта мера показалась мне оригинальною и весьма действительною, потому чего еврей за деньги готов даже отказаться от грязи и неряшества, жаль только, что это неудобоисполнимо.

Нравственность колонистов весьма шаткого свойства, и бли­зость города Берислава причиною, что против разных шало­стей нельзя принять никакой меры. Ночные похождения евреев совершаются в тайне, а результаты этих похождений, попавши в Берислав, совершенно исчезают, благодаря деятельно­сти промышленников подобного рода.

Можно утвердительно сказать, что из евреев трудно ожи­дать порядочных земледельцев, и каких правительство ни употребляло бы мере, еврейские колонии не скоро придут в цветущее положение. Промышленность и ремесла – вот две от­расли, свойственные израильскому племени, которое на этом поприще умеет сделать из одной копейки две, и оживляете страну, в которой находится. Земледелие, как сказано выше, не процветаете между народом, словно созданные для другой пили. Несмотря на это, есть несколько евреев, в том чи­сле и шульц, у которых хлебопашество довольно порядочно. Причиной последнего обстоятельства, как говорят, были день­жонки, привезенный при переселении, и первоначальная удача, которая поощрила неофитов, получивших в первый же годе значительные барыши. Так или иначе, только земледелие ме­дленно прививается в этой колонии, и не знаю, достигается ли когда цель колонизации израильского племени. Любил я смо­треть на полевые работы евреев. Положим какой-нибудь Гершко выехал пахать в сопровождении Лейбы и небольшого Мойки. Тощие клячи едва влекут плуг, который в менонистских колониях идет чуть не рысью. Если вы обладаете хо­рошим слухом и понимаете ломанный немецкий язык, вы услы­шите как Гершко и Лейба, постегивая машинально кляч, рассуждают о счастливой доле своих собратов, которые, поки­нув колонии, ходят с мелочными товарами по окрестным губерниям, или о тех молодцах, которые занимаются какими-нибудь ремеслами в городах и местечках. Я спрашивал раз одного:

– Скажи пожалуйста, отчего вы так неохотно занимаетесь хлебопашество, когда оно всегда выгодно?

– А кто вам сказал, что оно выгодно?

– Все говорят.

– Оно выгодно панам, выгодно богачам, кто можете на­нять много рабочих, – а мне какая выгода! Положим, я посею 5 четвертей, а получу 20 – это уже хорошо; 5 должен оста­вить на посеве, могу только продать 15. Пусть будет 7 кар­бованцев четверть – значит, я заработаю 105 кербелей. И ка­кая работа! Весна, лето и осень пропадут за 105 рублей! Дайте же мне 30 кербелей и пустите меня с лошадьми хоть в Херсон: я буду «ничего не делать», а через полгода зара­ботаю 150 карбованцев и возвращу вам деньги с большим процентом.

– Да как же ты заработаешь?

– Как заработаю? очень просто: лошадей найму, а сам куплю какого-нибудь товара, потом продам, потом опять куплю и снова продам.

– Да ведь и это же труд, только не совсем верный.

– А неурожай, засуха, саранча! Разве и тут есть что-нибудь верное? Нет, видно Бог попутал отца моего за грехи, и он поехал в колонию.

Занимательны также еврейки на полевых работах. Известно, что женщины этого племени не оставляют вязать чулок ни минуту, даже исполняют эту работу, ходя по городу. Точ­но также делают они и в колонии. Идет еврейка в поле, положим, обкапывать картофель. Какой-нибудь маленький Берко или Волько несет заступ, а она идет тихим шагом и, спустив по обыкновению с одного плеча верхнюю одежду, с ожесточением работает вязальными спицами. Идет она так медленно, словно желает отсрочить самую неприятную обязан­ность, к исполнению которой приступает весьма неохотно. Обкопав несколько кустиков, она садится на землю и снова принимается за чулок, как бы последнюю работу исполняет для себя, а картофель обкапывает за барщину.

О нравах и обычаях колонистов распространяться не буду, потому что помещу об этом предмете свои наблюдения при описании какого-нибудь торгового города.

Глава III

Берислав. Положение его. Замечательная церковь. Торговля. Переправа. Чумаки. Паромщики. Старики. Село Казачье. Еврейская колония Львова. Колонисты. Тягинка. Древнее городище. Аврашки.

Берислав

Берислав нынешний заштатный город Херсонской губернии; в конце прошлого столетия назывался еще Кызы­кермен и составлял довольно порядочную, по тогдашнему времени, турецкую крепость. К сожалению, нет никаких данных о прежней жизни этого городка, который, нет сомнения, имел торговлю как пограничный пункт. В старинных памятниках о нем только упоминается, следовательно нет надежды узнать какие-нибудь подробности из времен нахождения его под турецким владычеством. Кы­зыкермен значит девичья крепость. У Болтина (т. 1. стр. 358) записано следующее: «Столица Козарская называлась Мелитополь или Ольвиополь, а от русских названа Белого Вежею, по высокой каменной горе с башнями, окружавшими ее. Стояла она на берегу Днепра, от устья его верстах в 70 или 80, где после татары построили. Кызыкермен, а сей ныне переименован Бериславом: великие остатки древней каменной крепости, на высокой и крутой гори подле сказанного города, и до днесь видимы».

С какой стороны вы ни подъезжали бы к Бериславу, по дороге из Екатеринослава, Херсона или Симферополя, вдали еще вы заметите густую толпу крылатых мельниц, кото­рые как-то сгруппировались преимущественно на северной его оконечности. Но вид на него бесспорно лучший из-за Днепра по Крымской дороге, потому что перед глазами зри­теля, как на ладони, сплошная скалистая полоса берега, на которой видны домики, избы и мазанки, кое-где обсаженные деревцами, со всеми живописными издали и так неприятными вблизи уродливыми хозяйственными принадлежностями. Но собственно городок если не хуже, то и не лучше Никополя. Из строений сколько-нибудь замечательных, конечно, отно­сительно, можно указать на еврейскую синагогу, оканчивающийся дом одного купца и за балкой дом смотрителя ка­зенной переправы, только что отстроенный. Последний, по-моему, лучший в городе, и в нём вы увидите неслыханную в Бериславе роскошь: резную дверь у подъезда и ручку от колокольчика. По всему видно, что смотритель казенной переправы хороший хозяин, ибо все у него построено поря­дочно и как заметно, лес употреблен превосходный, ко­торый стоит весьма дорого. Есть еще несколько сносных домиков, но, вообще, неутешительного свойства, а внутри щеголяют лишь разнообразием неудобств всякого рода. Впрочем, и нет ничего удивительного, торговля здешняя не важна – следовательно и некому выстроить порядочные дома. Будь еще это уездный город, то возводилось бы и казенное здание, и частные люди, рассчитывая на наем, могли бы строить более просторные помещения, и, наконец, у жены какого-нибудь чиновника появился бы хорошенький домик с приличной обстановкой.

Берислав растянулся в длину версты на три, а в ши­рину не более двухсот сажень, и разделяется на три части не в полицейском отношении, но в топографическом: соб­ственно город и два отделения его – южное и северное. Первое начинает, однако же, отстраиваться после военного времени и, не смотря на то, что возникло недавно, скоро будет соперничать с центром и даже перещеголяет. Причиной этому положение его над проезжей дорогой и близость к крымской переправе. В случае надобности купить что-ни­будь не всегда же удобно идти или ехать в город, кроме прочих неудобств отличающейся ещё непроходимой грязью. Балка, отделяющая новый город от старого, носящая имя Кызыкерменки, чрез которую построен прочный каменный мост, состоит из обширного оврага, у моста переходящего в пропасть, который служит рвом старинной турецкой кре­пости и теперь еще заметной, хотя уже и застроенной. По­мещалась она очень удачно на каменной скале, но занимала небольшое пространство. Чрез Днепр на острове, образо­вавшемся впоследствии, видны остатки укрепления, которое имело назначение содействовать крепости. Говорят, здесь же протянуты были железные цепи чрез Днепр для более удобного средства удерживать запорожцев от морских набегов. Но дурно ли было все это устроено, беспечны ли бывали турецкие гарнизоны, только запорожцы не боялись, как известно, Кызыкермена. Проделки казачьи сохранились в печатных памятниках, а потому лишним будет при­водить их здесь. На месте, однако же, не уцелело даже смутных преданий, из которых можно было бы составить какое-нибудь понятие о минувшем. Жители, как не раз приходилось уже мне упоминать, все пришельцы из ближайших губерний, и старики немного могут сообщить данных. Самые древние люди, к сожалению, иногда страдают не только глухотой, но и упадком умственных способностей, так что трудно добиться чего-нибудь, а бывает также, что смотрят подозрительно на расспросы постороннего. Впрочем, я употребляю все, зависящие средства дружить с простолюдином, что всегда мне бывает полезным. В Бериславе есть два глубоких старика Король и Карабан, оба глухи, но первый, не настолько, чтобы нельзя было с ним разговаривать. Король один из древних переселенцев, когда в Бериславе было не более 30 изб, – но он вскоре перешел в Таганрог, где и оставался что-то очень долго. Он отзы­вается, однако ж, о крепости: не дуже велика.

Пойдуновка

Название части города Пойдуновка весьма недавнее и происходит от малорусского юмора. Первые поселенцы, занявшие центр нынешнего города, были чистые малорусы-пол­тавцы. Чрез несколько времени появились и черниговские выходцы, наречие которых имеет уже резкое отличие. Последние заселили северную часть нынешнего Берислава, кото­рая считалась до сих пор степью. Были или нет серьёзные столкновения между прежними и позднейшими поселен­цами – неизвестно, но полтавцы назвали черниговцев пойдунами. Будущее время глагола «идти» по малорусски піду, черниговцы же говорят пойду – и вот все производство, прибавив, что здесь примешался ещё намек на бродяжничество. В какой мере прежние поселенцы недружелюбно смотрели на новых, заметно из следующего рассказа Карабана: «Спершу у степу (северная часть города) не почуеш було півня, а як пришли бісові пойдуни, то вийди у ночі, або перед світом, тільки й чуть що кукуріку! кукуріку! А там дивись и зробилась тіснота!» И теперь еще на базаре, когда заспорят торговки, можно иногда услышать фразу: «чортова пойдунка! росприндилась неначе що добре!» Однажды идя по улице, я остановился поглядеть на игру мальчишек в мяч. Вскоре один мальчик отделился и не захотел играть. Товарищи провожали его криками: «дун, дун, пойдун, голова як кавун!».

Древности

Древностей нет. У одного купца я видел несколько старинных монет, собранных в окрестностях, но по ним нельзя вывести никакого заключения, во-первых, неизвестно, где найдены эти монеты, во вторых, памятники эти повсеместно разбросаны в здешнем краю.

Из двух бериславских церквей замечательна деревян­ная Воскресенская, перенесенная из Переволочной (селения Полтавской губернии), по приказанию Екатерины II. Король рассказывает, что доставлена она была на плоту. В одной из церковных книг, в которую вписывались указы и разные постановления, сохранилась собственноручная приписка священ­ника, из чего видно, во сколько обошелся наем плотников для первоначальной постройки церкви в Переволочной. Сведение это так любопытно, что привожу его целиком со всей дипломатической точностью.

«1726 г. месяца Мая получен указ от господина пол­ковника Ивана Ларионовича церковь строити. Плотников на­няли 5 человек; дал господин полковник, вышеупомянутым плотникам за строение церкви 30 руб. готовых денег, запасу 6 четвертей муки иржаной, гречаного *(Здесь надобно подразумевать борошно (мука)) 3, пшона 3, сал 3 калаша, солы 4 пуда, баранов десять, кунтуш в три рубля и прочая, да притом робили б гварнезонные работники человеков 15, горелки 10 ведр + де­сять *(Два слова нельзя разобрать) … денег рублей девять».

Теперь приделать подъезд к какому-нибудь домику, обошлось бы гораздо дороже, в особенности, если поручить составление сметы строительной комиссии.

Торговля

Торговля Берислава, ограничиваясь местной продажей, от­личается, однако же, своей оригинальностью. На базаре, т. е. в центре города и за балкой, на новых местах, вы уви­дите множество лавочек, из которых разве в двадцатой встретите красные или бакалейные товары, а то все самые грубые предметы первой потребности: деготь, пшено, сало, сер­мяги, веревки, принадлежности воловьей упряжи, готовые колеса, оси, махорку, деревянные трубки, кресала, кремни, гвозди, подоски, шапки, пояса и чоботы. Проезжего может поразить большое количество подобных товаров и лавок, потому что такие запасы требуют не менее 50,000 потребителей. Не познакомясь с бытом городка, пожалуй, можно вывести какое-нибудь курьёзное заключение, какие и действительно, встречаются в описаниях иного туриста. Но дело в том, что потребление здесь обеспечено: бериславская мест­ная торговля поддерживается только чумаками, которых еже­годно проходить здесь более 200,000 повозок. Берислав самый важный пункт, через который следуют чумацкие обозы по случаю постоянной переправы. Менее значитель­ная часть чумаков следует чрез Никополь,

С открытием весны, или вернее сказать с появлением подножного корма, любопытные и праздные торговцы (а еще год тому назад паромщики), отправляются толпами к мельницам, и взобравшись на лесенки, посматривают на широкую дорогу, пропадающую в степи между курганами. И вот где-нибудь в отдалении зоркий глаз любопытного замечает серую движущуюся полосу.

– Чумаки идут! раздается восклицание каким-то неестественным голосом и, вся публика встрепенулась и на всех лицах появляется радостное выражение.

Убедясь в действительности желанного появления, толпа спешит в город, бросая каждому встречному фразу: чу­маки идут! и лавки наполняются полным комплектом сидельцев, а паромщики идут бывало в кабак выпить на радостях, в полной уверенности набить порядочно карманы.

И вот чумаки вышли из-за последнего кургана. Мед­ленно шагают добрые волы, скрипят телеги, рослые люди в высоких бараньих шапках идут тяжелой поступью в стороне, помахивая длинными батогами. Нередко оттуда не­сётся песня, та широкая и разгульная песня, какие обыкновенно существуют между чумаками. Это особенные мелодии, чисто народные и даже сословные, без примеси чужого эле­мента. Но вот затихает песня, чумаки ближе и уже слышны возгласы: гей! соб! цабе! Ещё несколько минут и валка (обоз) останавливается на городском выгоне. Чумак непре­менно встретит надобность в чём-нибудь, и потому, вы­прягши волов, несколько человек отправляется в город – кто в лавки, кто на базар, кто в кабак, смотря по обстоятельствам.

Переправа

В прежние времена в Бериславе собира­лось по несколько тысяч возов, ибо казенная переправа, содержимая соляным правлением, до того мала на этом пункте (10 паромов), что, кроме еще перевозочных средств, около 70 вольных паромов не в состоянии были управиться. И возмутительно было смотреть на переправу, где притеснения во всех видах обрушивались на просто­людина. Известно, что на казенных паромах по положению ничего платить не следовало, но не всегда положение на бу­маге одно и тоже, что в действительности. На казенной пе­реправе всегда было даже не комплектное число паромов, следовательно, если по берегу было около 10,000 повозок, то сколько времени приходилось ожидать прибывшим последними, приняв в соображение, что иногда, по случаю противного ветра, паромы едва могли совершать в течение дня один рейс. Чумак, действительно, ничего не платит казне за процесс перевоза, но с него берут огромные деньги за очередь. Не буду утверждать, что здесь живился смотритель переправы с товарищами, но что ни один чумак не пе­реправляется даром, – это известно всему чумацкому сословию. Лоцмана казенные брали то же, что и вольные промыш­ленники, но чумаки предпочитали первых, потому что у них больше исправности. Эта странная, искони существо­вавшая недостаточность перевозочных средств, вызвала не­обходимость со стороны частных промышленников устрой­ства особенных паромов, приспособленных собственно к перевозке чумацких обозов. Неудобство казенной переправы было вопиющим делом еще при дюке де-Ришельё: генерал-губернатор этот был забросан прошениями, в которых изъяснялось, что чумаки ожидали по месяцу. То-то было золотое время для смотрителя и городничего! Эти чи­новники всеми силами старались не допустить конкуренции вольных промышленников. Объезжая край, главный начальник, однако же, пожелал лично удостовериться в справедливости жалоб. Ходить было далеко не зачем, стоило только призвать десятка два чумаков из многочисленных таборов, окружавших город. Старики рассказывают ори­гинальный ответ одного чумака на вопрос генерал-губернатора – давно ли ожидает очереди. Я искренне верю этому ответу, потому что он в духе малоруса.

– Не скажемо, ваше сіятельство, скільки іменно стоїмо тижнів (недель), бо вже давно лічить (считать) обридло (надоело), а знаю тільки те, що як прибули, то одуд (удод) саме гніздо мостив, а теперь уже одуденята повилітали.

Тогда же разрешено было частным лицам содержать вольные паромы.

Потребность в этом была так велика, что многие бериславские жители продали волов, бросили земледелие и устроили паромы, состоявшие из огромной барки, в которой сплавляют товары сверху, с помостом, могшей вместить около 80 повозок разом. Такая громада стоит здесь до­вольно дорого. Иной хозяин, продав рабочий скот, должен был занять денег для устройства парома, но, приобретя барку, считал себя обеспеченным. Поработав весну, он мог лежать на боку круглый год, позаботясь только выта­щить и осмотреть паром – не нужна ли какая починка. Он даже не имел необходимости нанимать не только по­мощника, но и гребцов. В этом оригинальном способе перевозки были только три условия: судно, хозяин и его дикий произвол относительно цены, а остальное все улажива­лось само собой. При известии о приходе чумаков, когда купечество бросалось в лавки, паромщик отправлялся в кабак и потом шёл спокойно валяться дома: он знал, что чумаки сами его отыщут. Здесь происходил торг. В этом отношении паромщики держались строго-принятой си­стемы – ломить как можно дороже и не уступать ни копейки. Они очень хорошо знали, что чумакам необходимо переправиться чрез Днепр, что чем более стоять на берегу, тем дороже обойдётся корм волов, и были глухи ко всевозможным убеждениям. В 1857 году насмотрелся я на эти сцены и, признаюсь, никогда и нигде не видал проявления подобного необузданного произвола. В иное время доходило до рубля серебром с фуры! Рассказывают, что было и больше, но рубль смело можно положить нормой. Сторго­вавшись в цене, паромщик указывал чумакам судно и только наблюдал, чтобы уставилось как можно больше возов, а до остального ему не было никакой надобности. Чу­маки должны были сами нагрузить, потом гресть, идти на шестах или тянуть гужем, смотря по надобности, а па­ромщик только правил рулем. Переправа между Бериславом и Каховкой, во время разлива, версты четыре, и если случался противный ветер, то при быстроте течения паро­мы иногда сносило далеко вниз, и надо было тянуться бичевой, что продолжалось иногда целые сутки! Люди в уси­ленной работе, скот голоден, а тут ещё иногда пролив­ной дождь. Паромщик, завернувшись в добрый кобеняк, не обращал ни на что внимания; он знал, что не завтра, так послезавтра не останется без заработка. Бериславская переправа была одним из горьких вопиющих неудобств чумацкого сословия. В прошлом году я видел уже совер­шенно другую картину. Каховский помещик Н. Н. Куликовский заказал в Англии пароход и, рассчитав, что выгоднее всех рейсов поработать месяца три дома на переправе, предложил чумакам свои услуги: 30 коп. за нагру­женную телегу и 25 – за порожнюю. Вольные паромщики посмеивались, как, вообще, невежество смеется над полезным нововведением, и были уверены, что пароход не в состоянии выполнить этой задачи. На это имели они, впрочем, причину. До моего приезда приходил для чего-то из Херсона маленький пароходик «Луба» и сделал неудачный опыт буксирования паромов. Во-первых, пароход был малосильный и взял на буксир две барки, нагруженные большим количеством возов; во вторых, должен был идти против сильного течения и жестокого ветра. Он бросил паромы, к вящему удовольствию бериславцев. Каково же было их удивление, когда ручной пароход Куликовского, зацепив два парома с полным грузом, быстро переправил их через реку и, спустив их у пристани, взял на буксир новые паромы и потащил их против течения полным ходом. Я был в это время в Бериславе и сидел на скале у лесной пристани, где обыкновенно собираются любопыт­ные. На другой день та же история. Ожили чумаки, повеселели их загорелые лица, и малорусский юмор не мог не проявиться при встрече их с паромщиками. Из последних самые жадные были еще уверены, что он (пароход) не долго продержится, и даже намекали чумакам, что тут, должно быть, нечистая сила, которою не следовало бы и поль­зоваться... Но чумаки подсмеивались по своему и сыпали остротами.

– Точно, дядюшка, машина хуже, сказал однажды мо­лодой чумак, сняв шапку перед старым паромщиком: не успеешь канальство выкурить люльки, как уже на том берегу, и кричат тебе: выгружайся!

– По-моему, не стоит он ваших паромов, подхватывает другой; свистит да шипит и не дает погулять на берегу, эдак, с недельку.

Опустились руки у паромщиков. Они уже предлагали чумакам по 20, наконец, по 15 к. с воза, но те и слышать не хотят, и дали слово, если только пароход будет ходить и по наведении моста, переправляться на пароходе. Надобно сказать, что бериславский мост ведет на ту часть дороги, которая изобилует глубоким песком, лежащим до самой Каховки, что представляет для чумаков большое затруднение, особенно когда они идут с солью. Говорят, паромщики подавали жалобу на Куликовского, что он лишил их хлеба, т. е. другими словами, – лишил возмож­ности грабить проезжих. Не могу утверждать, но слышал, что на их просьбу последовала резолюция такого содержания: «если они находят для себя невыгодным в настоящее вре­мя содержать паромы, то могут строить пароходы». В нынешнем году они вытащили уже на берег свои барки и делают из них разные постройки. Нет сомнения, что снова займутся они хлебопашеством и станут добывать хлеб честным трудом, без обиды ближнего. Переправа от соляного правления, говорят, уничтожается. Стоя казне очень дорого, она не достигла своей цели: ни один чумак не переезжал, не заплативши того же, что и вольным промышленникам. Допустим, что ни один чиновник не принимал участия в этих злоупотреблениях, но легче ли от этого народу! Десятки тысяч живых свидетелей не только подтвердят это, но порасскажут множество чрезвычайно интересных фактов. Казённые переправы хоть с виду и даровые, но в сущности обходятся дорого. Бериславская же всегда отличалась своею неисправностью, гру­бостью лоцманов и их необыкновенною жадностью. Но, даст Бог, все это у нас вытиснится с распространением паровых сообщений, грамотности, а больше с развитием в молодом поколении других принципов. Уничтожение бериславской казенной переправы ни кого не опечалит. Даже, я полагаю, сам смотритель теперь не очень пожалеет об этом оттого, что ему удалось построить хорошенький домик.

Как разорились паромщики

Как, однако же, всё странно устроено, что одно предприятие непременно благоденствует на счет другого. С улучшением бериславской переправы мы уже видели, что исчезло 70 паромов, которые существовали промыслом. Са­мые торговцы, владетели простонародных лавочек, жалуются на уменьшение торговли. Чумаки, прибывая к Бериславу, теперь уже знают, что на Днепре нет остановки, «спешат к берегу и разве мимоходом запасаются необходимым, имея в виду сделать покупки на другой стороне в Каховке, между тем как в прежнее время, стоя недели по две, они от скуки ходили по базару и покупали иногда предметы далеко не первой необходимости. В этом случай довольно важно еще и то обстоятельство, что г. Куликовский, желая более приохотит чумаков переправляться на пароходе, отвел им у себя в Каховке участок степи, на котором они могут пасти волов без платежа. Разумеется, это для чумака не последняя выгода. Кроме паромщиков лишились еще дохода и многие рабочие – плотники и коно­патчики, которых образовалось довольно, и которые брали большие деньги за работу. Но это не будет красным словцом, если сказать, что здесь потерял несколько десятков тысяч не город, но собственно винный откуп. Сумма эта не разливала благоденствия в Бериславе, не увеличивала оборотного капитала, а посредством кабаков сосредоточива­лась в питейной конторе. Сословие паромщиков, за редкими исключениями, предавалось пьянству. Стоит посмотреть на избы некоторых паромщиков, имевших порядочные ба­рыши – деньги значительные для крестьянина. Возле иных не только нет признака довольства, но даже ни какой ого­рожи. В доме та же бедность. Случалось, впрочем, что два, три паромщика, собрав деньги, вверяли их жидкам без всякого документа, но не получали обратно ни процентов, ни капитала. Об одном рассказывают любопытный факт.

Как еврей не рассказал о том, что взял на сохранение деньги

Паромщик, как все простолюдины, не желая пока­зать, что есть у него деньги, но вместе с тем желая по­лучить с них пользу, – вверил тысячи две знакомому еврею для торговли, заставив последнего побожиться, что не скажет ни кому об этом. Сам же со своей стороны произнес клятву, что со своей стороны не выдаст тайны. Прошел год: Паромщик потребовал процентов. Еврей сразу озадачил его положительным отказом. Паромщик пожаловался, но как не было документа, жалоба осталась, без последствий, При свидетелях еврей постоянно отказывается от долга и грозит еще искать за бесчестие, а наедине го­ворить паромщику: – я божился никому не говорить и не го­ворю, что взял у тебя деньги, а ты между тем нарушил свою клятву, рассказывая каждому.

Как деньги вылетели в трубу

Интересный тоже был случай с одним стариком, под­тверждающий, что выражение «вылетел в трубу» иногда, буквально прилагается к жизни. Старик собрал довольно денег и, желая повернее скрыть сокровище от любопытных сыновей, не положил в сундук, но вздумал сохра­нить их в трубе, за вьюшкой, и покрыл сверху камнем. Однажды приходит к нему приятель и просить в займы безделицу. Старик тотчас же полез в трубу и снял ка­мень со своего сокровища. Приятель, входя позабыл притво­рить дверь, а на улице был ветер, и разноцветные кре­дитные билеты пошли кружиться в воздухе. Говорят, однако же, что большую половину собрали, а остальное Бог знает куда давалось.

Бериславский рынок и евреи

И так, бериславской торговли, основывавшейся чисто на спекулятивных принципах, угрожает упадок, который и предотвратить почти невозможно. Собственно местная торговля весьма слаба, как потому, что жители мещане обходятся лишь предметами первой потребности, так и по отсутствию в окрестности помещиков, обыкновенно приносящих дань местным лавочникам. Во время пребывания в этом городке, живя постоянно на базаре, я часто ходил по рынку, и по количеству народа судил о его потребностях. Базары собираются небольшие, преимущественно приезжают колони­сты шведы, немцы, евреи и немного поселян, а из покупателей сельских произведений появляются больше евреи, которые с каким-то особенным жаром торгуют необхо­димые припасы или закупают продукты для спекуляций. Оборотов значительных нет и у евреев; скупив по мелочам небольшое количество хлеба, иудей тотчас грузит его на судно и отправляет в Херсон, довольствуясь малым барышом, если не принимать в расчёт, что ловкий сын Израиля надует простака крестьянина, т. е. обвесит, обмерит или обсчитает. Не раз я видел, как обсчитанный бедняк ходит и для утешения жалуется встречному и попе­речному. Что бериславские евреи ведут дела свои не совсем чисто, можно видеть из одного весьма убедительного факта: у торговца хлебом вы можете, если надобно, купить четверть несколькими копейками дешевле, чем у производителей!

Этнографические особенности Берислава

Жители Берислава состоят из наплывного населения малорусского племени, и все оттенки местностей уже успели сгладиться, так что черниговец утратил свое уо вместо малорусского и, заменяющего букву о в именительном единственного числа (напр, кінь, віл, сіль, черниговцы произносят куон, вуол, суоль. Обычаи те же, что и везде в Малороссии, только большой торговый путь – судоходная река и общение с разнородным людом положило свой колорит и на крестьянина. Везде вы уже сталкиваетесь с мещанством, нигде не увидите простодушия, плутовство успело пустить корни в массу, и самый костюм утратил крестьянский характер. Женщины преимущественно ходят в длинных платьях весьма уродливой формы, а зимой в заячьих шубах. Мужчины одеваются в отвратительные чуйки, которые, нисколько не подходя к европейскому платью, гораздо безобразнее крестьянского казакина, и только – единственное отличие малорусского происхождения – встречаются ещё по­всеместно широчайшие шаровары. По праздникам девушки выходят довольно пестро одетыми, в цветных платочках на головах, употребляя также шушун, верхнее платье, лю­бимое мещанками. Это что-то в роде капота, только без талии, с круглым отпускным воротником, который, све­шиваясь полукругом, не доходит, однако же, до пояса. Девушки из-под платочка выпускают косу. Надобно от­дать справедливость, что между прекрасным полом встре­чается много хорошеньких. Есть личики чрезвычайно интересные, и, как говорят хорошо знающие быт городка, нравственность женщин не испорчена, не смотря на огром­ный наплыв постороннего народа. А это в подобных местностях большая редкость. Впрочем, главный прилив составляют чумаки и чернорабочие, которые, как истые малорусы, если и не прочь понежничать, то не заходят слишком далеко: женатые, сохраняя супружескую верность, хо­лостые из любви к своей коханке. Наконец, время не дозволяет сближаться до короткости, а военных постоев теперь нет в Бериславе.

Общепит

Заведений в роде рестораций – два, но самого плохого разбора. Кроме чая, вина и селедки, местные потребители ничего не спрашивают, а если случится, что проезжий, обма­нутый названием трактира, потребует порцию-другую, то, во первых, подождет, пока приготовят, а во вторых, ему придется уйти с тем же неутоленным голодом, разумеется, заплативши деньги. Иногда какие-то пальто чудовищного по­кроя приходят играть на не менее чудовищном бильярде, попадаются даже и фуражки с кокардами, но это бывает довольно редко, потому что в провинциальных городках принято считать предосудительным посещение трактира. Кроме последнего обстоятельства, бериславские трактиры лишены по­сетителей и по той ещё причине, что в них нельзя выпить рюмку водки. Это зависит от жадности местного откупщика. Чтобы иметь право на продажу жалкой сивухи, трактирщик обязан платить в контору с каждого ведра 15 рублей серебром.

Зато в Бериславе много кабаков, которые посещаются очень усердно, не смотря на то, что целовальники с особенным усердием занимаются исследованием смешения спирта с во­дой; занятие, впрочем, повсеместное во всех питейных конторах, о чём знает и говорит во всеуслышание народ и о чем, наконец, изредка поговаривают и печатно, В самом деле – факт довольно странный: вопиющее злоупотребление так явно, а между тем продолжается безнаказанно. Я не понимаю, как можно не возмущаться при виде бесстыдного цинизма, с каким совершаются многие откупные операции. Вода вливается в водку чуть не на улице, а добрые люди должны платить большие деньги за эту противозаконную смесь, и никто не имеет права возвысить голоса. Кроме того, случается, что контора, не находя выгоды продавать трёхпробную водку, продает так называемую в народе сладко-горькую, увеличивая цену вдвое и подмешивая в тот же самый полугар какую-то гадость.

Бериславская ратуша со своей стороны покровительствуете монополии продажи квасу, отдав ее на откуп одному содер­жателю. Пользуясь своим правом, квасник продает отвра­тительное пойло и берет за него произвольную цену. Прежде этой продажей промышляли бедные женщины торговки, которые, торгуя съестными припасами, держали и квас, разу­меется, стараясь о лучшем качестве напитка, при конкуренции. Теперь же торговкам надо покупать право у квасника, и последний ломит такую цену, которую выработать торговке невозможно.

Общественные учреждения

Дворянское общество в Бериславе самое крошечное, по­тому что круг чиновников ограничивается городничим, почтмейстером, письмоводителем полиции, секретарем ра­туши, доктором, смотрителем переправы и инвалидным начальником. При согласии поименованных лиц еще можно как-нибудь проводить время, хотя эти собрания и не отли­чаются разнообразием. Литература не в ходу; из повременных изданий я встречал только «Одесский Вестник» и «Сын Отечества».

Есть, однако же, вольная аптека, больница и приходское училище.

В лавках можно найти все необходимые товары, а из ремесленников нет ни в одном недостатка, начиная от кузнеца и сапожника, до часовых дел мастера и серебре­ника. Ремеслами, как водится, занимаются евреи. Мне рассказывал один старожил, что наплыв Иудейского племени произошел только со времени изгнания евреев из Нико­лаева, но что до тех пор жил один только иудей в Бериславе, который пользовался всеобщим расположением. Лейба был такой славный, говорил мне рассказчик, что когда мы услыхали, что из Николаева собираются к нам сотни жидов, и, разумеется, сильно испугались, он тоже держал руку за нами и сказал: «если б это была неправда, я поставил бы полупудовую свечу в вашу церковь, так я не люблю своих!».

И много мне стоило труда разуверить добродушного рассказчика, что этот милый и славный Лейба действительно пожертвовал бы и не полупудовую свечу, чтобы не селились евреи, потому что ему одному было большое раздолье эксплу­атировать простаков при всяком удобном случае.

Скворечники

Берислав первый городок на Днепре, наружность которого отличается от прочих одной оригинальностью: у редкого дома не увидите высокого шеста с пучком сухих ветвей на верху, с пустой высушенной тыквой, или деревянным домиком. Это временные приюты для скворцов, которые, встречая готовое помещение, охотно в нём посе­ляются и пением своим вознаграждают радушного хозяина за гостеприимство. Пение это, в особенности весной, с восходом солнца, чрезвычайно приятно; если поет вместе не­сколько скворцов, выходит оригинальный концерт, кото­рый я предпочитаю пению всевозможных чижиков, снегирей и щеглёнков. Любопытно следить ранней весной, как скворцы осматривают свои воздушные жилища и, посидев в одном, перелетают в другое, словно выбирают более удобное.

Местный колорит

Весной, по утрам, заметно в Бериславле особенное мно­голюдство. Это собираются чернорабочие, за которыми присылают помещики из далеких местностей.

К реке несколько спусков, на одном из которых сохранилась каменная мостовая, сделанная еще в двадцатых годах; но спуск этот отличается необыкновенной крутизной, и поэтому как теперь, так, вероятно, и прежде, мостовой этой невозможно было пользоваться.

У бериславской пристани или, лучше сказать, вдоль берега от казенной переправы и вверх до реки Космахи стоять мореходные лодки, дубы и шаланды. Последние составляют собственность бериславцев, а лодки и дубы есть и захожие, зафрахтованные евреями для отвоза хлеба в Херсон более богатым спекулянтам. Здесь, однако ж, нет ни одного вольного матроса. Собственно бериславские лодки и дубы, по­строенные по образцу никопольских, с темь же вооружением и с тем же порядком управления. Шаланды – это небольшие ялики для переправы пеших; при попутном ветре ставится небольшая мачта, а не то шаландщик работает двумя вёслами, как невские лодочники, и ловко управляет своим суденышком. На этом берегу всегда жизнь и движении, и он усыпан народом: матросами, пассажи­рами, прачками, удильщиками. Под вечер компания эта уве­личивается девушками, которые спускаются за водой к Днепру и с песнями совершают своё путешествие. Иногда бывают занимательные сцены. Вот на полугоре встречается вереница девушек, легко в припрыжку идущих с пустыми ведрами, и другая, медленно подымающаяся на гору, уже с водой.

– Подождите нас, мы скоро вернемся и пойдем вместе, кричат первые.

– Вот охота нам ждать, да нас и выбранят дома, мы и так промедлили, отвечают другие.

Какая-нибудь шалунья подаёт сигнал и выплескивает воду у более неосторожной, и нередко весь караван с опу­стошёнными ведрами гонится вниз за проказницами, которые уже сбежали под гору. Иной раз идет перебранка, но через несколько минут все с полными вёдрами, мирно возвращаются рядом в город. Бывает, что ловкие парни нападают тоже с целью выплеснуть воду, но тут ведра мигом ставятся на землю, и девушки дружно, вооружив­шись коромыслами, обращают неприятеля в бегство. Затем следует хохот, а новый караван готов уже начинать обычную проделку.

Бериславцы не получили компенсацию за размещение в своих домах раненых солдат

Нельзя умолчать об одном весьма поучительном об­стоятельстве. Известно, что в военное время Берислав служил важным пунктом, в котором сосредоточивались большие массы войск, транспортов с больными и разными припасами, и что в нём занято было под временной госпи­таль много обывательских домиков. Жители, как я уже заметил, не отличаются достатком, и им обещали уплату за наем госпитальных помещений. Но вот прошло уже почти три года от заключения мира, а хозяева не только не полу­чили удовлетворения, но и не уверены даже, получат ли его когда-нибудь. Будь это в краю, который не подвергался бы другим отягощениям, кроме отдачи домов под госпитали, можно бы ещё согласиться, но известно, какие тягости несли жители Берислава. Иной бедняк, чей домик занят был больными, не имел сам помещения и должен был за боль­шую цену нанимать себе лачугу, чтобы приютить свое семейство.

Надежды

Семьдесят с небольшим лет назад это была жалкая турецкая крепостца. Конечно, и теперь Берислав из самых плохих городков, но, по крайней мере, густо населён, а что ждёт его при развитии паровых сообщений – неизвестно. Носятся слухи, что хотят устроить железно-конную дорогу от Перекопа до Каховки, и если это осуще­ствится, то Бериславу можно ожидать значительного и быстрого улучшения. Впрочем, кто знает, какой примут оборот дела, когда усилится пароходство по Днепру; тогда, я думаю, и самое чумачество придёт несколько в упадок, и соль будет продаваться недорого в Екатеринославле, Кре­менчуге и далее вверх, по Днепру.

О наружности города можно сказать, что весною и летом он довольно красив, потому что в разных местах домики обсажены деревьями. Но любил я в тихий летний вечер сидеть на скале возле лесной лавки и смотреть, как отражаются в Днепре каменистый берег, зеленый остров, а вдали на таврическом берегу виднеются огоньки, разло­женные по степи чумаками.

Казацкое

В семи верстах за Бериславом из Днепра выделяется широкий проток Казак, над которым стоит порядочная деревня Казацкое, принадлежащая князю Трубецкому. Насе­лилась она в конце прошлого столетия из выходцев раз­ных губерний. Есть довольно глубокие старики, от которых, по обычаю, хотелось мне почерпнуть какие-нибудь сведения, но из первых слов я увидел, что ожидать нечего. Один из самых седых, прежде всего, вздумал подойти к моей руке.... Это ещё первый раз за всё путешествие встретился мне образчик закоренелого рабства, какого не увидишь на здешней местности.

– Какой ты, дедушка, губернии? – спросил я, отдернув руку и приглашая сесть старика.

– Из Рязанской, батюшка. Когда нас перегнали сюда, я уже был подростком!..

– Который же тебе год?

– 81-й.

Но по расспросам, какие он знал эпохи, оказалось, что ему за 90. Между тем он не только не мог ничего рассказать мне о старине, но путал и события, и местности. Другие два старика –уроженцы Могилевской губернии, кото­рые, однако же, выразились, что обращали более внимание на свои степи, а в окрестностях почти не бывали. Любимым моим коньком всегда уже расспросы о запорожцах. Рязанский выходец отозвался, что знал их и что Сечь их была в Павлограде (?). Это окончательно уничтожило во мне желание дальнейших расспросов. Белорусы, однако же, говорили, что во время их прихода в край водились ещё дикие лошади и барсуки. Для меня, всё-таки, осталось тай­ной, отчего деревня названа Казацким, и я должен огра­ничиться мнением Короля, что название произошло от про­тока Днепра, упомянутого выше.

Крестьянские избы и прочие постройки каменные, по слу­чаю изобилия этого материала на всём прибережье. Народ живёт хорошо и много достаточных крестьян. У моего хозяина, например, 5 пар волов, 20 штук рогатого ско­та и около 200 овец. В Малороссии не у всякого мелкопоместного дворянина такое хозяйство. Хата, в которой я жил, отличается некоторой щеголеватостью и разными пред­метами, показывающими дворовое происхождение хозяйки. На окнах у неё цветы в горшках, за стеклом шкафа по­суда, неупотребляемая крестьянами. Но что более всего в этой хате заняло меня – нигде ещё не виденные мной украшения из птичьих перьев в виде громадных цветов, не имеющих типа в природе, но нелишенных приятности. Перья преимущественно из драхвы: пестрые, белые и серые – последние маленькие и пушистые. Из этих серых перьев, артист пытался изобразить розу и даже в средний вместо кашки пришиты кусочки цветной бумаги.

Конечно, не все так богаты, как мой хозяин, однако довольно есть зажиточных. Население занимается земледелием, но у многих имеются и рыболовные снаряды: небольшие сети, бредни, вентеря и крючки. Рыбу крестьянин может ловить только для собственного употребления, – ловля же для продажи принадлежит помещику. Красная рыба заходит сюда редко и то преимущественно стерлядь. В имении недавно заведена пивоварня – большая редкость на этой местности, что и доказывается наездом покупщиков издалека. Наш народ, вообще, кажется мне, не прочь за­менять водку пивом, но откупа сильно противятся или по крайней мере, где можно, делают затруднения пивоварению. Разумеется, что пиво большой подрыв откупщику: во-первых, оно немного лишь дешевле водки с завода, следова­тельно принесет не более 100%; во-вторых, на него нельзя наложить произвольно высокой цены при раздробительной продаже и, в-третьих, никак нельзя на половину разба­вить водой, а вливается её, по мнению экспертов не более четверти. Стоить ли хлопотать из за подобных пустяков! Смело можно сказать, пока существует нынешняя откупная система, горожане осуждены пить мерзость под именем сладко-горькой, но попытка заменить водку виноградным вином или пивом – никогда не увенчается успехом.

Сам владелец не живет в имении, но оно вверено отличному управляющему, который кроме опытности обладает основательными сведениями в астрономии и, вообще, слывет прекрасным хозяином. Главное внимание его обращено на овцеводство – отрасль, составляющую в Новороссии ка­питальный доход и приносящую большую выгоду, чем само хлебопашество.

Народный костюм представляет здесь странную смесь великорусского с малорусским, но заметно преобладание ситца. Самый народный говор звучит неприятно для уха.

Каменка

Верстах в трёх ниже, над балкой Каменкой, лежит деревня того же имени, принадлежащая помещику Суханову, имеющая также весьма небольшие рыболовни. Кроме красного местоположения она не представляет ровно никакого интереса для наблюдателя. Крестьянские избы довольно плохие, господский дом разрушается и как то грустно торчит на обрыве со своими наглухо заколоченными ставнями. На южном мысе, образуемом впадением балки в Днепр, заметны следы укрепления, которое, по словам Короля, было довольно значительно, хотя и трудно дать веру простому че­ловеку, касательно фортификации, но я имею некоторое основание думать, что укрепление это было не ничтожно, по­тому что Король раза два выразился, рассказывая о бериславской крепости:

– От у Камянці був городок так городок!

Зато старики в Казацком, ближайшие каменские со­седи, не могли мне дать никаких сведений об этом укреплении, исключая одного, который сказал, что, кажется, был турецкий городок. Если бы не их апатия ко всему окружающему, если бы из всего ими рассказанного я не видел, что они всё перепутали, я мог бы возыметь со­мнение и в рассказах Короля. Но последний прекрасно сохранил память и, вообще, старик весьма разумный.

Бургунка

За Каменкой деревенька Николаевка, а повыше ее, тоже помещичий хутор Бургунка над балкой этого имени. Жи­вописная и каменистая балка эта замечательна тем, что о ней упоминается у Боплана. Здесь, по сведениям, сообщённым французскому инженеру, существовал брод, которым пользовались крымцы при своих набегах. Действительно, местность чрезвычайно удобна для переправы, потому что и до сих пор Днепр, так часто меняющий глубину своего фарватера и в настоящее время летом имеет ее не более сажени, и то лишь самое узкое пространство. И говорить будет лишним, что у местных жителей не со­хранилось о броде никаких известий.

Львово

Далее вниз расположена одна из новейших еврейских колоний Львова. Рассказывать о ней подробно, значит, по­вторять написанное в предыдущей главе о Ново-Бериславе; но нельзя пропустить без внимания обстоятельства, ускользнувшие в прежнем описании, и местные особенности, принадлежащие собственно Львовой. Колония эта расположена над Днепром, именно у того места, где река эта, сливаясь с Казаком, бежит в узких берегах, имеет весьма глубокий фарватер. Местность прекрасная, особенно живописен вид на колонию с Днепра, потому что правый, нагорный берег состоит из сплошных рядов скал, убранных деревьями и кустарниками. Скалы эти образовали па­раллельные поперечные выступы, над которыми в иных местах встречаются длинные полуоткрытые галереи. Ка­мень преимущественно состоит из мелких окаменелых ракушек. Так как и в Бериславе, но здесь есть ещё весьма замечательное обстоятельство. В одном из уступов, выходящих на извилистую тропинку, заметны оконечности окаменелых костей какого-то большого животного. Кроме того, что я не знаю сравнительной анатомии, невозможно, мне ка­жется, по торчащим кускам, и специалисту определить их положительно. Смотритель колонии обещал, в свободное время, искусно отделить несколько костей и переслать мне по остав­ленному адресу. Если он исполнит обещание, я не замедлю представить эти окаменелости в Петербург, где, конечно, гг. ученые дадут им настоящую цену (* Впоследствии я повторил свою просьбу, но пока был в краю, ответа не последовало).

Колония Львова, по наружности, неопрятнее и оборван­нее Ново-Бериславской, да и внутреннее содержание её уступает первой во всех отношениях. Здесь гораздо более домов без крыш, почти нет деревьев и везде проглядывает неряшество. Между тем, здесь есть тоже смотритель менонист, весьма порядочный человек и очень хороший хозяин. Дом его окружен таким отлично возделанным садом, что никакие отговорки колонистов относительно непроизводительности почвы не должны иметь места. Бедный этот менонист решительно не знает, что делать. Львовские евреи до того народ избалованный, что они знать не хотят постановлений, и вместо хлебопашества занимаются разного рода торговлей, отлучаясь для этого не только из колонии, но нередко и за пределы губернии. В предыдущей главе я уже говорил, что, по моему мнению, из евреев невозможно сформировать земледельцев, что трата казны на их переселение и устройство напрасна, и главное – отведен­ные им земли будут частью дурно возделаны, а часто оста­нутся пустырями. Многие семейства обеднели, остались без рабочего скота и, вообще, без верных средств к пропитанию. Впрочем, цель колонизации евреев могла бы быть достигнута с некоторым изменением существующего по­рядка вещей. Целые деревни, населенные собственно евреями, невозможны, потому что земледелие не есть пока призвание этого племени; но было бы легче приучить их к хлебопаше­ству, поселив их на половину вместе с булгарами, нем­цами или преимущественно с менонистами, как лучшими хозяевами из всех переселенцев. Тогда дух мелочной про­мышленности, сдерживаемый трудолюбием, флегмой и необык­новенной честностью менонистов, мало-помалу, склонялся бы к хлебопашеству тем более, что евреи видели бы жи­вой пример, как из непроизводительной, по их, мнению, почвы, трудолюбивый немец извлекает не только безбедный кусок хлеба, но и довольство жизни. В еврейской колонии есть несколько хозяев, постигших, что и хлебопашество дело не худое, и хоть оно и не слишком у них спорится, однако, все-таки со временем можно бы ожидать удовлетворительных результатов. Смотритель, начальственным влиянием и требовательностью, не в состоянии успеть в такой степени, в какой успела бы половина деревни одним примером. Между двух прекрасных домиков, окруженных садами, еврей непременно старался бы по возможности дер­жать опрятно и свое жилище: пусть он и не мог бы срав­няться с соседями, но, во всяком случае, превосходил бы своих единоплеменников в настоящем их положении в еврейской деревне. И для этого не нужно вызывать из-за границы немцев. В менонистских колониях уже очень много безземельных колонистов, которые, не пользуясь участками, живут ремёслами или служат у своих единоплеменников. По свойственной этому народу бережливости, каждый имеет хоть небольшую сумму, и многие нанимают землю у окрестных помещиков. В Екатеринославском уезде есть даже целая колония, поселившаяся в имении князя Кудашева. Такие колонисты охотно перешли бы в еврейские деревни, на участки тех евреев, которые сами не в состоянии хо­зяйничать. Мало этого, они не только примут на себя не­доимку, но, не задумавшись, дадут ещё сотню, другую руб­лей еврею на переселение его в город. И я уверен, что многие жидки с радостью оставили бы колонию и взяли сотню целковых, с которыми предприимчивый сын Израиля тотчас пустится в какую-нибудь коммерцию и, конечно, заработает в один год столько же, если не больше. Но это одно мое предположение, а при настоящем порядке вещей колония Львова находится в неутешительном состоянии. Все население поставлено против смотрителя и употребляет всевозможные кляузы и жалуется высшему начальству на притеснения, которых, разумеется, нет и не было. Бедный смотритель не может даже добиться, чтобы хоть половина колонистов исполняла свою обязанность. Он строго наблюдает, чтобы евреи не отлучались без билета, но они умеют обходиться и без билетов, а в окрестностях, вообще, идет нехорошая молва о колонии Львовой. Рыболовством и судоходством не занимается никто.

Видел я все полевые работы, исполняемые евреями, и надо сказать правду, что как-то странно видеть это племя за сохой или с цепом на току. И пахание, и молотьба исполняются с какими-то необыкновенными приёмами, однако через несколько минуть глаз привыкает, и словно не за­мечаешь ничего необыкновенного. Но не угодно ли вам взгля­нуть на евреев во время косьбы! Из всех полевых занятий, это, по моему, самое грациозное: здесь именно человек может выказать и стройность, и ловкость, и даже грацию. Действительно, иногда с удовольствием можно смот­реть на ряды косцов, которые плавными движениями и сво­бодной поступью заставляют зрителя забывать, что это са­мая утомительная работа, и вы только видите людей, кото­рые словно забавляются легкой гимнастикой. Присутствовал я при косьбе разных племён и везде, в особенности из­дали, любовался этой работой; редко разве какая-нибудь неуклюжая фигура, неловкостью своею нарушала стройность цёлого. Но при одном взгляде на косящих евреев, нет никакой возможности удержаться от смеха. Сначала, впрочем, пока­жется, что перед вами толпа помешанных людей, которые, размахивая косами, кружатся на одном месте; конечно, при этом происходить и гам, без чего уже это племя обой­тись не может. Но, всмотревшись пристальнее, вы уви­дите, что жидки усердно занимаются работой. Все прочие косцы обыкновенно становятся в ряд на расстоянии взмаха косы и каждый идет вперед, стараясь равняться и не от­стать от товарищей. У евреев совсем другое; у них каж­дый работает, кружась в разные стороны и стараясь за­хватить как можно шире; при этом они машут косами весьма быстро – отчего зацепляют траву не при корне, – и, вообще, все движения чрезвычайно карикатурны. Это уморительно до такой степени и столько доставляет удоволь­ствия, что я готов ехать нарочно верст за 30 – пробыть хоть час возле евреев, которые косят. И вся эта орда тараторит без умолку, словно сороки, собравшаяся по случаю какого-нибудь совещания, а если ещё принять во внимание, что иные работают в своих летних балахонах, полы которых развеваются по ветру, то я уверен, многие проезжающие охотно пожертвовали бы несколько часов на эту потеху, если бы знали, что Львова лежит между двумя станциями – Ольговской и Тягинской, а земли её упираются в большую дорогу.

Нечистота и неопрятность в большом ходу у евреев, но широта ли помещения, отсутствие тесноты в жилищах, в которой племя это гнездится в городах, здоровый ли полевой воздух причиной, что я не видел колонистов, подверженных отвратительной болезни чесотке. В городах между беднейшим еврейским населением чесотка, словно необходимая принадлежность, и кажется неестественным видеть жидёнка, у которого не было бы прыщей на руках, и который не чесался бы по всем направлениям.

В Львовой есть, однако же, несколько достаточных евреев, которые приобрели состояние разными мелкими спекуляциями в военное время. Домики у них содержатся по возможности чисто. Впрочем, смотритель довел колонистов, что они хоть не выбрасывают сор за ворота, и если в большей части дворов неопрятно, то, по крайней мере, по улице можно пройти, не рискуя спотыкнуться на кучи сора, состоящие из нечистот всякого рода, как это бывает даже в некоторых губернских городах.

Красный Бургун

За Львовой лежит помещичья деревенька Красный Бургун, расположенная на каменистой балке, впадающей в Днепр. Против этой балки Днепр необыкновенно глубок, так что глубина его здесь, доходящая до 100 футов, едва ли незначительнейшая на всём течении.

Тягинка

Верстах в шести, по левой стороне реки Тягинки, рас­положена значительная деревня того же имени. Две широкие улицы застроены каменными крестьянскими избами, а внизу, под берегом, стоит красивая винокурня. Деревня эта населилась в начале столетия крестьянами, переведенными из Киевской губернии помещиком Энгельгардтом. Есть ещё старик, который считает себя в числе первых переселенцев.

Но не современное состояние Тягинки интересует наблю­дателя. В древности это место было замечательно, как говорят исследователи старины, нахождением здесь языческого храма. Наконец, в одной из старинных казачьих песен, именно об Ивасе Коновченке, упоминается Тягинка в следующих стихах:

Пусти мене, мати,

Під город Тягиню гуляти

(* Песня эта записана давно от кобзарей и помещена во всех сбор­никах. Не везде она одной редакции, но упомянутые стихи встречаются во всех изданиях).

Что же ныне осталось любознательным потомкам? При впадении в Днепр балки, образующей здесь широкий лиман, лежат два острова один за другим, из которых последний, больший, обливается только весеннею водою. Оба эти острова называются городищами. На малом, поросшем деревьями, ничего не заметно, но на большом явственно видны следы давно уже несуществующих зданий. Городище это представляет вид неправильного пятиугольника, кото­рый, должно быть, с восточной и южной стороны, т. е. от Днепра обведен был каменными стенами, потому что и до сих пор, несмотря на разработку, еще заметно множество камня и попадаются куски битой древней посуды. От во­стока же и юга вся местность изрыта глубокими впадинами, а с востока идёт целый ряд квадратных ям и, следуя к западу, упирается в довольно высокий курган, обведён­ный канавой, исходящий угол которого обращен к нынешнему селению. Здесь-то, вероятно, и существовал храм, о котором сохранились сведенья. Курган взрыт во многих местах, но везде, во всех углублениях, сделанных современными искателями кладов, торчат камни. Старик, о котором упомянуто выше, сказывал, что пятьдесят лет назад ещё виден был мур (каменная стена), но что впоследствии оттуда много выбрано камня. Что было найдено при этих разработках – осталось тайной, вследствие всеобщего у нас неуважения к памятникам древности.

Рыбный завод организован очень хорошо: рыбаки все народ здоровый, расторопный, знающий дело и охотно занимающиеся промыслом; в особенности молодец атаман. Забродчиков 12 (это будто норма на порядочных заводах); одеты они щеголевато, снабжены всем нужным и вообще живут весело, – отличительная черта всего этого сословия. Рыба не залеживается, потому что херсонские торговцы шныряют по всему прибережью и выкупают что называется из невода.

Но крестьянам жить в Тягинке не слишком-то весело. Имейте это, принадлежавшее прежде помещику, перешло те­перь в руки купца, который хотя и не имеет права de jure владеть крестьянами, но владеет ими de facto, пере­ведя, как говорят, деревню на имя зятя. И вот владелец для блезиру держит управляющим дворянина, но главноуправляющим поставил купчика из приказчиков, бойкого детину, который и радеет в пользу своего хозяина. Это бы ещё ничего, так и следует; кто получает жалованье, тот должен соблюдать интересы своего патрона; но главноуправляющий, имея в виду близкую перемену крестьянского быта, извлекает из крестьянского труда возможно большие доходы. Господин этот, питомец аршина или безмена, гоняет на работу всех без исключения от мала до велика, и хотя соблюдает трёхдневную барщину, однако, задает такие уроки, на которые необходимо дня четыре, если не бо­лее. Разумеется, все понудительные меры в руках управляющего дворянина, который обязан беспрекословно исполнять все распоряженья начальника. В этом отношении крестьянин наш в действительности ничем не огражден, потому что вряд ли кто поварить в участие к нему земской полиции.

Дремайловка, Любомирка, Понятовка

За Тягинкой пошли хутора и деревни. Из последних замечательны: Дремайловка, Любомирка и Понятовка. Начи­ная от Любомирки под самым берегом идет речка Ингульская, образующая вместе с Днепром большой остров Сомов, на котором есть порядочное озеро. Всюду здесь рыб­ный ловли, но промысел этот, во первых, небольшого размера, во вторых, служит только лишней доходной статьёй для помещиков, но не составляет главного занятия жите­лей. Казённых земель нет до самого Херсона.

Ингулец, Репринка, Широкая, деревня Комстадиуса

За Понятовкой, обрывистым и каменистым оврагом, врезывается в Днепр река Ингулец, древний Герос, о котором спорили наши ученые при объяснении Геродота. Любопытных отсылаем к 1-му тому Записок Одесского обще­ства древностей, где в статье Н. Надеждина заключается много интересных сведений. Далее следует очень живопис­ная деревня Репринка, господская усадьба которой стоит на мысе и видна издалека. Далее к Херсону одна большая деревня Широкая, а то пойдут уже хутора, не имеющее особенного значения. Но возвратимся к Ингульцу. Речка эта при своем устье довольно глубока и быстра. На ней повыше, на почтовой дороге, устроен плавной мост, а в половодье ходят паромы. Ингулец слева окаймлен каменистым бе­регом или, лучше сказать, над ним идут сплошным рядом скалы. По правому берегу камней не так много. Раз­ливается он довольно широко и образует свои плавни, изобилует камышом, необходимым для топлива. За перепра­вой на Ингульце взор путешественника приятно поражает, деревня помещика Комстадиуса, в особенности богатым и превосходно содержанным садом, который начинается за каменной плотиной. Об этом саде я упоминаю собственно потому, что над Днепром в Херсонской губернии сады не­обычайная редкость, или лучше сказать это единственный встреченный мной, ибо сад в имении князя Воронцова, хотя и порядочный, однако, далеко уступает описанному.

Местность в ожидании развития

Вся эта местность правого берега Днепра, описанная мною, ожидает ещё развития, в сельскопромышленном отношении. Придет время, – и конечно, этого ожидать недолго – когда по низовьям Днепра раскинутся села, наподобие тех, какие видел я по Волге, с той только разницей, что там причиной благосостояния огромное судоходство и торговля, а здесь ещё надо будет присоединить громадное земледелие, которое разрастётся в Новороссии.

Суслики и способы борьбы с ними

Не только при изучении прибережий Екатеринославской и Херсонской губерний, но и при самом поверхностном обозрении, даже на почтовых, не может не броситься в глаза одна особенность, любопытная для жителя северных, да и многих других губерний. Я хочу говорить о страшном ко­личестве зверьков, о которых выходят даже брошюры касательно их истребления. Маленький зверёк этот из по­роды грызунов, именуемый сусликом, аврашком и даже по некоторому правописанию овражком *(Не знаю уже на каком основании эти господа пишут овражек. Есте­ственно, что это уменьшительное. На местностях, где зверьки существуют, их называют аврах, а в некоторых даже ховряк, но, кажется, нигде не зовут их оврагами), замечателен тем, что, водясь в огромном количестве, в особенности в Но­вороссии, он уничтожает хлеб и часто бывает деятель­ной причиной неурожая. Каждому, проезжавшему по краю, приходилось видеть аврашков, бегавших по степи, сидевших или стоявших близ своих нор на задних лапках, и громким свистом предостерегавших публику о прибли­жении человека. Зверёк этот не больше крысы, серо-пепельного цвета с небольшими пятнышками на спинке, животное весьма забавное и по-видимому невинное, – делает земле­дельцу вред, поедая молодые хлеба, собственно потому, что так его устроила природа. Не смотря, однако же, на самый законный его обычай истреблять нивы, человек, тем не менее, видит в нём самого опасного врага, опаснее даже саранчи, и всеми мерами заботится об его истреблении.

Про­стой и обыкновенный способ уничтожения аврашков, извест­ный, я полагаю, в глубокой древности, состоял в том, чтобы ранней весной, когда зверьки эти не успели ещё размножиться, – истреблять их по возможности, выливая во­дой из нор, выкапываемых аврашками на близком одна от другой расстоянии. Обыкновенно собирается вся деревня от мала до велика, наполняет бочки и бочонки водой и отправляется на местность, на которой аврашки после долгого зимнего усыпления начинают бегать, кувыркаться и лако­миться зеленеющими озимыми. Облава занимает линию как можно длиннее, стараясь, однако же, чтобы не было промежутков и приступает к весьма обыкновенной операции. Отыскав нору, льют в неё воду. Как бы ни держался зверёк, но он непременно всплывает, – его тут же предают смерти и принимаются за другого. Иной потребует одного ведра, иной трёх, четырёх, однако, по большей ча­сти от двух, трёх зверёк погибает неминуемо. Способ, как видите, очень простой, но тем не менее действитель­ный. Здесь главное сознание обществом необходимости уничтожения опасного зверька, а исполнение не требует ни особых приемов, ни особенных орудий; необходимо только, чтобы деревня посвятила несколько дней, не пропустив вре­мени, когда бедные самки не успеют ещё произвести на свет многочисленного потомства. Каждому лицу или месту, ко­торому вверено руководить тёмных ближних следует только внушить простолюдинам мысль, уничтожать зверьков ран­ней весной, и результат будет самый благоприятный. К сожалению, не все лица и места, от кого зависит руково­дить простолюдином, умеют приняться за дело, а крестьянин готов, пожалуй, утверждать, что лучше не трогать аврашков, ибо если их потревожить, то они начинают свирепствовать с большей силой. Подобное поверье распро­странено повсеместно.

И так, для уничтожения аврашка су­ществует самый простой описанный способ; следовательно, стоить только наблюдать за своевременным его употреблением. Нам с вами, читатель, казалось бы, что ничего нет естественнее, но есть люди, судящие об этом иначе. Неко­торые господа, от которых зависит кое-что на белом свете, живя себе в Петербурге, или ведя кабинетную жизнь в губернском городе, смотрят на дело уничтожения авраш­ков совершенно с другой, так сказать, с высшей точки. Видя из ведомости об истреблении зверька цифры весьма неудовлетворительные, они делают заключение, что простой способ имеет неудобство, конечно, потому, что требует много воды, а воду, как известно, в степях не везде найдешь близко. Следовательно, надо придумать какой-нибудь более приличный способ для уничтожения зверьков, кото­рый был бы действительнее. И вот, благодетели земледельца пустились в изобретения. Иной придумал нечто в роде капкана, который стоит только поставить над норкой и аврашек непременно погибнет. Другому господину пришла более счастливая мысль – устроить снаряд, губительно действующий на зловредного аврашка и подвергающий этого гры­зуна неминуемой гибели. Снаряд очень остроумный. Он состоит из жестяного цилиндра, вершка три в диаметре, который с нижнего конца переходит в конус и оканчи­вается трубочкой. Недалеко от верхнего отверстия впущена в него железная решётка, на которую кладут какой-ни­будь горючий материал, посыпанный серою. Вставив эту трубку в нору, зажигают приготовленный материал и действуют мехом, с целью – удушающим дымом умертвить животное.

Третий, не менее остроумный, способ состоит в том, что в нору, в которой действительно сидит авра­шек, влить несколько ядовитого раствора. Все эти способы признаны на бумаге полезными, и некоторые образчики при­сланы для руководства тем, кому об этом ведать надлежит. На деле же, пока, действительнее всего простой спо­соб выливания. Видите ли, при всём уважении к каби­нетному труду, во всех остроумных изобретениях для уничтожения зверьков кроется не одно неудобство. Почтен­ные мужи, хлопотавшие для общего блага, имели в виду, что на степных пространствах трудно иметь достаточное количество воды, необходимое при способе выливания. Это совершенно справедливо. Но посмотрим же и на предложен­ные ими способы. Устройство машинок или капканчиков повлекло бы за собой огромное потребление леса, которого тоже в Новороссии не имеется, и если вода иной раз и далеко, то все же она не покупная, а леса и достать негде и надо заказывать миллионы машинок. Удушающие цилиндры, в свою очередь, весьма неудобны, потому что, во-первых, этого снаряда нужно большое количество, а во-вторых, они бесполезны, ибо хотя при снаряде и употребляется мех для вдувания, однако, дым трудно заставить проникнуть в глу­бину на несколько футов, чтобы он мог быть вреден животному. И сколько же надо усилий с этим орудием возле одной норки, тогда как их сотни тысяч на большом пространстве. Хотя остроумное это изобретете неприменимо, однако, я видел в одной губернии разосланные по волостям цилиндры, за которые взыскано по 1 р. 60 к. серебром, но которыми не уничтожено ни одно животное. При выливании аврашков возили в поле и эти орудия, но сколько ни старались вдувать дым в нору, он оказывал сопротивление, стремясь по своей натуре вверх и пробираясь в щели. На бумаге же польза этого инструмента доказана как дважды два четыре. Года два тому назад, в одном губернском городе, возле которого на выгоне плодятся аврашки, как-то в теплый день выехали все губернские власти про­бовать действие удушающего цилиндра. Отыскали норку, впустили снаряд, зажгли тряпку и заставили кучеров ра­ботать мехом. Дули, дули, наконец, решили, что пора уме­реть животному. Но как удостовериться? Кто-то нашёлся послать в ближайший дом попросить заступ и раскопать нору. Так и сделали. Каково же было удивление почтенного собрания, когда аврашек здрав и невредим выскочил и ушёл, не признавав вредным глубокомысленного снаряда.

Что же касается до третьего способа – ядовитой жидкости, об этом и распространяться нечего, по невозможности применения. Всё-таки лучший и дешёвый способ выливать авраш­ков водой, – при настоятельном требовании, чтобы это делалось своевременно и повсеместно. Мало будет пользы, если государственные крестьяне уничтожать на своих полях, положим, всех аврашков, а тут же на соседнем поле помещик не обратит на это внимания, быв совершенно счастлив, что ему никто не может приказать заниматься истреблением вредного животного, и аврашки размножаются в ужасающем количестве.

В заключение приведу одно очень интересное предписание по поводу этого же самого зверька. «Предписываю такому-то, с получения сего донести мне с нарочным: сколько вылито аврашков и сколько оных ещё остается». Видите ли, разные управления тотчас завели формы, ведомости, и таблицы. Может быть, кто-нибудь изобретёт средство удобнее, поговаривают о каком-то паровом орудии, но в настоящее время зверьки ничего не боятся, и посвистывают себе, сидя на задних лапках, как ни в чём не бывало.

Глава IV

Херсон

Построение города. Неверность описаний. Бульвар. Торговля. Лесные дворы. Пристань. Хлебные торговцы. Судоходство и судостроение. Евреи. Караимы. Базар. Крепость. Сад. Училище мореплавания. Памятник Говарду. Могила Говарда. Сторож. Библиотека. Оригинальный способ освещения.

Построение города

Построение Херсона относится к 1778 году. До этого времени здесь было жалкое укрепленьице под названием Александр-Шанца, заложенное конечно безо всякого политического или промышленного соображения. Только Потемкину, этому создателю Новороссийского края, пришла мысль устроить город почти при устье Днепра и соорудить крепость, под защитою которой учредить адмиралтейство – зачаток русского черноморского флота.

К могучему этому сановнику можно применить текст: «рече и быша, поведе и создашася», потому что для Потемкина, при доверенности, которою пользовался он у Императрицы, не было ни в чем остановки (* Хотя мы имеем именной указ о построении Херсона, однако не погрешим, сказав, что он был внушен Потемкиным, ибо кто лучше князя Таврического мог знать и оценить нужды и выгоды Новороссии? Вот этот указ от 18 июня 1778 г. (ХХ том полн. Собр. Законов Рос. Империи ч. 1, стр. 778). [Далее Чужбинский приводит полный текст закона. См. в папке «polnoje.sobranije.zakonov» \ «biblioteka»]). Екатерина II сама в 1787 году посетила низовья Днепра и осталась довольна выбором великолепного князя Тавриды. Закипели работы, предприимчивый коммерческий народ стекался из разных мест, и греки первыми явились в Херсон и возродили торговую деятельность. Теперь осталась только греческая церковь и то по имени, да часть города, называемая Греческим, а сами греки переселились в Одессу и другие порты Черного и Азовского морей для более обширных спекуляций, предоставив херсонскую торговлю израильтянам, которые и держат ее в руках с ловкостью, свойственною этому племени.

Неверность описаний

Здесь нельзя не упомянуть об одном обстоятельстве, до крайности любопытном – это описание Херсона в Справочном Энциклопедическом словарь гг. Края и Старчевского. Не говоря, что вся статья написана не так, как бы следовало, и разбирать ее было бы неуместно, я приведу лишь место, где говорится о населении: «Жители Херсона состоят из малороссиян, евреев, и греков (о караимах автор вовсе не упоминает). Евреи занимаются ремеслами, но только легкими, факторством, шинкуют, содержат трактиры. Греки все торгаши, сидят в маленьких лавочках» (Спр. Энц. Словарь, том XI, стр. 476).

Ведь словарь издан в 1848 г. Ведь за словарь надо заплатить 25 рублей, и если все русские города описаны подобно Херсону, что отчасти и я могу свидетельствовать прочтя описание знакомых городов, – то справочный словарь не только не может, но не должен быть настольною книгой. Велика ли мне польза, что я прочту хорошо составленное описание, взятое из иностранных источников, Орлеана, Манчестера, Нью-Йорка и т. д., а в описаниях наших губернских и портовых городов найду сведения в роде тех, какие нахожу о Херсоне! Неужели предпринимая такое важное издание, как справочный энциклопедический словарь, издатель имел в виду удовлетворить читателей, относительно русских местностей данными, почерпнутыми из забытых газет времен очаковских и покоренья Крыма? А пребывание греческих торговцев в этом городе едва ли не достигает упомянутой эпохи. Нет, как-то грустно становится, как подумаешь, чем нас угощали, да и теперь порою угощают иные господа, выступая с изданиями, о которых, пожалуй, можно подумать, что они предприняты с целью общей пользы.

Общее впечатление

Распространяться об истории Херсона не буду, потому что главные факты разработаны местными исследователями, а представлю его очерк в нынешнем состоянии, как города, в котором сосредоточивается весь каботаж днепровской системы. Херсон с крепостью и военным форштадтом занимает значительное пространство, хотя и не может похвалиться большим количеством жителей (38,000). Если подъезжать к нему водою, в особенности от Лимана, он кажется издали довольно красивым городом, тем более, что по примеру всех своих новорусских собратьев, изобильно обсажен акацией; но вблизи – это царство длинных каменных заборов, между которыми торчат дома весьма некрасивой наружности. При малейшем дожде незатейливые улицы делаются непроходимы, залиты буквально грязью; во время суши, при малейшем ветре, клубы едкой пыли обдают с ног до головы, хотя конечно не с такою роскошью как в Одессе. В самых плохих городах выдастся иногда красивая улица или площадь, – в Херсоне как-то не вышло ни того, ни другого, и если попадаются недурные здания, то на таком расстоянии и между такими извилинами, что вы легко успеете позабыть свои впечатления.

Бульвар

Вообще Херсон не может похвалиться наружностью, и не в состоянии представить ни одного здания, которое отличалось бы красотой и изяществом стиля. Одно, что можно похвалить, это так называемый бульвар, среди которого воздвигнут памятник Потемкину. Но и самый бульвар этот почти микроскопического свойства, а растительность его состоит из акаций, тамарисков, сирени, что взятое вместе не может в хороший солнечный день доставить столько тени, чтобы приютить утомленного. Сюда по вечерам собирается общество, в музыкальные дни смешанное, в обыкновенные так называемое аристократическое, и в пятницу и субботу еврейское; последнее как самое многочисленное, наполняет все дорожки. Высший класс ходит преимущественно по двум параллельным аллеям у памятника или тут же отдыхает на скамейках. У главного входа торчит неблаговидное деревянное строеньице, где помещается буфет, а на левой половине пестреет жалкая беседка, в которую никто не заходит, но которая дает о себе знать, если не красотою архитектуры, то скрипучим флюгером. На правой половине вырыт колодезь – разрядник электрического телеграфа. Собственно памятник Потемкина состоит из чугунного пьедестала, на котором поставлена колоссальная статуя князя Таврического в латах и лавровом венке. Памятник огражден железною цепью. Место, занимаемое бульваром, довольно возвышено, так что вид на реку от памятника действительно хорош, особенно вечером, когда зарево заката отразится на неисходимых камышах, расстилающихся вокруг, и ударит в паруса судов, идущих в разных направлениях. Гавань однако же скрыта строениями, и только вершины мачт со своими прихотливыми подробностями рисуются на чистом небе.

И только весною, во время цветения акаций и тамариск, бульвар этот довольно красив; впрочем, тогда и самый город принимает какой-то праздничный вид, и в воздухе далеко разносится аромат цветущих деревьев и кустарников. Летом же порыжелая и запыленная зелень вообще наводит какое-то уныние. С приезда сухим путем из Николаева или Екатеринослава город покажется весьма невзрачным: слева бросается в глаза разваливающаяся крепость, справа какие-то полуразрушенные заборы и валящиеся домики, так что если бы не фонари, которые торчат в каждой улице, можно бы не поверить в присутствие губернского и вместе торгового города.

На улицах движения нет никакого, за исключением еврейских праздников, когда это племя, по обычаю, собирается толпами и разгуливает взад и вперед, одевшись в лучшее платье и наполняя воздух быстрым постоянным говором, в котором преобладают гортанные звуки. В эти же дни и купить ничего нельзя, потому что все почти лавки и магазины, за исключением бакалейных, принадлежащих русским, заперты. Торгующий еврей или караим ни в каком случае не преступит закона, и чтобы он там ни думал, как бы, может быть, ни скорбел, но накануне праздника и в праздник запирает лавку, посвящая это время отдыху и молитве.

Улицы Херсона периодически оживляются в известные часы, когда идут ученики в гимназию и обратно, или человечество в кокардах спешит то на службу, то со службы. В праздники в условный час пробежит по улицам несколько карет, колясок и прочих экипажей, развозя чиновный люд с визитами, на которых и основано, кажется, поддержание знакомства в Херсоне, по примеру небольших городов, где общественная жизнь не пользуется никаким развитием.

Торговля лесом

В торговом отношении Херсон имеет довольно важное значение как центр, где сосредоточивается лес, железо, сало, шерсть, русские фабрикаты и зерновой хлеб, сплавляющийся из некоторых местностей Херсонской, Екатеринославской и Таврической губерний. Но главный товар это лес, который в огромном количестве приходит сюда сверху как в колодах и досках, так и вообще во всех изделиях; и поступая в руки местных торговцев, заваливает берег от крепости до верфи, по крайней мере, на двухверстном расстоянии. Отсюда уже он идет в Николаев, Одессу, Крым и даже на Кавказ, не говоря обо всем побережье. Кроме того, истребляется его множество на месте для постройки судов. Но я отказываюсь приводить данные по причине чистой невозможности, да и не советую слишком доверять цифрам, потому что не послужат они ни к чему, не представляя средств сделать и приблизительное исчисление. Занимаясь на Днепре повыше, я сначала ретиво предался было собиранию статистических данных, но скоро бросил всю эту бесполезную работу. Каждый торговец лишь покажет количество, которое он может иметь сообразно со своей гильдией, между тем как у него несравненно больше, даже в пятеро, в шестеро. Есть ли же возможность правильного заключения! Конечно, можно бы поверить все это на порогах, но и там точность цифры будет не совсем безукоризненна, тем более, что, узнав количество барок и плотов, вы, во-первых, не знаете сколько именно леса, а во-вторых, собьетесь с толку при расходе его по разным пристаням. Следовательно, учет невозможен. Одно, что можно – это поставить произвольно какую-нибудь цифру, но будет ли это добросовестно?

По официальным сведениям, сообщенным мне полицией, – в Херсоне лесных дворов 8, каждый двор торгует от 2 до 10 тысяч рублей ежегодно. Возьмите maximum и выйдет 80 тысяч, в то время, когда смело можно сказать, что здесь лесная торговля ворочает миллионами. В доказательство аккуратности полицейских сведений привожу данные, добытые мною. Лесных дворов не 8, а 20, и вот имена значительнейших лесоторговцев: Соболев, Болдарев, Фирсов, Тищенко, Волохин, Давыдов, Рыкунов, Авчинников, Фан-Юнг, Кранцфельд, Резиков, Я. Фельдман, К. Фельдман, Лещинский, Мукомель, Билик, Сакер.

Пристань

С открытием судоходства по Днепру, т. е. когда представляется возможность сплава через пороги, Херсонская набережная покрывается двойным или тройным рядом барок, брянок, байдаков, плотов и берлин, и тогда здесь закипает сильная деятельность. Надобно заметить, что берег Днепра от новой пароходной пристани и далеко вверх по речке Кошевой обведен широкой каменной набережной, удерживающей разлив реки и способствующей погрузке и выгрузке. Зато улица или полоса земли, лежащая вдоль набережной, представляет в малейший дождик невылазную грязь, в которой мучатся и люди, и животные и по которой буквально нет никакого проезда.

На это не обращено ни малейшего внимания, а между тем, казалось бы, здесь-то самая главная и вопиющая необходимость устроить шоссе, что и не могло бы обессилить такого торгового города. Я уже не говорю о распутице, но довольно полуcуток дождя, чтобы образовать настоящее болото на местности, которая постоянно и без того влажна от выгружаемых колод, складываемых в ярусы. Во время навигации эта часть Херсона оживлена как большим стечением народа, так и значительным количеством судов, стоящих от верфи почти до самой пароходной пристани. К последней пристают лишь компанейские пароходы: один содержащий постоянно сообщение с Одессой, и два буксирных, отправляющихся с баржами до Александровска. У городовой пристани появляются иногда частные пароходы: «Гусар» и «Днепр», рейсы которых не определены заранее, но объявляются особыми афишами. Городская пристань до настоящего года была в таком жалком состоянии, что не только служила к стыду города – это бы еще ничего – но не представляла уже возможности подвозить груз, изобилуя опасными провалами.

Нынешнею весною все уже обстоит благополучно, а Общество пароходства построило свою собственную прекрасную пристань, от которой ведет в город шоссе для удобства пассажиров. У последней, впрочем, движение только во время прихода и отхода пароходов, в остальные дни никого не бывает. Суда поменьше, становятся вправо от городской пристани до верфи, где толпятся также перевозные «дубы» и шаланды алешковцев и голопристанцев, готовые немедля переправить вас в Таврическую губернию. Перевозные двухмачтовые дубки устроены таким образом, что на них можно уставлять лошадей и экипажи, и потому сообщение с Таврией не имеет ни малейшей остановки. Все, кто следует сухим путем в Крым из Бессарабии, Подольской губернии и западных и южных уездов Херсонской, даже на почтовых – предпочитают ехать на Алешки, потому что здесь выигрывается верст 70 кругу, хотя пески на последнем пространстве представляют своего рода затруднения. Как только веет удобный ветер, от пристани беспрерывно отходят дубки и шаланды и, развернув паруса, отправляются своей дорогой.

Шаландщики – преимущественно мальчишки, которые ловко работают веслами и умеют пользоваться малейшим ветерком, чтобы поставить парус. Здесь же вы увидите беспрерывную погрузку и выгрузку судов, которая совершается непременно под руководством какого-нибудь еврея. Хлебная торговля вся в руках этого промышленного племени. Весною и летом я не знаю ни одного дня, в который бы не было большого движения судов на здешнем рейде, и прогулки по пристани я предпочитал одиноким своим скитаниям по пустынным и пыльным улицам города. Здесь столкновенье разных народностей, и говор не смолкает ни на минуту, прерываемый в разных местах лишь какой-нибудь народной песнью. В праздник картина менее оживлена, но не пустынна: матросы и судорабочие, сходив в увеселительное заведение, группируются по набережной, и здесь же вы увидите и щеголеватого грека в народной одежде, и франтика еврея, и разодетого вольного шкипера, и толпу оборванных и запачканных в уголь рабочих с не менее запачканной барки.

Белорусы

Простодушный белорус нисколько не стесняется ни страшной неопрятностью, ни под час неблагопристойными своими дырьями; обхватив своего земляка-приятеля, он тут же порой критикует все, что кажется ему странным или неблагообразным по его понятиям.

– Хадзем пагледим паближе на ету барыню; бач, як бака растапырылись.

– А ну яё!

– Нябось харашо, коб заставиць яё атливаць воду.

И собеседники принимаются громко хохотать, не обращая внимания, что их собственный костюм возбуждает насмешки окружающих. Иногда в толпе этих белорусов вы услышите возглас:

– А хадзем, братцы, в баньку!

Все изъявляют свое согласие, артель мигом бросается на судно. Вы думаете они пошли за бельем? Ничуть не бывало. Иные отправились проситься у прикащика, прочие поспешили захватить войлочные шапки и вышки, и толпа, как есть неопрятная и замаранная, возвращается из бани в том же виде, подвергшись только процессу паренья в удушающей атмосфере.

Жизнь у пристани

На всем протяжении набережной мальчишки и девочки, особенно последние, роются возле сложенного на берегу леса, который не успел еще поступить в ярусы лесных дворов. Все это собирает щепки и кору и, навьючив себя, сколько позволяют силы, отправляются в свои убогие жилища с драгоценной ношей. Иногда ребенок лет шести-семи тащит огромный сравнительно млюк на спине и садится отдыхать, пройдя несколько сажень. Я следил нарочно за этими собирателями, и всегда подходили они к самым несчастным лачужкам, которые лепятся по берегу; некоторые отправляются за балку.

К пристани подъезжают с разных сторон легкие суда из окрестностей, наполненные покупателями, которые спешат запастись всем необходимым, преимущественно лесом, железом и русскими фабрикатами, тем более, что имеют возможность приобретать нужные вещи прямо с барок. На каждой барке устроена каюта или, по крайней мере, навес, где за столиком восседает хозяин груза, пощелкивая счетами, и проводит целый день, сбывая свои товары и упражняясь в разнообразии божбы, потому что русский человек при продаже, не может не божиться за каждую копейку, которую потом и уступает.

Иные, помня твердо третью заповедь, действительно не приемлют всуе имени божьего, а сочинили себе, целые фразы заклятий, переходящие должно быть из поколения в поколение, потому что мне удавалось их слышать на разных местностях даже без вариантов. Но есть по этой части и импровизаторы. Один седой купец поражал меня неистощимым разнообразием заклятий, которые употреблял он чуть не за каждым словом: «Разрази меня гром небесный!»; «Провались я в преисподнюю»; «Задуши меня мать сыра земля!»; «Будь я трижды анафема!»; «Чтоб меня живого черви съели!»; «Растритысячи чертей разорви мою душу!»; «Чтоб мне пятки вверх выворотило!» и т. п. Это заклятия мрачные. Но случалось слышать и в другом роде, например, «Наплюй мне воробей в бороду!»; «Поцелуй меня хавронья в лысину!»

С барок поминутно таскают всякую всячину, носильщики и ломовые извозчики запружают набережную, а тысячи народа с песнями работают по всему протяжению. Тут же на лесных барках продаются незатейливые легкие экипажи и сани разных форм и достоинств. Не знаю уже, когда херсонским жителям удается ездить на санях, но каждый, кто держит лошадей, считает себя обязанным иметь сани, которые, как говорят, лежат себе по несколько лет без употребления. К концу лета, когда барочники посбудут товаров, на набережной закипает другая деятельность: из приднепровских деревень, даже отдаленных, появляются всевозможные овощи и плоды, которых буквально лежат целые горы на здешних базарах. При попутном ветре то и дело что несутся суда к пристани и, свернув паруса у набережной, представляют взорам разноцветные произведения окрестностей: арбузы, дыни, груши, яблоки, виноград, огурцы, капусту, картофель, морковь, лук, баклажаны (помедоры) и вообще все, что в состоянии производить почва черноземная, глинистая и даже песчаная.

Шерстомойки

Тут же у входа в верфь, на мысе, омываемом Днепром и Кошевою, устроены огромные мойки шерсти, на которых все лето происходит работа и не умолкают песни девушек. Вправо отсюда далеко тянется верфь, на которой постоянно строятся и починяются суда разного рода, и тут же по набережной на бревнах, лежащих у правого берега, полощутся многочисленные толпы прачек. Днем здесь бывает необыкновенно странное смешение звуков, которых целое производит эффект, невозможный для передачи, потому что сливаются и песни шерстомоек, и плеск воды, и стук топоров, и удары вальков и пронзительные возгласы шаландщиков, и мерные крики рабочих, вытаскивающих бревна, и, наконец, дребезжанье и звяк старого железа, вываливаемого из телег или бросаемого на судно. Но все это покрывается иногда двумя пронзительными потоками ругательств двух ссорящихся на берегу торговок или прачек, передающих окружающей публике свои взаимные неудовольствия. Вообще издали над этим местом висит постоянно какой-то странный гул, которому нет названия, но в котором нет ничего неприятного, особенно при обстановке целого леса мачт с развешанными для просушки парусами. Звонкие переливы женской песни встречаются с какой-нибудь разудалой мелодией, несущейся от плотничьей артели, и когда эти звуки разных диапазонов сливаются в воздухе, на разных концах слышатся вдруг глухое бренчанье балалайки и негармонические аккорды тульской гармоники.

Чистота человеческой натуры

Это, по-моему, лучшая часть набережной. Конечно, сюда не сходятся для прогулки, и вы не встретите ни щегольского пальто, ни пышной кринолины, зато здесь раздолье натуры и до слуха вашего поминутно долетают непечатные выражение, которые русский человек умеет как-то приложить ко всем обстоятельствам, даже диаметрально противоположным. Встречает ли он приятеля, к приветствию приплетет он крепкое словцо, получит ли затрещину, – то же самое словцо, только сказанное другим тоном, облегчает его душу, и везде, во всяком случае, не может он обойтись без этого наследия татарщины. Близость гавани, посещаемой разнохарактерным людом, набросила свой колорит и на торговок, которые за дерзости не остаются в долгу, и нередко из хорошеньких губок молоденькой девочки вылетает выражение, только что в пору ломовому извозчику.

Вечером здесь происходят сцены эротического содержания, которым так много способствует близость моек, верфи, и гавани, где молодость, праздность, усердные возлияния бахусу и, наконец, прирожденная человеку слабость собираются вместе и «под ризою ночи», как говорилось высоким слогом, нередко до рассвета слышны веселые речи, звонкий смех, крепкие словца и нескромные поцелуи.

Хлебная торговля и обманы

В Херсоне, многие занимаются хлебной торговлей, но как посредники с одесской, а здесь что то не грузят иностранцы, да и вообще окрестные помещики предпочитают иметь дело прямо с одесскими конторами. Причиною этому, как говорят эксперты, всегдашние недоразумения между продавцами и покупщиками относительно количества груза, и те разные прижимки, которых конечно и понять трудно читателю, непосвященному в таинства хлебной торговли, но от которых продавцу всегда происходит убыток. Много еще значит и то, что здесь лишь несколько человек из купцов грузят в Одессу, а на базарах скупают хлеб кулаки, которые, разумеется, не стесняются в надувательстве ближнего. Не раз случалось мне видеть знакомых шкиперов, которые грустно сидели на своих судах и чесали затылки. Не далее как в апреле никопольский приятель мой Иван Б–ко сидел на «дубе», повесив голову. Я нарочно пошел на пристань отыскать его и порасспросить кое о чем как знающего отлично местность. После обычных приветствий и закурив сигару, я присел на палубу побеседовать.

– Ну что, Иван, эту весну поработал?

– Только первая сходка: совсем мало фрахта.

– А почем?

– 15 коп. с четверти.

– Все же заработал на праздник.

– Какой уже тут заработок! Придется приплачивать.

– Отчего?

– Да так что в Ляпатихе принял жита 260 четвертей, а здесь недостает 7, хоть мера и здесь казенная.

– Значить тебя надули?

– А надули; это здесь часто случается.

– У которого же мера фальшивая?

– Должно быть у здешнего.

Я не сказал ни слова в утешение, потому что, какой же можно подать совет в подобном случае? Жаловаться? Но это было бы слишком наивно, да и практически шкипер охотнее готов заплатить за 7 четвертей, чем выиграть процесс. Остановка, опросы, переспросы, очные ставки, гербовая бумага и тому подобные расходы – поглотили бы весь остальной капитал. Мне может быть, кто-нибудь заметит, что есть же полиция и т. д. Но я этому кому-нибудь предложу вопрос: случалось ли ему видеть в действительности полицейские разбирательства? Теория и практика дев вещи совершенно разные, хоть это уже давно избитая истина, и если в Своде Законов с большой подробностью обсуждены столкновения между шкипером и арматором, то на деле существуют свои аксиомы, освященные временем.

Значение гласности

Итак, херсонская хлебная торговля не процветает. Несколько домов ведут торг с Одессой, приобретая хлеб и в верху и от местных спекулянтов, но здесь нет таких контор как в Одессе, хотя нельзя сказать, чтобы многие из последних считали добросовестность необходимым принципом. В прошлом году в одном из №№ «Одесского Вестника» была прекрасная статья, в которой как дважды два четыре доказано стремление иных торговцев попользоваться на счет ближнего. Статья эта в свое время наделала много шуму в известном кругу, потому что некоторые не в шутку обиделись, и даже где-то появилось возражение; но подобные ответы, по своей неловкой натянутости, ясно обличают, что стрела метко попала в цель и задела за живое. Подобные ответы и теперь еще раздаются на страницах некоторых периодических изданий. Отсталость и злонамеренность не успевают однако же в наше время вредить истине, и если существуют еще органы гласности, смело печатающие витийство, наполненное ябедническими изворотами, то публика читает эти статьи с целью полюбоваться искусными увертками, нисколько не веря в самые красноречивые оправдания. Если, например, напечатан рассказ, в котором выставлено, как ротный командир пользовался солдатскими деньгами, а рецензент, запылав подобающим негодованием, напишет: «неправда! этого не бывало и подобными рассказами марают мундир», то конечно большая половина читателей, знающих как действительно иные ротные командиры «заедали солдатскую копейку» (солдатское выражение), пожимают только плечами на возгласы рецензента и жалеют, что подобные рецензии могут еще появляться в наше время. Так и некоторые одесские хлебные торговцы как ни горячись, как ни ораторствуй, а выходит, что в их книгах существует графа для экстренных доходов (обвес и обмер), и эти доходы супруг дарит своей великолепной супруге на булавки. Гласность – великое дело. Прежде о таких доходах знали только те, кому об этом ведать надлежало, а теперь узнали и прочли все, кому даже и знать не следовало. Конечно, неприятно иному господину лишиться двух, трех тысяч верного дохода, и пока не придумана другая статья, придется жене или кому другому уделять из настоящих барышей; но все таки, разоблачена тайна, и есть злонамеренные хозяева, которые решились построже наблюдать прием отправляемых продуктов. В Херсоне, конечно, не дошли до такой тонкости, чтобы заводить графу и прикрывать бухгалтерий не чистые делишки; здесь еще совершается это патриархально, как, например, с моим никопольским приятелем И. Б–м.

Судоходство

Одна из важных отраслей промышленности в Херсоне – бесспорно судоходство. Но официальным сведениям в прошлом году считалось 185 мореходных судов от 21 до 180 ластов и в том же году построено 17 херсонскими жителями. Впрочем трудно отвечать за эти данные. Суда эти – шкуны, бриги и требаки. Нельзя сказать, чтобы они отличались красотою форм, строятся не всегда прочно и при дороговизне лесу не могут обходиться дешево. Мастера – местные жители, и хороший строитель зарабатывает порядочные деньги, не имея недостатка в заказах. Но не думайте, чтобы это был человек хорошо знакомый с рациональным судостроением; херсонские мастера незнакомы ни на волос с корабельной архитектурой теоретически, а разбирая кое-как составленный один раз на всегда план – следуют мудрой русской поговорке: «тяпь да ляп и выйдет корабль». Но к чести их надобно сказать, что если они и довольствуются преданиями и слепо идут но рутинной колее, то все таки работают добросовестно, не отвечая только за качество материала, потому что это хозяйская работа. Купит хозяин хороший лес, приобретет прочный дубовый набор – и судно долго прослужит, а захочет действовать на авось, пожалеет денег на доброе дерево – мастер не отвечает. Вооружение все приготовляется на месте; даже есть канатный завод.

Надобно только поехать вверх по реке Кошевой, чтобы убедиться до какой степени небрежно хозяева обращаются со своими судами: не раз я видел как при починке обшивали бока шкун гнилыми досками. Вот вам причина – отчего иногда купеческое судно тонет на рейде. Чуть свежий ветер потреплет немного в море или даже в лимане, например, шкуну или требаку, можно смело предсказать какую-нибудь катастрофу. Мне кажется, что здесь инициатива правительства не слишком пособит делу, если в среде купцов нет сознания к необходимости хорошего торгового флота. Положим, учредится более строгий надзор за постройкой судов, но разве же не найдут пути прибегнуть к злоупотреблениям? Во всяком случае, не мешало бы иметь одного, двух корабельных инженеров в местах, подобных Херсону. Ведь ни в одном городишке не строится самый плохой домик без утвержденного плана, отчего бы не следовать тому же и при судостроении? А чтобы оградить промышленность от чиновничьего произвола, можно назначить архитектору вознаграждение от каждого ласта.

Экипаж составляется преимущественно из вольных матросов, но кроме их идут на суда и херсонские мещане. Требаки не рискуют далее Одессы, да и то потому, что путь их лежит у берегов и простирается в море не более нескольких миль. Лиманские бури для них не так опасны. Описывать бриг и шкуну считаю лишним, ибо для читателей Морского Сборника это совершенно бесполезно, а только скажу, что здешние шкуны не имеют наклоненных мачт. Требака описана мною в статье о Никополе. Херсонские суда ходят по Черному и Азовскому морям и преимущественно грузятся хлебом, лесом и железом. Последние два товара следуют сверху по Днепру чрез пороги. Железо здесь чрезвычайно дорого, так что в Одессе, не смотря на огромный тариф, английские изделия обойдутся не выше наших, хотя последние уступают как в прочности, так и в изяществе отделки. Здешний крестьянин стеснен относительно леса и жилища, и каждое земледельческие орудие, каждый пустяк в хозяйстве, требующий кола или гвоздя, обходится ему чрезвычайно дорого. Огромные нелепые барки, которые, совершив рейс сверху, остаются по необходимости в Херсоне, и те продаются по ценам баснословным, потому что идут не только на постройку крестьянских изб, но даже и на некоторые казенные здания. Мы ставим в укор петербургским владельцам дач постройку домов из барочного леса и упрекаем, нанимая помещение только на лето; а здесь это роскошь, потому что в подобном домике все-таки, лучше жить, чем в мазанке из камыша, как случается сплошь и рядом.

Магазины

У пристани – магазины с чугунными, железными изделиями, а также с полосовым и листовым железом. За этим материалом приезжают сюда не только из окрестностей, но из дальних мест Таврической губернии. В магазине господина Мальцова склад фаянсовой и стеклянной посуды. Но здесь вообще в ходу английский фаянс, который хоть и дороже, однако прочнее и красивее, и у самых даже квасных патриотов, проповедующих, что у нас все свое, только-де глупое подражание моде заставляет приобретать всё иностранное, – вы найдете английские чашки и тарелки.

Собственно местная торговля нельзя сказать, чтоб была в большом размере по весьма простой причине непосредственного, несколько часового сообщения с Одессой при помощи пароходов. До прошлого года был только один порядочный магазин караима Эгиза, но теперь еще открылся другой, англо-французский, еврея Барбаумова. Вообще после военного времени многие здешние евреи разжились порядочно. В упомянутых двух магазинах вы найдете не только все необходимое для костюма, меблировки, но для комфорта и наконец для удовлетворения самой изысканной роскоши. В особенности хорош магазин Эгиза, где, как говорят местные жители, и товар лучше и продают этот товар как-то добросовестнее. Есть еще так называемые галантерейные лавки, но в них уже нет того выбора, товары не всегда хорошего качества и вам надобно сильно торговаться, иначе вас надуют порядочно.

Вся эта линия, под названием «Греческое», занята лавками и на всем пространстве только три лавки русских, торгующие, впрочем, бакалейными товарами. Остальные караимские и еврейские. Что касается до ремесленников, то я знаю только одного часового мастера поляка, одного портного немца, одного мраморщика итальянца, на всех же прочих вывесках красуются ветхозаветные имена с необыкновенно разнообразной орфографией. Есть и иностранные модистки, хотя заведения эти не могут быть на блестящей ноге, потому что близость Одессы дозволяет не только здешним барыням высшего полета, но и особам среднего сословия пользоваться искусством лучших одесских модных магазинов.

Евреи

Стараясь сблизиться с еврейским племенем как можно более, я часто заходил к разным ремесленникам и заказывал какую-нибудь безделицу собственно с целью иметь случай пробыть полчаса в жилище портного, сапожника, часовщика, золотых дел мастера и т. п. Для ободрения своего обоняния обыкновенно я закуривал самую крепкую сигару и под тем или другим предлогом оставался у какого-нибудь Лейбы, Иоськи, Ицка и т. д. Тут же поминутно шныряли их жены и дочери, из которых иные чрезвычайно красивы, но все это в такой грязи, в таких лохмотьях, что не смотря на человеческую слабость к красоте противоположного пола, нельзя было победить в себе отвращения при виде образцового неряшества. Смотришь на улице на иную хорошенькую разряженную девушку, невольно любуешься и молодостью и красотою и стройностью, даже уютной ножкой в приличном ботинке, и вдруг кажется, что уже где-то встречал это создание... Припоминаешь, и станет досадно, когда убедишься, что действительно это самое, хорошенькое существо несколько дней тому волочило за собой грязные изорванные юбки, шлепало по нечистому полу чудовищными истоптанными башмаками, и этой рукой, затянутой теперь в перчатку, разбрасывало вокруг внутренности рыбы, приготовляемой к обеду... А обстановка! нет, как ни говорите, а грязь и неряшество принадлежность этого племени, конечно весьма способного и промышленного. Разумеется, есть блестящие исключения, есть очаровательные еврейки, развитые, образованные, не уступающие любой аристократке в щегольстве и опрятности, усвоенной и дома, вошедшей в плоть и кровь; но этих исключений мало, в особенности в провинциальных городах наших. Я не буду настаивать и на том, чтобы и у наших в провинции чистота и опрятность были соблюдаемы достаточно, однако все таки более или менее качества эти сделались необходимы в быту мало-мальски образованная или достаточного семейства; в быту же евреев они пока невозможны. В самом Херсоне есть несколько богатых и образованных еврейских семейств, где особенно женщины молодого поколения усвоили себе все, что только доступно женщине высшего класса в провинции. Пусть это образование весьма поверхностно, пусть оно заключается в легкой игре на фортепьяно, болтании по-французски, исполнены польки, лансье и умении держать себя прилично в обществе; но и это уже большой шаг вперед, тем более, что еще так недавно доказана неосновательность у нас женского воспитания вообще. Некоторые херсонские еврейки, и их разумеется немного, не уступают особам нашего порядочного круга, и если иной раз на бульваре так называемые аристократки решаются критиковать костюм первых, будто бы за отсутствие вкуса, то это делается собственно для показания прочим смертным, что они обладают по этой части истинными познаниями. На образование евреек надо смотреть снисходительно, особенно вспомнив как еще недавно племя это, по крайней мере, у нас, чуждалось всякого сближения с христианами. Им бедняжкам, при всей готовности даже, не откуда почерпнуть здравых понятий о русской литературе, хотя об этом предмете не слишком заботится и наш прекрасный пол в провинции. И если одна красавица еврейка, очень любезная особа, говорила мне, что восхищается романами г. Воскресенского, то этого нельзя ставить ей в вину, когда на том же самом бульваре одна птица высокого полета рассуждала на довольно плохом французском языке, что русская литература ne vaut rien и что порядочной женщине ничего нельзя читать по-русски. Есть еще люди, играющие роль в провинций, которые, не смотря на кринолины, отстали сильно или лучше сказать пробавляются общественными предрассудками тридцатых годов нашего столетия. Еврейка, восхищающаяся романами г. Воскресенского, нет никакого сомнения, перейдет к лучшим произведениям и будет понимать Гоголя, Тургенева, Писемского, если найдется развитый человек указать ей невольную ошибку; но жалкая барыня и умрет со своими допотопными понятыми, и если, Боже сохрани, есть у нее дочь, она и дочь заразит своими глупо самодовольными мнениями относительно литературы и кастовых нелепых отличий.

Караимы

Караимы по большей части сохранили свой татарский костюм, и хотя многие мужчины оделись уже в сюртуки, однако носят барашковую шапку; а женщины, не смотря на европейское платье самого последнего покроя, не решаются изменить головного убора ни на воздушные шляпки, ни даже на соблазнительные пасторелки. Караимки заплетают пышные свои волосы по крайней мере в 50 мелких кос, которые и рассыпаются по плечам. Голову покрывают они небольшой красной шапочкой, обложенной голубой бахромой, и донышко которой вышито золотом, а иногда усажено камнями или золотыми монетами. До половины закрывают они эту шапочку платком, если выходят на улицу, что несколько их безобразит. Но чрезвычайно приятно, в особенности для непривычного глаза, видеть хорошенькую караимку в изящном европейском платье, в парижских ботинках с каблучками и в расшитой золотом шапочке.

Евреи и караимы одно племя, исповедуют одну религию, т. е. чтут Ветхий завет, но, присмотревшись ближе, находишь меж ними разницу. Есть еврейки красавицы, но иную из них вы примете за какую угодно нацию, а у караимок, хоть и редко, но сохранилась строгая классическая, та библейская красота, о которой мечтаешь при чтении Ветхого завета. Я знаю двух караимок, черты лица которых просятся на полотно для какой-нибудь картины из библейской жизни. К сожалению, образование еще не коснулось этих кротких созданий. Мужчины караимы есть уже порядочно развитые, но женщины никогда не появляются в чужом обществе и ожидают благодетельной реформы. Усвоив некоторые татарские обыкновения, караимы переняли также у мусульман обычай скрывать своих жен и дочерей от сообщества посторонних. Рассеявшись по городам новороссийского края, разумеется, они начали мало помалу отрешаться от этого нелепого чужого обычая; так женщины ходят у них одни с открытыми лицами, в европейском платье; но в домашнем быту не выйдут к гостю мужского пола. Мне, однако же, очень хотелось побывать в караимском женском обществе. Один мой приятель, человек образованный, уговорил своего товарища по школе познакомить меня с семейством. Я бывал в гостях у караимов. Меня принимали чрезвычайно радушно, а хозяйка, угощая чаем, вареньем, вином, не говорила однако же со мною, или лучше сказать, на предлагаемые вопросы отвечала только односложными словами. Очень редкие из них понимают по-русски, но детей обоего пола учат русскому языку. Я говорю немного по-турецки и потому не стеснялся, но хозяин в последствии заметил с улыбкою, что жена его, как уроженка Севастополя, умеет объясняться по-русски. Действительно она выговаривает русские слова чисто и может поддерживать разговор.

Сравнительный взгляд на евреев и караимов

Не смотря на упорную привязанность к Ветхому завету, еврейское племя не сохранило, по крайней мере, на известных мне местностях никакого особенного наружного отличия; не только наряд, но самый язык заимствовало оно у народов, среди которых жило по выходе из Палестины. Евреи, называемые у нас жидами, говорят ломаным немецким и отчасти испанским языком, а караимы, жившие в Крыму, усвоили себе язык татарский, или лучше сказать, турецкий. У тех и других богослужение отправляется однако же на древнееврейском, непонятном большинству. Последний факт замечателен и во многих других религиях. Караимы, не признавшие талмуда, остались при древнем еврейском богослужении, оттого в их нравах больше простоты первобытных народов; добросовестность и прямота – качества, которым не изменяет караим в сношениях с другими вероисповеданиями. Осложнявшийся под влиянием всевозможных гонений и преследований, талмуд вносил на страницы свои глубокую ненависть к христианам, дозволял обман, как средство для достижения цели, в сношениях с иноверцами, и наконец ставил в заслугу вред, причиняемый христианину. Между тем этот же самый талмуд проповедовал единоверцам теснейший союз, взаимную помощь и слепое повиновение постановлениям. Отсюда проистекает закоренелый фанатизм, неугасимая ненависть к христианам и непоколебимая привязанность еврея даже к самым нелепым обыкновениям. Мы еще недавно видели образчики последнего, когда вышел указ о перемене костюма.

Что костюм этот не был народным, и говорить нечего: чулки, башмаки, пейсики и длинный кафтан не могли выйти из Палестины; однако жиды долго не могли примириться, а за границей, т. е. в Молдавии отчасти Буковине и в Бессарабии, ходят еще и теперь многие в пейсиках и шлепают по грязи башмаками, что я видел не так еще давно, проживая по границе. Но дух времени повеял и на это племя; от евреев реформистов можно ожидать многого, тем более, если предоставится им полная свобода без всякой посторонней инициативы.

Мне кажется, усвоение евреями хоть наружного европейского лоска подает утешительную надежду, что за этим коснутся их и другие условия цивилизации.

Караимы идут совершенно другим путем. Не будем говорить о прежнем их быте под турецким владычеством, но со времени завоевания Крыма племя это не только не встречало гонений, а напротив пользуется льготами: караимы избавлены от рекрутства и свидетельство их не требует подтверждения присягою. Отдохнув под благодетельным влиянием, племя это, всегда торговое и промышленное, оставило замкнутую свою жизнь в Чуфут-кале и разорялось преимущественно по Новороссии (есть малая часть в Киевской и Полтавской губернии, но это исключение). После Одессы, Херсон можно считать одним из главных мест, где караимы поселились в большом количестве – и все исключительно занимаются торговлей. Ремесленников из числа их не знаю, да и вряд ли есть, потому что об этом я прилежно разведывал. Многие из караимов имеют свои дома, остальные живут на квартирах, и между ними нет пролетариев или нищих, ибо это племя честно и трудолюбиво, а достаточные единоверцы считают как бы обязанностью давать средства убогим зарабатывать кусок хлеба.

Караимов никто не преследует; привязанность у них к старине, конечно, гораздо большая чем у жидов собственно – это доказывается уже и тем, что они не подвергались никакому расколу; но молодое поколение стремится уже к европейскому образованно, сняло турецкий халат, заменив его современным костюмом, и само подвигается к развитию. По малому числу караимов, у них одно только училище, в котором, кроме закона божия и турецкого языка, преподаются русский язык и арифметика. Женщины, как я сказал уже, совершенно лишены образования.

Не то мы видим у евреев. Необходимость грамотности осознана этим племенем и посмотрите, какие красноречивые цифры: в 1858 г. было учащихся мальчиков 903, девочек 353. Если сравнить с нашими учебными заведениями губернских городов, при относительной пропорции жителей, то заключение, для русских, будет не весьма утешительное. В том же году в Херсон из русского населения, учащихся было: мальчиков 514, девочек 135.

Конечно все эти женские школы, как наши, так и еврейские, не поведут к развитию, потому что требуют и другого устройства и других приемов. Но все же в них девушка ознакомливается хоть сколько-нибудь с необходимыми сведениями, которым можно сделать приложение в домашнем хозяйстве. Многими доказана не фундаментальность пансионского образования, однако пока нет заведений лучших, пусть отдают детей хоть в пансионы. Еврейский девичий пансион учрежден по образцу наших и юные девы Израиля точно также должны более всего обращать внимание ни французский язык, приличные манеры (которые очень условны, потому что зависят от образцов), на танцы и музыку, без сомнения самую легкую, более для услаждения слуха дражайших родителей. Но если для наших девиц пансионы уже не удовлетворительны, то для евреек покамест могут еще служить с пользою. Девочка, окончив курс в пансионе и привыкнув там к чистоте и опрятности, внесет и в дом, если не родительский, то будущего, своего мужа другие привычки и обычаи и невольно уничтожит в следующем поколении, господствующее у евреев не только бедного, но нередко и достаточного класса. В городах и именно в Херсоне евреи сделали впрочем большой шаг вперед. Я помню этот город 11 лет назад, помню тогдашний наружный вид евреев, которого теперь не узнаю совершенно.

Здесь надобно еще заметить, что страшный тормоз для развития евреев составляют их раввины, избираемые обществом преимущественно из людей, занимающихся Св. писанием. Это индивидуумы закоренелого фанатизма, невежественные и почти незнающие русского языка. На людей, которых коснулся дух новейшего времени, эти раввины не имеют влияния и не могут помешать им развиваться сообразно с внушениями цивилизации; но на толпу влияют страшным образом и поддерживают нетерпимость и непримиримую вражду к христианам.

В массе, к сожалению, господствует еще закоренелое невежество и новые евреи не в состоянии будут действовать на эту массу, пока раввины не сделаются более развитыми, а следовательно и гуманными. Мы видим, что и в христианских исповеданиях, где по духу религии во всем должны господствовать и братская любовь и кротость, иногда духовенство, обуреваемое диким фанатизмом, проповедует ненависть к еретикам; чего же можно ожидать от темных жрецов той религии, где стоит в законе: око за око, зуб за зуб?

Старообрядцы

Если в купеческом русском населении незаметно никакого движения вперед и все попытки извлечь это сословие из отсталости и апатии не могут увенчаться успехом, мне кажется, главная причина заключается в значительном участии старообрядческого элемента. Мало того, что молодое поколение сбрило бороды и оделось в европейское платье, – но домашняя жизнь идет по вековым колеям рутины, куда не скоро доберется прогресс. Что старообрядцев здесь довольно, о том свидетельствуют, не говорю уже статистические цифры, которым не каждый поверит, – две церкви, усердно посещаемые прихожанами. Старообрядцы, как известно, живут замкнутою жизнью, враги всякого нововведения, чем отличаются, в особенности пожилые, которые всеми силами стараются внушить навязать детям свои понятия и дух нетерпимости. Конечно, время делает свое, молодежь украдкой, мало помалу отрешается от некоторых предрассудков, но эти завоевания обходятся очень дорого. Старики осуждают и образование, и общественные удовольствия; так что, по их мнению, человек, побывавший в театре, прочитавший светскую книгу и выкуривший сигару, неминуемо попадет в ад, как совершивший самое тяжкое преступление. Положим, фанатизм и дух нетерпимости присущ исключительно одному старому поколению, но это старое поколение имеет еще слишком сильное влияние задерживать стремление к цивилизации, не признавая другого обучения, кроме церковной грамоты, и то по древним книгам, и допуская гражданскую печать единственно для ведения торговых счетов. Посещая херсонские старообрядческие церкви, я видел, однако же, вторжение модных женских нарядов, хотя и заметил, что ни одна щеголиха не осмеливается являться в «собачьей коже», т. е. в лайковых перчатках, которые строго осуждаются старообрядцами. Впрочем, женщины приходят в шелковых или бумажных перчатках. Дух моды и подражания сильнее всего действует на прекрасную половину рода человеческого, и если бы искусно взяться за образование женщин не только у старообрядцев, но у самых закоренелых раскольников, мне кажется, чрез одно, два поколения можно бы достигнуть самых благотворных результатов. Говорят, в прежнее время старообрядцев было гораздо больше, но уменьшение их, – не могу достоверно сказать, произошло от принятия ли православия, или от перехода в другие места.

Привоз

Собственно базар херсонский или по-местному Привоз занимает большую площадь, которая с восточной стороны обстроена каменным гостиным двором. Южную сторону занимают преимущественно хлебные амбарчики, в которых кулаки ссыпают хлеб, покупаемый у окрестных жителей, – а дальше – ряды с глиняной посудой. На север идут железные лавки и будочки со всевозможными мелочами. Западная сторона обстроена целым лабиринтом чуланчиков, со скамейками, где продаются кушанья для простолюдинов: борщ, уха, лапша, жаркое, белый и черный хлеб и сбитень. Но обед собственно здесь не готовится. Торговки привозят его из своих домов, отстоящих от базара иногда довольно далеко; необходимую же степень теплоты в больших горшках поддерживают тем, что плотно закутывают их множеством тряпок, разумеется сильно запачканных сажей и пропитанных жиром. Последнее обстоятельство слишком незначительно в глазах простолюдина, тем более, что нечистые тряпки не имеют никакого отношения к кушанью, а употребляются собственно как средство не давать ему остынуть. Из числа этих оригинальных рестораций некоторые пользуются в своей публике обширною известностью, которая главнейшее основывается на доброкачественности припасов и объема порций. Конечно не последнюю роль здесь играет также приветливость и услужливость, на что простолюдин обращает внимание, ибо и крестьянину приятнее пообедать там, где приветливо встречают его, знают привычки, и под час сообразуются с его незатейливым вкусом. В херсонском, так называемом, обжорном ряду есть две, три женщины, у которых собираются многочисленные посетители, и каждый раз можно заметить нескольких habitués, которые обращаются к новичкам с похвалою известному заведению.

Торговки дорожать хорошим мнением своих потребителей, хотя есть многие, пренебрегающие репутацией, в надежде, что лишь бы была пища приготовлена, а охотники найдутся по необходимости. Но мне случалось видеть не раз, как публика обходит ту или другую торговку и стремится туда, где ожидают и вкусный борщ и жирная лапша и приветливая услужливость. Потребитель должен приносить с собою только хлеб, а посуда и ложка к его услугам. Но за хлебом ходить не далеко, потому что в нескольких шагах продаются его целые горы. Хлеб впрочем здесь очень дорог, так что фунт ржаного не обходится дешевле 3 копеек. Борщу можно потребовать от 5 копеек и т. д., смотря по аппетиту и карману обедающего, а с незнакомых в виде предосторожности предварительно требуют деньги вперед. Раза два мне случалось видеть, что подобная неделикатность имеет основание. К торговке подошел детина вершков одиннадцати, в старом измятом сюртуке зеленоватого цвета, с медной серьгой в ухе, в блинообразной фуражке, заломленной набекрень. В руке его дымилась папироска.

– У вас верно холодный и невкусный борщ, проговорил он, стараясь «русить» (глагол, выражающий особый выговор, даваемый малорусским словам, который употребляют мелкие торговцы, а преимущественно дворовые).

– За что же вы нас порочите? Видите, люди кушают.

– Люди и еще кушают! Это разве люди? – спросил малый, небрежно указывая папироской на чумака, моего собеседника: Ну живо! хорошего борщу на 6 копеек – я проголодался.

– Извольте.

– Да ты мне миску почище, а то ведь я знаю вашего брата, вы пожалуй подолом вытираете.

Кое-кто засмеялся. Торговка оскорбилась.

– Вы нас только срамите понапрасну. Хорошо, что здесь все знакомые люди. Садитесь, я вам подам чистую миску, насыплю борщу – только пожалуйте вперед деньги.

– Как! ты смеешь требовать деньги вперед?

– У нас так заведено.

– А не хочешь ли ты вот этого?

И молодец показал ей шиш.

– Ну, так убирайся к черту, а не то мы тебя выпроводим.

Разбитной малый отправился дальше и еще раз повторилась с ним такая сцена, после чего он скрылся, преследуемый насмешками торговок.

В другой раз средних лет кучер, одетый порядочно, пришел и прямо сел на лавку.

– Эй, давайте обедать!

– Чего желаете?

– Ну борщу что ли там, да купите хлеба, у меня нет мелких.

– Не беспокойтесь, мы разменяем.

– Что менять то, у меня бумажка в три рубля, а сюда зайдет наш лакей.

– Ничего, я разменяю.

Кучер встал с неудовольствием и, выругав торговку, которая не осталась в долгу, отправился дальше и тоже нигде не пообедал, потому, что денег у него не было.

– Как это вы угадываете молодцов, которые хотят надуть вашего брата? – спросил я однажды хозяйку.

– Мы, признаться, уже учены. Но случается, что надувают и знакомые: иной ходит часто, хорошо расплачивается, а после задолжает карбованец, два, да и глаз не покажет.

Между торговками ведутся, по наружности, самые неприязненные отношения, но это иногда только так кажется. Зазывая посетителя или желая отбить его друг у дружки, они употребляют всевозможные способы, даже наговоры, уверяя, что у соседки, например, борщ с протухлой говядиной, что рыба не свежа, а кушанье вообще готовится нечисто. Соседка в свою очередь рассказывает такие подробности о кухне своей соперницы, что брезгливому человеку даже гадко станет. А между тем посетитель уселся наконец – значит его уже не перетянешь, и распря между торговками окончена. Случается, что одной нечем дать сдачи тому же самому гостю, и она спешит разменять четвертак у своей соперницы. Нередко я видел, что две торговки, которые вели в течение нескольких минут самую ожесточенную борьбу, называя друг друга оскорбительными именами, со всеми даже предвестьями близкого рукопашного боя, по окончании обеденной поры, дружно садились вместе и распивали чаи, болтая о своих делах и предаваясь невинным сплетням на счет ближнего.

На этом же Привозе продаются и всевозможные товары, как в небольших деревянных лавках, так и под открытым небом. Тысячи фуражек, шапок, сапогов, кучи готовых рубах и прочих принадлежностей простонародного тоалета, незатейливая мебель и наконец огромное количество подсолнечниковых семян и орехов встречаются на всех пунктах. Главная отличительная черта херсонского базара – целые пирамиды апельсин и лимонов, из которых первые потребляются здесь в большом количестве. Между тем на южной стороне идет просушка и пересыпка зернового хлеба, где толпятся сотни народа, занятого совсем другими интереса ми, нежели прочее человечество. И среди этого неумолкаемого гама, среди вечного движения, одна возле другой возвышаются две церкви, расписанные снаружи и богато убранные внутри – один из богатейших приходов.

Недалеко, но совершенно в стороне стоит мясной двор, а возле бывшего канатного казенного завода расположен рыбный базар, на котором кроме рыбы продаются и другие жизненные припасы. Есть еще базар на Греческом, как видно, прежде многолюдный, потому что среди его выстроено большое каменное здание для обжорного ряда; однако в этом ряду сидят лишь несколько торговок, да возле него тянется строй небольших лавочек с готовым платьем, мелочами и стоят меняльные столики.

Размен мелкой монеты

Вероятно многим из моих читателей не раз приходилось встречать затруднение в лавках по случаю сдачи не только в провинции, но и обеих столицах. В Новороссии ближе к морю иногда мелочь и вообще звонкая монета необыкновенно дороги, так что за размен приходится платить по 3 и по 5%. Мне могут сказать, что есть постановление, в силу которого менялы не могут брать более 0,5 %, но я предложу, в свою очередь, неверующим пойти и разменять деньги по установленной таксе. Такса эта оказывается недействительной и существует номинально, потому что, строго исполняя ее, менялы не могли бы заниматься своим делом. Есть, например, города, как Николаев, где меняльные столы просто-напросто запрещены, и что же следует из этого? В лавках не дадут вам сдачи, меняльных столов нет, вам товар необходим, и вы поневоле ищете доброго человека, который, разменял бы вам деньги, и платите 5 %, как и мне не раз случалось. Менялам ведь тоже мелочь не достается даром; они сами не редко, особенно при большом требовании, платят копейку и полторы с рубля, следовательно, как же могут они разменять по таксе! Откуда менялы берут мелочь – это вопрос другого рода. Известно, что по положению в каждом казначействе должны разменяют вам небольшую сумму, но если вы не имеете знакомства или протекции, то не получите не только звонкой монеты, но и мелких ассигнаций, а зачастую выслушает какую-нибудь грубость за то, что беспокоите и отрываете от дела чиновника. Разве уже казначей будет очень любезен, в таком случае вам предложит разменять на медь – монету, как известно, весьма удобную для дорожного человека, в количестве этак пятидесяти целковых.

Собственно же мелкие билеты и серебро, присылаемые в казначейства, неизвестно куда поступают. Мелочь сосредоточивается главнейшее в кабаках и на почтовых станциях. В конце военного времени, когда была необыкновенно дорога звонкая монета и мелочь в особенности, остановился я пить чай, кажется на Тилигульской станции. Один проезжающий сидел три часа лишних оттого, что не мог заплатить прогонов, не имея других денег кроме пятирублевых билетов. Незнакомый господин робко обратился ко мне с просьбою не пособлю ли я его горю. Золото лежало у меня в дорожной торбе в особом отделении. Не знаю как, доставая серебро, я выронил на стол несколько полуимпериалов. У еврея, который получал прогоны, разгорелись глаза при виде высокоблагородного металла.

– Не разменяете ли вы золотых? – сказал он мне, умильно поглядывая на чистенькие полуимпериалы.

– Нет, не разменяю. Ведь ты же божился проезжающему, что у тебя нет сдачи.

– С билетов нет, а с этого найдем. Разменяйте пожалуйста, я дам лаж.

Надобно заметить, что полуимпериалы в то время ходили 5 р. 50 к.

– Я не возьму лажу, только дай мне мелочи.

– А сколько у вас золотых?

– Дам тебе пять штук.

– Отдайте всё, я разменяю на злотые и гривенники.

– Еще одно условие: ты должен дать сдачи проезжающему.

Еврей ушел и возвратился чрез несколько минут с мешком, в котором было мелкого серебра не меньше как на 200 руб. Оно и понятно, каждый порядочный человек, не желая встречать на станциях затруднений, запасается в дорогу мелочью, чего впрочем требует и благоразумие. Если взять во внимание обычай, получивший словно силу закона, давать за смазку, на водку или на чай и ямщику и старосте, да подумать, что придется оставлять на каждой станции кое что за невозможностью рассчитаться, то выгоднее наменять денег и с большими даже процентами.

Гостиницы и заезжие дома

Относительно помещений для проезжающих, Херсон поотстал значительно. Вам укажут всего две гостиницы Одесскую и Берлин, из которых первая еще сносна, зато вторая может обескуражить самого невзыскательного посетителя. В Одесской гостинице если нумера и не слишком хороши и дурно меблированы, по крайней мере, чисто содержатся, и в ресторации подаются кушанья довольно сносные. В Берлине все, начиная от грязных нумеров, от оборванной прислуги до неопрятного стола, все внушает страшное омерзение. Кроме этого, есть еще несколько постоялых дворов, собственно отдающих комнаты, из которых лучшие «Новороссийский» и «Херсонский», где можно остановиться и где, между прочим, гораздо покойнее, чем в гостиницах. Вообще эта часть в сильном запущении и, пожалуй, могла бы служить доказательством малого проезда, но это было бы неверным заключением. Мне не раз случалось не находить ни одного нумера в гостиницах.

В Херсоне вы найдете две кондитерских, в которых, почти никогда никого не встречается, но которые существованием своим доказывают необходимость заведений этого рода. Конфеты в них довольно плохи, выбор самый ничтожный и когда зайдешь порой выпить чашку кофе, то подадут такой микстуры, какую встречаешь разве у самой скупой хозяйки – чиновницы. Здесь на юге, где все колониальные товары дешевле сравнительно, нигде не подают порядочного кофе, даже в Одессе в одной греческой кофейне можно найти этот напиток как следует, но в других местах непременно с каким-нибудь суррогатом.

Крепость

Из города чрез большую площадь обсаженная дорога, именуемая Пестелевским бульваром (* По имени Пестеля, бывшего здесь гражданским губернатором), ведет в крепость. Это – самая важная древность в Херсоне, но древность печальная, видимо приходящая в развалины. Херсон, некогда пункт, необходимо требовавший укрепления, потерял свое значение уже со взятием Кинбурна и Очакова; но как крепость поддерживался довольно долго, тем более, что тут же на берегу находилось черноморское адмиралтейство до перевода его в Николаев. Не смотря, что в крепости есть комендант, гауптвахта, арсенал, гарнизонные казармы, инженерное управление, казенная аптека, отовсюду веет пустыней и из разбитых окон, которых здесь всегда много, выглядывает дух опустошения. В особенности печальный вид представляет бывший монетный двор, где, впрочем, как гласит предание, всего раза два была чеканена монета. От времен посещения Екатериной Херсона в крепостной церкви сохранилось кресло, на котором сидела августейшая путешественница. Собор этот, небольшой и красивый, отличается благолепием и необыкновенною тишиною и порядком во время служения, что приписать надобно заботливости полковника К. А. Павлова, принявшего на себя обязанность старосты. На паперти стоит несколько мрачных обветшавших памятников, покрывающих прах очаковских героев.

Адмиралтейство

Но мы оставим доживающую дряхлость и перейдем за вал в цитадель к бывшему адмиралтейству. На том месте, где стоял дворец (деревянный) Екатерины с наскоро построенным театром и прочими принадлежностями, помещается теперь херсонское училище торгового мореплавания. Как раз возле порохового погреба приютились убогие постройки, под кровлею которых образовываются вольные штурмана и шкипера нашего купеческого флота. Посреди двора поставлена мачта с вантами и стеньгой для занятия воспитанников, а за решеткой зеленеет сад, может быть древнейший в Херсоне. Оттуда вид на Днепр чрезвычайно живописный, но интереснее всего гигантский абрикос, посаженный самою Императрицей. Почтенное дерево это утратило уже один сучек, но и теперь еще превосходит все абрикосовые деревья, виденные мною в Новороссии. На нем, говорят, бывает много плодов, только мелких и невкусных, потому что это абрикос не привитый. У корня прибита медная доска с надписью, гласящей о насаждении его державною рукою. В нескольких шагах, покрытая мехом, стоит большая старая груша, и хотя нет на ней надписи, однако предание говорит, что посажена она князем Таврическим. И вот два дерева, как нарочно огромного роста, шумят листвой между кустами и деревьями других пород других позднейших поколений.

Этой весной, как то под вечер, поднялся я от берега и зашел в училищный сад отдохнуть после далекой прогулки. Все деревья уже распустились, но абрикос и груша, словно снегом, покрыты были массами цветов и при косвенных лучах заходящего солнца, на лазурном фоне, казались отлитые из серебра. Давно уже нет Императрицы, давно истлел великолепный князь Тавриды, херсонская твердыня пришла в разрушение; вместо возникавшего городишки вырос и расширился торговый город, – а кудрявый абрикос и ветвистая груша качают еще своими цветущими вершинами. Так и чудится, что два эти остатка древности, в то время, когда верховой ветерок не касается молодых деревьев, ведут в вышине свои таинственные речи...

Подле этого сада недавно устроено гидропатическое заведение доктора Попича, который, как по всему видно, приступил к этому делу не на авось, не собственно для одной спекуляции, но положил значительный капитал, который трудно в скором времени выручить и при успешном ходе предприятия. Гидропатия начинает привлекать многих больных, и конечно херсонские жители должны быть благодарны г. Попичу, который предоставляет им все способы лечиться холодной водой, устраняет все издержки, сопряженные с переездами в Одессу. Подобному предприятию нельзя не пожелать успеха.

Училище торгового мореплавания

Но мы займемся подробнее училищем торгового мореплавания, как предметом во-первых чрезвычайно интересным, во-вторых требующим настоятельных перемен к улучшению. 7-го февраля 1834 года высочайше утверждено положение этого училища, а 1-го октября того же года оно было уже открыто, заняв три дома упраздненного херсонского адмиралтейства. Первоначальное число воспитанников было предназначено на 24 человека; но потом в 1845 г. Император Николай Павлович приказал увеличить это число до 40, а пансионеров до 20, всего на 60 человек. Цель этого учебного заведения – приготовлять для коммерческого флота штурманов, шкиперов и способных охотников в строители коммерческих судов. Казеннокоштные воспитанники состоят из купцов, мещан, цеховых сословий и разночинцев христианского исповедания, преимущественно из сирот и бедных больших семейств, не моложе 14 лет и не свыше 17, при чем необходимо требуются следующие условия: чтение, письмо, четыре правила арифметики, благонравие и здоровое телосложение. Выбор кандидатов предоставлен городским думам портовых городов Новороссийского края. Принимаются также и пансионеры с платою 94 р. 28,5 коп. в год, но прием их зависит от удобства помещения, которого в училище чувствуется недостаток. Кроме того, допускаются к слушанию лекций и вольноприходящие.

Состоя в непосредственном ведении новороссийского и бессарабского генерал-губернатора и под ближайшим надзором херсонского гражданского губернатора, оно находится в заведывании директора из отставных флотских офицеров. Министерство народного просвещения имеет на него влияние только в такой степени, в какой предоставлено ему влияние относительно училищ других ведомств, не принадлежащих этому министерству.

Воспитанники разделяются на два возраста: младший и старший, а каждый возраст на два класса. Курс четырехлетний, т. е. для каждого класса один год, и кроме закона Божия, который преподается в первых трех классах, разделяется на теоретический и практический.

Предметы теоретического учения

1. Приуготовительные общие познания: чистописание, рисование, арифметика, грамматика, география, история и языки: русский, турецкий, греческий и итальянский. Относительно трех последних нужно только знание разговорного языка, чтение же и письмо считаются не слишком важными условиями. Пансионеры, сверх того, обязаны знать и по-французски.

2. Приуготовительные морские науки.

3. Собственно морские науки.

4. Наука кораблевождения.

К практическим занятиям принадлежат:

1. Астрономия. Наблюдения и необходимое обращение с инструментами, на сколько это необходимо шкиперу.

2. Осмотр строящихся и прибывающих судов, а равно обозрение разных заведений, к мореплаванию относящихся.

3. Практические приемы (прежде для этого существовало судно при училище, а теперь, как сказано выше, осталась лишь одна мачта).

4. Разъезды на гребных судах.

5. Обучение плаванию, ружейные приемы и стрельба из орудий.

Хотя судно по ветхости и уничтожено, однако, все-таки сделана часть борта с несколькими портами, в которых, выставляются орудия. Если моряку не мешает уметь обходится с пушкой (я разумею купеческий флот), то решительно не понимаю для чего нужны ему ружейные приемы? Как этот предмет вошел в программу училища торгового мореплавания, каким образом до сих пор не уничтожили его – остается для меня загадкой. Кто и говорит, что мальчику, готовящемуся к дальним и беспрерывным путешествиям, надо уметь зарядить ружье и револьвер, но это наука такая не мудреная, что для этого не нужно употреблять несколько часов в неделю драгоценного времени. Еще бы можно примириться, если бы ружейные приемы преподавались так, мимоходом, но ведь этот предмет возведен в систему и для этого назначаются опытные унтер-офицеры! Здесь уже является мысль, что даровитый мальчик, горячо предающийся наукам, может подвергаться неприятностям единственно за то, что не умеет отчетливо сделать на караул!

В награду за успехи в науках назначаются книги, инструменты, серебряные медали, малые и большие, а отличные воспитанники получают золотую медаль на аннинской ленте для всегдашнего ношения в петлице. Окончившие курс казеннокоштные и пансионеры не из дворян получают: лучшие – звание штурмана, а прочие штурманского помощника.

Со времени открытия училища по настоящее время выпущено:

штурманов 83, штурманских помощников 36, пансионеров 42 и вольноприходящих 10. Для получения звании шкипера на купеческом судне, воспитанник обязан: во-первых, иметь достоверные аттестаты, судебными местами или нашими консулами засвидетельствованные, что он в течение четырех лет был не менее 24 месяцев в море в должности помощника шкирпера или штурманом, и во-вторых – свидетельство тех шкиперов, у которых находился, – об искусстве, присутствии духа, решимости и хорошем поведении, – и явившись в училище (через 4 года по выпуске) может просить экзамена. Выдержав это испытание, при назначенном от флота чиновнике, он получает аттестат.

Воспитанникам училища предоставляются следующие преимущества:

1) Подати за казеннокоштных воспитанников во все время нахождения их в заведении, взносятся от училища.

2) Казеннокоштные воспитанники и пансионеры не из дворян, окончившие курс с превосходными успехами при отличном поведении исключаются из подушного оклада, освобождаются от рекрутства (кроме по судебному приговору) и от телесного наказания, что и вносится в самый аттестат. Они не обязаны записываться в торговые разряды, если сами не поступят в местные купцы. Этими правами пользуются и дети их, если посвятят себя мореходству, будут воспитываться в училище или выдержат в нем экзамен; в противном случае обязаны избрать род жизни. Воспитанники же хорошего поведения, но со слабыми успехами, остаются в первобытном звании.

Воспитанники училища ни в каком случае не могут вступать в коронную службу, ниже получать чинов, а поступают на службу только по найму.

До последней войны, окончившие курс воспитанники, для приобретения морской практики, принимались в черноморский флот в звании кондукторов корпуса штурманов, на транспортные суда, и для практического судостроения при николаевском адмиралтействе кондукторами 2, которые отлично кончили полный курс – на 3 года. В 1853 году избрано 7 человек охотников в машинисты в пароходную экспедицию в г. Одессу. В 1854 г. по высочайшему повелению все штурмана и помощники их допущены на службу по флоту в какой бы порт ни явились. Из них 32 человека находились при обороне Севастополя; 8 – на дунайской флотилии, 4 – по телеграфной линии от Одессы до Очакова и Овидиополя; на пароходах: Дарго – 3, Северная Звезда – 2, Андия – 1, Бердянск – 2. Бывшие в Севастополе награждены установленными серебряными медалями на георгиевской ленте, а воспитанники: Дубинин 1-й, Пошевальников, Певнев, Шестериков и Подковаров, за отличную храбрость, военным знаком отличия Св. Георгия, из них первый – с бантом. Воронков, Пошевальников, Серафимов, Дубинин 1-й, Сердюков, Подковаров, Дубинин 2-й и Слесаренко – серебряными медалями за храбрость, и все бывшие при Севастополе – годовым окладом жалования. Из них Пластора и Подковаров сложили головы на развалинах Севастополя.

Ныне воспитанники обучаются практике на торговых судах. В Русском Обществе пароходства находится их на службе 61 человек.

На расход отпускается 5127 р., но в 1853 г., по ходатайству местного губернатора, прибавлено 1300 р. из суммы, хранящейся в одесском банке, которая составилась из штрафов, взимаемых с русских судов, отправляющихся заграницу без воспитанника херсонского училища, торгового мореплавания.

В 1845 г. Император Николай I, при обозрении упомянутого училища приказал новороссийскому и бессарабскому генерал-губернатору составить план нового здания, увеличив число казеннокоштных на 40, а пансионеров на 20 человек. В 1848 г. апреля 19 был высочайше утвержден план, составленный в главном управлении путей сообщения и публичных зданий. Сметная сумма исчислена была до 60,000 руб. серебром как на постройку нового здания, так и на исправление старого для помещения служащих при училище. Для приобретения этой суммы министры внутренних дел и финансов положили сделать заем из кредитных установлений на 36 лет с уплатою процентов и части капитала ежегодно от портов Черного и Азовского морей. Но в 1855 г. 28 июня государь император, вследствие представления министра финансов в комитет министров и по положению оного, высочайше повелел: отложив по случаю настоящих военных обстоятельств предположение о распространении помещения херсонского училища торгового мореплавания и увеличения комплекта воспитанников, – предоставить новороссийскому генерал-губернатору войти по сему предмету с новым представлением, когда настанет более удобное для того время. По заключении мира директор училища 6 сентября 1856 г. обратился к местному губернатору исходатайствовать разрешение постройки, утвержденной еще в 1848 году, но это разрешение не последовало и по настоящее время, хотя строения приходят в совершенную ветхость.

Казалось бы, и не настояло надобности подымать вновь вопрос, разрешенный еще в 1848 г. Местному начальству только предоставлено право войти с представлением по миновании военного времени, – однако прошло три года, а об этом деле нет и помину. При подобном порядке вещей трудно получить дальнейшее развитие нашему торговому мореплаванию.

Не смотря на скудость содержания, училище добросовестно исполняет свое назначение, и молодые люди, выходящие оттуда, могут с успехом занимать места штурманов и шкиперов, чему служит доказательством готовность, с какою принимает их на службу Русское общество пароходства и торговли. Между тем наши купцы, не говоря собственно о херсонских, но и прочих черноморских и азовских портов, избегают воспитанников училища и даже охотно платят штраф, которому подвергаются, если в заграничное плавание не берут хоть одного воспитанника означенного училища. «Нет действия без причины» – весьма уже избитая истина, но здесь она неприложима, потому что решительно нет повода (* Повод есть: воспитанники незнакомы с коммерческими науками. См. статью г. Вейнберга о Херсонском училище в Морском сборнике. Ред. М. Сб.), который хоть сколько-нибудь извинял бы это нелепое обыкновение. Подобная нелюбовь к русским шкиперам объясняется разве тем, что главные купцы значительных портов греки, и оттого и вверяют суда свои иностранцам: грекам же, итальянцам и даже славунам, которые впрочем иногда весьма не оправдывают доверия. Так уже завелось изстари, в то время, когда действительно трудно было найти порядочного русского морехода; но с тех пор как херсонское училище начало выпускать своих воспитанников – много ушло воды, что даже видно из суммы, накопившейся от штрафов (3076 р.), взимаемых портовыми таможнями по 25 р. асс. с судна под русс. флагом за выход заграницу без воспитанника училища. Сумма эта показана по 1856 г.; с тех же пор очень мало судов выходит под русским флагом в заграничное плавание. Не знаю, суждено ли развиться нашему коммерческому флоту (я говорю о черноморском), когда он до сих пор в самом жалком положении и не может сравниться с флотом самых не значительных государств, а потому нельзя не порадоваться, что Русское общество пароходства сразу поняло и оценило пользу херсонского училища торгового мореплавания.

Заведение это выпустило уже много достойных молодых людей, которые любят свое дело и, сколько я слышал от знающих моряков, прекрасно выполняют свои обязанности. Пожелаем же этому училищу дальнейших успехов, пожелаем увеличения сумм на хороших учителей и скорейшего и успешного ходатайства местного начальства о постройке здания, потому что настоящее помещение и ветхо и неудобно, и не отвечает своему назначению.

Паровая мельница Вайнштейна

Внизу на берегу еще уцелело место древних доков, но все это уже изглаживается, и тут же купец Вайнштейн строит паровую мельницу.

Военное предместье

За крепостью тянется большой форштадт, называемый «Военное». Здесь кроме большого госпиталя нет порядочных зданий; все это малые домики, построенные отставными, которые, собравшись кое-как для устройства приюта, живут себе небольшими средствами: кто пенсионом, кто промыслом, кто тяжелой работой. Разумеется, все это население пользуется близостью Херсона, который, особенно в навигационное время, кипит усиленною деятельностью и всякий труд оплачивает дорогою ценою.

Цыгане

На сенной площади, поближе к бесчисленным ветряным мельницам, разбросано несколько оборванных цыганских шатров, обитатели которых занимаются кузнечным ремеслом. Это крымские выходцы, народ какой-то несообщительный, так что, надо откровенно сказать, я не мог успеть хоть сколько-нибудь ознакомиться с их бытом. Костюм они носят татарский, и женщины ходят в шальварах.

Памятник Говарду

Близ Николаевской заставы, между богоугодным заведением, острогом и кладбищем, на зеленой лужайке возвышается каменная колонна, обнесенная круглой оградой с железными решетчатыми воротами. Если вам случалось читать, что в Херсоне поставлен памятник Говарду, то вы напрасно будете искать его в городе, а поезжайте за заставу и остановитесь перед описанной колонной. Она стоит на каменном пьедестале. Вокруг кем-то посажены были деревья, но от неприсмотра или от других причин, только иные не принялись, другие изувечены, и дерен всегда изрыт, вероятно, животными. Впрочем и людьми не пощажен памятник другу человечества; какой-то бессовестный господин нашел дикое удовольствие исказить надпись, переделав по-своему буквы, как видно, весьма острым орудием. Так, например, вместо «Говард» стоит «Повард», цифры увеличены прибавлением ненужных цифр. На лицевой стороне сделан силуэт филантропа и вокруг написано: «болен бых и исцелисте мене, в темнице бых и посетисте мене». Внизу: «Иоан Говард, умер в 1790». На пирамиде под силуэтом солнечные часы; справа написано: «omnia salvum fecit», а слева: «propter alios vixit». Но не думайте, что памятник этот поставлен над прахом Говарда. Друг человечества похоронен верстах в четырех оттуда, на хуторе Гоноропуло, как говорят, по его собственной просьбе перед смертью. Об этом упоминается и в Херсонских губернских ведомостях 1852 г., в статье г. Негрескула, которая, между прочим, не проливает никакого нового света на почтенную личность Говарда. По крайней мере, из нее мы ничего не узнаем о пребывании в Херсоне этого знаменитого филантропа, за исключением сведения, что он ездил в деревню Комстадиуса и, простудившись на возвратном пути, заболел. Мне, впрочем, рассказывали, что действительно он ездил в Фалеевку, лечить госпожу Комстадиус, но заболел не от простуды, а заразившись тифом, от которого и умер.

Какое сведение достоверно – не берусь решать, но во всяком случае и иностранные источники грешат против истины, потому что смерть его приписывают чуме, и несправедливо говорят, что он умер между Херсоном и Николаевом (* Из последних статей, составленных по иностранным источникам, лучшая помещена, в сентябрскойкнижке Отечественных Записок 1858). Домик в котором жил Говард, сохранился и до ныне, хотя конечно личность благородного англичанина известна весьма немногим. Да у нас как-то еще и дико для большинства встречать памятник филантропу. В последнее пребывание в Херсоне на фоминой неделе ходил я на кладбище посмотреть как православный люд поминает родственников, и насмотревшись на разные неприличные сцены, забрел к памятнику Говарда заметить надписи. У пирамиды стояла почтенная барыня прекрасно одетая, возле нее очень хорошенькая молодая девушка, а мальчик лет 14 в щегольском пальто с хлыстиком, разбирал надпись.

– Повард родился и проч.

– Что же это за Повард? – спрашивала барыня: разве у вас в пансионе не учат?

– Помилуйте, мама, мы знаем всех замечательных людей, но Поварда но слышали.

– Ну а ты М... тоже не учила?

– Нет, и не слыхала.

– Странно! Видно, что иностранец, но нет ни чина, ни звания: должно быть купчишка какой-нибудь.

Юноша прошел направо и бойко прочел: «omnia salvum fecit».

– Ну а это что? – спросила любознательная маменька.

– Это по латыни.

– Что же значить?

Юноша заикнулся было переводить, но, увидев меня, незнакомое лицо, прошел на другую сторону, где тоже встретил неприятную для него латинскую надпись. В это время я вынул свою записную, книжку. Любознательная барыня не оставила и меня в покое, но прежде, как водится, по провинциальному обычаю, осведомилась приезжий ли я, издалека ли и проч.

– Не знаете ли вы, кто это такой был Повард? – сказала она.

– Имя это исковеркано каким-нибудь шалуном, а читать надобно Говард.

– Но кто он?

– Известный филантроп.

– Как вы сказали?

Я повторил.

– Первый раз слышу. Чем же занимаются эти филантропы?

– Занятия их очень обширны, но главная цель их жизни любовь к человечеству.

Барыня смотрела на меня во все глаза.

– Но этот Говард победил здесь кого-нибудь?

– Нет, он осматривал тюрьмы, больницы, жил даже с арестантами....

– Нам бы хотелось, monsienr, начала девушка мелодическим голосом, опуская глазки: чтобы вы объяснили подробнее...

С большим удовольствием.

И я, по возможности, сделал очерк Говарда по источникам.

– Не стоило же ему ставить памятник, – глубокомысленно решила маменька, – это все заграничные идеи… Вот хоть бы и теперешнее крестьянское дело, тоже говорят выдумали заграницей. Пойдем, дети. Благодарю вас, – сухо проговорила она.

Не мало мне стоило труда узнать, где покоится прах Говарда. Большая часть тех, кто сообщал мне указания, не бывали у гробницы и давали самые неудовлетворительные сведения. Наконец один знакомый направил меня весьма просто.

– Поезжайте, – сказал он, – к саду графа Витта, а сад этот легко найти, потому что в нем одном только растут сосны. Не доезжая, увидите направо строение в роде овечьего загона – это и будет гробница Говарда.

Есть у меня в Херсоне земляк и приятель, которого я и уговорил ехать вместе, во-первых, воспользоваться чудным весенним днем, а во-вторых, посмотреть памятник. Молодая травка ярко зеленела за заставой и воздух дышал тем неизобразимым ароматом, которого не встретите ни в какое другое время года. Я начал было предаваться безмятежному удовольствию, но приятель обратил мое внимание на проделки откупа, и разумеется восторг уступил место тягостному чувству. Представьте себе, что Херсон с сухого пути словно содержится в блокаде: по крайней мере, на двадцати саженях одна от другой вырыты землянки. Возле каждой торчит клеврет откупа с железным прутом, и не пропускает ни одной повозки без того, чтобы не пощупать ее упомянутым орудием, и ни одного пешехода, чтобы не осмотреть не несет ли корчемной водки. И если бы это делалось по человечески, вежливо, а то с грубой бранью, с какими-то зверскими приемами. Ведь откуп не есть власть, да и власть нигде не допускает грубости, а каждый проезжий или пешеход не суть преступники, – хотя и с преступником никто не имеет права обходиться дерзко. Не мешало бы откупщикам заметить это для внушения своим прислужникам, которые иногда выводят человека из терпения. И если случается, что объездчиков бьют, то, поверьте, по большей части сами они виноваты. Можно осмотреть повозку самым тщательным образом и не оскорбить проезжего. Здесь надо кстати прибавить, что наши простолюдины, как огня, боятся этого осмотра, потому что бывает, объездчики искусно всунуть бутылку с водкой в повозку, и после с бедняков дерут штраф. Впрочем крестьянин одним штрафом и не отделается...

Но мы поспешили поскорее миновать кордоны и выехали в чистом поле. Между екатеринославской и николаевской почтовыми дорогами пошла небольшая проселочная дорожка, по которой мы и отправились отыскивать историческую гробницу. Не более как в трех верстах показался обширный сад в балке, и темная зелень сосен и елей резко отделилась от зеленого фона только что распустившейся молодой листвы. Вправе мы увидели что-то в роде загона впереди небольшого хутора. Здание это состоит из четыреугольника, построенного из местного камня, и не имеет крыши, но заперто дощатыми воротами. Остановясь возле него, мы заметили у задней стены землянку и решились адресоваться к обитателям этого убогого жилища за необходимыми сведениями. Явился сторож, одноглазый старик и засвидетельствовал, что мы действительно попали к могиле Говарда. Он отпер ворота. Над прахом Говарда сложено из камней возвышение в рост человека, уступами, а в головах поставлена небольшая колонна, на которой выбиты имя и год смерти и вырезано: «Ad sepulchrum stans quidquid est amici», с переводом: «Кто бы ни был ты, здесь друг твой скрыт». Мне рассказывали о солнечных часах, устроенных, а этой колонне, что и заметно, однако я их не видел, потому что сторож снял доску и спрятал в землянку. Одноглазый старик оказался разговорчивым. Слово за слово, сидя на ступеньке, я начал наводить старика на мысль, не знает ли он, каким образом открыли гробницу Говарда, и он тотчас же удовлетворил мое любопытство. Это было очень просто. Могила лежала ничем не огражденная. Никто не знал что за человек похоронен в ней, но ходила молва, что с покойником зарыта была значительная сумма. Однажды каким-то жителям хутора захотелось удостовериться в справедливости предания, и они начали подкапываться. Их схватили и посадили в острог. Выехал суд. Местные власти решили послать в склеп одного из благонадежных поселян, который удостоверился бы собственными глазами, что сокровищ, никаким, не скрыто в могиле. Прорыли проход и в склеп полез один из выбранных добросовестных крестьян. Старик снимал крышку гроба и видел покойника, покрытого парчею, которая была еще не тронута, только на груди появились жирные пятна; «мабуть лицарь зачинав тее», заметил рассказчик. Денег никаких старик не видел, но говорил, что на пальцах у трупа были «сигнеты» (драгоценные кольца). С тех пор могилу накрепко обложили камнями. Интереснее всего участь сторожа. Бывший в Херсоне губернатором генерал Ильинский, не задолго до своего отбытия, пригласил одноглазого старика стеречь могилу Говарда, за что обещал ежегодное жалование. С тех пор прошло много лет, однако по настоящее время сторож не получал ни копейки, о чем он сам рассказывал мне, убедительнейше прося исходатайствовать хоть сколько-нибудь «на хлеб».

– Я уже просил и концура, – прибавил он, – обещает, а все ничего не слышно.

Зная хорошо язык народа и привыкнув понимать иностранные слова, которые коверкает простолюдин, я признаюсь стал в тупик – какое это имя так передал мой собеседник.

– Ты говоришь концур? – спросил я.

– Эж, концур, такий агличан...

Тут я только догадался, что дело шло об английском консуле. Надобно кстати заметить, что Англия имеет в Херсоне консула, хотя британские суда не заходят в этот порт, да и вряд ли будут заходить когда-либо, по случаю недостаточно глубокого фарватера. Говорят, это очень образованный человек и принимает большое участие в гробнице своего соотечественника, которую недавно также посещала госпожа Франклин. Сторож заметил, впрочем, что он не может говорить с консулом, но что переводит один господин, который тоже не чисто объясняется по-русски.

– Может быть, оттого и жалованье не выходит, – наивно прибавил он, почесывая затылок.

Бедняк, однако же, готов примириться с мыслью, что прослужил даром пять лет и жалеет лишь об одном, что купил на свой счет замок, пришедший в совершенную негодность. Желая пособить старику, я справлялся у людей знающих это дело, и мне сказали, что вероятно прежний губернатор «позабыл распорядиться». Но как хотите, а обстоятельство весьма странное. Не я же один посещал гробницу Говарда; не мне же одному жаловался сторож, и в течение стольких лет неужели не могла куда следует дойти жалоба старика, существующего с семьей в жалкой землянке. Желал бы от души, чтобы хоть моя статья подвинула дело сторожа, который, как видно, потерял уже всякую надежду получить вознаграждение.

Книжные лавки

В Херсоне две книжные лавки, из которых одна, принадлежащая Шаху, собственно библиотека для чтения. Я вникал в дела этой библиотеки и принужден вывести неутешительное заключение. У Шаха в месяц подписчиков всего от 40 до 50 человек – так еще в Херсоне мало развита любовь к чтению. Положим, гимназия выписывает журналы, кое-что получает уездное училище, некоторые присутственные места тоже имеет несколько периодических изданий; но все это недоступно для посторонних, также как и клубные журналы и газеты могут быть читаемы одними лишь членами. Эти средства весьма недостаточны, если принять с одной стороны небольшое количество журналов, а с другой хождение NN по рукам высших властей (говорю о присутственных местах). В клубе же так мало времени для чтения, что едва достает его для пересмотра какой-нибудь газеты. Казалось бы, что библиотека Шаха должна была восполнять недостаток в средствах для чтения людям, которые лишены возможности пользоваться журналами присутственных мест и клубов; но на деле выходит иначе. Шах получает более 20 периодических изданий, из которых преимущественно в расходе самые слабые, а серьезные журналы разрезываются только на отделе беллетристики и изредка критики, но последнее, – как я узнал случайно, – по воспоминаниям о литературной летописи прежней библиотеки, о которой до сих пор сохранилось предание, что «читая критику, можно было вдоволь насмеяться».

Впрочем, если публика наша предпочитает чересчур легкое чтение, в этом винить ее не следует, но нельзя не упрекать за отсутствие любви к чтению. В губернских захолустьях не редкость и в настоящее время слышать: «я ничего не читаю, потому что занят», или: «не стоит читать! все это пишут знаете, такие вещи, что девушке нельзя позволить», или: «журналы у нас очень дороги, поневоле не выписываешь». Но все это фразы, ни к чему не ведущие и только прикрывающие нравственное бессилие, скупость, мраколюбие и т. п. милые качества. Многосложные занятия, которые отымают у человека все свободное время, суждены весьма и весьма немногим, а большая часть чиновного человечества предается послеобеденному неумеренному сну, вечером же посвящает весь свой досуг зеленому полю. Упрекать литературу за неприличие – такой иезуитский пуризм, такое нелепое обвинение, о котором не следовало бы и упоминать, если бы не вело к тому одно вопиющее обстоятельство. В провинциальных городах, за весьма редкими исключениями, общество заражено если не сплетнями, то непременно пересудами, и та же матушка, которая говорит, что неприлично позволить двадцатилетней дочери прочесть «Тысячу душ» или «Асю», торжественно при шестнадцати и пятнадцатилетних девушках рассказывает как прокурорша целовалась с казенных дел стряпчим или, о ужас, она сама видела как седой нечестивец полицмейстер в коридоре обнимал молоденькую горничную. Этого мало, родители, осуждающие современную литературу за свободные выражения, не стесняются торговать молоденькими дочерьми, разумеется на законном основании. Я иначе не могу назвать как самым постыдным торгом браков, где седое, отжившее сластолюбие соединяется с цветущею молодостью, в которой преждевременно убивают все благородные побуждения и развращают молодое сердце жаждою к роскоши, соблазняют возможностью беззаботно швырять чужие деньги. И подобная маменька, уснувшая милыми своими убеждениями развратить морально дочь, вменяет еще себе в заслугу что пристроила детище, рассуждая в простоте души, что, обманув и Бога и общество, она сняла с себя всю ответственность, когда осенила дочь венцом законного брака. Что же касается до третьего обвинения – дороговизны журналов, то эта фраза, подобно предшествующим, не имеет никакого основания. Действительно, книги у нас дороги, хотя мы уже видим попытки удешевить некоторые издания; но может ли несколько высокая цена удержать человека от стремления к образованию? Шляпка на один сезон стоит 25 руб., блестящие безделки, украшающие стол или этажерку, поглощают много денег, а люди со средствами весьма ограниченными бросают же в год на это не одну сотню рублей. Между тем выписать журналов на 50, даже на 25 р. считается чистым разорением. Господин, играющий ежедневно в преферанс по копейке, при несчастье проигрывающий постоянно, все же может недосчитаться в месяц 50 целковых. Но он платит и продолжает проигрывать, а не даст и 10 руб. в год на выписку хоть одного периодического издания. Есть еще один класс врагов литературы, которые говорят:

– Что мне из книги, прочитал и бросил, а библиотеки завезти не в состоянии.

Но это класс не весьма многочисленный, большинство же не читает не из скупости, а собственно не видит в этом никакой необходимости.

Клубы

Клубов два, из которых дворянский открыт четыре раза в неделю, а купеческий – ежедневно, – но как в том, так и в другом не бывает большого числа посетителей. В дворянском существует стеснительное постановление, в силу которого живущие в Херсоне лица должны записываться непременно в число членов, а при этом цена билета весьма значительна. Небогатому человеку значит пресечен путь заходить в клуб почитать газет и журналов, которых, если не ошибаюсь, 12, а именно: «Отечественные Записки», «Библиотека», «Современник», «Русский Вестник», «Русское слово», «Полит. Эконом. Указатель», «С. П. Б. ведомости», «Инвалид», «Русская и Французская Иллюстрации», «Искра», «Le Nord» и «Одесский Вестник». Кабинет для чтения мог бы привлекать молодых людей, если бы клубные власти уничтожили, во-первых, правило, о котором упомянуто выше, и во-вторых, не брали бы с гостей полтинника за вход, что конечно стеснительно для недостаточного человека. Танцевальные вечера в этом клубе отличаются необыкновенною кратковременностью: дамы приезжают к десяти часам, а в полночь танцы кончены. Зато мужчины в эти дни остаются дольше обыкновенного, потому что не платят штрафа.

Встреча губернатора

К одному из летних развлечений Херсона принадлежит ожидание по вторникам парохода из Одессы. К пяти часам огромное общество всех сословий и возрастов собирается на пароходной пристани и под жгучими лучами солнца разноцветная толпа волнуется (за теснотой можно делать только самое небольшое движение) и высматривает, кому только можно, появление черной полосы дыма из-за Потемкина острова. Эту весну видел я на пароходной пристани огромнейшую толпу народа, именно когда ожидали приезда генерал-губернатора. С утра Херсон оживился, т. е. по улицам, ведущим от пароходной пристани к дворянскому дому, полиция суетилась, подметала мостовые и занималась битьем простонародья, которое, не зная о распоряжении, осмеливалось ехать или даже идти по подметенным улицам. Как нарочно это случилось в праздник, и толпы чернорабочих с Привоза с песнями доверчиво вступали на заповедное пространство. Мгновенно умолкали песни, будочники устремлялись на веселую компанию и угощали ее кулаками, пинками, тасканием за волосы. Тут же разъезжал один из частных приставов и когда бедняки жаловались ему на такое самоуправство, велел их же брать в полицию, объясняя добрым людям, что уже за одни песни с них следует по 25 р. сереб. штрафа. И не один рабочий, порядком исколоченный предварительно, повлечен был в часть, за то что прогулялся с песнью по выметенной и политой улиц. Видел я, впрочем мельком, что из-за угла около собора иной бедняк с всклоченными волосами уходил поспешно без всякого уже сопровождения к пристани, в сторону, противоположную от полиции. Вероятно, будочники отпускали его из человеколюбия. Впрочем, когда вечером приехал генерал-губернатор, его встретили одни веселые, подобострастные лица и порядочная публика; улицы были подметены безукоризненно, даже некоторые заборы побелены, так что часть города на целые сутки приняла некоторым образом приличный вид и свидетельствовала о неусыпной бдительности местных властей. На бульвар собралась большая толпа, и туземный оркестр заиграл, хоть и пропустив благоприятную минуту, какой-то торжественный марш.

О необходимости перенесения центра губернии из Херсона

Из этого беглого очерка читатель видит, что Херсон не представляет ничего замечательного. Как губернский город он совершенно не у места не только по страшному удалению от центра, но и по нахождению своему в уголке между Тавриею и лиманом. Как торговый город, он, не смотря на все благоприятные обстоятельства, не обстроился хорошо, не создал самостоятельной коммерции, а если в последние годы приобрел несколько новых капиталов, то этим обязан военному времени, которое многим способствовало, как говорится, составить фортуну. Нельзя даже ручаться и за его будущность, потому что с развитием пароходства и с устройством феодосийской железной дороги, он даже перестанет быть складочным пунктом верховых товаров, и за ним останется одна лесная торговля. Конечно это очень важная отрасль коммерции, но Херсон мог бы иметь тогда только значение, когда бы здесь купечество наше занялось постройкой торгового флота, иначе и лесное дело, мало помалу, начнет ускользать от херсонцев.

Мне кажется, теперь, с уничтожением военных поселений, губернский город мог бы с успехом быть открыт в Елисаветграде, как потому, что последний не весьма удален от центра, так еще и потому, что в нем множество казенных зданий, которые будут продаваться по весьма низкой цене, а в Херсоне присутственные места нанимают для себя помещения. Каждому более или менее предстоит необходимость посетить губернский город, а теперь обыватель, живущий на границе Киевской губернии, должен ехать в Херсон верст за 500, расстояние не всегда удобное для переезда. Вывод присутственных мест из Херсона ни коим образом не может способствовать его падению. Херсон своей, хоть небольшой, хоть посреднической торговлей будет держаться на одной степени, потому что для торгового сословия губернские присутственные места не могут служить особенным содействием.

Правда, горожане потерпят, лишась известного количества жильцов, но для этого не должна же казна нести убытки, а целая губерния терпеть неудобства. Нужны только условия для развития коммерции, а средоточию губернской власти не приведет города в цветущее состояние. Кременчуг уездный город, а был гораздо лучше Полтавы, не смотря, что в последней очень много было возведено казенных зданий и жил малороссийский генерал-губернатор. И уже в последствии поправила Полтаву Ильинская ярмарка, переведенная из Ромна.

Оригинальный способ освещения

Я и позабыл сказать, что в темные ночи Херсон освещается – не спиртом и, наконец, не маслом, но более допотопным способом, какого еще мне не приходилось встречать. В фонари вставляются здесь обыкновенные сальные свечи, которые и мерцают до тех пор, пока нагоревшая светильня от тяжести не наклонится и не стопит свечку, или пока расчетливый полицейский служитель не вынет этой свечки для частного употребления. Полиция вообще в самом жалком состоянии, а городское хозяйство, как и вообще в наших провинциальных городах, не может похвалиться своим благосостоянием. К беспечности полиции можно отнести огромное количество собак, блуждающих по городу, особенно в ночное время, так что в сумерки опасно ходить по городу.

Глава V

Мало-Знаменка. Экс-становой. Древности. Знаменка. Мамайсурка. Нравы и обычаи. Старообрядцы. Виноделие. Масляница. Крестьянин Голубов и его процесс. Имения Штиглица. Старик Хвостенко и его рассказы. Большая Ляпатиха. Панские Каиры. Заводовка. Горностаевка. Каиры. Софиевка. Старик. Каховка. Ярмарка. Корсунский монастырь. Козачьи Лагери.

Мало-Знаменка (Каменка)

Следуя по левому берегу Днепра, мы остановились на селении Мало-Знаменке, как называют официально, в народе же именуемом Каменкой. Оно раскинулось по берегу Конки, почти у впадения последней в Днепр и немного наискось против Никополя, который на крутой горе, и в особенности издали, представляется порядочным городком. Каменка считается важным пунктом, потому что здесь значительная лесная торговля, в которой, однако же, главную роль играет екатеринославский купец Ловягин, известный читателям из прежних моих описаний. Здесь лес продается значительно уже дороже, не­жели в Благовещенске и Александровске, а вокруг разбросаны огромный селения, жителям которых необходим лесной материал как для построек, так и вообще для разных хозяйственных потребностей. Лесные пристани расположены по нагор­ному берегу Конки и большими ярусами бревен и досок свидетельствуют о значительном потреблении этого товара, хотя лесоторговцы единодушно жалуются на застой торговли. Впрочем я давно уже перестал верить жалобам в этом роде, оттого что привык видеть на деле совершенно противное. Пы­тался я было собрать числовые данные относительно каменской лесной торговли, но должен был на первых же порах от­казаться от своего желания, встретив в торговцах какой-то ужас при моих вопросах, и из полиции получив те сведения, которые она сообщает своему начальству, – сведения, нисколько не выражающие действительного оборота. Какой-нибудь любознательный новороссийский статистик не преминет со­общить публике цифры, собранные чрез полицию и выведет весьма почтенные рассуждения, а потому я и не принимаю греха на свою душу.

Население Каменки относится к концу прошлого столетия и состоит, за исключеньем нескольких малорусских семейств, из великорусов – какой губернии, не мог я добиться, потому что наш крестьянин вообще не знает ни своей генеалогии ни истории. «Бают, что из под Черного леса» вот и все сведения. Это значит из Херсонской губернии, где есть и Черный лес и великорусские деревни. Впрочем, каменцы все правосла­вные, хотя, как говорят, они не весьма давно оставили старые обряды. Надобно им однако же отдать справедливость: церковь у них не только хорошо украшена, но для деревни да­же великолепно. О живописи я не скажу ни слова, потому что не только в деревнях, но и в городах она у нас почти одинакова. Старанием священника, который немало хлопотал и об украшении церкви, составляется порядочная певческая; из школьников, находящихся также под непосредственным его начальством, и в этом случай каменцам могут поза­видовать другие деревни, где на клирасе всю обедню поет один лишь дьячок, иногда престарелый и лишенный голоса.

В Камеке проживает достаточно вольных матросов, ко­торые нигде не подвергаются такому сильному притеснению, как здесь, не смотря на повсюдную нетерпимость обществ к их сословию. Если можно сделать какую-нибудь несправедливость вольным матросам – она сделана, если есть уловка отказать в самой законной просьбе – наверно будет отказано; наконец были примеры, что местные власти требовали от вольных матросов обратного перехода в сословие крестьян государственных имуществ. По крайней мере, из тех жалоб, какие удавалось мне выслушивать от вольных матросов по все­му Днепру, нигде не видел я такого произвола в отношении к ним как в Каменке. В этом можно удостовериться: стоить только обратить на их жалобы внимание, не то началь­ничье внимание, оканчивающееся или ничем, или переговорами с чиновничеством других ведомств; но внимание порядочного человека, обязанного помочь бедствующим и бедствующим несправедливо.

Экс-становой

Здесь жил, и я еще застал его – один знаменитый господин, равного которому трудно отыскать в губернии – это бывший становой пристав Б…. Замечателен он не тем, что из ничего сделал большое состояние – мы видим, что многие как-то умеют ловко приобретать на службе, – но изумительною храбростью своею, с которою он совершал такие дела, из которых каждое, взятое на выдержку, в состоянии было бы подвести под суд кого угодно. И говорить нечего, что этот господин, живя в торговом селе, умел обделывать свои делишки; но он преимущественно занимался ловлею по всему стану воров вообще и конокрадов в особенности. Эти промышленники при всей изворотливости и тонкости не могли ускользнуть от бдительного станового пристава, который гро­зою носился с одного края своих владений до другого и вне­запно появлялся там, где менее всего его ожидали. Пойман­ные воры непременно подвергались заключению в становой квар­тире, и чем важнее был преступник, тем богаче жители наряжались для его караула. И тут-то предстояла обильная жатва ловкому администратору: караульные приносили дань за избавление от неприятной обязанности, а воры само собою, на известных условиях, откупались от наказания. Пристав приобрел между последними такую популярность, что каждый из них, если уже приходилось ловиться, считал особенным счастьем попасться именно ему, а не другому чиновнику. Становой даже оказывал экспертам особое доверие: если у иных ока­зывалась сумма, далеко недостаточною для удовлетворения справедливого требования начальства, – пристав отпускал их на слово и, говорят, редко бывал обманут. Он долго что-то благодействовал, с тем вместе пользуясь репутациею исправного чиновника, пока, наконец, не пришло время поплатиться за из­лишнее усердие в пользу своего кармана. В окрестности по­явился и начал сильно пошаливать известный вор и грабитель Дремлюга. Известен он конечно не везде, благодаря любви нашей к молчанию, но, тем не менее, Дремлюгу боялись во всех степных уездах Таврической и отчасти в Екатеринославской губерниях. Не знаю уже как угораздило его попасть­ся становому Б…, который впрочем, я сказал уже, был необыкновенно искусен в поимках подозрительных людей «сякого рода. Засадили Дремлюгу под крепкий караул, пристав даже заковал его …, но после облегчил – и в одну прекрасную ночь разбойник скрылся. Известность ли Дремлюги, как человека, производившего значительные грабежи, молва ли о его богатствах, затаенные ли какие мысли были причи­ною – не знаю, но только после этого подвига становой отрешен от должности и предан суду. Хоть он умел подвергнуть ответственности караульщиков, однако носятся слухи, что его собственное участье в побеге Дремлюги не подлежит ни какому сомнению. Теперь этот господин живет себе домиком, разводит рогатый скот и ведет, как говорят, значительную торговлю хлебом, употребляя для этой операции жидков и между тем надувая их самым нецеремонным образом. Один из последних, сочтя меня за важное лицо, подал мне прошение на экс-станового, об утайке господином Б… кажет­ся двух тысяч рублей серебром, которые следовали ему по условию. Опытные люди говорят, что суд над становым может тянуться очень долго, чему уже бывали неоднократные примеры, особенно если подсудимый мастер писать ответы, подкрепляя их достаточными доказательствами.

Никопольская переправа

Верстах в двух от деревни, как раз при впадении Конки в Днепр, существует казенная переправа, содержимая крымским соляным правлением – на одном из важных чумацких трактов. Она называется никопольской переправой, но смотритель живет на таврическом берегу, где устроен также наплавной мост чрез Конку и сохраняются разные припасы. Об этой переправе можно бы поговорить подробнее, но как она по слухам должна отойти в частные руки и тем более как она в действиях своих очень сходна с бериславской, то я считаю за лучшее обойти ее молчанием.

Древнее городище

От переправы к деревне и вправо до потока, чрез кото­рый устроен мост по дороге в Знаменку, версты на две квадратных тянется песчаное поле, покрытое холмами, изменяю­щими свою форму при сильных ветрах, которые взметают песок и распоряжаются им по своей необузданной воле. На всем этом пространстве виднеются кучи битого черепья крас­ной глины, разбросанные кости и попадаются стрелы или лучше сказать металлические наконечники, которыми вооружались стре­лы. Об этих засыпанных развалинах идут разные толки, доказывающее, однако ж, что ученые не согласны между собою об их происхождении, а по неимении данных трудно сказать что-нибудь положительное. Жители здесь поселены весьма не­давно, и я знаю одного старика, пришедшего в числе первых поселенцев, который очень хорошо помнит местность, как она была в конце прошлого столетия. Песчаное поле было тоже что и теперь и никаких строений на нем не было; но обломки, принятые мною за черепья битой посуды (преимущественно кувшинов), не что иное как украшения или балясы заборов, которые торчали еще обрывками в разных местах старого городища. Но, по словам того же старика и других пожилых людей, там заметны еще были следы мостовых, а проток, на котором теперь мост, был обделан камнем в форме канавы, очень глубокой. Канаву эту старики помнят в особен­ности потому, что за нее доставалось им от родителей. Бока у нее были необыкновенно круты, так что если бы кому случилось упасть, то уже вылезть не представлялось никакой воз­можности, и за игру мальчишек возле канавы наказывали, а они, не смотря на строгие меры, любили сидеть на берегу, спустивши ноги в канаву. После сильных ветров и теперь еще на месте городища попадаются иногда медные и золотые монеты и обломки золотых украшений. Но, говорят, не так давно было найдено множество монет и дорогих вещей, из которых часть досталась прежнему смотрителю переправы, а другая попалась в руки экс-станового пристава, который зо­лото переделал на разные разности. Достоверно только, что лучшими и редкими экземплярами не воспользовалась наука.

Занятия мало-знаменцев

Жители Каменки с некоторых пор начали заниматься са­дами и разводят с успехом отличные фруктовые деревья. Судоходством не занимаются совсем, а рыболовство у них небольшое, да и то лучшие ловли отданы на откуп. Некоторые поселяне имеют на Днепре плавучие мельницы и ставят их на самом фарватере, отчего бывают столкновения с плы­вущими судами и возникают жалобы судохозяев, не возбуждающие однако же ничьего внимания. Вообще надобно заметить, что у нас судоходная полиция, я говорю о Днепре, находится весьма в младенческом состоянии. Делом этим заведует обыкновенно путейский офицер, дистанция которого тянется на бесконечное число верст; кое-где живет на берегу унтер-офицер из евреев, и я предоставляю вам судить каков должен быть вообще успех по этой части.

Знаменка и Мамай-Сурка. Легенды о Белозерке

Верстах в семи, за Белозерским лиманом, лежит огром­ное селение Знаменка, растянувшаяся на несколько верст по из­лучистому нагорному берегу Конки, которая снова вышла из Днепра у оконечности песчаного поля и извивается в плавнях. Селение все в садах, особенно покрыта богатою расти­тельностью отдельная почти возвышенность, называемая Мамай-Сурка. Об этой горе и Белозерском лимане носится в наро­де весьма смутное предание, подробностей которого напрасно я добивался и у знаменцев и у окрестных жителей. Предания, как бы нелепы ни были, всегда имеют какое-ни­будь основание; несмотря на самую волшебную завязку, было нее что-нибудь, внушившее рассказ, переходящий в далекие поколения. Нынешние знаменцы недавние пришельцы и им сооб­щили предание, как говорят, жители Никополя, преимуществен­но запорожцы, а между тем мы имеем сведения от человека, близко знавшего запорожцев, который рассказывает о нем иначе (*).

Легенда по Мышецкому

(* «По оной реке Белозерке, был славный старинный город, име­нуемый Белозерка ж, который был, построен от древнего народа франков, которые в то время тут жили; а потом оный народ вышел в немецкую землю. А по них тамо имелась в том городе владетельница, прозываемая Бе­лозерская, и имела тут малое владение. А как татарский хан Мамай шел на Россию с войною, то оная владетельница от страху Мамаева, оставила тот свой город и поселилась внизу Днепра по очаковской стороне, о котором ни­же упомянуто будет, а Мамай, пришед, оный город разорил. На оной же речке в 736 г., от Росси был построен ретраншемент с редутами» (История о казаках Запорожских, сочиненная от инженерной команды, изд. одес. об. ист. и др. 62).

Книжонка эта издана в 1852 г. Автор ее инженер-подпоручик князь Иван Семенович Мышецкий, находившейся в Сечи с 1736 по 1740 г. По моему мнению, она не заслуживаете относительно древностей никакого внимания, потому что сведения, сообщаемые ею не только не верны, но и перепутаны. Читатель помнить, что говорилось недавно о городе Белозерске, построенном франками (генуэзцами, как замечает г. Н. М в примечании 83), а страницу назад в параграфе 7 говорится: «По оной же Конской реке, у самого Днепра, имелся из­древле город Самыс, где была прежних татарских владельцев столица, и в оном городе имелось 700 мечетей». Это все одна и та местность, о которой говорю и я при описании Каменки).

Легенда по Чужбинскому

Недалеко от широкого озера, называемого лиманом, жила когда-то княжна Белозерка, разумеется неописанной кра­соты, о которой молва далеко носилась по свету. В числе поклонников ее был какой-то царь Мамай, пришедший с войском и ставший на высоте близ нынешней Знаменки. Искательство его не имело успеха, и, получив отказ, он задумал овладеть княжною с боя и начал стрелять по ее городу из пушек. Значит, дело происходило после изобретения пороха. Но и здесь еще одно недоразуменье: слишком велико расстояние между двумя местностями. Хитрая княжна, желая избежать плена, отправила к Мамаю посольство с изъявлением покор­ности и обещанием выйти за него замуж. Это было под вечер. Счастливый Мамай, упоенный сладкими надеждами, задал пир своей армии. А княжна, покровительствуемая ночью, поса­дила на корабли свое войско, подняла паруса и ушла по Дне­пру вверх, как говорить предание, так что когда по утру Мамай увидел свою оплошность и послал погоню, то княжны и след простыл. Некоторые прибавляют, что городище и те­перь еще служит притоном нечистой силы. Здесь ли жила княжна-красавица или нет, но лиман называется Белозерским, и одна балка, впадающая в него с севера, тоже носит имя Белозерки, а значительная возвышенность у южного конца Зна­менки зовется Мамайсуркой. На последней насыпано несколько курганов, но никаких следов укрепления или жилья незамет­но, исключая впадины, где был старообрядческий монастырь, возникший и упраздненный в недавнее время. Нельзя пропустить без внимания одного обстоятельства: на превосходной карте Родионова упомянутый лиман назван Березовским и балка Березовкой. Явно, что это ошибка, которая однако же в последствии может служить источником заблуждений.

Знаменка и старообрядцы

Знаменка, в которой считается около 5000 жителей, населена одними старообрядцами, за исключением сотни семейств малорусов, как известно никогда не впадавших ни в какие ереси и расколы. Не помню, где я читал, «что малорусы в этом случае выставляют себя несправедливо, ибо один из важнейших притонов раскола – Черниговская губерния». На это должно сказать, что хотя и действительно в Черниговской губернии есть старообрядческие села: Еленка, Добрянка, Лужки, Воронки, Чуровичи, Клинцы и др. и что между старообрядцами скрываются раскольники разных толков, однако все это население великорусское, в чем неверующие и могут убедиться, даже проехав мимолетом на почтовых. Последний способ этнографических заметок у нас как-то в ходу и до сих пор критика была к нему довольно снисходительна.

Знаменцы принадлежать к числу старообрядцев, называемых единоверцами. Может быть для читателей, не знакомых с этим обстоятельством, не лишним будет сказать несколь­ко слов о предмете, о котором хоть и есть специальные сочинения, однако вряд ли прочтены многими эти книги. Вообще у нас о разных сектах существует самое смутное понятие, и мы привыкли называть раскольниками всех без изъятия лю­дей, держащихся старых обрядов. В тесном смысле, конеч­но, всякое уклонение от прямого пути, есть не что иное как раскол, но уклонения эти у нас чрезвычайно разнообразны, и слово раскол имеет свое особое значение. Не буду входить в исторические причины заблуждений, более или менее всем известных, но замечу только, что заблудшие братья наши, раз­деляются на два большие отдела: поповщина и беспоповщина. К первому отделу принадлежат старообрядцы, признающие и чтущие церковные уставы, только по древним неисправленным книгам, а второй подразделяется на множество сект, исчисление и подробное описание которых, было бы здесь неуместным. Старообрядцы, называемые староверами, или, как говорит народ, староверами, составляют единоверческие приходы, не ­подчиняемые нашим благочинным, но подведомственные мест­ному епархиальному начальству. Единоверцы ходят в церковь, украшенную иконами старого письма, снабженную старопечат­ными книгами, и имеют своих особых священников, рукоположенных нашими архиереями. Единоверчество это возникло в недавнее время. Старообрядцы долго не соглашались, да многие и теперь не соглашаются принимать священников, полагая, что со времен патриарха Никона православие на Руси поколе­балось. Поэтому староверы в прежнее время (а некоторые и доселе) старались доставать священников из-за границы, на том основании, что там сохранилась вера в том виде, как она завещана отцами церкви. Но значительная часть старооб­рядцев принимает священников, воспитывавшихся в наших семинариях, – с одним условием, что последние служат по древним книгам и исполняюсь все обряды по старопечатному уставу; при этом он должен одеваться в старинные ризы и соблюдать носовые напевы.

В домашнем быту старообрядец не отличается ничем от православного, – кроме того, что у него иконы древнего письма, непременно на дереве, и что курение или нюхание табаку он считает страшным грехом – служением антихристу. Знаменцы поступили в число единоверцев, и хоть меж ними есть зако­ренелые старики, которые не ходят в церковь, но их чрез­вычайно мало, и они не только не имеют последователей, а сами уничтожаются мало помалу. Время оказало уже свое благотворное действие, чему много способствовала терпимость на­чальства, конечно вследствие инициативы высшего правительства. Покойный преосвященный Иннокентий понимал это дело, как следовало просвещенному и современному человеку, и его крот­кое правление принесло уже свои плоды в знаменском единоверческом обществе. Дух насилия и нетерпимости, под влиянием произвола чиновников, не только не способствует к постепенному обращению заблудших, а напротив делает зло неисправимым, по крайней мере, на весьма долгое время. Обра­щение же силою и уничтожение часовен – не ведет ни к чему: старообрядцы не ходят в храм и остаются все таки с преж­ними убеждениями. Я наблюдал в Знаменке за единоверцами и нашел уже в них некоторые значительные перемены. Изве­стно, что употребление табаку у староверов считается чуть ли не самым ужасным грехом, даже едва ли не сильнее нарушения поста, – одним словом, осквернением в высшей степе­ни. А между тем в Знаменке молодежь преспокойно курит папиросы, разумеется тайком от родителей; но что интерес­нее – есть сами старики страстные нюхальщики, которые однако же остерегаются друг дружку и где-нибудь в уединении набивают свои носы этим сатанинским зельем. Конечно упо­требление табаку – обстоятельство само по себе ничтожное, но в применении к старообрядцам оно имеет важное значение. Священники из молодых стараются по возможности сближать свою паству со здравыми понятиями, и знаменские старообрядцы некоторым образом уступают благоразумным внушениям. Во время моего последнего пребывания в Знаменке квартировал полк. Солдатам нужно было говеть, и полковой священник служил в единоверческой церкви, пользуясь даже кое-чем из утвари. Это уже значительный шаг вперед. Мне кажется, что если бы и прежде следовали системе терпимости, сближение сделалось бы более доступным. Вся разница в некоторых неточных выражениях, в нескольких обрядах, – и вот доказательство как недействительны строгие меры. От преследования произошли самые вредные расколы; но предел статьи не дозволяет распространяться об этом предмете.

Занятия знаменцев

Знаменские жители преимущественно земледельцы, но многие уже разводят прекрасные сады, каких, смело можно сказать, нет нигде на Днепре, даже в местах, одаренных более удобною почвою. Начало этого полезного дела положено семейством Поляковых. Один из них ездил в Крым и Бессарабию учиться уходу за виноградом, и благодаря его деятельности и доброму примеру – теперь в Знаменке разведены прекрасные виноградники. У братьев Поляковых превосходные сады, и я пробовал вино, которого приготовляется около тысячи ведер в год. Конечно вино это низкого качества, но заслужи­вало бы во всяком случае похвалы и поощрения. Между тем, местный откупщик употреблял всевозможные проделки, чтобы помешать развитию новой промышленности и хлопотал о запрещении продажи знаменского вина, мешающей операции откупа. Поляковы приуныли было, зная могущество этого учреждения; некоторое время не смели продавать вина, но не смотря на все усилия и ходатайство откупщика, никто не решился действовать прямо против положительного закона. Все виноградное вино, выделываемое в Знаменке, распивается на месте, и поселяне находят его не только вкусным, но и забирательным. Виноград сбывается также на большом пространстве вместе с прочими фруктами: грушами, яблоками, абрикосами и вишня­ми. Из последних славится так называемая «золотная вишня», цена которой доходить иногда до 3 рублей серебром за пуд. Плоды сбы­ваются вверх: в Никополе, Екатеринославле, Кременчуге, иногда и дальше, а вниз водою: в Бериславе и Херсоне. Во­обще садоводство дает хорошие выгоды хозяевам, которые кроме того оставляют много плодов для собственного потребления, в особенности сушат для зимы груши и сливы. Еже­годно под сады занимаются большие новые пространства, и есть надежда, что лет чрез десять вся Знаменка покроется виноградниками и фруктовыми деревьями. И теперь уже это селение тонет в зелени, а в апреле, когда цветут сады, представляет необыкновенно живописный уголок, но уголок, никогда не посещаемый проезжими, потому что здесь не пролегает почтовая дорога.

Обычаи знаменцев, масляница

Знаменцы сохраняют обычаи великорусские. Женщины оде­ваются в ситцевые платья и сарафаны, подпоясываются на груди и покрывают головы цветными платочками. Многие ходят в коротких рубашках. Мужчины носят кафтаны и поярковые шляпы, и взрослые не бреют бороды, что у старообрядцев считается также в числе необходимых добродете­лей. Староверы и до сих пор малоруса называют «скобленое рыло». Молодежь по праздникам и вечерам собирается вместе петь песни, в числе которых попадается много хоровых солдатских и даже в исковерканном виде романсы, распе­ваемые в барских девичьих и лакейских. На масляницу у знаменцев проявляется чисто русская натура: я не говорю о пьянстве в последние дни масляницы, – и малорусы умеют вы­пить в свое удовольствие, но, начиная с четверга и до полу­ночи в воскресенье по улицам Знаменки происходит самое шумное катание. Здесь несутся и действительно удалые тройки с бубенчиками, и пары, и одноконки. Мне, однако же, не прихо­дилось видеть катанья в санях, а все это разъезжало по грязи, во время страшной распутицы, на колесах. Попадались и так называемые ряженые, но в Знаменке маскарад заклю­чается или в вывороченном тулупе, или в соломенной шляпке, хотя и эти костюмы возбуждают шумный крик одобрения. На тройках катаются молодые парни, иногда девушки, а за частую те и другие с веселыми песнями, размахивая платками и ухитряясь щелкать подсолнечниковые семечки – этот не доро­гой десерт русского человека. Случается также, что в те­леге, запряженной одной лошадью, сидят душ двенадцать нарядных девушек с красными довольными физиономиями, со звон­кой песнью, и плетясь по неволи шагом, провожают масляницу с твердым убеждением, что они тоже катаются. В таком случае проносящиеся на тройках парни, подшучивают – и с обеих сторон сыпятся остроты, с бойких троек мимолетные, – с одноконки продолжительные и часто довольно едкие, хотя и не достигающие цели. Но интереснее всего ребя­тишки верхами, иной раз в числе нескольких сот, нося­щиеся с одного конца улицы до другого, а большая улица в Знаменке не менее двух верст длиною. Иногда они строят что-то в роде взводов, и с гиком и криком летят стремглав, угощая клячонок плетью, ногами, поводьями, догоняя телеги или давая встречным дорогу. Только дряхлые старики и старухи не принимают участья во всеобщем увеселении, но и те, завернувшись в шубы и не редко держа на руках внучат, сидят на завалинках и ведут между собою речь, вероятно о давнопрошедшем.

Случай с табаком

Мне привелось провести в этом году масляницу в Знамен­ке, и меня забавляло это неугомонное беспрерывное движение, которое, если не могло мне доставить удовольствия, по крайней мере, разнообразило зимнюю мертвенную тишину деревни. Квар­тира у меня была порядочная, и несмотря, что я стоял у одного из старообрядческих аристократов, несмотря, что передний весь угол украшен был староверческими иконами, перед которыми постоянно теплились лампады, хозяева мои склонялись некоторым образом к прогрессу. Одна стена укра­шена была чисто светскими изображениями, представляющими сцены эротического содержания, воспроизведенные дешевыми московскими литографиями; а пониже висел целый ряд модных парижских картинок, обделанных каким-нибудь аматером в бумажные рамки. На комоде лежали: красивое издание «Земная жизнь Иисуса Христа», с. преосвященного Иннокентия, один № Библиотеки для чтения 1847 г. и новейший песенник. Признаюсь, мне стало немножко совестно, когда я разложил свои вещи по приезде и хозяйка вошла в мою комнату, и совестно потому, что я раскрыл ящики с сигарами, которые отсырели в дурную погоду в дороге. Хотя конечно я имел в виду курить, однако взгляд, брошенный хозяйкой на сигары, заставил меня покраснеть, как случалось крас­неть, когда бывало инспектор наш открывал присутствие табаку в студенческой квартире. Хозяйка моя оказалась однако же особой несколько эмансипированной и обратила преиму­щественно внимание на книги, занимавшие весь диван, которые выложил я из чемодана с целью отыскать какое то необхо­димое издание.

– А что, батюшка, чай книги-то у тебя все басурманские?

– Есть грех, хозяюшка, возишь и басурманские.

– Так что ж в них пользительного то? Аль наши онемечились, офранцузились? Ведь я видала господ, так знаю, что они не ступят, чтоб не ломать языка.

– Язык-то ломать ломают, а книги у нас пишутся по-нашему.

– Так зачем же тебе иностранные?

– Нельзя и без них.

– Так.

– Ведь не все же у нас свое; примером и в вашем быту покупаете же что-нибудь заморское.

– Вестимо покупаем за грехи наши.

– Какой же тут грех! Все сотворено нам на пользу.

– Что и говорить. А табачище куришь, соколик?

– Грешен, хозяюшка.

– То-то. Не кури хоть в переднем углу. Пост находит, надо и о душе подумать. У нас тоже завелось между моло­дыми и не дохнет иной молокосос без сигарки… Мы все видим, да сила солому ломить, – не то ноне время.

И старуха, взяв с комода несколько чашек, с поклоном вышла из комнаты. Исключительное ли положение здешних староверов, или действительно время начало брать свое, но столкновение с знаменской хозяйкой не то, какое было у меня в Орловской губернии много лет назад, когда еще я служил в военной службе. Помню, как после долгого томительного пере­хода, пришел я в одну большую деревню. Меня вымочил дождик и я, переменив платье и белье, уселся на лавке по­курить в ожидании обеда. Хозяйка вбежала ко мне как поло­умная, бросилась к переднему углу и начала срывать иконы, крестя и обдувая их, с проклятиями на антихриста, и вынесла образа в исступлении, пожелав мне задохнуться от сатанинского зелья.

Трудолюбие знаменцев

В Знаменке народ, сколько мог я заметить в разное время, трудолюбивый, и пьянство не состоит в числе его неизбежных качеств. Кто и говорит, поселянин не прочь при случае наведаться под значок (* В Новороссии этим можно заменить известное выражение «под елку». По отсутствии ели, местные откупщики над питейными домами вывешивают на шестах белый флажок, который издали указываете любителю увеселительное заведение), но на это есть свое время. Из разговоров с простолюдинами я вывел однако же заключение, что они недовольны сельским и волостным начальством. В какой мере это справедливо – не знаю, но если все в один голос выражают неудовольствие, мне кажется, здесь не должно быть сомнения в каких-нибудь весьма уважительных причинах. Знакомые мои много мне рассказывали о затаенных прогонах, которые следовали жителям за подводы, взятые для надобностей военного времени. Говорят, что деньги эти высланы для раздачи жителям, но где и зачем они остано­вились, почему не достигли своего назначения – об этом разведывать я не имел ни времени, ни возможности.

Тяжба крестьянина Никиты Голубова

Любопытное есть лицо в Знаменке – крестьянин Никита Голубов, не собственно как личность чем-нибудь замечательная – он умный растороп­ный мужик, каких много – но интересен собственно по своему процессу с купцом Агарковым. Купец этот самовольно отнял у него 75 штук овец, кажется в 1841 году, и, несмотря на все улики и свидетельства, дело до сих пор не приведено к окончанию. Для любопытных прилагаю сведения кому подавал Голубов прошения:

1842 апреля 7, начальнику Днепровского округа.

1842 мая 22, ему же.

1842 декабря 17, в Таврическую палату государственных имуществ.

1845 февраля 25, Таврическому гражданскому губернатору.

1845 августа 15, ему же.

1845 января 12, ему же.

1815 января 12, Мелитопольскому уездному стряпчему.

1846 февраля 5, Мелитопольскому земскому суду.

1847 февраля 12, Таврическому губернскому прокурору.

1850 марта 25, ему же.

1852 марта 1, ему же.

1854 мая б, ему же.

1858 февраля 15, Таврическому гражданскому губернатору.

1859 января 15, ему же.

Не правда ли, случай весьма назидательный, свидетельствующей о состоянии нашей юстиции, особенно в неизвестных миру захолустьях. Как ни говорите о недостаточности жалованья наших чиновников, о несовершенстве законов, а подобные дела, как Никиты Голубова – и им несть числа – свидетельствуют о вопиющих злоупотреблениях, о не менее вопиющем равнодушии к пользам ближнего, и, наконец, о печальном сознании, что в приложена законов существует произвол, неподверженный строгой ответственности. Если Агарков завладел овцами пра­вильно – оставить их в его владении и обвинить Голубова; если последний прав – заставить Агаркова возвратить овец и наказать его за самоуправство. Но каким же образом тянуть дело 17 лет, упражняясь в многосложной переписке, подшивая к нему разные отзывы, подводя статьи законов? Пусть самые жаркие защитники нашей юстиции скажут мне только: на каком основании можно вести столь долго подобное дело, и я смирюсь пред их доводами. Я не адвокат Голубова, совершенно не знаю купца Агаркова, не знаю даже кто из них прав, кто виноват; но мне хотелось бы разъяснить хоть для себя: каким образом все прошения Голубова, приняты, помеченные, переданные куда следует для зависящего распоряжения, не могли до сих пор не только подвинуть дело к окончанию, а даже не возбудили, по видимому, никакого действия со стороны блюстителей правосудия. Здесь главное не личность того или другого из тяжущихся, но факт, совершаемый в наше время, когда от всех только и слышишь громкие слова: истина, добросовестность, честность и т. п.

Бывший монастырь и имения барона Штиглица (Карайдубин, Ушкалка, Бабино, Рогачик)

Но пора в дорогу. За селением на Мамайсурке стоял мо­настырь, от которого остались едва заметные следы; но он не уничтожен, а только переведен ниже к Алешкам. Вид отсюда превосходный. Здесь плавни принимают необыкновенно широкие размеры, я полагаю ее менее двадцати верст, и под группами тенистых деревьев, перерезанных протоками, взор различаете на противоположном берегу Покровское и Капуловку – два места, памятные в истории Запорожья и описанным мною в Морском Сборнике 1858. Следуя по берегу над Конкой и миновав Знаменскую межу, вы вступаете на земли барона Штиглица, которому принадлежать четыре деревни сряду: Карайдубин, Ушкалка, Бабино и Рогачик. Последняя эта деревня называется Панский Рогачик, для различая с огромным казенным селом того же имени, расположенным в степи на чумацкой дороге. Четыре эти деревни не отличаются одна от другой ничем особенным и потому во избежание повторений, я скажу о них вообще, что удалось мне заметить во время путешествия.

Я уже прежде, при описании правого берега, говорил довольно подробно о состоянии крестьян барона Штиглица, и здесь придется сказать тоже самое, а именно, что нет ничего утешительнее, как жить в деревнях этого помещика, где на людей всегда смотрели и смотрят как на людей, и где души уважаются как человеческая христианские души. Живут они вообще хорошо, может быть даже лучше иных казенных, в особенности тех, на чью долю выпадают не слишком чистые личности окружных начальников. Пролетариев, кажется, нет, ибо у барона Штиг­лица человеку, обедневшему по какому-нибудь несчастному слу­чаю, оказывается помощь разными способами. У барона главное внимание обращено на овцеводство, хотя и хлебопашество в довольно большом размере. Некоторые из жителей, следуя примеру знаменцев, начали разводить виноград, который растет успешно и обещает новый источник доходов. Днепр подходит здесь близко к Бабиной и Ушкалке; кроме того, течет Конка, соединяясь с Рогачицким лиманом и, кроме того, в плавне множество озер и протоков. Рыбы много, и хотя экономия отдает главные места, однако жители могут ловить для своего потребления, чем они и пользуются, имея для всех постов необходимое подспорье. Против Карайдубина лежит остров того же названия, принадлежащей Никополю, где устроен очень хороший рыбный завод, содержимый на откупу никопольским купцом Захарченком.

Кривое Колено на Днепре

Немного пониже Днепр круто поворачивает вправо к западу и идет к херсонскому берегу, к деревне Гирлам, образуя если не прямой, то не очень тупой угол, что и составляет так назы­ваемое Кривое Колено, столь страшное для судоходов, осо­бенно в малую воду. При самом лучшем попутном ветре, верховом или низовом, дойдя до Кривого Колена, судно спускает паруса и бросает якорь, потому что лавировать нет ника­кой возможности, да и нельзя воспользоваться хоть частью ветра, ибо по берегам растут большие деревья. Случается, что на Кривом Колене суда простаивают неделю и более. Тянуться бичевою не было обыкновения, при том же весьма еще недав­но приступлено к очистке бичевника по распоряжению путейского ведомства, и я не знаю прорублены ли деревья и в на­стоящее время. У правого берега Днепра, при крутом пово­роте постоянно образуются мели. Пароходам вообще по этой необходимо иметь опытных лоцманов – иначе могут случаться неприятные истории.

Рассказы Кузьмы Хвостенко о способах закрепощения крестьян в Таврии

В деревне Бабиной живет чрезвычайно интересный старик Кузьма Хвостенко, которому, по его словам, более 90 лет, и действительно события, каких он был очевидцем, подтверждают его преклонный возраст. Впрочем Кузьма еще бодр, ходит довольно прямо, хотя, как признается, не может уже пройти версты без того, чтобы не присесть для отдыха. Как все глубокие ста­рики, Кузьма очень богомолен, часто посещает Рогачик (в одном этом селе есть только церковь), смотря на жизнь с тем убеждением, что не сегодня-завтра должен ее покинуть. Зная это убеждение и искреннюю религиозность старика, я с тем большим вниманием прислушивался к его рассказам, уверенный в совершенной правдивости сообщенных им фактов. По малорусскому обычаю, сперва он отделывался лако­ническими ответами, дышавшими недоверчивостью; но впоследствии мне удалось заслужить расположение Кузьмы знанием языка, нравов и обычаев, знанием по истории того, чему он был свидетелем, а главное простотою в обращении с простым людом, что, конечно, передано было ему моими хозяе­вами. Хвостенко сделался разговорчив, и его рассказы были для меня весьма любопытны. Жалею, что нельзя передать бесед этих целиком, так как они выливались по-малорус­ски, все равно – придется прилагать перевод; а у старика слова необыкновенно своеобразны и нередко попадаются энергические народные выражения.

Хвостенко с отцом жил в Капуловке, которая тотчас по уничтожении Сечи как из земли выросла, и даже добре было сперва жить, но после паны начали притеснять народ. Тогда еще по краю много «вешталось» Запорожцев, кто существовал «из копейки», т. е. из припасенных денег, кто сидел, по старому, зимовником, а кто просто живился на счет ближнего. Но разбой или грабеж последних сечевиков нельзя было подвести под уровень обыкновенных разбоев, потому что в нем таились начала особого направления. Подобный лугарь не жил собственно для приобретения денег каким бы то ни было образом, но грабил с разбором, преимущественно богатых да евреев, а бедным уделял непременно, смотря по возможности. Это были особого ро­да коммунисты, остававшиеся верными своему принципу до последних минуть своего существования. Воспитанный на преданиях матери –Сечи, первым законом которой была ненависть к жиду и ляху, лугарь, при встрече с этими национальностями, не задумавшись нападал на них, убивал без пощады и обдирал до нитки, позволяя себе и жестокость и дикие издевки и все, чти могло только придти в голову необузданному и зверскому самоуправству. Купца из русских грабил просто, действуя угрозами, и в крайних только случаях, при сопротивлении употребляя оружие. С более же простыми дорожными он бывал снисходителен: возьмет хлеба или других съестных припасов, у чумаков наберет рыбы, соли, потребует немного денёг и разопьет баклагу водки. Кузьма Хвостенко был уже «погоничем» (*Погонич – собственно погоняльщик волов у плуга. Если кто говорит: «я уже був погоничем», этим определяют возраст от 9 до 12 или 13 лет), когда отец его задумал переселиться из помещичьего села на вольные земли и отправился в Каменку, описанную в начале этой статьи. Дело было осенью (вероятно опосле Юрьева дня, когда крестьяне могли оставлять владельцев). В Каменке старику не посчастливилось. Приближалась зима, крова для семьи никакого не было, и отец Хвостенка, прослышав, что в Ушкалке стояла пустая землянка, решился оставить там семей­ство, а сам собрался удариться на разведки ниже, в Казачьи Лагери. Действительно в Ушкалке нашлась хорошая зем­лянка, оставленная каким то крестьянином, перешедшим на вольные земли, где старый Хвостенко, оставив жену и детей, поехал в Казачьи Лагери записаться в тамошнее общество. Последнее обстоятельство не представляло никаких затруднений, и счастливый отец семейства радостно спешил к своим в Ушкалку, где ожидала его, однако ж, не весьма утешительная доля. Экономия князя Вяземского арестовала всю его «худобу» (собственно имение, но иногда скот, и именно в этом случае, надо принять последнее значение). Экономия держала худобу Хвостенка «около шести лет» под присмотром, «чтоб он привык и остался в Ушкалке». Мера действительно достигшая своей цели. «От тобі и перейшлы на вольні землі?» – вы­разился Кузьма, ударив руками о полы своего кожуха. Интересен рассказ его, каким образом укрепляли помещики крестьян, поселившихся на их землях под известными условиями, основанными на взаимном договоре.

И теперь крестьяне не знают никаких правительственных распоряжений, а в ту отдаленную эпоху и подавно никому не было известно о готовившейся отмене вольного перехода. На Таврическом берегу, где помещики успели занять себе огромные пространства в лучших местах при воде, селились и беглые крестьяне, и во­енные дезертиры, и малорусские казаки, выходившие по бедности и тесноте прежних селищ, и, наконец, мелкопоместные дворяне, которые, продав свои именьица в Малороссии, шли в степи разводить скот и заниматься земледелием за самую небольшую плату местным владельцам. Вероятно, по стачке с уездными властями, и узнав заблаговременно о ревизии, по­мещики хитро приступили к делу. Сзывать людей посемейно и записывать их в ревизию – казалось им неблагоразумным по весьма простой причине, что крестьяне, смекнув, могли бы разойтись кто куда попало, а потому помещики записывали се­мейства, расспрашивая в соседних избах. Ревизские сказки отправлены по назначению, народ ничего не знал, как вдруг приходит известие, что где кто поселился, там должен и оставаться и, кроме того, работать барщину. Крестьяне всполо­шились, не послушались, но как наш народ уважает законность, то, считая новый порядок притеснением помещиков, отправили депутатов в алешковский суд искать защиты. В Алешках приказали выборным возвратиться в дома и ожи­дать суд, который имел выехать. Между тем паны насто­ятельно требовали работы и начали уже обращаться с людьми не по-прежнему. Наконец приехал суд; но в сопровождении Донов (донских казаков), которые не успели расседлать ко­ней, как пошли сгонять народ и заперли в кошары. Кругом поставили караул, а остальные Доны бросились в плавни резать лозу. Суд между тем в помещичьем доме гулял с песнями, пляской, и бутылки летали за окошки. На утро судо­вые паны вышли к народу и старший велел стать всем по сословиям. Так все и стали: дворяне к дворянам, гетьманцы к гетьманцам и т. д. Опять таки старший пан ото­звался к кружку дворян:

– Вы дворяне?

– Дворяне.

– Вы знали, что пишется ревизия; отчего не подавали прошения на вольные земли?

– Мы не знали.

– Хорошо. Слушайтесь же теперь пана и работайте ему панщину.

– Мы сами дворяне и не будем работать помещику.

– Вы не дворяне, а крестьяне. Так не хотите слушаться?

– Нельзя, мы сами дворяне.

– Гей, Доны!

Являлись Донцы, клали дворян и секли их без милосердия. Который покорялся, того отпускали, а который не покорялся, того секли жестоко, отливая водою.

Дошла очередь до малорусских казаков.

– Вы казаки?

– Казаки.

– Вы знали, что пишется ревизия, отчего не подавали прошения на вольные земли?

– Мы ничего не слышали, нам пан не сказывал, а записывал нас обманом.

– Вот я вам дам обмана. Теперь вы крепостные, слу­шайтесь пана и работайте ему панщину.

– Мы люди вольные, царицины, а пану работать не хотим.

Однако же как задали им «секуцию», они покорились. Беглые крестьяне и дезертиры, видя, что «непереливки» (* дело плохо), согласились. Беглых крестьян и старых солдат оставили, а молодых солдат попроводили в Алешки.

– Таким то побытом вольные люди сделались панскими! – заключил Кузма. И вот мне довелось слышать, что милосер­дый царь опять дарует нам волю. Я, может быть, и не до­ждусь, детей у меня нет, так хоть дети детей «покоштуют», что такое воля на свете.

– Правда, дедушка, вы будете свободны. Но мне кажется, у барона хорошо и крепостным.

– О, поддержи его Бог на свете; пан, каких не найдешь, что и говорить… А воля!…

И старик покачал головою.

Так вот как прививалось в Таврии и, вероятно, во многих местах Новороссии, крепостное право, за которое сильно ратовали многочисленные поклонники старины и даже некоторые из них не стыдились провозглашать печатно, что «крестьяне – ближайшая их семья, божескими и человеческими законами вверенная их попечение». Крепостное право конечно пало без­возвратно, разные ухищрения иных представителей привилегированного сословия не приведут к желанной цели – уничтожить рабство на бумаге, а на деле оставить ту же барщину и ту же личную зависимость; но любопытно и для будущего сохранить память о том, какими средствами деды наши приобретали себе крестьян в конце XVIII столетия.

О фактах, подобных опи­санному, доводилось мне слышать в разное время, но более как о предположениях, основанных на теории вероятностей, или как о предании, исказившем уже некоторым образом событие; но когда рассказал мне это очевидец и такой разумный, славный старик как Кузьма Хвостенко, – я твердо убежден, что во многих местах дело происходило подобным образом.

Татарское кладбище у Бабино

Хвостенко мне говорил также, что на его памяти было еще около Бабиной татарское кладбище, надгробные памятники которого долго служили материалами для разных построек.

Старый монастырь в балке Чернечья

За Рогачиком пересекает местность большая балка Чернечья, чрезвычайно каменистая, в верховьях которой, как говорят, есть пещера, и где по преданиям был какой-то мо­настырь, но когда – никому неизвестно.

Ляпатиха (Большая Лепетиха)

Переправившись еще чрез две балки Голую и Пуцину, вы ведете в селение Малую Ляпатиху или в Лепетиху, как называют официально. При подобных разногласиях я принимаю сторону народа и держусь местных названий. Малая Ляпатиха основана в начале столе­тия выходцами из Курской, Полтавской и преимущественно Чер­ниговской губ. Селение замечательно только тем, что все по­строено из камня, начиная от домов до заборов и самого последнего сарайчика, чему много способствует глубокая бал­ка Пуцина, изобилующая камнем. От смешения наречий говор образовался немного странный для непривычного уха, но за­метно преобладает акцент черниговский, утративший впрочем свое двоегласное о (уо).

Рыболовством здесь очень мало занимаются, но земледелие и скотоводство дают порядочные доходы.

Верстах в десяти ниже лежать огромное село Большая Ля­патиха, жители которой состоят из велико и малорусов, и, хотя Днепр подходить здесь прямо к деревне, Однако в Ляпатихе нет никакого судоходства. Встречая подобное обстоя­тельство на такой большой судоходной реке как Днепр, можно только заключить, что сюда собралось разнородное население из степных мест: я нахожу подтверждение этой ги­потезы в том, что лучшие рыбаки произошли непременно от приречных выходцев. К Ляпатихе пристают лодки, но жи­тели ее не имеют ни одного суденышка, да и грузит хлеб здесь единственный торговец еврей, он же и содержатель обы­вательской почты. Как-то грустно смотреть на село, кажется с 5000 жителей, у которого Днепр под боком, прямое сообщение с Одессой, хлеба вдоволь, есть капиталы значительные для крестьянского быта, и никакого даже зародыша промышлен­ности. Пусть земляки мои – малорусы медленны во всем и дер­жатся крепко дедовских обычаев, но здесь довольно и. великорусов – племени промышленного: отчего же этот застой, эта мертвенная тишь?…

О Большой Ляпатихе старики рассказывают, что она прежде была господская, помещика Шуазеля, но со смертью госпо­дина, оказавшегося совершенно без всяких наследников, отошла в казну. Здесь же Конка падает в Днепр.

Панские Каиры (Князь-Григорьевка)

Невдалеке лежит селение Панские Каиры или как называет­ся официально Князь-Григорьевка господина Рахманова. Место грустное, не по своему положению, ибо над Днепром нет некрасивых местностей, но я не знаю отчего оно наводило на меня безот­четную тоску. Господский сад возделывается порядочно и заведен уже виноградник, доставляющий вино довольно низкого качества; но у крестьян, как водится, нет никаких деревьев, исключая кое-где торчащих акаций. Рыболовство незначительное. Люди вообще бедны и не могут похвалиться бытом, по случаю стеснения от экономии, имеющей в виду соб­ственно лишь пользу владельца – обычай, конечно существующий и во многих других имениях. Есть крестьяне, у которых как выражаются малорусы, и «кішки нема у хаті» (нет и кошки в избе), чем доказывается крайнее убожество, и как носится слух, вообще обхождение с людьми весьма негуманно.

Не доезжая селения, против балки Широкой, Конка снова вырывается из Днепра и течет уже особо до самой Каховки.

Заводовка (Завадовка)

Переехав балки Каирку и Вербовую, встречается селение Заводовка князя Кочубея. Помещичье хозяйство хорошо устроено, есть небольшое рыболовство, начали заводить виноград. Но крестьянам чуть ли не хуже, чем в Панских Каирах, по крайней мере, в этом случае можно основаться на поговорке: «глас народа – глас Божий». Помещик сам не живет здесь, а приказчик пользуется в окрестности нехорошей репутацией. Хотя впрочем единственный раз, когда я адресовался за ло­шадьми в экономию, мне было оказано полное гостеприимство, но во-первых это было вследствие генерал-губернаторского открытого листа, а во-вторых во владельческих экономиях де­лаются всегда распоряжения об угощении проезжих. Может быть, меня даже сочли чем-нибудь важнее станового. В разных концах деревни заходил я в избы выкурить сигару, ку­пить молока, попросить изготовить какое-нибудь незатейливое блюдо, и однажды только попал на хозяина, который живет еще кое-как, а остальные изнурены работой и отягощены до чрезвычайности.

Горностаевка (Сапатая)

Из Заводовки дорога тянется по берегу, по большей части по оврагам и косогорам, наделяя путешественника толчками. И вот, наконец, вы переезжаете огромную балку, называемую «Сапатая», за которой лежит большое казенное село Горностаевка. Здесь живут великорусы и малорусы, поселившиеся в начале столетия. О названии села носятся в народе два предания. Иные говорят, что названо оно так по случаю близо­сти окопа, сделанного генералом Горностаевым, а другие, что когда осадчий (Гаврилко) спрошен был в Симферополе, ка­ково новое место, выбранное под село, то он отвечал: «там только водиться горностаям», и будто бы от этого произошло подобное наименование. Старики, впрочем, утверждают, что но­вое село долго еще называлось Сапатою, по имени значительной балки, о которой упомянуто выше. Жители занимаются земледелием и скотоводством. Оба племени, по возможности, дер­жатся своих обычаев и твердо сохранили свои наречия. Но малые дети говорят уже каким-то смешанным языком, и между последними во время споров вырываются выражения: кацап! хохол! Мазепа!

О пьянстве

Я заметил, однако же, что в Горностаевке кабак усерднее посещается жителями, чем в дру­гих деревнях; по крайней мере, сколько я ни бывал здесь, у дверей питейного заведения всегда сидела толпа, и по разговорам видно было, что добрые люди не без цели заходили к целовальнику. Не относясь никогда к чиновным простолюдинам за сведениями, потому что вообще все эти старшины, сотские и писаря выводят меня из терпения своим раболепством, я избираю для бесед своих какого-нибудь селянина, которой не видел бы во мне чиновника. Последний раз про­езжая чрез Горностаевку, я разговорился с одним малорусом, который, по своему добродушному виду и веселой улыбке, казался мне приятным собеседником.

– Скажи пожалуйста, начал я после разных разностей об урожае, рыбной ловле и т. п., – вы ничего не слыхали о тех селах, которые дали зарок не пить водки?

– Как не слыхать – слыхали.

– Кто же вам сказывал?

– Да целовальник сказывал.

– Быть не может! Сам целовальник?

– Да вот на прошлой неделе. Мы зашли с кумом да за­стали там свата Матвея и еще кацапа Еремку....

– Из чего же зашла речь?

– Да видите ли, я похвалил водку. Точно у нас водка и забирает, и не вонючая, как у других, и таки правду сказать – нет лучше ни в Каирах ни в Ляпатихе.

– Ну?

– А целовальник и говорит: ведь вот, ребята, примером наш откупщик старается, несет убытки и уж как радеет добрым людям, да и другие стараются точно также. «Ну нет, – перебил кум Степан, – хоть бы и в Ляпатихе, черт знает что за водка». – «Бывает, – молвил целовальник, – ну, да без этого нельзя. Вот, братцы, начали проявляться безбожные люди, которые зарекаются не пить водки, да не только сами не пьют, а и других вводят в грех!». – «Как, – спросил опять таки кум Степан, – не пить водки никогда?». – «Не пить и баста». – «Что ж они пьют?». – «А ничего, так и пропадают как собаки». – Уж подлинно собаки, сказал кацап Еремка». – «Так видите ли, – заговорил целовальник, – если Боже сохрани и у нас проявится такой антихрист, то заплевать ему глаза». – «И в расправу потащить, – отозвался кум Степан, – это ни на что не похоже». – «То-то же, – сказал целовальник, – вы, братцы, не слушайте, если кто станет вам говорить богопротивный слова». – «Еще б мы послушались, – ото­звался я, – да скорее мы откажемся от хлеба, чем от нее». А вам случалось видеть таких людей, что не пьют водки, спросил меня мой собеседник, – или это только рассказывают?

– Видел и не одного, отвечал я, принимая ложь на душу, потому что по моей дороге нигде не попадались вновь появив­шиеся общества трезвости.

– Что ж, их начальство принуждает?

– Боже сохрани! Сами они добровольно отказываются.

– Так стало быть они величайшие дурни! И таких целое село?

– Целое село как есть.

– Ну, а как же они, если сойдутся в расправу по како­му-нибудь мирскому делу – и тут не пьют?

– Нет.

– А на крестинах, свадьбах, похоронах?

– Не пьют.

– Так это быть не может.

Здесь я начал подробно рассказывать моему новому знако­мому все, что знал об обществах трезвости, и упомянул о таких, где крестьяне сговорились не пить собственно в кабаках, но дома употребляют по чарке, по другой во время семейных торжеств, или праздников. Трудно было обратить подобную натуру, как мой собеседник, и если подумать, что беднякам не только никто не растолкует о вреде от пьян­ства, но еще станут всеми силами поддерживать пьянство, то не скоро трезвость привьется к нашим простолюдинам. Я, однако же, попытался (прошу извинения у откупщиков) еще побеседовать с интересным горностаевцем.

– Почему бы вам лучше не пить вина или пива?

– Вино дорого, а пива у нас нет, да этим и не нальешься.

– Вино совсем не дорого, а гораздо дешевле водки. Да разве нее ты непременно пьешь для того, чтобы валяться по улице?

– Когда глотаешь чарку, то никогда и в голову не при­ходить, что будешь, словно свинья, лазить под плетнями, а там когда разберет – черт знает где и сила пропадает из ног. Известно, пьешь для того, чтоб зашумело в голо­ве. Ну, а у вас как пьют? – вдруг спросил он меня и прищурил глаза.

– Пьют сколько следует.

– Да вы купцы?

– Купцы.

– А откуда?

– Из Черномории.

– Так вы говорите, купцы пьют понемногу! Нет, видел я, как в Каховке пьют купцы, только держись. А па­ны, на что паны, – и те не оставляют на донышке. Ей Богу, иной «набражится» куда хуже нашего брата и на ногах не устоит, и языком не ворочает, так что смешно смотреть, а все командует. Не хотите ли, сходим, я вас «почастую» (попотчую).

– Благодарствуй, я не пью, да мне и некогда.

– Только пол-штофика. Вы мне понравились.

– Не могу, право некогда, спешу в Каховку.

– Жаль, а вы полюбили бы нашего целовальника, славный «чоловяга» (увел. от сл. человек).

После того я взял себе за правило везде беседовать с крестьянами о трезвости, и если бы свесть все мои беседы по этому случаю, можно бы напечатать целый том самых убедительных доказательств, как многие лица, имеющие влияние, стараются внушить народу, что мысль о трезвости не только мысль дикая и нелепая, но даже вредная для общественного спокойствия.

Каиры (Западные Каиры)

Из Горностаевки, отправляясь по берегу, вы переезжаете балку Широкую и потом пред вами покажется большая группа ветряных мельниц. Это огромное казенное село Каиры. Читатель помнит, что недавно попадалась уже нам деревня этого имени. Старожилы говорят, что казенные Каиры в прежнее время назывались западными, а «Панские» – Мечетскими, нет сомнения, что в последних сохранились остатки ме­чети (*Вот что встречается в Истории о казаках запорожских кн. Мышецкого: 19) Река Мечетная Каирь расстоянием от Сухой 20 верст. Течение имеет из степи до Днепра 30 верст. На оной Мечетной, в древние годы, бывало городище и мечеть, татарского владения. 20) Река Западная Каирь, расстоянием от Мечетной 10 верст. Течение имеет из степи до Днепра 30 верст (стр. 63)). Западные же Каиры получили название оттого, что стоят словно в западне. Здесь все малорусы, преимущественно из Полтавской губернии. Из числа первых поселенцев я знаю одного старика – выходца из Кобелякского уезда, который был певчим в Полтаве, еще во времена генерал-губернаторства князя Куракина. Он рассказывал, мне о пирах и обедах у тогдашних вельмож. По его словам, во всем было великолепие, а «напитки» и «наедки» превосходили всякое вероятие – «ни в сказке сказать, ни пером написать». Но он и до сих пор не может понять одной странности: певчих всегда заставляли петь «простые мужицкие песни».

– Какие мы знали концерты, панские припевы – просто на чудо; нет, велят петь «Гриця», «Сагайдашаного», «Ой за гаем, гаем» и разную, простоту, что парубки и дивчата поють на улице.

Дикие лошади

Рыболовство здесь незначительно, хотя и больше рыболовов, чем в прочих селениях.

Мне рассказывали старики, что не так еще давно в степи водилось большое число диких лошадей. Впрочем, по всему левому берегу Днепра, начиная от Знаменки, старожилы упоминают об этом обстоятельстве. Не больше как лет двадцать назад у каирских поселян бывали дикие лошади, разумеется пойманные жеребятами, но они никогда не привыкали к человеку, а тем более не годились в упряжь. Об этих диких лошадях рассказывают, что и теперь еще в глухих степях, где реже население – попадаются в небольшом количестве. Где они плодились – неизвестно, а видеть их можно было близь воды, куда проходили они для водопоя. Обыкновенно целым табуном кобылиц, на правах султана, заведывал жеребец, который, сле­дуя к водопою и обратно, выскакивал всегда на курганы и зорко осматривал местность. При малейшей опасности он угонял табун далеко в степь с неимоверною быстротою. В подобном косяке видали иногда лошадей в хомутах, ибо дикий жеребец отбивал при случае упряжных кобыл, которые, быв опущены каким-нибудь проезжим на пашу, уда­лялись от дороги.

Остатки турецкого моста

В плавне и теперь еще водятся дикие козы, но мне са­мому видеть их не приходилось. В конце деревни в плавне заметны еще остатки турецкого моста, о котором я упоминал при описании правого берега, именно между Бизюковым монастырем и колонией Клостердорфом. Недалеко врезывается в долину Днепра балка Каирка.

Софиевка

Миновав небольшую деревеньку помещика Белого, заме­чательную лишь убожеством крестьян, ободранными избами, да дырявым мостом, через который почти невозможно пере­браться, вы через полчаса въезжаете в селение Софиевку, принадлежащую г. Мальцеву. Здесь невольно отдыхаешь душой, потому что по всей деревне построены прекрасные каменные избы, внутри которых проглядывает даже довольство. Сюда переведены великорусские крестьяне. Находя сбыт в низовьях Днепра произведениям своих заводов, г. Мальцов приобрел это имение с целью устроить здесь склад железа, стекла, посуды, и принялся за дело со свойственною ему предприимчивостью. По берегу выстроен огромный красивый магазин, в котором и помещаются всевозможные произведения его железных, хрустальных и фаянсовых заво­дов. Кроме того, положено уже начало лесной пристани, как я слышал, в видах удешевления лесного материала, который везде вокруг продается по весьма высокой цене. Предприимчивый владелец хочет также держать здесь пароход, что, конечно, не представит ему больших издержек, приняв во внимание собственные средства для этого. Говорили мне также, но я не выдаю за достоверное, что г. Мальцов пред­полагает исходатайствовать разрешение на устройство переправы на ту сторону, прямо к шведской колонии, чтобы сокра­тить чумакам путь и дать им возможность обойти каховские пески. Для этого нужно насыпать большие дамбы чрез плавню, что, конечно, представит большие расходы, – а чрез Днепр буксировать пароходом баржи или паромы. Не знаю, в ка­кой мере справедливы слухи, но говорят, что помещик не предлагает взимать с чумаков никакой платы за переправу, в том внимании, что если все обозы направятся по этому пути, то он достаточно уже будет вознагражден покупкою чумаками разных материалов, склады которых устроятся в Софиевке. Расчет довольно верный. Если держать деготь, веревки, разные деревянные изделия, нужные чумаку, съестные припасы, табак, кое-что из одежи, и обувь, то проход 200000 фур представит большую цифру потребите­лей. Чумакам же нельзя не воспользоваться во-первых, сокращением пути, во-вторых, обходом песков, а в-третьих, даровым перевозом, который для простолюдина все таки имеет свое обаяние, если бы даже нужно было сделать и лишний десяток верст. Но, повторяю, – все это одни слухи, для которых у меня нет положительных оснований.

Рыболовство здесь порядочное, и жители могут похвалиться добрым бытом, потому что их не отягощает владельческая экономия.

Сомова Балка (Любимовка)

Из Софиевки, по не весьма хорошей дороге, перебравшись чрез крутой овраг, приезжаете вы в Сомову Балку или Любимовку, как значится официально. Овраг называется Со­мовой балкой, а потому и селение получило подобное название. Говорят, в старину эта балка изобиловала водою, и в ней водилось множество сомов огромных размеров. Жи­тели занимаются выжиганием извести, на какой предмет и устроено по балке несколько печей. Рыболовство в самом жалком виде, да и то места для этого нанимаются у шведов, которых плавни подходят к самой Конке, текущей вплоть у левого берега днепровской долины. Жители также стеснены отсутствием топлива и приобретают его или в казне, или у соседних помещиков.

Каховка

Ниже, против Берислава, лежит богатое местечко Кахов­ка, принадлежащее помещику Куликовскому, с хорошей пристанью и весьма развитою торговлей. Каховка на главном крымском тракте и в настоящее время важнейший пункте собрания чумаков, следующих в Перекоп и обратно. Читатель припомнит статью о Бериславе, в которой говорится об этом предмете. Владелец Каховки приобрел пароход, во всю весну буксирующий на баржах чумацкие обозы. Торговля местечка усилилась по этому случаю в ущерб Бериславу, о чем тоже сказано мною в своем месте. Каховка походит на порядочный городок, чему много способствует поселившее­ся здесь купечество, которое построило домы и магазины, заключив условие с владельческой экономией. Не говоря о помещичьем доме и вообще обо всей усадьбе, есть весьма приличные домишки по высокому берегу, вдоль которого размещают­ся четыре лесных двора, доставляющее строевой материал да­леко в окрестности. В низу же гостиный двор и базар, где можно достать все необходимое, и где беспрерывно толпит­ся народ, потому что на пристанях постоянно работают мно­жество пильщиков, преимущественно захожих из великой России. В Каховке есть почтовая контора и станция, и живет пристав 2 стана Днепровского уезда, которому весьма много работы, особенно во время ярмарок (9 мая) Николь­ской и (1 октября) Покровской. В продолжение всего времени путешествия по низовьям Днепра, мне удалось побывать здесь лишь на Никольской ярмарка, и признаюсь, я никак не мог предполагать, чтобы в местечке Таврической губернии мог быть такой огромный съезд торговцев и еще с предметами, на которые трудно рассчитывать большое число покупателей. За местечком, на площади, устроен большой гостиный двор с разными подразделениями, который занимается весь приезжим купечеством, и кроме того, по всем направлениям да­леко в степь устанавливаются торговцы, так что ярмарка, если считать окрестных поселян с возами, занимает несколько квадратных верст, наполненных страшной суе­той, гулом, говором, криком и вообще кипучей Ярмарочной деятельностью. В так называемом панском ряду вы найдете магазины из Одессы и Херсона с утонченными предметами роскоши и последней моды нарядами, и здесь то встретите пре­красный пол северной Таврии. Помещики вообще держатся в центре, возле херсонских лавок, на вывесках которых кроме разных товаров, значится – торговля иностранными винами. Тут же иногда, под легким навесом, происходят шумные и обильные возлияния Бахусу, а дым от папирос знакомит ваше обоняние с запахом крымского и бессарабского таба­ку, который, как водится, купцы продают за турецкий к радости покупателей и еще к большему собственному удовольствию. Я узнал, что херсонские табачные торговцы привозят сюда весь остаток от своих запасов, который не мог разойтись в Херсоне.

Но публика панского рода немного занимала меня, я преи­мущественно отправлялся на северный конец гостиного двора, где широкая улица трактиров отделяет его от части черной ярмарки. Здесь от зари до зари и далеко за полночь не умолкают песни, не перестают танцы под звуки иногда раздирательной, но всегда веселой музыки, под звон стекла и под этот, ни с чем несравнимый гул от многочисленного люду, гул, подходящий несколько к гудению пчел, если его слушать издали. В этих трактирах, огромных холстяных палатках, собирается чрезвычайно разнообразная публика, и крымское вино и разбавленная водка ежеминутно поглощают, мне кажется, большую часть выручки тех, кто вступает под тень гостеприимных заведений. По крайней мере, я не замечал, чтобы кто из посетителей пришел, выпил и тотчас же от­правлялся к своему месту. Здесь на долго пресекается путь и нередко мужик с самой серьезной физиономией, вступивший в заведение, по видимому, с целью взглянуть что там делается и выпить косушку, долго державшийся в кругу зри­телей, мало помалу подвигается к центру, теряет свою су­ровость и чрез несколько минут, увлекаемый потоком веселья или одури, выбивает трепака и вскидывает высоко на воздух неуклюжие подошвы своих чудовищных сапогов. Случалось мне видеть, что к подобному импровизированному гуляке подходила крестьянка с сердитым выражением лица и старалась вытащить его из этого омута, высказывая не весь­ма утешительные фразы, но чрез несколько времени уже сама топталась на одном месте под такт разудалой мелодии, а потом неслась в вихре одуряющей пляски.

В эти трактиры сутра приходят женщины, преимущественно молодые, принадлежащая к крестьянскому сословно, но по костюму подходящие к категории городских мещанок. В их движениях, взглядах, – много двусмысленного. Как видно, между ними и содержателями заведений заключен союз, потому что эти сирены неутомимо танцуют, начиная спозаранку. Добрый человек зашел выпить. Пропустив косушку, другую, он делается впечатлительнее к звукам музыки и с большим интересом смотрит на движения (иногда не весьма скромные) прекрасного пола. Как не угостить танцовщиц, а потом как не пуститься самому показать удаль. Народ прибывает по­минутно, толпа зрителей увеличивается, сирены сменяются одна другою, и в то время как одни сидят запыхавшись вокруг стола и вкушают откупной нектар в обществе услужливых кавалеров, другие отплясывают для услаждения зрителей раз­ные замысловатые танцы, и в том числе польку. Но днем все это весьма обыкновенно и не стоит особенного внимания. Вечером зрелище гораздо интереснее. Кроме того, что разгул шумнее, что народу больше, здесь появляются и танцоры в серых барашковых шапках с бритыми головами, и немецкие колонисты в суконных картузах, с бритыми физиономиями. Татары требуют национальной музыки и упражняются в одном углу, а в другом подгулявшие немцы кружатся с необыкно­венно комическими движениями. Иногда невольно или нарочно пьяный татарин очутится между колонистов и, став на голову, выделывает в воздухе ногами затейливые па; в другой раз проказник немец заберется к татарам и отплясывает, по­добравши свои длинные полы. А вокруг хохот, крик, песни, визг женщин… И вот толпа расступается на обе стороны, немцы и татары остановились с изумленными лицами, две музыки продолжают оглушающие пьесы, а в дверь ввалился высокий статный чумак, весь в дегте, с шапкой в одной, с батогом в другой руке, и пустился в присядку, понурив голову, не обращая внимания на публику и не редко с зажмуренными гла­зами. Публика однако же пришла в себя, начинается ропот, но чумак требует штоф или два водки, и пей кому только вздумается, а сам под смешанные звуки двух оркестров выбивает гопака, иногда припевая: «гуляй душа без кунтуша и т. д.». Всю ночь на пролет в этих балаганах совершаются гомерические попойки, но надобно правду сказать, в числе совершающихся сцен весьма редко происходят трагические, разве заметны физиономии с подбитыми слегка глазами или с не очень расквашенным носом, т. е. до такой степени, что наш простолюдин не обращает еще внимания иной раз по благодушно, другой по отношениям, и наконец еще и потому, что следуя ветхозаветному правилу воздал око за око и зуб за зуб, в свою очередь. Женщины здесь однако же не производят беспорядков, или лучше сказать, не служат предметом ссоры между пирующими.

На противоположной стороне помещаются ресторации и чайные трактиры, где не происходит уже оргии, но поглощается чай в большом количестве и потребляются разные съестные припасы, достигающие, посредством приготовления, того отталкивающего качества, которое может заглушить аппетит самого невзыскательного потребителя.

В прошлом году, кроме двух трех простонародных балаганов, устроен был цирк бродячею труппою вольтижеров, и приезжал зверинец. В этих двух местах собиралась публика, в одном удовлетворить своему любопытству, в дру­гом провести вечер. Интересно было видеть перед зверинцем возле огромных вывесок, представлявших невозможных диких зверей в разных неестественных позах, – как толпи­лись степные татары и если самый одушевленный разговор со свойственной этому народу жестикуляцией. В цирке тоже иные мурзы (татарские помещики) наивно выражали свое удивление при какой-нибудь весьма обыкновенной штуке вольтижеров. Сами прекрасные наездники, мурзы эти неистово кричали в знак одобрения и еще неистовее аплодировали, заметив, что этим приезжая прочая публика выражала свое удовольствие. Впрочем, не смотря на аплодисменты, из толпы мурз вылетали такие выражения, которые хотя и целиком переведены в народе на русский язык, но не произносятся в каком бы то ни было обществе.

Но самое живое ярмарочное движение происходит не здесь, не у гостиного двора, где толпятся помещики, чиновники, купцы и вообще люди более или менее высшего сословия, – а там в степи на широком просторе, где тянутся ряды холстяных навесов и шалашей, под которыми разложены простонародные товары и где стоять в разных направлениях и позах и малорусский воз и великорусская телега и немецкий фургон и татар­ская арба, постоянно не мазанная и всегда скрипучая. Здесь то происходит любопытное столкновение различных племен, приведенных одною целью – продать дороже, купить дешевле и употребляющих все зависящие средства для достижения этой цели. Здесь цыган, обладатель тощего разбитого коня, желает надуть ловкого еврея, может быть, конокрада, который в свою очередь хочет сбыть бессильную животину, и оба верхами гарцуют к утешению собравшейся публики. В другом месте приземистый старовер торгует у татарина корову и старается доказать последнему, что скотина ровно никуда не годится, а покупает он ее только потому, что она подходящая. Татарин, нахлобучив шапку и невзирая ни на какое красноречие, которого и не понимает вполовину, твердит свое:

– 23 монет.

– Да ведь посмотри, у нее ребра светятся.

– Можна.

– И нутро должно быть попорчено.

– Можна.

– Ну, отдаешь за 17?

– 23 монет.

– Ах какой ты!, зарядил свое и не уступает ни гроша. Видишь вот и шерсть повылезла.

– Можна.

– Ну так сколько же!

– 23 монет.

Старовер плюнет и отойдет. Но корова его соблазнила, просимую цену можно дать без убытка, а все таки, хочется выторговать.

– Эй, знаком, кричит он, возвращаясь, продаешь что ли корову?

– Продаем.

– Ну что же крайняя цена?

– 23 монет.

– Послушай, бери уж, так и быть 18.

– Не бери.

– Она совсем не тово, я знаешь купил бы потому, что го­ню овец, так вместе догнать бы до дому. Возьми 19, зна­ком.

– Не возьми.

– А сколько же крайняя цена?

И русак протягивает руку. Татарин останавливается, думает, почесывается...

– Ну говори!

– 23 монет.

Старовер убегает с бранью, но нет сомнения, что они сходятся где-нибудь и оканчивают дело.

Вообще на этой большой площади целый день непроходимая толпа, но движение и деятельность продолжаются не так дол­го: по крайней мере, к 12 числу народа уже очень мало. Кро­ме рестораций, куда ходят несколько высшие сословия, для простонародья готовится съестное в огромном количестве под открытым небом, и заблаговременно пекутся булки и бублики. Благодаря водяному сообщению, сюда приезжают с этою целью даже обитательницы Никополя и продают целые горы печеного хлеба. Во время ярмарки не меньшая деятельность и на лесных пристанях, где приобретают предметы не только пер­вой, но и вопиющей необходимости. Тут-то сбывается самый дрянной, никуда негодный лес, которому без ярмарки нет ходу и здесь снова встречаются разные народности: в этой суете, с которою каждый спешить навалить скорее товар, – не без сцен и столкновений. Немецкий фургон зацепился за великорусскую телегу, а малорусский воз не может разъе­хаться с татарскою арбою, запряженною верблюдами, и тут то сыпятся выражения, одно другого нелепее, но вместе чрез­вычайно понятные и иногда весьма необходимые для очищения загроможденной дороги. Даже флегматический немец хорошо выучился ругаться по-русски, конечно произнося иные фразы собственным выговором и коверкая падежи по обычаю.

У квартиры станового пристава, который представляет здесь единственное начальственное лицо, сидят несколько сотских, отмеченных медными бляхами, и толпится множество народа с различными просьбами и жалобами. Просители, смотря по важности дела, или допускаются к аудиенции блюстителя по­рядка или ожидают большого выхода. Решения происходят очень скоро, и нередко иной крестьянин в сопровождения двух сотских отправляется наискосок в избу с решетча­тыми окнами, а другого те же сотские ведут, невзирая на сопротивление, в глубину двора и выполняют словесное приказание своего начальника. Купцы в становую квартиру являют­ся перед ярмаркой и по окончании, – первый раз, как говорят они, с нашим почтением, – а второй, поблагодарить за хлеб за соль. Но на ярмарку приезжают и другие власти земской полиции: исправник, непременный заседатель и стряпчий, которые все более или менее имеют влияние как на яр­марку, так и на самого станового, хотя последний и распоря­жается словно полновластный хозяин.

По вечерам все местечко кипит движением, потому что в каждом домике и каждой избе набито постояльцев, и есть помещения, в окнах которых свет не угасаете целую ночь, где раздается веселый говор, песни, а иногда и крики, со­провождаемые рукопашным боем.

Мещане и Тавань

Но Каховка и без ярмарки, особенно летом, полна наро­ду: на базаре ее толпятся чумаки, а на пристани сотни пильщиков, которые песнями своими оживляют весь этот берег. Здесь грузятся суда, весною приходят барки и плоты, и с открытием навигации пароход начинает свои рейсы в Берислав и обратно под начальством флотского офицера.

Против Каховки на Днепре сохранился небольшой островок, ежегодно размываемый водою, на котором прежде быть турецкий укрепленный городок. И теперь еще видны следы каменного фундамента. Недалеко от этого места Конка впадает в Днепр и снова выходит из него, – откуда и следует от­дельно до самого лимана. Место по берегу ее называется Та­ванью, от имени когда-то бывшего здесь города, Тавани.

Жители Каховки, хотя и принадлежать к земледельческому классу, но большая часть их усвоили уже нравы и обычаи мещан небольших городков наших. Женщины почти все ходят в ситцевых платьях и башмаки у них не служат только роскошью, но перешли в необходимость. Песни поются преимущественно солдатские или те, которые встречаем в новейших песенниках. Есть крестьяне зажиточные, да и вооб­ще всем большим подспорьем служат многолюдные ярмарки.

Британ

Следуя из Каховки ниже и миновав место, где первона­чально стоял этот городок – лежит деревня Британ, тоже г. Куликовского, где жители занимаются хлебопашеством. Вла­дельческой экономии принадлежат рыбные ловли.

Корсунский монастырь

Немного дальше небольшая помещичья деревенька Анисовка, – а за нею верстах в четырех по берегу, окруженный садами, стоить Корсунский монастырь, главы которого видны из дале­ка, по какой бы вы дороге ни ехали: из Каховки, Козачьих Лагерей, или из Маячки, огромного казенного села, лежащего в глубине степи и населенного преимущественно великоруссами. Монастырь этот был основан знаменскими старообрядцами и долго служил прибежищем для их иноков и старцев, ко­торые, как говорит молва, собирались здесь в большом количестве. Но в прошлое царствование обитель эта обращена в православную, книги и утварь переданы в Знаменку, а монахи, кто хотел – остаться, перешли в православие; кто же не хотел – отправились по разным скитам и пустыням. Теперь в монастыре около 40 монахов, которым именно только жить да Бога хвалить. Земли у них очень много, так что, независимо от прекрасного хозяйства, Корсунский мона­стырь отдает еще поля свои под баштаны (бакши) окрестным жителям. Луга и плавни здесь превосходные, что дает воз­можность держать скотоводство в большом размере, а рыб­ные ловли чуть ли не лучшие по всему этому берегу. Монастырь содержит рыбачью артель, которую удовлетворяет половиной улова. Сады прекрасные, и начинают с успехом разводить виноградники. О садах монахи прилагают особенное попечение, и раннею весною видел я больше сотни девушек из окрестных селений, которые постоянно занимаются обработкой довольно хорошей почвы. Община эта пользуется еще со времен императора Александра I получением 30.000 пудов соли без акциза, которую разумеется продают, потому что подоб­ное количество не можете быть потреблено всеми вообще мона­стырскими жителями. Еще здесь есть одна особенность, кото­рую, как ни старался, но не мог я узнать официально – это сословие монастырских служителей. На каком законе основано, когда издано постановление – не знаю, но мне говорили, что в монастырь поступают рабочими те из окрестных казенных крестьян, которые, быв на очереди в рекруты, не могли, по какому-нибудь физическому недостатку, поступить в военную службу. Люди эти переселяются в монастырь, где вне ограды построены избы, и живут, пока не выйдет узаконенное время. Впрочем, все рабочие не жалуются на свою судьбу и говорят, что им можно жить, а это много значит на языке просто­людина. Тут же вне ограды стоит гостиница с несколькими нумерами, которыми заведует гостиник, пожилой послушник. Обязанность его состоит накормить, напоить и приютить всякого странника, что и выполняется буквально. Я сам поль­зовался этим гостеприимством, не предъявляя никаких бумаг и не подвергаясь никаким вопросам: кто, откуда, чин, звание и т. п. Но видно, братия трапезуют прилично, потому что гостиник приносил мне превосходный борщ, вкусную кашу, плававшую в масле, и необыкновенно жирную рыбу; о хлебе я уже не говорю, как о предмете, приготовляемом в монастырях в совершенстве. Монахи – народ видный, рослый и пользуются у купцов окрестных городков и местечек хоро­шей репутацией. Купцы с супругами и семействами ездят сюда на богомолье и некоторые из них усердствуют благолепно храма. В плавне в лесу поставлена небольшая церковь в роде пустыни. Исторических редкостей нет никаких, по крайней мере, так сказывал мне архимандрит, которому конечно известно все относящееся до вверенной ему обители.

Казачьи Лагери

Ниже, верстах в двенадцати или пятнадцати – большое село государственных имуществ Казачьи Лагери, возникшее в конце прошлого столетия. О названии этом рассказывают двояко: одни производят его от лагеря, которым стояли казаки во время крымского похода, а другие говорят, что сюда ушли Запорожцы, обманув Текелия и сели лагерем. Старики передавали мне один факт из жизни первоначальных поселенцев, в справедливости которого, конечно, ручаться я не могу, но добрые и простые люди говорили о нем как о событии, не подлежащем сомнению. Сначала шел сюда всякий сброд и вольные люди, и беглые господние крестьяне и, наконец, военные дезертиры. Женщины тоже стекались из разных мест, Бог их знает какого происхождения. Когда подсобралось довольно народу обоего пола, осадчий рассудил, что не мешало бы привести население в порядок, и первым стремлением к этому было – заставить вступать в брак переселенцев, живших не весьма законно в этом отношении. Для порешения дела за одним разом он употребил следующую штуку. Созвав народ на площадь, он прочел приличную речь, подкрепив ее текстом из св. писания: «не подобает быти человеку едину», и посоветовал жениться как можно скорее, чем самым формировались бы прочные хозяйства. Рассказчик при этом заметил: «Жінкы зараз и обізвались». Совершать сватовство обычным порядком не приходилось; потому что много потребовалось бы времени и легко могли прои­зойти раздоры, и оттого необходимо было действовать иначе. Конечно, в деревне были люди действительно женатые еще до переселения, – но эти не шли в расчет. Отделив свободных мужчин и женщин и отозвав первых подальше, он снял с них шапки и, перемешав, положил в ряд, после этого каждой женщине велел выбирать шапку, хозяин которой и долженствовал быть мужем избравшей. При этом происходили интересные сцены: женщины бросались на шапки которые были покрасивее, а случалось, что самая лучшая шап­ка принадлежала уроду. Но делать нечего – суженого конем не объедешь. Счастливые пары венчались в Алешках. Перво­начально эти браки были, однако же, не совсем крепки: очень часто происходили самовольные разводы, мены женами и т. п., пока не выстроилась церковь и дело не приняло более правильного порядка.

Селение служит пунктом погрузки крымской соли для куп­цов херсонских, николаевских и вознесенских. Вследствие этой торговли местные, крестьяне начали заниматься судоходством и судостроением. В настоящее время в Казачьих Лагерях 7 мореходных лодок (требак) и три дуба. Прилагаю список.

Лодки // Количество груза,

1) Вольный штурман Константин Масловский – 900 четвертей.

2) Вольный штурман Кондрат Ильин – 800 четвертей.

5) Вольный штурман Ульян Кудас – 600 четвертей.

4) Вольный штурман Федор Кушнир – 600 четвертей.

5) Вольный штурман Федор Кудас – 500 четвертей.

6) Вольный штурман Игнат Бондаренко – 450 четвертей.

7) Вольный штурман Василий Жолуденко – 450 четвертей.

Дубы.

1) Вольный штурман Савва Федоров – 500 четвертей.

2) Вольный штурман Порфений Степановский – 500 четвертей.

3) Вольный штурман Харитон Кровченко – 260 четвертей.

Кроме того, еще строятся три лодки.

Независимо от перевозки соли, судохозяева ищут фракту в Бериславе, Херсоне, Николаеве и Вознесенске. Порядочное судно составляет хороший заработок.

Тяжба о владении плавней

Казаче-лагерские крестьяне стесняются недостатком земли и совершенным отсутствием плавни. Почва у них весьма песчаная, и пески приняли такой характер, что не редко засыпают удобные поля на большое пространство. В последнее время, впрочем, принялись за посадку красной лозы, которая, укрепляя почву, не допускает пески засыпать окрестность. Относительно плавень идет дело. Помещики правой стороны Днепра (Херсонской губернии) захватили поемные луга, и как казаче-лагерцы протестовали, а помещики не могут представить планов, – то дело и ведется таким образом, что трудно добиться настоящего смысла. Леса, однако же, до решения взяты под казенной присмотр (так мне рассказывали), и любопытнее всего, что сами же казаче-лагерцы должны беречь их, а помещики, по их словам, не стесняются и рубят, словно свою собственность. Это я слышал в 1858 и настоящем году, и видел весною в Херсоне казаче-лагерских поверенных, которые, кланяясь, везде просили, чтоб им хоть сказали – где же находится их дело. Они жаловались всюду и где только можно, посылали прошение в Петербург, и из мини­стерства, говорят, предписано таврической палате снестись с херсонскою по этому предмету. Старики просили моего содействия, но я ровно ничего не мог сделать, и как ни сильно было мое любопытство, однако же, ничего не мог я узнать положительно. В то время губернатор быль очень болен и вскоре умер; мне указала надобность выехать из Херсона, и я не знаю с чем возвратились ходатаи, которым процесс уже стоит не мало. Дело понятно, что бедняки правы. Граница обеих губерний но средине Днепра, – следовательно каким же образом жители правого берега владеют плавнями на левом по самую Конку, которая притом уже с левой стороны! Кажется, что в заключение всего казаче-лагерцам придется ведаться формою суда – обстоятельство весьма обыкновенное, но вместе подающее надежду об окончании процесса разве, в будущем поколении.

Глава VI

Алешки. Исторические воспоминания. Сечь. Перевозчики. Водный путь в Херсон. Судоходство. Вольные матросы. Арбузы. Хутора. Интерес­ная личность. Голая пристань. Исцелительное озеро. Гирла. Поездка в гирлах. Збурьевка. Дубовые рощи. Рыбальчая. Рыболовство. Прогнои. Соляной промысел. Покровка. Быт жителей. Кинбурн. Интересная встреча. Касперовка. Станиславов. Очаков.

Алешки

Откуда ни въезжали бы вы в Алешки, сухим путём или водой, взору вашему представится самый печальный го­родишко, который как бы слёзно допрашивает у каждого проезжего открыть ему тайну, отчего он сделан городом и даже резиденцией уезда? Ещё, положим, городом Алешки могут быть, потому что есть на Руси и хуже, хоть редко, но для чего здесь сосредоточено управление уезда – неведомо, тем более, что место это на песках, в болоте и в пяти верстах от Херсона – чужого губернского города.

Впрочем, Алешки, по-местному, Олешки, известны ещё и в древности под именем Олешья; и если, может быть, они не гордятся древностью рода, то всё-таки имеют извёстность на далёком расстоянии своими великолепными арбу­зами, приводящими в восторг любителей этого вкусного и сочного плода, знакомого столичным жителям по своей дороговизне. Но в древности Алешки действительно не играли особой роли. Если же «Одесский календарь» (1860 г. стр. 102) и говорит о важности города Олешья, то это, я думаю, для того, чтобы, придравшись к случаю, потолковать о значении Илеи или Гилеи. На той же странице ученый автор говорит: «В 1711 г. запорожцы перенесли сюда свою Сечь с согласия турок и устроили её, как гласит предание, в лесу Братьев, входившем, может быть (?), в состав Илеи или Ивлы». Что же это за предание, и что за лес Братьев?

Олешковская Сечь

Проживая не раз в Алешках и зная, что там действительно была Сечь запорожская, перенесен­ная с правого берега Днепра, я хотел кое-что поразведать об этом казачьем пепелище и говорил с несколькими стариками. Но много употребил я времени, пока напал на след, и меня повели на место бывшей Сечи. Ни­какого леса Братьев нет возле едва заметных окопов, да и не видно, чтобы когда бы то ни было существовал лес на том месте, окружённом ныне песчаными буграми, на которых с трудом разводят кустарниковую лозу. Что возле Алешек могли быть леса – спорить не буду; что, может быть, находился где-нибудь и лес Братьев – сомневаться не нахожу причины; но что Сечь не была в лесу – это видно каждому, кто брал на себя труд побывать на месте. Может быть, на левом берегу Конки и росли большие вербы, какие и теперь есть на правом, но это ещё не позволяет нам принимать их за лес. Жаль, что не снято на план это укрепление, когда оно ещё было замет­нее, и я удивляюсь, как г. Скальковский упустил из ви­да это обстоятельство, потому что во время его занятий запо­рожскими древностями Алешковская сечь должна была ка­заться гораздо явственнее. И теперь ещё заметны ворота и угловые бастионы, однако надо присматриваться, ибо в некоторых местах совершенно обрушились и занесены песком канавы. И для того, чтобы отыскать эти развалины, надобно спрашивать глубоких стариков, иначе вы не добьё­тесь толку. Запорожская старина здесь позабыта, и новые пришельцы совершенно не знают даже урочищ.

Костя Гордиенко

Любопытно было бы разведать об этом эпизоде из жизни Запорожья, едва только упомянутом летописцами, но который не мог не быть замечательным, особенно при первоначальной обстановке. Их увёл в Крым человек в высшей степени интересный, о котором мы не знаем ровно ничего ни из истории, ни из каких-нибудь фамильных записок или из простых писем, и, наконец, из преданий. А личность Кости Гордеенка выделяется из уровня посредственности, и никак нельзя считать, что он не хотел оставаться под властью Москвы собственно из упрямства. Замысел Мазепы отложиться от Москвы встретил на Украине много препятствий, но на Запорожье откликнулось на него всё товариство, и, конечно, инициатива этого события принадлежит Косте Гордеенку. Собственно говоря, запорожцы не слишком-то повиновались державам, им покровительствовавшим, тем более, что они жили на границе, и даже мало имели сношений с государством; но сечевое товариство, по все­гдашнему сочувствию к родине, пошло на защиту угнетённых братьев. Нельзя же назвать изменой движения всего военного братства, предпочитавшего скитаться в чужой земле и отвергшего милости и подарки победителей Карла XII. За­порожцы сознавали цель, к которой стремились, а кто же цель эту со всеми подробностями выяснил им, как не Костя Гордеенко? Ведь запорожцам, если б они покорились, пред­стояла прежняя вольная жизнь в Капуловке и, кроме того, царские милости и жалованье; но они бились до последней капли крови на пепелище Сечи и, когда её разрушил московский отряд, тогда только они ушли ниже. Самая малая часть оставалась при Мазепе в Бендерах. Чего же хотели и надеялись запорожцы? Жить по воле под турком уже они не могли, как жили при поляках и москалях; получать жа­лованье не приходилось от султана, значит, надо искать причины глубже; и, мне кажется, она ясна, как день, тому, кто вникал в описываемую эпоху. Нам, беспристрастным потомкам, следует хладнокровно разбирать известные обстоятельства, именно те, о которых ещё несколько лет назад не решались говорить в печати. Но, слава Богу, мы теперь смотрим на исторические факты другими глазами и указываем на ошибки, вкравшиеся в историю по бедности материалов и отсутствии критики, а также и от преднамеренного искажения истины, введённого на страницы летописей разными советниками и кавалерами. Превосходная поэма Пуш­кина «Полтава» не должна вводить нас в заблуждение относительно известных стихов:

И за усы мои седые

Меня с угрозой ухватил.

Не это действие, если оно и совершилось, было причиной вражды Мазепы к Петру I. Действительно, чего ему недо­ставало? Богатство, знатность, почести, дружба такого страшного царя, как Пётр, дружба, не знавшая пределов, вы­дававшая гетману его врагов, которые, однако же, доносили царю о замыслах Мазепы вследствие личного мщения – всё это имел гетман, но решился отторгнуть Украину от Мос­квы, чтобы создать самостоятельное государство. Так понимали его некоторые малорусы и все Запорожье. Какие были бы последствия в случае удачи – другой вопрос, но Мазепа хотел продолжать дело, неудавшееся Богдану Хмельницкому. Вот почему сечевое товариство охотно шло против москалей и, не смотря на поражение, осталось верно опытному вождю своему. Что же касается до единства религии, то украинец смотрел недружелюбно на Великую Русь ещё даже до присоединения. Известно, что когда Богдан предложил поддаться Москве и в числе прочих причин представил единоверие, то народ шумел и говорил: «там столько хат, столько и вер», намекая на раскол. Обсто­ятельство это упомянуто в летописи Каменского, и хоть автор этот не всегда верно смотрит на вещи, но если уже архиепископ записал подобную фразу, то, кажется, нельзя сомневаться. И запорожцы оставались непоколебимы, пока жив был Гордеенко. Замечательно, что со смертью этого кошевого вражда запорожцев к Великой Руси не только прекратилась, но товариство просило снова о дозволении по­селиться на старом пепелище.

Забытая история казачества

Любопытно было бы знать, какой вид представляли Алешки во время пребывания в них запорожцев, каким были населены народом, – но, к сожалению, мы не получим ответа. В начале столетия, когда ещё свежи были предания, когда жили свидетели интересных событий, никто не забо­тился об этом, да и впоследствии учёные наши предпочи­тали рыться в греческих историках, а более – объяснять их по своему, и оттого мы с грехом пополам натянем какую-нибудь рощу или храм древних греков на данной местности, но не скажем – что было там пятьдесят лет назад. Особенно стыдно нам – малорусам – быть так рав­нодушными к истории своего племени. Явления, подобные Запорожью, чрезвычайно любопытны, а много ли у нас о нём сведений? Кое-что собрал г. Скальковский около трид­цати лет назад и издал, но с тех пор дело не подви­нулось. Казацкий архив, доставшийся ему, разобран только на половину и с каждым годом приходит в большую ветхость. Теперь уже многое трудно и сделать. Внимательно обходил я все местности, обитаемые некогда казаками, но там живут другие люди, даже не потомки товариства. Об этом, впрочем, я уже говорил с читателями «Морского Сборника».

Закат казачества

Казачество миновало, навсегда пережило свою эпоху с уничтожением диких соседей, и было бы нелепо жалеть исчезновения грубого удальства, основанного на материальной силе; но нельзя не грустить, что лучший эпизод из быта Малороссии остается в тени, и на него всякий, кому взду­мается, бросает упрёки и насмешки, что кому сподручнее. Нам, отдалённым потомкам, не следует разделять мнения, выражавшегося официальными лицами того времени, как не должно также из псевдо-патриотизма находить все действия Запорожцев безукоризненными. Если самое уничтожение Сечи в 1775 г. совершилось не совсем рыцарски, то справедливость требует сказать, что запорожцы были уже не только лишни, но и тягостны для государства. Военная община, со своим деспотизмом ещё мыслима, например, на Кав­казе, на Урале, где нужно постоянно быть наготове и отра­жать силу силой; но внутри мирной страны – это чисто не­нормальное явление. Посмотрите на Землю Войска-Донского. Что за богатый край! Какие материальные сокровища заклю­чаются в нём, какая благодарная почва, какой благодетельный климат! А земля эта – в промышленном и хозяйственном отношениях – беднее всякой губернии, владеющей самыми скудными местностями. Каменно-угольные копи, по отвращению большинства к науке, разрабатываются ощупью, наобум, так что уже шахты залиты водою; ломка таких камней, как яшма и мрамор, не производится; хлебопашество на допотопной ноге, виноделие в том же виде, в каком было при Ное, городов нет, да и сам Черкасск, возникший по прихоти одного атамана, не имеет воды и не может похвалиться благоустройством, хотя ежедневно целый рабочий полк к его услугам.

Остатки старины

Ни в Алешках, ни в их окрестностях не нашёл я никакого предания, никакого отрывка из песни, которые хоть намекали бы о запорожцах. В местной церкви также нет никаких остатков старины, да и поговорить об этом не с кем в городе, жители которого недавно сюда пересе­лились, а чиновники стеклись из всех концов империи.

Рыночная площадь

В настоящем своём положении Алешки представляют небольшую квадратную площадь, с собором по средине, которая обстроена лавками и кое-какими домиками; дальше же в так называемых улицах почти что избушки, изредка обсаженные акациями и стерегомые целыми стаями собак. Площадь или рынок оживляется только утром, когда народ собирается для закупки необходимых жизненных по­требностей; в прочее же время здесь незаметно никакого движения. У отворенных лавок сидят в сладчайшем бездействии хозяева и их прислужники; под навесом помещается несколько торговок с хлебом, баранками, ябло­ками и семечками, и разве какой прохожий забежит купить булку, да солдат подойдёт иногда из любопытства посмотреть на яблоки или поболтать с какой-нибудь торговкой. Здесь даже евреи как то не собираются кучками рассуждать о своих делах, исключая кануна шабаша, а в шабаш расхаживают, разодетые в свои праздничные костюмы.

Пристань

Гораздо больше движения по берегу на пристани, и эта часть, хоть и весьма плохо отстроенная, оживлённее верхней. Здесь пристают и отсюда отходят перевозные суда: дубы, дубки и шаланды, которые то и дело, иной раз, снуют по небольшому протоку Чайке, соединяющемуся с Конкой. Пассажиры из Херсона и в Херсон появляются довольно часто, а нередко и проезжие, кто не хочет странствовать в Крым или из Крыма через Берислав и Каховку. Но больше всего движутся местные жители или, лучше сказать, местные промышленники. Херсон, хоть тоже город не большой и не многолюдный, но относительно Алешек может быть столицей, и потому все местные продукты охотнее везутся из Алешек по херсонской дороге, чем по своей собствен­ной, так что в Херсоне можно всё купить гораздо дешевле. Даже случается, что иные расчётливые жители, особенно имеющие собственную шаланду, едут на базар в Херсон и закупают необходимое. Я говорю не о каких-нибудь мануфактурных изделиях или о посуде, чае, сахаре – по­нятно, это всё дешевле в больших лавках Херсона, – но собственно о жизненных припасах, которые свозятся туда из деревень и из самых же Алешек.

Если у пристани не появляются пассажиры, вы услы­шите какой-нибудь сильный и резкий голос, который громко выкликает:

– В Херсон! в Херсон!

Это, значит, перевозчика берёт нетерпение, и он бросает в воздух своё восклицание, в полной уверенности, что явится пассажир, точно также как во время штиля моряк воображает, что если он просвистит с известной интонацией, то вдруг подует попутный ветер. На дубах и дубках перевозчики более или менее взрослые, попадаются и пожилые, но на шаландах преимущественно мальчики, ко­торые до того свыклись со своим ремеслом, что в свежий ветер не боятся не только протоков и Конки, но и самого Днепра, подымающего иногда порядочное волнение. Шаландщик гребёт, сидя спиной к носовой части. На шаландах есть тоже мачта и дрянной парусок, который ставится при первой возможности. Но самый верный двигатель у перевозчиков – бичева, как на дубах или шаландах, ибо при­ходится проезжать множеством протоков, узких, бегущих в разных направлениях, так что даже при самом лучшем попутном ветре придётся таки идти бичевой, как равно в Сильный противный ветер есть колено, где на версту или на две ставится парус. Мне случалось совершать этот переезд в разное время года и при разных условиях. При благоприятном ветре, однако же, не смотря на путаницу в протоках, в два часа, с небольшим можно быть в Херсоне, зато же иной раз приходится провести часов шесть в дороге. Я говорю о дубах, но на шаланде сообщение вообще скорей, потому что это судёнышко пользуется мелкими протоками и при помощи вёсел идёт довольно скоро. Зато по выходе в Днепр, во время свежей погоды, когда по­дымается такое волнение, что качает у херсонской пристани большие мореходные суда, – на шаланде, если не скажу опасно, то для непривычного человека весьма неприятно. Шаландщик обыкновенно расторопен, и хотя гребет, как я говорил уже, по примеру невских лодочников, сидя спи­ной к носу, ещё, говорят, не было несчастных случаев, не взирая, что шаланды ежедневно и в большом количестве встречаются, особенно у пристаней. Но путь на дубе приятнее уже тем, что вы в обществе самого разнохарактерного люда. Здесь иногда помещаются два фургона, наполненные евреями, караимами или семействами таврических чиновников и помещиков. В случае противного ветра, а, следовательно, и долговременного плавания, можно успеть выспаться, напиться чаю и совершить трапезу, если вы запаслись ка­кими-нибудь снадобьями. Обыкновенно, бывало, сидишь у окна – я постоянно живал на берегу – и высматриваешь, собирается ли какой-нибудь дуб к отплытию. Чуть пока­зался фургон – здесь это самый употребительный экипаж, введённый немцами колонистами, – перевозчики бегут уже на встречу и стараются заманить каждый на своё судно. И вот видите вы, что выпрягают лошадей, взводят на лодку по особого рода сходням, нарочно для этого устроенным. Вообще алешковские и прочие днепровские перевозные дубы сделаны так, что могут грузить хлеб и ставить экипажи. На юте настлана футов на шесть палуба, потом идут доски в наклонном положении, по которым легко можно спустить какой угодно экипаж, но не далее грот-мачты, за которую уже ставят лошадей, для чего у бортов и приделаны железные кольца. На баке снова небольшая настилка. Фургоны не мешают никаким эволюциям, и матросы наблюдают только, чтобы гик не повредил чего-нибудь у экипажа. Суда эти вооружены подобно требакам, и редкое не имеет на топи грот-мачты какой-нибудь человеческой фигурки, которая вертится по воле ветра, иногда с особен­ными движениями рук и ног, что всегда служить предметом любопытства для юных пассажиров. Поставив фургон, перевозчик, однако же, выбегает ещё на берег, при­глашая громким голосом охотников и высматривая, не покажется ли какой-нибудь проезжающий. И он не обращает внимания на пассажиров, которыми уже овладел, и бегает и покрикивает: «в Херсон! в Херсон! кому надо в Херсон!», хотя с судна раздаются не менее энергические крики, требующие немедленного отплытия. Но перевозчик, зная, что фургон, поставленный на дуб, не уйдет его рук, не довольствуется узким кругом действий, он рысью бежит к песчаному возвышению, за которым поворачивает улица к базару, и жадно смотрит оттуда, не по­явится ли осуществление пламенной его надежды.

– Нет никого!, – восклицает он частью сам себе, а частью встречным или девочкам, продающим на углу буб­лики, и самым медленным шагом идёт к пристани, беспрерывно оглядываясь.

Тогда, бывало, я захватываю саквояж, выхожу на улицу, и появление моё хоть некоторым образом развеселяло пе­ревозчика. Несколько раз я делал рейсы между Херсоном и Алешками, и хоть иногда доводилось проводить более шести часов на воде, однако я не скучал, потому что находил самую разнообразную и не лишенную занимательности беседу. Конечно, я не встречал ничего, выходящего из круга обы­денной жизни неразвитого человечества, но после каждого рейса немного расширялся горизонт моих наблюдений и приносил мне какую-нибудь новую заметку, новую черту, до того ускользавшую. Если случался попутный ветер, в разговоре принимали участие и лодочники, тогда беседа кипела живее, потому что непременно сыпались рассказы и анекдоты, полные тех острот, которыми изобилует язык матроса, плавающего даже и на речном судне. С попутным ветром и двух часов не идёшь до Херсона, а в большую воду несёшься, как птица; зато же в штиль или при противном ветре, кто нетерпелив и не умеет примиряться с обстоятельствами, тому остаётся одно, конечно, паллиативное средство – облегчать себя ругательствами, что некоторые и делают в припадке раздражительности, И для таких господ не может быть ничего убийственнее, как встреча с судном, идущим напротив под всеми парусами. Матросы умеют в это время поддразнивать собратьев, ползущих, словно черепаха, и тут-то раздражительные пассажиры чуть не рвут волос на голове и таким нетерпением утешают более спокойную публику.

Действительно, подобное путешествие чрезвычайно мед­ленно, утомительно и раздражает ещё более тем, что вы видите Херсон из Алешек весьма явственно, знаете, что к нему по прямой линии вёрст пять, а должны обречь себя на долгое плавание по самым пустынным рекам и протокам. Ещё пока вы не совсем удалены от Алешек, то виднеются деревья и избушки, но версты за две горизонт уже покрыт бесконечными камышами, под которыми изредка лишь возвышаются где-нибудь кудрявые вербы.

Матросы обыкновенно берут конец, привязанный за топ-грот-мачты, выскакивают на берег, запрягаются в лямку и, наклонив голову, тащат судно. Впрочем, дорога не везде, и не всегда безотрадна: во-первых, кое-где по берегам раз­ведены капустные огороды, а, во вторых, здесь много ездит рыбаков, которых коты стоять в разных направлениях по протокам. Котами здесь называют особого рода снаряд, запрещённый, впрочем, под именем заколов. На Днепре это частые плетни из тростника, ставимые обыкновенно зиг­загами и требующие специальных познаний, – в заливах и тиховодах, куда рыба, во время метания икры, заходить в огромном количестве. Коты расставляются таким образом, что рыба войти в них может, а выйти уже не в состоянии. Вход сделан необыкновенно узкий при завороте двух полостей, но расчёт основан на том, что рыба, ища затишья, протискается в роковую скважину, так ска­зать, по шерсти, изнутри же раздвинуть отверстия ей нельзя по причине завернутых в средину оконечностей плетенки. Конечно, в этом способе ловли нет ничего противозаконного, и нельзя же требовать от рыбаков, чтобы они вели войну рыцарски; но запрещение разумно, потому что рыба, заходящая в коты, погибает не одна, а с миллионами за­родышей, которые остаются в узком пространстве и под­вергаются гниению. Запрещение это, однако же, не соблю­дается или же, по крайней мере, не соблюдалось во время моих поездок между Херсоном и Алешками. С пассажи­рами на палубе остается один рулевой, которому почти и нечего делать, однако всё- таки надо иногда слегка поворо­тить в ту или другую сторону. Из проезжих даже попа­даются охотники послужить на пользу общую и тащат бичеву с разными припевами и поговорками. Такие охотники обыкновенно перебраниваются с евреями, которые никогда ни за что не пособят в подобном случае, отговариваясь тем, что они заплатили деньги и должны ехать, а не за, право везти на своих плечах публику. В это время обыкновенно сжигается табак в огромном количестве, и идёт беседа между пассажирами, которые, не подчиняясь чувству аристократической недоступности, давно уже перезнакомилась между собой. Иногда фуражка с кокардой стесняет обще­ство, но эта фуражка вообще и держит себя довольно гордо, подальше, восседает где-нибудь на баке в одиночестве, и сосёт сигарку с чувством собственного достоинства. Впрочем, пассажиры, если только с ними едет не местный чиновник, или если они сами издалека, продолжают свободно свой говор; туземные же простолюдины в присутствии местных властей беседуют в полголоса.

Одно из плаваний из Алешек в Херсон

Помню однажды довольно большое общество, между которым попалась также и Фуражка с кокардой, и хоть она была весьма необязательного свойства, однако раза два подходила к нашему кружку закуривать папироску. Тогда ехали три караима, человека четыре евреев, один унтер-офицер, разбитная госпожа с племянником и несколько алешковских мещанок. Замечательнее всех для меня была госпожа, молодая и не дурная собою, в шубке и ярком пунцовом платке на голове. Образования в ней недоставало, но меня поражало в ней отсут­ствие спеси, потому что со всеми разговаривала она ласково и охотно, а это большая редкость в чиновном провинциальном мире. На базарах очень часто можно слышать при торге чиновницы с торговкой, как первая кричит:

– Ты не смеешь кричать, ты разве забыла, что я бла­городная (а иногда и высокоблагородная)?

– Кто эта барыня? – спросил я у одного еврея по-немецки, ломая немного язык, так что тот меня понял.

– Херсонская, – отвечал он, – жена одного чиновника, у неё родные в Алешках.

Барыня была совершенно эмансипированная, курила папи­росу, толковала обо всём и поминутно показывала белые ровные зубы.

Хоть мартовекий день и светил своим ярким светом, хоть зелень уже показывалась по берегу, однако жестокий противный ветер сильно продувал насквозь и заставлял плотнее закутываться. Часа через три добрались мы до известной группы верб, означающих половину дороги. Ещё столько же предстояло до херсонской пристани. Все изъявили желание закусить, и у всех дорожных оказалось что-нибудь, кроме меня и господина с кокардой, но нам обоим тотчас же предложили кто рыбы, кто булки, кто икры. Мне есть не хотелось; чиновник удостоил барыню принять от неё пирог о вязигой. Я вспомнил об этом рейсе собственно потому; что развязная барыня рассказала одну легенду, кото­рую перевозчики передавали мне всегда неудовлетворительно.

Встретив под прямым углом приток, в который надо было поворачивать, мы поставили паруса, и тяговые ма­тросы отдохнули несколько минут, растянувшись на палубе. Здесь нас встретило зрелище, в этих местах довольно обыкновенное, но оригинальное для пришельца. Днепровская долина, подходя к лиману, расширяется на огромное про­странство, поросшее густым тростником, который служит материалом для огорожи, крыш, даже построек, и вместе дешёвым топливом. Не смотря на такое громадное потребление тростника прибрежными жителями, всё таки его остается огромное количество на корню, а растение это, как известно, однолетнее. Вот почему здесь и обычай – ранней весной зажигать плавни, на которых, после истребления огнём тростника появляются молодые побеги, и чем лучше выж­жено пространство, тем гуще бывают молодые поросли. Когда мы подходили к вышеупомянутому протоку, впереди над всей плавней стоял густой дым и по временам, по­рывами ветра разносился в воздухе. Параллельно берегу земля уже чернела, покрытая слоем золы, а вдалеке, словно волны, переливался огонь по тростнику с шумом, похожим на гул в лесу во время бури. Иногда обдавало нас дымом, но, к счастью, пал уже сделал своё дело вдоль бе­рега, по которому нам нужно было идти гужем, и, как только мы убрали паруса, вошли в широкий проток, остался влево, но во всю дорогу провожал нас гулом и огненными волнами. Ночью эффект должен быть удивительный, но мне никогда не приходилось вечером плыть по реке во время палов, а видел я их только из окон на разных местностях днепровской долины.

Часам к двум по полудни дуб наш дошёл до узкого выхода в Днепр, где с одной стороны стоит уединен­ный рыбачий домик, а с другой за вербами показывается какое-то строение на высоком фундаменте. Об этом-то последнем барыня рассказала мне легенду. Дело шло о пустыннике, который жил здесь несколько лет назад. Но меня удивляет не повесть о человеке, добровольно посвятившем себя скитанию по монастырям, а тот жар, с каким рассказывала об этом пустынники барыня, разбитная, курившая папиросы и высказывавшая более современное направление. По словам её она раза три удостоилась беседовать с пустынником и каждый раз приходила в восторг от его оригинальных речей и советов.

– Никогда не забуду, – сказала она, – как вместе со мной приехала одна знакомая. На беду, она вздумала принаря­диться. Только что показались мы на пороге, пустынник от­воротился, начал громко повторять одни слова: «собачьи ко­сти, собачья кожа». Моя знакомая растерялась, да уж, спа­сибо, одна богомолка, которую мы застали, шепнула ей, чтобы она сняла перчатки, что пустынник этого не любит. Разумеется, перчатки были сняты, ну да и досталось же ей. С полчаса пустынник укорял её и говорил, что матери се­мейства надо почитать мужа и угождать ему, а не думать о модах и носить на руках собачью кожу.

Я привёл здесь этот отрывок собственно для того, что мне доводилось слышать гонение на перчатки в публичном слове, говоренном в присутствии нескольких сот человек и хоть в выражениях не столь грубых, но, тем не менее, полных нетерпимости к перчаткам. И что же в них грешного или неприличного для аскета?

Судостроение и судовладение в Алешках

Алешки в настоящее время замечательны тем, что в них живёт большая община вольных матросов, которые больше других собратьев занимаются судоходством и судостроением по причине выгодного положения вблизи херсонского порта, главного пункта днепровского каботажа. Но не одни вольные матросы, и прочие жители, т. е. купцы, мещане и крестьяне государственных имуществ, имеют (-С393) перевозные, речные и даже морская суда, подымающая до 20.000 пудов груза. На двух верфях (у пристани и на Маркуцином спуске) идёт постройка, и алешковские строители пользуются известностью и в Херсоне, как хорошие ма­стера, знающие своё дело. Вот количество судов, принадлежавших алешковцам в 1859 г.:

А. Вольным матросам

Мореходные:

1. Игнат Жданович – требака, 2250 пуд., стоит 250 руб.

2. Филипп Молчанов – требака, 7000 пуд., стоит 450 руб.

3. Артамон Птах – требака, 5000 пуд., стоит 2000 руб.(?)

Речные:

1. Трофим Руденко, дуб, 2000 пуд., стоит 300 руб.

2. Иван Антонов, дуб, 2500 пуд., стоит 450 руб.

3. Степан Филипов, дуб, 1600 пуд., стоит 200 руб.

4. Михайло Дитиненко, дуб, 2100 пуд., стоит 250 руб.

5. Игнат Жданович, дуб, 1200 пуд., стоит 150 руб.

6. Давыд Жданович, дуб, 2000 пуд., стоит 175 руб.

7. Дмитрий Чуб, дуб, 1500 пуд., стоит 125 руб.

8. Онисим Демченко, дуб, 1000 пуд., стоит 125 руб.

9. Филипп Святенко, дуб, 900 пуд., стоит 100 руб.

10. Филипп Молчанов, дуб, 700 пуд., стоит 75 руб.

11. Лука Беляев, шаланда, 120 пуд., стоит 50 руб.

12. Тимофей Беляев, шаланда, 100 пуд., стоит 20 руб.

13. Лаврентий Петров, шаланда, 150 пуд., стоит 25 руб.

14. Игнат Голуб, шаланда, 100 пуд., стоит 35 руб.

15. Иван Петров, шаланда, 90 пуд., стоит 20 руб.

16. Семён Молочко, шаланда, 420 пуд., стоит 40 руб.

17. Леонтий Ярманенко, шаланда, 60 пуд., стоит 15 руб.

Б. Купцам и мещанам

Мореходные:

1. мещанин Трофим Балков, шкуна, 13.000 пуд., стоит 4.000 руб.

2. мещанин Трофим Балков, шкуна, 13.000 пуд., стоит 4.000 руб.

3. мещанин Трофим Балков, шкуна, 10.000 пуд., стоит 4.500 руб.

4. мещанин Тимофей Чернов, шкуна, 10.000 пуд., стоит 3.500 руб.

5. мещанин Григорй Воробей, шкуна, 10.000 пуд., стоит 4.000 руб.

6. мещанин Фёдор Балашов, шкуна, 9.500 пуд., стоит 3.000 руб.

7. купец Гаврило Волошин, требака, 9.000 пуд., стоит 2.800 руб.

8. купец Гаврило Волошин, требака, 6.000 пуд., стоит 2.200 руб.

9. купец Афанасий Плохой, шкуна, 6.000 пуд., стоит 2.500 руб.

10. мещанин Михайло Красько, требака, 6.000 пуд., стоит 1.600 руб.

11. мещанин Василий Дериенко, требака, 6.000 пуд., стоит 2.200 руб.

12. мещанин Демьян Кобзарь, требака, 6.000 пуд., стоит 2.200 руб.

13. купец Прокофий Грабченко, требака, 5.000 пуд., стоит 1.600 руб.

14. мещанин Аврам Санжак, требака, 5.500 пуд., стоит 2.000 руб.

15. мещанин Евдоким Лебедь, требака, 5.000 пуд., стоит 1.600 руб.

16. мещанин Евстахий Ермаков, требака, 4.000 пуд., стоит 1.200 руб.

Речные, с палубами:

1. мещанин Тимофей Лебедев, дуб, 3.500 пуд., стоит 800 руб.

2. мещанин Тимофей Лебедев, дуб, 3.000 пуд., стоит 900 руб.

3. мещанин Степан Кустинский, дуб, 3.300 пуд., стоит 900 руб.

4. мещанин Пётр Рыбалченко, дуб, 3.500 пуд., стоит 1.000 руб.

5. мещанин Тимофей Лебедев, дуб, 3.000 пуд., стоит 700 руб.

Речные, без палубы:

1. мещанин Матвей Новобранченко, дуб, 3.000 пуд., стоит 400 руб.

2. мещанин Григорий Салабуда, дуб, 2.800 пуд., стоит 600 руб.

3. мещанин Семён Крисов, дуб, 2.800 пуд., стоит 500 руб.

4. мещанин Пётр Рыбальченко, дуб, 2.800 пуд., стоит 500 руб.

5. мещанин Самсон Батрак, дуб, 2.500 пуд., стоит 500 руб.

6. мещанин Алексей Григорьев, дуб, 2.500 пуд., стоит 500 руб.

7. мещанин Евдоким Лебедев, дуб, 2.500 пуд., стоит 300 руб.

8. мещанин Парфений Беринд, дуб, 2.200 пуд., стоит 250 руб.

9. мещанин Пётр Григорьев, дуб, 2.200 пуд., стоит 300 руб.

10. мещанин Тимофей Лебедев, дуб, 2.100 пуд., стоит 300 руб.

11. мещанин Фёдор Куцоконь, дуб, 2.000 пуд., стоит 300 руб.

12. мещанин Григорий Шевченко, дуб, 2.000 пуд., стоит 300 руб.

13. мещанин Степан Кустинский, дуб, 2.000 пуд., стоит 300 руб.

14. мещанин Иван Дубровский, дуб, 1.800 пуд., стоит 200 руб.

15. мещанин Иван Малинов, дуб, 1.700 пуд., стоит 250 руб.

16. мещанин Василий Китай, дуб, 1.500 пуд., стоит 250 руб.

17. мещанин Лукьян Мигуля, дуб, 1.500 пуд., стоит 180 руб.

18. мещанин Марфа Землякова, дуб, 1.500 пуд., стоит 250 руб.

19. мещанин Фёдор Саморский, дуб, 1.500 пуд., стоит 300 руб.

20. мещанин Яков Могильный, дуб, 1.500 пуд., стоит 200 руб.

21. мещанин Денис Ярмаков, дуб, 1.400 пуд., стоит 150 руб.

22. мещанин Тимофей Чабан, дуб, 1.200 пуд., стоит 200 руб.

23. мещанин Николай Григорьев, дуб, 1.200 пуд., стоит 250 руб.

24. мещанин Гаврило Молчанов, дуб, 1.200 пуд., стоит 150 руб.

25. мещанин Антон Куринский, дуб, 750 пуд., стоит 100 руб.

26. мещанин Алексей Тюпа, шаланда, 200 пуд, стоит 40 руб.

27. мещанин Степан Куженский, шаланда, 100 пуд, стоит 30 руб.

28. мещанин Тимофей Лебедев, шаланда, 180 пуд, стоит 40 руб.

29. мещанин Данило Грищенко, шаланда, 100 пуд, стоит 25 руб.

30. мещанин Тимофей Недченко, шаланда, 100 пуд, стоит 20 руб.

31. мещанин Иван Перваченко, шаланда, 100 пуд, стоит 20 руб.

В. Государственным крестьянам

Мореходные:

1. Фёдор Филиппов, шкуна, 8.000 пуд., стоит 2.800 руб.

2. Трофим Сороколет, требака, 6.400 пуд., стоит 1.500 руб.

3. Александр Колодченко, требака, 5.000 пуд., стоит 1.100 руб.

4. Мартын Зорин, требака, 4.000 пуд., стоит 1.500 руб.

5. Василий Имшегецкий, требака, 3.000 пуд., стоит 800 руб.

Речные:

1. Мокий Имшегецкий, дуб, 2.600 пуд., стоит 300 руб.

2. Максим Голохвастов, дуб, 2.500 пуд., стоит 350 руб.

3. Иван Степанов, дуб, 2.500 пуд., стоит 320 руб.

4. Вакул Голохвастов, дуб, 2.200 пуд., стоит 300 руб.

5. Денис Иснгморенко, дуб, 2.000 пуд., стоит 280 руб.

По цене, нарочно выставленной мной против каждого судна, читатель может судить о дороговизне, но я должен прибавить, что, может быть, три-четыре хозяина показали стоимость настоящую, остальные все увеличили, иногда и в значительной степени. Ещё мореходные лодки и шкуны – спорить не буду, может быть, и обходятся весьма дорого; но ручные дубы, сколько успел я примениться – не превышают рубля на четверть хлеба вместимости. Так, например, судно, подымающее 500 четвертей или 5000 пуд., обходится в 500 руб. и т. д. Конечно, это расчёт не самый вирный, но, во всяком случай, приблизительный. Впрочем, в последние годы лес поднялся до цен баснословных, и легко может быть, что судохозяева не так прибавили цену, как мне кажется. Форма этих судов не отличается разнообразием – шкуна и требака из мореходных, но ручной дуб сохранил древнейший образец и служит типом речных судов по низовьям Днепра, начиная от Никополя до ли­мана. Гнездо днепровского каботажа Алешки, и с незапамятных времён здесь занимались судостроением, даже когда торговля была в самом жалком положении. Мне чрезвы­чайно как хотелось собрать местные названия разных судовых принадлежностей, но, не смотря ни на какие старания, я не мог успеть в том, потому что эти термины – греческие или итальянские, заимствованные от иностранных шкиперов, или наши военные, перенятые вольными матро­сами, служившими в Черноморском флоте. Положим, запорожцы плавали на вёслах преимущественно, но знаем также, что они употребляли и паруса, а потому приятно было бы сохранить от забвения некоторые запорожские морские термины. Но желание моё не увенчалось успехом, и старые судоходы не могли сообщить мне никаких сведений. Записал я все названия в Никополе и приступил к тому же в Алешках – и убедился, что все они употребляются на купеческом флоте и давно всем известны.

Алешковские матросы

Алешковские матросы (вообще как собственно вольные, так и других сословий) народ ловкий, расторопный, пре­данный своему делу, стоят значительно выше прочих прибрежных жителей, более или менее развиты и в домашнем быту разнятся от мещан и крестьян других приречных городков и селений. Близость Херсонского порта, беспрерывное сообщение с Одессой и постоянный, хоть неболь­шой, заработок, – изменив патриархальные обычаи крестьян, сгладив некоторые угловатости мелкого мещанства, – образовали из них какой-то особенный тип, ещё не имеющий прочных форм, но обещающий быть своеобразным. Матрос уже и в домашней жизни имеет другую обстановку: в самой бедной хатке вы встречаете вещи, неупотребительные в быту обыкновенного крестьянина, и, положим, хозяин этой хаты не пользуется достатком, однако на полке стоят у него английские фаянсовые тарелки, в которые, легко может быть, иногда и положить нечего. Алешковский матрос остался малорусом по происхождению и языку, но он уже отдалился обычаями от своего племени; он даже разнится от матроса никопольского, за исключением разве одного обстоятельства, кладущего на них сбой неизменный уровень – и тот, и другой любят придерживаться чарочки. Оно и не может быть иначе. Алешковские матросы разве три месяца в году сидят дома, а остальное время проводят в посещении Одессы или других портов, на морях Чёрном и Азовском. Положим, матрос не живет на бе­регу в городах, которые посещает, но все таки, кроме разных увеселительных заведений, бывает у некоторых, гостеприимных знакомых или товарищей, и если он семей­ный – привозить гостинец домашним, внося, таким образом, иногородние моды и туалеты алешковских жительниц. Наконец, холостой матрос считает обязанностью щеголь­нуть в родном город и костюмом, и, своего рода, галантерейным обращением, которое почерпнул на одесском старом базаре, в керченских погребках или в чайных заведениях Таганрога. Я не скажу, чтоб эти рейсы благо­творно влияли на нравственность, но дань разгулу платит, по большей части, молодость, и лихой неугомонный кутила легко делается хорошим семьянином. Всё это я говорю о матросах, ходящих в море, прочие же обитатели Алешек не отличаются ничем от, прочих, приднепровских жителей. Всё это наплыв из разных концов Малороссии, сохранивший обычаи сего и того-бочной Украины, как выражались некогда наши древние повествователи.

Алешковские арбузы

Земледельцы, кроме обработки хлеба, который у них, впрочем, не всегда и не весьма хорошо родится по причинам песчаной почвы, зани­маются ещё и огородничеством, а весьма многие – сеянием арбузов, известных под именем алешковских и не уступающих астраханским. Плод этот, по величине, вкусу, сочности, наконец, по цвету мяса – превосходит все ар­бузы, произрастающие в краю, и бывают до 30 фунтов веса, что петербургскому жителю может показаться баснословным. Здешние арбузы бывают двух цветов: тёмно и светло-серого, с продольными, едва заметными, полосками. При вы­боре покупатель употребляет приёмы, обыкновенные во всей Малороссии, т. е. или сжимает арбуз и прислушивается, произойдёт ли внутри лёгкий треск, или смотрит, что попалось ему – кавун (арбуз) или кавуница. Не справляясь с бо­таникой, малорус разделил этот плод на два пола. На оконечности арбуза, противоположной хвостику, долго держится засохший цветок, образовавший зародыш, – который, от­падая, оставляет по себе круглое серое пятно – на ином маленькое, на другом – большое; маленькое служит признаком мужского пола, большое – женского. Кавуница предпочи­тается вообще, как плод, отличающийся лучшими качествами. Возделыванием арбузов занимается значительная часть алешковцев, которые для этого берут иногда землю далеко от города и даже во владениях Корсунского монастыря. Земледельцы и огородники все почти переселились в степь и живут хуторами, и хоть это официально не признается, однако, тем не менее, на всех алешковских полях, идущих на большое пространство, вы увидите уединенные фермы, рассеянные преимущественно по низинам, где у многих разведены са­дики. Но, так как вообще уклонение от существующего порядка не может быть безнаказанно, то каждый алешковец, проживающий в степи, имеет в городе домик или, лучше сказать, лачугу для отбывания квартирной повинности. Я просил сообщить мне сведенья о количестве этих хуторов, но окружной начальник сказал, что, во-первых, сведений не имеется, во-вторых, хутора не дозволены официально, а существуют единственно по исстари заведенному порядку. Не могу достоверно сказать, на каком основании хуторяне пользуются снисходительностью местных властей – вследствие ли сознания начальства, что бедным жителям жалкого городишка нет других способов, в силу ли укоренившегося обычая, или по другим причинам, – только алешковские степи представляют чрезвычайно оживленный вид. Эти живописные хаты в садиках, обширные огороды, на которых целую весну и лето кипит деятельность, и звонкие песни, переливающаяся в воздухе, – благотворно действуют на путника, привыкшего к безмолвию и дикой пустынности Новороссии. Но, кроме арбузов, здесь возделываются в большом количестве все огородные овощи и в особенности баклажаны, по здешнему помедоры (pomme d’or), плод, получивший уже в краю полное право гражданства. Помедор, появлявшейся прежде разве у достаточного барина в виде какого-нибудь соуса, вошёл теперь в такое обыкновение между крестьянами, что редкая хозяйка не подаст его к незатейливому столу своему. Кроме этого помедор всегда приносит выгоду, потому что сбыт его не подвержен ни­какому риску или затруднению. Кто же додержит его, т. е. сумеет сохранить его до поздней зимы, тот получает хо­рошие деньги, потому что чем дальше к весне, тем свежая овощ дороже. Целые груды баклажанов вывозятся на херсонский рынок, откуда торговки, пользуясь пароходным сообщением, отправляюсь в Одессу, особенно которой нужно самой что-нибудь купить там, например, виноград. В Новороссии или, лучше сказать, в приморской её части помедор до того сделался необходимым, что непременно войдёт в состав обеда: он служит приправкой ко щам, употребляется в виде пюре к котлетам, печеный подается к жаркому, и кроме того из него делают разные соусы. Одним словом, хороший повар или порядочная кухарка умеют разнообразить кушанья из этого плода, служащего выгодным и вкусным подспорьем.

Что касается до жизни алешковцев высшего класса, то они тоже, что и в других отдалённых городках, представляют собой маленький винегрет племён и наречий, и хотя всё человечество говорит по-русски, однако родной акцент каждого вносит свою долю в общую речь и образует тот говор, который так обыкновенен в южной Новороссии. Зимой, в особенности при морозах, алешковская молодежь посещает херсонские собрания, хотя и в самых Алешках иногда случаются вечера с танцами. Мне не приходилось бывать на этих вечерах, но я слышал рассказы о местных балах, которые, по словам туземцёв, «хоть не мно­голюдны, зато оживлены». Фраза, впрочем, стереотипная, за­имствованная из губернских ведомостей, ещё дружно стоящих за общие места, при описании общественных увеселений, множества обедов и т. п.

Усо-бороды

Но, признаюсь, более всего занимала меня в Алешках одна личность, которую, увидя один раз, не только невоз­можно позабыть, но нельзя не познакомиться с нею ближе, не смотря на отсутствие самомалейшей симпатии. Личность эта – господин среднего роста, довольно худощавый, ступающий с какой-то особенной выверткой, подающий при встре­че руку знакомому и незнакомому, и физиономия которого резко бросается в глаза угловатыми чертами и тупым каким-то взглядом. От носа к оконечностям рта идут не­обыкновенно оригинальные морщины, особенно складывающиеся при улыбке. Круглое лицо это само по себе замеча­тельно и своим личным углом, и выражением, но более всего поражают наблюдателя огромные рыжие усы на чёрной подкладке. Если хотите, это не собственно усы, но те нелепые клочки, космы волос, которые иначе я не могу назвать, как усо-бородами. Вам случалось, конечно, видеть, особенно, кажется, в последние 10–15 лет, образчики этих усо-бород, вошедших впервые в моду, если не ошибаюсь, в армии. Дело в том, что иной, брея бороду, оставляет полоску волос под усами, которая, следуя естественному направлению, растет вниз и продолжается, смотря по производительности почвы, иногда чуть не до пояса. Космы эти, если ещё они небольшие, кажутся продолжением усов, но только издали; вблизи же легко отличить их по безобразию, которого автором никак не может быть природа, не до­пускающая никакой уродливости в своих украшениях. Естественные усы, как бы ни были огромны, никогда не уродуют лица, а, напротив, придают ему что-то мужест­венное; а безобразные мётлы, пущенные вниз перпендику­лярно, обезображивают даже самую привлекательную физиономию. Но о вкусах не спорят – давно доказанная истина – и потому знакомый мой господин находить, что усо-бороды ему к лицу, и едва не подметает ими улиц никогда не подметаемого города Алешек. Относительно же обстоятель­ства, что у него усо-бороды были цветом рыжие на чёр­ной подкладке – это дело весьма обыкновенное, которое не требовало бы объяснения, если бы я не был уверен, что статья моя попадёт и в руки читательниц. Весьма ча­сто встречаются люди, у которых усы светлее бороды, и, наконец, последние бывает даже другого цвета. Говорят, что тёмные усы светлеют и от курения табаку. Не знаю, в какой мере это справедливо, хотя и не имею причины сомневаться, но не могу не заметить, что светлые усы и тёмную бороду случалось мне видеть у раскольников, кото­рые избегают «проклятого» зелья. У моего знакомого собственно усы – рыжеватые, зато борода тёмная, а как он сочинил себе усо-бороды, т. е. пустил перпендикулярно вниз известные космы, которые у него чёрного цвета, то целое и вышло рыжее на чёрной подкладке. Но эта оригинальная наружность ничто в сравнении с внутренним содержанием индивидуума. Встреча моя с ним была случайная и совер­шенно неожиданная – у меня на квартире; ибо я уверен, что, увидя где-нибудь подобную личность на улице, я не преминул бы поближе с ней познакомиться, Интересного господина прислали ко мне переговорить на счет одного недоразумения, о котором упоминать было бы излишним. Я сидел у стола и спешил окончить письмо, зная, что в Алешках почта отходит и приходит один только раз в неделю. Шумное топанье ногами и хрипящие трубные звуки чьего-то богатырского носа, при известном процессе обхождения «посредством платка», а, может быть, и по-солдатски, заставили меня оборотиться к единственной двери. Показался господин, протянувший руку ещё от самого порога. Не мо­гу отдать отчёта в чувстве, которое овладело мной при виде этого посетителя. Поклонился он довольно отрывисто, а в это время его клыки, метлы или усо-бороды сделали необыкновенно комическое движете. Мне стоило большого труда удержаться от смеха.

– Честь имею рекомендоваться: штаб-ротмистр NN.

– Очень приятно познакомиться. Чему я обязан иметь удовольствие и проч.?

Оказалось, что этот штаб-ротмистр был просто переименован в губернские секретари и прислан ко мне по делу. Избегая всегда короткости с подобными господами, я с удовольствием, однако же, попросил садиться интересного посетителя, позабыв даже и о том, что в Алешках почта отходит один раз в неделю. Но не успел я произнести обычную фразу, как мой собеседник уже развалился на диване и придвинул к себе ящик с сигарами.

– Регалия-Флора? спросил он, выбрав сигару и отку­сывая кончик.

– Казадорес.

– Аи

Вслед за, этим экс-штаб-ротмистр исполнил поручение лица, его пославшего.

– А пили вы уже водку? спросил он меня.

– Я никогда её не пью.

– Как? Не пьете водки! Вы шутите.

– Серьезно, не пью.

– Так, верно, коньяк или Ромео и Юлия? Я улыбнулся.

– Никаких крепких напитков.

– Чёрт знает что такое! Ну, уж я не могу, мне давно пора.

Я тотчас же послал в соседнюю ресторацию принести водки. Это благотворно подействовало на моего посетителя. Он затем выпил две рюмки, закусил чёрным хлебом, окончательно опорожнил графинчик и крякнул, как человек, доставивший удовольствие своему желудку.

– Вот теперь, я вам скажу, – проговорил он, – сигарка гораздо вкуснее, а то, знаете, на тощий желудок этак всего тебя коробит. За все утро я пропустил только три рюмки водки, а я встаю в шесть часов.

Немного стоило мне труда узнать истории жизни моего посетителя, тем более, что сам он тотчас же приступил к изложение своей автобиографии.

– Вы думаете, – начал он, – я всегда был в таком положении, как теперь? Нет, чёрт возьми, эта злодейка судьба распорядилась по-своему. В полку я не скажу, чтоб жил хорошо, знаете, эскадроном не командовал, а у субалтерн-офицера какие же доходы; но в военное время я был командиром воловьей роты. Хе, хе, хе! Понимаете ли чем это пахнет? Короче сказать, не успел я оглянуться, как уже сколотил 30,000, хотя жил, что называется, разлюли, и пил не простую «сильвупле», а коньяк и шампан­ское. Можно бы под конец войны сделаться человеком, но попутал бес, и я женился по любви; правда, жалко было, чёррт побери, хорошенькая и аппетитная, да с того времени у меня всё пошло как-то навыворот. Был у меня приятель, такой же кутила-мученик. Случилась ему нужда в деньгах. Он попросил четыре тысячи: я, говорить, скоро отдам, меня назначают ротным командиром. Он тоже служил у нас в чумаках, как мы называли. Ну, нельзя не услужить приятелю. Точно, месяца через три приезжает, – а время клонилось к миру. Сделался полный та­кой, веселый. «Я, – говорит, – привез тебе твои деньги», и выложил на стол несколько пачек радужных. Я сосчитал, оказалось рублей семьсот лишних. Стоить ли этакую дрянь брать назад, говорить приятель: срежемся. У меня случился тогда один комиссионер, тоже малый не промах, и говорить: «охота же руки марать из-за пустяков. При­бавь!». «Ходит», - отвечал приятель и вынул из пальто пачки две. Короче сказать, к свету у меня не осталось ни копейки – до чиста обобрали.

Экс-штаб-ротмистр замолчал, взял пустой графинчик, повертел в руках, поставил его и махнул рукой.

– А после? – спросил я.

– Что после? Мир, чтоб ему ни дна, ни покрышки, вот что после! понимаете?

– Понимаю.

– Набралось как-то тысчёнок пара, да стало не на­долго. Я отправил жену к родителям, а она взяла, да и умерла. Я из штаб-ротмистров сделался губернским секретарем – вот и вся не долга. Прикажите-ка подать водки.

Я исполнил желание гостя, который мигом осушил графинчик, но систематически, как и первый раз: сна­чала выпил две рюмки, закусил чёрным хлебом, потом докончил остальное.

– Знаете ли, чего я теперь ожидаю каждый день, вставши в шесть часов утра? спросил он, скусывая новую сигару.

– Не знаю.

– Чтобы подрались как-нибудь два жида,

– Не понимаю.

– А я очень хорошо понимаю. Я тотчас же обоим поколочу рыла и заставлю помириться – вот и есть по край­ней мере полтинник. А ведь, у самого было больше трид­цати тысяч. Судьба такая проклятая! Что ж будете делать!

Собираясь уезжать последний раз из Алешек с тем, конечно, чтобы уже в них никогда не возвращаться, я вполне был уверен, что экс-штаб-ротмистр не покинет этого города, где он уже свыкся со своим горьким бытом и нашёл утешение мирить особенным способом двух поссорившихся евреев. Я думал, что уже мне не придётся встретить эту оригинальную личность, хотя она и очень рель­ефно осталась у меня на памяти. Случилось мне проезжать летом Херсон. По обыкновению, пошёл я побродить по пристани, где в это время кипит сильная деятельность. Народу собралось множество, словно в ожидании чего-нибудь, выходящего из нормы обыденной жизни. Ожидали из Але­шек процессии, которая долженствовала прибыть за иконой Касперовской Божией матери, совершающей летом обычное путешествие, о котором скажу ниже. Вскоре из-за густых верб показались два украшенные перевозные дубки с греб­цами в праздничных костюмах, с духовенством, с множеством разноцветных хоругвей. Лодки приближались быстро, и хотя у меня хорошее зрение, однако я не мог долго разобрать, что такое сидело на носу переднего судна с помавающими кистями. Но несколько взмахов веслами, и я с особенным удовольствием узнал знакомые усо-бороды, которые, дав полную волю своему разгулу, болтались по воле ветра в разных направлениях. Лодка пристала к мостику, и великолепная фигура экс-штаб-ротмистра, обли­тая лучами солнца, вскочила на пристань. Он заметил меня и тотчас же протянул руку.

– А что, чёрт возьми, не успеем ли мы этак того? – спросил он.

– Одесская гостиница недалеко, – сказал я, – милости просим.

– Где уже тут по гостиницам, надобно бы поближе пропустить рюмки две, три, четыре...

Но в это время раздался колокольный звон, и знакомец мой сделал нетерпеливое движение.

– Нет, не успеем, – сказал он печально, – а, признаюсь, отощал совершенно.

Я утешал его тем, что в Алешки дул попутный ветер; значит, в дороге приходилось быть недолго.

– А всё, знаете, этак протащить «сильвупле».

Но толпа нас разлучила, я не дождался процессии и с тех пор уже не встречал оригинального экс-штаб-ротмистра.

Артиллерия

В Алешках и окрестностях постоянно стоит артиллерия. Я упомянул об этом обстоятельстве собственно потому, что подобная дислокация, вероятно, сделана была давно, вызванная какими-нибудь стратегическими соображениями, и остается в своей силе до сих пор оттого, что неизвестен внутренний быт наших провинций. В Алешках не только сено дорого, но его нет совершенно, ибо здесь вокруг пес­чаная непроизводительная почва. Пехоте здесь можно стоять, но артиллерии и кавалерии – ни под каким видом. Немного выше по Днепру, в том же уезде, а ещё лучше в Мелитопольском – фуража изобилие, и там бы разместить артиллерию было чрезвычайно удобно, и между тем как там расставлена пехота.

Кардашинка

От Алешек вниз по берегу днепровской долины до­рога идет по пескам до Кардашинки, длинной деревни, по­селённой на болотах между ольховыми и лозовыми зарос­лями. Во время дождей единственная улица её представляет сплошную лужу. Не смотря на такое безотрадное положение места, жители Кардашинки говорят, что почва чрезвычайно выгодна для возделывания капусты, и чуть ли это не един­ственная причина, отчего они не переселяются. Значитель­ная дороговизна этой овощи доставляет порядочный доход, тем более, что сбывать капусту очень легко в Херсон, Николаев и Одессу. Притом здесь необыкновенное изобилие тростника, который, впрочем, не представляет выгоды для сбыта, потому что здесь вокруг сплошные массы этого произрастения, и в Херсон доставляют его из ближних плавней.

Голая Пристань

Следуя отсюда по берегу, разумеется, сыпучими песками, вы придёте к селению Голой Пристани, которая представит вам две как бы отдельные деревни: направо, к са­мой Конке, ряд более или менее порядочных строений, налево массы крестьянских изб, церковь и кое-какие садики. Между этими двумя частями лежит небольшое озеро, сажен 300 в поперечнике, чрезвычайно мелкое, но имеющее целебное свойство. Вода в нём горько-соленая, почти мор­ская. На берегу устроена купальня, и летом собираются сюда из ближайших окрестностей те больные, которым средства не позволяют, ехать дальше для пользования лиманскими или морскими купаньями. Как говорят, здесь хорошо излечиваются золотуха и разные наружные болезни, рапы, сыпи, лишаи и т. п. Но правильного и вообще никакого устройства нет при этом целебном озере: единственная весьма плохая купальня приходит уже в ветхость, доктор хоть и приезжает на лето, но не всегда, а относительно помещения посетителю предстоит не мало заботы. В той части деревни, которая лежит над Конкой, я сказал уже, есть порядочные домики, но достать квартиру затруднительно, по­тому что здесь стоит артиллерийская батарея – значит, лучшие помещения заняты, а всех домиков весьма немного. Остаётся деревня за озером, но избы вообще тесны и не представляют удобства, особенно если приходится жить вместе с хозяевами. Конечно, сюда едут преимущественно бедняки и евреи; но нет сомнения, если озеро получит известность и действительно обладает целебным свойством в той степени, в какой говорят, то число посетителей будет большое. Уже один Херсон, отстоящий на 17 вёрст водой, доставит порядочную практику. Есть много недостаточных людей, у которых золотушные дети требуют подобного купанья. Теперь бедняку надо или отказаться изле­чить золотуху у своего потомства, или издержать последние средства на поездку в Одессу; последнее, впрочем, для многих - совершенно невозможно. Для таких людей Голая Пристань представляет большие удобства. Семья чиновника на всё лето может переселиться к озеру, где жизнь де­шевле, чем в Херсоне. Наконец, если и это невозможно, то чиновник может отвезти больного ребенка с нянькой в деревню и навещать его, когда угодно, потому что дубки и шаланды очень часто ходят между Голой Пристанью и Херсоном. Рассказывают, однако же, что с каждым годом посетителей прибавляется, и число получивших облегчение в сравнении с общим количеством значительно. К сожалению, я не могу представить здесь данных, по не­возможности получить их, да и не знаю, заботился ли кто о составлении каких бы то ни было сведений в этом отношении.

Часть деревни, лежащая над Конкой, составляет как бы городок, в котором живёт население, более или менее принадлежащее к мещанству. Здесь есть несколько лавочек, чайный трактир и кое-какие ремесленники. На пристани всегда толпится народ, потому что сообщения с Херсоном весьма часты, да и все сколько-нибудь значительные суда, следующие в Одессу и обратно, идут по Конке, которая составляет лучшее днепровское гирло. Здесь река эта имеет до 30 фут глубины и течёт чрезвычайно быстро. В Голой Пристани довольно рыбаков, преимущественно ставящих коты в тиховодах. Некоторые жители содержат перевозные дубы и зарабатывают порядочные деньги, потому что все едущие с Кинбурнской косы отсюда отправляются водой. Плата за провоз до Херсона та же, что из Алешек. Грузят также соль, которая здесь подразделяется на перекопскую (из Перекопа), на французскую (из имения Вассала) и на прогнойскую (из Кинбурнских соляных озёр). Встречается здесь ещё торговля товаром, который, при всей своей кажущейся незначительности, доставляет однако же значительную выгоду спекулянтам. Предмет этот, которым изобилует вся Кинбурнская коса даже за Алешки, не стоящий на месте ни гроша, одним словом песок, воздымающийся огромными буграми и залегающий большие пространства, продаётся в Херсоне, смотря по требованию, от 7 до 9 рублей небольшой перевозный дубок. Добра этого много и в Алешках, и расстояние оттуда до Херсона одинаково, но там надо брать песок за городом и возить на пристань за несколько вёрст, тогда как здесь только что не прямо лопатой бросают на судно. В Херсоне песку нет совершенно, постройка же преимущественно каменная, а так как город начал деятельно строиться, то и на песок бывает большое требование.

В приречной части Голой Пристани жители, я полагаю, сошлись из всех окрестных губерний. Но собственно в деревне – класс земледельцев – смесь малорусов с курскими выходцами. По словам стариков, Голая Пристань населилась первоначально малоруссами, но в 1810 г. пришло сюда несколько десятков семейств из Курской губернии – и эти населения долго не сливались, а в последнее время почти уже исчезло племенное различие. Лет 20 ещё назад великорусские женщины носили сарафаны, теперь же нет и этого, и только у мужчин заметны косые вороты, да напускается на штаны рубашка. В говоре чуть-чуть заметен великорусский элемент; по внимательному наблюдению можно ещё заметить великорусское происхождение жителей по небольшому количеству лошадей, которых они разводят. Песни перемешаны, а так как здесь постоянно стоят войска, а в военное время было их очень много, то молодежь поёт преимущественно нелепейшие солдатские песни, часто не имеющие смысла, а отличающаяся каким-нибудь хуторским напевом и припевом.

Гирла

Ниже Голой Пристани начинаются сплошные заросли густого огромного тростника, между которым вливаются в лиман днепровские гирла, в настоящее время обмелевшие, за исключением Конского. Последнее служит проходом для всех значительных судов и обозначено знаками со входа из лимана. В остальных гирлах занимаются преимущественно рыболовством. Протоки эти, окаймлённые гигантскими тростниками и кудрявыми деревьями, необыкновенно пустынны, и вы можете иногда плавать в них целый день, не встретивши живой души, особенно во время, неудобное для рыболовства. В разных направлениях прорезываются узкие ручьи, по которым пройдёт разве небольшая лодочка, и образуют множество островов, напоминающих местность возле старой Запорожской Сечи. Здесь тоже, во время оно, запорожцы имели своего рода тайники, где их преследовать не было никакой возможности. Кое-где торчать хаты - рыбачьи притоны, но, как говорят, в этих хатах можно было в старину находить хорошую дешёвую водку, разумеется, не от откупа.

Лекция по демонологии

Посещение днепровских гирл требует и довольно времени, и большой запас, если не самопожертвования, то терпения. Вы должны обречь себя на одиночество, на жизнь под открытым небом и на неприятное сообщество самых лютых комаров, если совершаете путешествие летом. Конечно, вы не увидите ничего достопримечательного, исключая положения гирл; но есть своя доля поэзии в этих нескольких днях плаванья между камышей, особенно если придётся провести вечер в какой-нибудь рыбачьей артели. В последнем случае, кроме вкусной ухи, которой поподчуют вас непременно, вы имеете в виду и живописные группы, занимательные рассказы и, как мне случилось однажды, прослушаете лекцию из демонологии. Это было в конце лета. Забравшись со своим проводником в лабиринт ручьев и дротиков, с целью переночевать в одной хате знакомого, мы застали эту хату с дверью, завязанною верёвочкой мёртвым узлом, означавшими, что хозяин не желал чьего бы то ни было присутствия в своём жилище, Конечно, в подобной пустыни не только верёвочка, но и добрый замок не много значат, если бы кому вздумалось распорядиться в чужой хате, но характер нашего простолюдина таков, он не отъявленный вор или разбойник, он не решится войти в чужое жилище, вход в которое запрещён ничтожной ниткой. При том же в описываемых местах народ более или менее знаком между собой, и хоть среди рыбаков много беспаспортных, однако же, отсутствие паспорта не есть признак дурных качеств человека.

– Что же мы будем делать? – спросил я у лодочника.

– Поедем дальше.

– А, может быть, подождём – не возвратится ли твой знакомый?

– Нет, он, должно быть, уехал надолго.

– Куда же?

– Кто его знает. Если бы вертелся где-нибудь близко, он завязал бы дверь зашморгом (петлёй).

Доказательство было убедительно. Мы поехали дальше. Смеркалось. Комары начали осаждать нас со всех сторон, а между тем небо начало убираться группами блестящих звёзд, и в разных местах раздавались звуки заунывных песен.

– Куда же мы едем? – спросил я.

– Найдем где-нибудь рыбаков.

– А если не найдем?

– Будем и так, отвечал мой лодочник, сложив весло и свёртывая папироску.

Он принадлежал уже к числу современных лодочников, и трубку заменил более удобной папироской. После двух, трёх извилин мы очутились в довольно широком протоке, на правом берегу которого горел довольно большой огонь и освещал тёмную группу людей, сидевших и лежавших в живописном беспорядке. Мы пристали к берегу и, не спрашивая позволения, присели к огню. Простолюдин не привык ни к рекомендациям, ни вообще к разным обычаям, служащим вместо предисловия при встрече с незнакомцем; он после уже расспросит, и то, придравшись к случаю. Рыбаки подвинулись, и один старичина предложил даже нам по парке водки. На треножнике кипела жирная уха, и скоро вся ватага уселась вечерять. Я уже где-то упоминал, что всегда вожу с собой деревянную ложку; которая по древнему казацкому обычаю, должна быть у каждого порядочного человека; лодочник мой, отправляясь на неделю в поход, тоже не позабыл положить этого необходимого орудия, и мы с первых же пор заслужили доброе мнение, наших радушных амфитрионов. Желая разом ответить на все расспросы, которые необходимо стали возникать после ужина, я сказал, что измеряю гирла, и это удовлетворило моих собеседников. У меня был с собой на всякий случай штоф водки, который я велел подать и угостил новых знакомых. После этого, конечно, я приобрёл себе друзей, а главное, в кругу рыбаков, всегда беззаботных, - возникло веселье, высказавшееся в необыкновенно смешных и, конечно, нецензурных рассказах. Здесь можно заметить кстати, что все малорусские анекдоты, пользующиеся такой известностью, далеко уступают тем рассказам, которые вы можете услышать от простолюдина; жаль только, что вся соль, а лучше сказать, вся их занимательность держится на ужаснейшем цинизме; например, если услыхать повесть о трёх братьях и пироге, приготовленном женой их дяди, можно бока надорвать от смеха, разумеется, если рассказ этот слышать в подлиннике и ещё от серьёзного малоруса, который сам не улыбнётся; но сначала и до конца он полон выражений и сцен, оскорбляющих стыдливость.

Часов до двенадцати продолжалась наша беседа, благодаря густому столбу дыма, который, подымаясь вверх, разносился ветром и отгонял тучи комаров, жужжавших в почтительном отдалении. Мне ещё не хотелось спать; человека три рыбаков и их седоусый атаман тоже бодрствовали, покуривая коротенькие трубки и с наслаждением поплёвывая на огонь. Я ещё предложил по чарке водки. Старик сделался разговорчивее. Мне хотелось поживиться какими-нибудь преданиями, и я начал расспрашивать атамана. Оказалось, что он издалека, и не мог удовлетворить моему любопытству.

– О, дядько Трофим много знает, – сказал один рыбак, – только не всегда любит рассказывать.

– Отчего же ты не хочешь, дядько Трофим? – отозвался я, подвигаясь к старику.

– Да что же я буду рассказывать?

– А как вы видели «того», сказал молодой парень робко. При этом все перекрестились, не исключая и моего лодочника.

–Будешь много знать – скоро состаришься, – отвечал атаман назидательно.

– Да ведь мы уже не раз слышали.

Дед подался и, обращаясь преимущественно ко мне, рассказал, как три раза в жизни он видел собственными глазами нечистую силу, а однажды прикасался к ней. При этом дядько Трофим энергически плюнул. Жалею, что не могу передать в подлиннике его приключений, тем более, что слог атамана, при всём лаконизме, чрезвычайно выразителен.

– Я когда-то был «панский» (господский), – начал он, – и жил в -ской губернии. Вы я думаю, знаете, что парубки (парни) всюду ходят по улице (вечерние собрания молодежи), и что там, кроме крутни (шалостей, шуток) с девицами, иногда выпивается кварта (штоф), другая. Вот раз тёплой ночью, эдак после святой недели (троицын день), собрались мы на улицу. Я поболтал со своей коханкой, да и присел к товарищу покурить люльки, а он и говорить: «А знаешь что, Трофим, сегодня придут чужие парни к нашим девушкам и принесут могорыч» (* В Малороссии не только парни из чужой деревин, но даже из своей с другого конца не могут ходить к девушкам на улицу без согласия местной молодежи. Позволение покупается условленным количеством водки). «Ой ли, – говорю я, – много?». «А чёрт их знает, должно быть, ложку или две». Все так и захохотали: мой товарищ, видите, был большой выдумщик. Ну, мы сидим и дожидаем. Спели, кажется, пару песен, как слышим, под горой гукает кто-то молодецким голосом. Мы догадались, а девушки наши и на месте не усидят: знаете, женская натура, всё хочется незнакомого. Наши-то коханки ничего, а вот свободные девушки, те просто сами не свои. А нам что за дело. Парни хорошие, частуют (потчивают) водкой - стало быть, надо принимать за товарищей. Молодцы поставили полведра. В то время кварта у нас была по пив-копы (25 копеек ассигнациями) и такая, что дух захватывало, а горелку эту и гнал наш пан – у него была своя винница (винокурня), Мы и начали. О, да и пили же, вам скажу, так пили, такая взяла охота, что мы с приятелем принесли ещё две кварты. Правда, девушки просили, каждая своего, перестать, но станет ли порядочный человек слушать этих пискух. Как выпили горилку и долго горланили, наконец, подумали, что пора расходиться: вольным, и тем надо было рано вставать на работу, а панскому крестьянину плохо опаздывать на панщину. Все разошлись в разные стороны. Чужие побрели на гору, наши - кому куда надо, а я пошёл провожать свою девушку до её хаты. «Знаешь что, Трофим, - говорит она, - ты хмельной сегодня, ступай домой ночевать, а то, пожалуй, заспишься у меня, и пойдет худая слава» (* См. Общий взгляд на быт приднепровского крестьянина в начале книги). «Ну, ладно, - говорю – я так крепко любил её, - пойду домой, только чёрт знает как далеко, да ещё и за мостиком». «Напрасно ты его вспоминаешь, - говорит она, - ведь скоро никак полночь». Меня так и взяло за сердце. Ну, попрощался я с девушкой и пошёл. Иду, а самого так и начинает морозить из-за спины, всё, чудится, вот земля подо мной ходит ходуном, и какие-то полосы пробегают под ногами. Остановился я, снял шапку, сотворил крест и посмотрел на звезды узнать, скоро ли полночь, так звёзды мелькают, словно кто собирает их руками. Я и припомнил, что ведьмы занимаются этим делом, и тут же пришло на ум, что у меня соседка ведьма, и ещё недавно я обругал её. Делать нечего, иду. Вот и почудилось мне, что под ногами прокатился клубок. Я остолбенел, хмелю как не бывало. Вдруг на встречу чёрная свинья и хрюкает. Я в сторону, она за мною; а тут где ни возьмись чёрная собака, прыг, и села мне на шею. Я тут же упал и ничего не помню. Знаю только, что утром разбудили меня люди, шедшие на работу. С тех пор я ни одной женщины не бранил ведьмой.

Я считал лишим доказывать старику нелепость существования ведьм, а случай с ним - объяснить лишней квартой горелки; подобные доказательства и убеждения бросили бы только тень на наше знакомство и больше ничего. Простолюдин, в особенности малорус, так ещё верит в существованье ведьм, упырей, русалок, что подобная вера искоренится не скоро. Впрочем, и не в крестьянском быту встречал я рассказы о ведьмах от людей, конечно, неразвитых, но читающих даже новые журналы. Да и как истребить в народе веру в чудесное, когда он не в состоянии объяснить ни малейшего явления. Доказательством же, как подобные рассказы интересны для простонародья, служило то, что рыбаки, вероятно, кто, девятый раз слушали приключение с ведьмой, в котором не было даже ничего смешного, а встречался один голый факт, и то покрытый парами винного тумана.

– Другой раз, начал атаман, – случилось мне увидеть уже самого, и тоже в нашем теле. У пана, как я сказал уже, была, винница, не такая, как теперь паровые, а старо-светская с кубами (медными котлами), стоянами (чаны для труб), и где мы, черговые (очередные), пропадали, как на каторге – целую неделю. Правда, благодаря винокуру, водки, бывало, напьешься по горло, да нельзя никуда отлучиться. Воду качали мы большим колесом, а в колесо запрягали какую-нибудь клячу. Эта водяная машина стояла особо, и, бывало, ночью страшно идти туда погонять лошадь, если случалась надобность. Знаете, над болотом на горе кладбище, а в болоте то и дело по ночам что-то болтается. Старик винокур сказал мне, что это непечатанные (* Есть поверье, что мертвец, похороненный, но не отпетый ещё по какому-нибудь случаю, например, по болезни или отлучки священника, выходить по ночам из могилы), и с тех пор боялся я подходить к берегу. Надо было ночью накачать воды. Засветил я лихтарь (фонарь), пошёл в машину, запряг слепую кобылу, закурил люльку, сел на пороге и начал подгонять лошадь. Машина эта опять таки была не такая, как теперь, что тянет воду смоком (насосом), а сделано большое колесо с черпаками, которое, что наберёт, то и выльет в длинную рынву, приделанную высоко. Вдруг моя трубка погасла. Я достал губки, запалил, раскуриваю: дым не тянется. Вынул я протычку (я всегда при запасе), проткнул – не курится; прочистил чубук – не тянется и только. С досады я плюнул и говорю: «что здесь за чёрт такой засел?». С этим лошадь остановилась. Вверху что-то захлопало – смотрю: на бантине (стропильная перекладина) сидит большой чёрный петух, да как закричит: кукурику! Я схватился бежать, опрокинул фонарь и в винницу, всех разбудил, все переполошились, зажгли огарок и пошли гуртом (вместе) в машину, Чёрный петух сидит себе, как ни в чём не бывало, ловко на седале (насесть). Один парень хотел было его ударить, но винокур удержал, и все мы потихоньку повышли из машины. На утро, правда, говорили, что у другого пана солдаты украли много кур, и что с рассветом пришёл чёрный петух, который верно вырвался; однако все старые люди сказывали, что в машине был сам лукавый.

­– Ну, а если бы вы его убили? – отозвался мой лодочник.

– Дурень ты, любезный! разве же можно убить сатану?

– Если сатана, он бы и не дался, а если петух, что украли солдаты...

– А как это по твоему «лукавый» и просил бы. Эх, эти мне горожане, скоро не только не будут верить в чёрта, но и в Бога.

– Ну, это, дядько, напрасно, я только так.

– То-то вы все так, ворчал атаман: – а придется до дела, небось, душа в пятки уходит.

– А третий раз где ты видел, дядько, нечистого? – спросил я, боясь принимать участие в споре.

– Третий раз не больше лет десять назад и, правду сказать, премудреный случай. Рыбальчил я по Днепру пониже Берислава. Курень наш стоял на острове далеко от берега, и кроме нас никого там не было. Мы держали двух собак и молоденького пегого котенка, такого утешного, что вся ватага им занималась. Однажды ночью не было дела, забродчики спали, а я сидел у огня и курил люльку. Знаете, ночь осенняя, холодная, ветер свищет, гудит в вербах, и волны поминутно шумят, разбиваючись о берег. Многое мне пришло в голову, много я передумал... И в нашем селе также, бывало, шумят вербы в непогодную ночь, а ты пробираешься к девушке и гадки мало (нужды нет). Припомнил я родных, приятелей; всё это перемёрло или разбрелось... Я сам блукаю (брожу) лет тридцать... Мне не хотелось спать. Наложу, думаю, ещё одну люльку, а у меня она была здоровенная, и прилягу – авось заснётся. Не тут-то было, и как нарочно всякая чертовщина лезет в голову. Вдруг, слышу, снаружи скребётся что-то, а после начало мяукать. «Что за чёрт, думаю, - кажись, наш котёнок улёгся после вечери в хате; верно кто-нибудь выпустил». Иду и отворяю дверь. Огонёк вспыхнул ярче от ветра, а в дверях показался огромный чёрный кот, словно собака, и глаза горят, как угли. Я на него: «дзусь» (брысь), а он как фыркнет прямо через меня, едва не зацепил лапами по носу, и покарабкался на горище (чердак). Признаюсь, я побоялся будить молодцов, однако и самому стало неловко, и так просидел до утра, пока не проснулась ватага. Тогда только я рассказал свою пригоду (приключение). Чёрный кот как сквозь землю провалился. Кажется, неделю один рыбак пошёл в чащу срубить дерево, так видел, что проклятый влез на высокий осокор, и так посмотрел оттуда, что у бедняка волос стал на голове дыбом. Я думаю, – прибавил после некоторого молчания атаман, – что ночью, особенно когда ты один, не следует черкать (произносить имя черта), потому что лукавый всегда где-нибудь недалеко. Видеть то я не боюсь: кума научила, как от них отделываться, а вот куцый...

– Самое лучшее перекреститься, – заметил мой лодочник.

– Попробуй же ты перекреститься, когда руки отымутся, в глазах потемнеет, и весь разум, словно пришибен.

Все замолчали. Рассказы прекратились. В толпе на разные голоса раздавался известный концерт воздушных и водяных обитателей, и я завернулся в шинель, стараясь защитить лицо от комаров, жужжавших целыми роями. С зарёй попрощался я с рыбаками, выплыл в Конку, и скоро, кончилось моё путешествие по днепровским гирлам.

Рассказы, подобные описанному, встречаются в каждой малорусской деревне, и все будут простодушно уверять вас, что видели ведьму, упыря или самого лукавого, который, по народному поверью, особенно любит шататься в глухую ночь (между 10 и 12 часами).

Збурьевка

Первое селение за Голой Пристанью – Збурьевка, лежащая уже под углом лимана. Залив этот, называемый Кут, очень мелок, что не мешает, однако же, подходить сюда небольшим дубкам промышленников. Здесь когда-то была крепость или, лучше сказать, збурьевское укрепление, остатки которого доселе видны в усадьбе помещицы Неструевой. В настоящее время Збурьевка – большое торговое село, где многие жители, кроме хлебопашества и скотоводства, занимаются торговлей. На улице, идущей от волостного правления вниз, попадаются порядочные домики. Отсюда уже начинается, собственно, так называемая «Кинбурнская коса», которую мне хотелось осмотреть обстоятельно со стороны лимана, потому что здесь самое главное рыболовство в больших размерах. Поездка эта представляла, однако же, много неудобств, во-первых, но причине страшных песков, во-вторых, по затруднению в лошадях, которых так трудно доставать у помещиков, а, в-третьих, по тем рассказам, которыми напугали меня добрые люди, никогда там не бывавшее. Но колебаться было нечего, и я отправился в эту неведомую землю, имея в виду, что первый переход будет в имение барона Штиглица – а это не последнее удовольствие. Перед тем мне привезли из Херсона порядочный запас продовольствия, так что я недели две мог не рисковать остаться без чаю, сахару, свечей и прочих необходимостей.

Лес

Я приготовился к самому безотрадному путешествию по сыпучим пескам и настроил себя сообразно с этим предположением – не поддаваться скуке и ловить малейший предмет для развлечения. Но как же удивился я, когда, выехав за Збурьевку, очутился я густом лесу и с трудом верил себе, увидя сплошь дубовое насаждение! Правда, дуб этот низок, коряв, вообще, скверненький, но всё же дуб по берегу лимана, представлявшегося мне пустынным в высшей степени. Говорят, здесь он не может расти иначе. Не буду спорить, но мне кажется, не мешало бы хоть для опыта прорубать густые места, и убедиться, как будут расти деревья на свободе. Правда, я встречал широкие просеки, но это вырублено сплошь для продажи, а если бы заняться правильно, может быть, улучшение породы не было бы невозможным. А иметь дуб в приморских, безлесных местах - дело особой важности. Дороги в этом лесу идут по сыпучим пескам, и если мне предстояло тащиться шагом, по крайней мере, я испытывал удовольствие смотреть на густые зелёные деревья и дышать свежим лесным воздухом. Правда, что во всё время пребывания на Днепре я не расставался с лесами, но что это за леса? С апреля почти по август они в воде, а если и есть более возвышенные места, то сырость в них непременное условие. Лошадей подгонять не было никакой возможности, и хотя возница мой начал было попытку, однако я остановил рьяные его порывы, в том внимании, что если лошадёнки и пробегут рысцой несколько сажен, зато, может быть, под конец пристанут и откажутся даже идти шагом.

Рыбальчье (Вяземка)

Скоро мы въехали в дачи барона Штиглица, и после часового пути нам показалась деревня Вяземка, называемая в окрестностях Рыбальчей. Два раза уже приходилось мне в «Морском Сборнике» говорить об имениях г. Штиглица, и читатели видели, что на всём протяжении исследованной мной местности – нигде крестьяне не живут, в таком довольстве, и нигде нет более гуманного управления, как в деревнях барона. Случается иногда, проскакивают разные индивидуумы и обижают народ, но такие герои держатся недолго, и от них спешат отделаться. Сколько я знаю, барон Штиглиц обращает большое внимание на благосостояние крестьян, и в самых отдалённых его имениях, как, например, в Рыбальчей, лежащей Бог знает где, вы увидите и чистые опрятные избы, обстановленные необходимыми достройками, и стога хлеба, и отсутствие лохмотьев в одежде крестьян, и, наконец, самая наружность последних не носит на себе отпечатка той робкой боязливости, которая заметна у крестьян других владений при встречи с приезжим.

Рыболовство

Во владениях Рыбальчей производится большое рыболовство; можно даже сказать, самое обширное по этой местности, потому что барону принадлежит много плавней, почти все гирла и значительная часть лимана. За этим рыболовством следил я и с того берега, проживая в Станиславове, и потому поговорю о нём несколько подробнее. Самое лучшее время для ловли – зима, и все промышленники ожидают с нетерпением, когда замерзнет лиман; но если случается зима тёплая, тогда улов незначителен. Весной тоже до Троицына дня заводы ещё в действии, но у барона ловится рыба хорошо в плавнях и на островах Янышевом и Вербке. Зимой становится до 30 неводов, хозяева которых берут себе место на откуп, но экономия имеет и собственные невода, при которых артель рыбаков работает с половины улова. Это здесь, впрочем, обычный расчёт. Забродчики работают с большим усердием, зная, что чем обильнее улов, тем значительнее их вознаграждение, и оттого они стараются быть как можно деятельнее. При счастливом лове забродчики зарабатывают много денег, но при неудачном – это жалкие люди, ибо по большей части всё это пришельцы из Малороссии, которым надо отсылать или подати, или оброк. Впрочем, между забродчиками есть и такие, которые не заботятся ни о том, ни о другом, а стараются только не попадаться на глаза становому приставу, что для них, впрочем, очень удобно.

Устройство невода

Невод здесь, редко больше 400 сажень, имеет от 12 до 16 забродчиков. Устройство обыкновенное, т. е. куль, к которому приделаны большие сети крылья. Вся верхняя верёвка сети снабжена деревянными поплавками (галаган), чтобы не тонул невод, Тянут его рыбаки за оба крыла канатами (кодола) и тянут довольно долго, потому что забрасывают далеко в лиман. У каждого забродчика особенного устройства пояс – ляма: за спиной гладко выстроганный брусок в роде обруча, к обоим концам которого спереди привязаны верёвочки, сходящиеся вместе и оканчивающиеся ремнём с деревянным шариком (чумбурка). Подойдя к неводу, рыбак обвивает чумбурку за канат и тащит его при помощи снаряда, обхватывающего спину, но отступая назад. Когда все забродчики потянут канат, тогда последний отцепляет чумбурку и идет к берегу снова сделаться первым, и таким образом очередуются, пока не вытащат невода. Перед выходом куля крылья придавливаются грузилами – деревянным орудием странной формы (Ф), что не дозволяет рыбе уходить под нижним канатом. Вытаскивается иногда огромное количество рыбы. Замечательнее всего стерлядь: это какая-то апатическая или, лучше сказать, глупая рыба в высшей степени. Не говорю уже о том, что некоторые из них лежат на самых галаганах и не стараются уйти, когда ещё представляется возможность; не редко видите вы стерлядей, которые, уткнув свои длинные острые носы в сеть с наружной стороны, спокойно следуют к берегу за движением невода и вытаскиваются на сушу. Между тем другие рыбы мечутся, как угорелые, и выпрыгивают даже тогда, когда, казалось бы, и выпрыгнуть трудно.

Тянут невод ещё и не на берег, а на два дубка, которые ставят на якорь не в далеком друг от друга расстоянии. Такой невод тащат бараном (воротом), укреплённым на берегу, и здесь весь улов заключается уже в кули. Раскупают рыбу на месте промышленники, и весной и осенью считается она на носилы, силетённые из деревянных прутьев корзины, а зимой на сани. Красная рыба не в счёт, на неё торгуются особо. Но главная ловля и главный торг - зимой, когда промышленники спекуляторы (шепотинники) приезжают по льду из Станиславова, Херсона, Николаева и Очакова. Весь берег до половины лимана установлен санями, лошадьми, волами, и здесь такое смешение голосов, такой крикливый говор, каких редко встретите и на порядочной ярмарке, Особенно шумят и суетятся шепотинники. Покупка рыбы, кроме настоящей цели служит для многих также заманчивой лотереей. Не каждый шепотинник едет покупать рыбу, да не каждый имеет и необходимую сумму для этого; иной идет без гроша в кармане, за исключением одной заветной монеты которой он не отдаст ни за что, монеты нужной ему для участия в лотерее. Ни один хозяин невода не продаст рыбы в раздробь, а ожидает гуртового покупщика, за ко­торыми нет остановки. Но если бы этих гуртовщиков приехала сотня, то ни один из них не имеет права купить рыбы без метания жребия. Это то и составляет лотерею. Случается, что шепотинников соберется больше ста, и, может быть, из них только двадцать, тридцать в состоянии купить рыбу, но все без исключения участвуют в лотерее. Для этой цели у каждого шепотинника есть своя монета – прежде бывали гроши, а теперь уже преимуществен­но карбованцы (сереб. рубль). На всякой монете есть особый знак, по которому узнают хозяина, Дырка, нарезка, метка зубами и т. п. Все кладут свои монеты в шапку, и один кто-нибудь, избранный обществом, должен хорошенько встряхнуть и перемешать рубли. Монеты вынимаются по оче­реди, и улов достается последнему. Первые вынутые рубли 10, 20, 30, смотря по числу участвующих, выбрасываются вон и называются нет. Это все равно, что пустые номера, и владельцы таких монет почесывают только голову. Потом на первые 10 следует премия по 50 коп., на вторые по рублю, на остальные пять по два рубля, а самая послед­няя монета получает право на покупку рыбы. Цена саням известна, и счастливец сперва должен удовлетворить конкурентов и тогда уже покупать рыбу. Если жребий вы­нется бедняку гуляку, тотчас же кто-нибудь покупает у него право за условленную цену. Таким образом, можно, не имея ни копейки, получить порядочный заработок. Между шепотинниками иногда случаются ссоры, иногда драки, но этот народ не щекотлив, у него одно в предмете – барыш. Тотчас же увозится рыба в города, где разбирается нарасхват, как бы ни был велик улов, потому что за этим товаром приезжают евреи даже из Волынской губернии.

Зимою невода опускаются в проруби, из которых одна, куда бросают невод, называется запустная, а другая, откуда вытаскивают, здойма от малорус. Глагола здиймать, снимать.

Сорты рыбы следующие: белуга, чечуга (стерлядь), пестрюга (севрюга), осётр, сом, белизна, чернуха, густря (род белого леща), тораль, ,чехонь, сула (судак), синец, окунь, карп, лящ, подлящ, камбала, баламут (сельдь заходит в небольшом количесте), ерш, бычок. Последний замечателен по своей большой уродливой лягушечьей голове, впрочем, очень вкусная рыбка.

По отмелям здесь большое количество кот (заколов), которые гораздо вреднее крючьев и, по словам промышленников, служат причиной уменьшения рыбы, о чем я и упоминал несколько выше. Опытные люди говорят, что скорее можно дозволить употребление крючьев, которые, во первых, ловят лишь красную рыбу, а, во вторых, представ­ляя значительную затрату капитала, не так легко приобретаются, как тростник, употребляемый на коты. Впрочем, и установка последних требует опытности и особого искусства.

Ловля рыбы крючьями представляет свою долю занимательности для наблюдателя, и я, помню, не раз по часу проводил в лодке, устрёмив взор в воду, которая во время тихой погоды бывает очень прозрачна, так, что ни малейшая проделка рыбы не ускользает от внимания. Обык­новенно избирается место не очень глубокое и где, по замечанию, проходит много рыбы, которая тоже как бы имеет свои пути сообщения и избирает ту или другую дорогу. В днепровском лимане это бывает в углах, куда рыба любит собираться; в реке же крючья ставились и ставятся поперек и совершенно другим способом. Ловля крючьями запрещена законом, вследствие того обстоятельства, что рыба, срываясь иногда с крючьев, уходит раненая и погибает без пользы. Но, сколько я мог заметить во время странствий по Днепру, подобные случаи бывают не часто, потому что, как читатель сам увидит, трудно рыбе сорваться с крючка, или, лучше сказать, раненые рыбы составляют весьма не­значительный процент, и это обстоятельство не могло бы служить предметом безусловного запрещения. Мне кажется, здесь главную роль играло неудовольствие рыбаков, владеющих неводами, и они-то наговорили кому-нибудь из влиятельных лиц о положительном вреде крючьев, как снаряда, требующего лишь единовременной затраты капитала, но который не требует большой артели рыбаков, пользующихся половиной улова. Владелец крючьев, впрочем, рассчитывает преимущественно на красную рыбу, доставля­ющую всегда хорошие выгоды, особенно на лимане, между двух больших городов, как Николаев и Херсон, и при близости Одессы, буквально поглощающей все съестные припасы.

Как ловят крючьями

А посмотреть на ловлю крючьями чрезвычайно за­нимательно. Кто не видел никогда этого способа, для того необходимо небольшое описание. Крючья ставятся обыкно­венно на местах, по которым не плавают суда и где, по замечаниям рыбаков, собираются болышие массы рыбы. Многие, незнакомые с делом, полагают, как мне известно, что крючок – снаряд в роде удочки, который бросается как попало на поплавке, и рыба случайно попадается на приманку. Другие воображают, что рыбак, плывя в лодке, бросает эти крючья с наживой и таким образом на ходу ловить свою добычу. Третьи, наконец, уверены – один господин даже спорил со мною в непогрешимости своего убеждения, – что по дну реки протягивается веревка с крючьями. Все рассказывают, как очевидцы. Из этих трех известных мне и, вероятно, нескольких неизвестных определений можно составить себе самое сбивчивое понятие о способе ловли посредством крючьев, хотя и запрещенной, однако бывшей еще недавно в употреблении, да и теперь по временам по­являющейся. Надзор за этим лежит на обязанности становых приставов, которые и обязаны, следить завсем, что делается на лимане в его закоулках, куда под час и про­ехать неудобно. В этих закоулках становому легко быть обманутым, если бы даже предположить добросовестное исполнение обязанности, и там, наконец, шатаются целые толпы разного люду, как на пограничной черте двух губерний. Ста­новой приставь бесстрашен на суши, но на лимане, вдали от сельской расправы и сателлитов, там эти господа необыкновенно смирны и редко и неохотно вверяются «вероломной стихии».

Крючья забрасываются иногда в числе нескольких тысяч. Вы не думайте, чтобы это была удочка, какие мы при­выкли видеть в руках джентльменов, занимающихся уженьем в окрестностях Петербурга. Крючки эти более вершка длиной, – и конец их так остр, что вонзается в рыбу при малейшем прикосновении. Имейте в виду, что красная рыба не имеет шелухи – и, следовательно, легко попадается. Избрав место, рыбаки утверждают на столбах длинные веревки, параллельно одна другой, на расстоянии вершков двенадцати, положим, тридцать или сорок веревок, снабжённых сверху деревянными поплавками. На каждую из этих веревок прицепляются перпендикулярно до самого дна бичевки, на которых прицеплены крючья острияма вниз, тоже на вёревочках, которые движутся при самом легком колебании, так что проход между продольных веревок довольно свободен для рыбы, если бы она плыла тихо – без малейшего уклонения от прямого пути и сохраняя строжайшее спокойствие. Но достаточно осетру или стерляди прикоснуться к одному крючку, происходит сотрясение бичевки, и несколько крючьев готовы вонзиться в тело при малейшем движении. Разумеется, животное, почуяв легкий укол или зуд, кидается в сторону, и десять крючьев схватили его непременно. Чем сильнее бьется жертва, тем больше впивается в нее крючьев, и рыба старается даже сохранять спокойствие, потому что каждое движение сопровождается болью. В тихую погоду, когда прозрачна вода, случалось мне с лодки наблюдать, что делалось подо мною. Маленькая рыба бесстрастно гуляет себе по этим роковым аллеям, наконец и чешуйка её все таки служить некоторого рода кира­сой, и редко попадается какая-нибудь шалунья, забравшаяся в лабиринт крючьев и своротившая с прямой дороги. Мелкая рыба вообще вплывает и идет быстро между про­ходами. Не то бывает с красной. Вся эта масса крючьев слегка движется и, вероятно, в воде представляется живот­ному чем-нибудь в роде подводных растений, потому что оно, как видно, не ощущает ни малейшего страха, а инстинктивное чувство самосохранения у рыбы не так развито, как у млекопитающих и птиц, которые недоверчиво смотрят на произведения рук человеческих. Одним словом, красная рыба плывет быстро и спокойно до самых крючь­ев, но вдруг, заметив правильные узкие дорожки, убавляет ходу и тише вплывает в какую-нибудь аллею. Вероятно, уже при входе пробуждается в ней чувство страха, запрещающее возвратиться назад, и она тихо, плавно следует по прямому направлению. Случается, что рыба успевает благополучно добраться до противоположного выхода; но много обстоятельств обрекает ее на гибель, и потому стоить только ей зайти в лабиринт крючьев, то можно сказать смело, что разве десятая избежит печальной доли. Вплывая в проход, она видит – в соседней аллее стоит рыба неподвижно; и вот бедняжка, по любопытству, врожденному даже творениям низших разрядов, останавливается и ста­рается узнать причину этой неподвижности. Разумеется, нельзя ей не сделать какого-нибудь движения, и крючок где-нибудь впился в наказание за любопытство. Случается, что по одной и той же дорожке плывут рыбы с противоположных концов, тогда при встрече обе неминуемо погибают, потому что, или, огибая друг друга, или при по дороге назад, попадаются на крючья. Видел я однажды случай, казавшийся мне редким, но, по уверению рыбаков, часто повторяющийся и доказывающий только, что рыба вообще глу­повата. Сидя тёплым днём в лодочке, с сигарой, над большим пространством, уставленным крючьями, наблюдал я однажды сцены из подводной жизни. Я держался ближе к краю, чтобы удобнее было видеть входы и выходы. Все по большей части вплывали малые неделимые, которым крючья не так опасны; прошмыгнуло несколько остроносых стерлядей и севрюг, но вообще, было мало движения, словно рыбы занимались где-нибудь важным делом. Вдруг лодочник толкнул меня и указал на воду. Я, как говори­лось в старину, весь превратился в зрение. По одной из дорожек, не более как за сажень от выхода, осторожно, тихо пробирался осетр пуда в три и, словно опытный путешественник, едва шевелил перьями. Точь-в-точь, будто он держал пари, что проплывет невредимо.

– Мабуть ледащо бував у бувальцях (вероятно, него­дяй бывал в переделе), шепнул мой товарищ.

К. выходу осетр еще убавил ходу, еле-еле подаваясь вперед, и как он был большой, то, может быть, на дюйм или на два проходил от стенок, увешанных крючьями. Вот осторожно высунул он голову в свободное простран­ство и тем же медленным ходом продолжал шествие до половины туловища. Я уже был готов поздравить его с благополучным окончанием пути... но глупое животное, обрадовавшись преждевременно миновавшей опасности, дало два, три удара хвостом, в который и впилось несколько крючьев. Несколько секунд он бился и качал снаряды, но сильная боль заставила его утомиться, и осетр, до поло­вины свободный, увяз только оконечностью в предательских крючьях. Рыбаки рассказывали, что осетры так ло­вятся преимущественно, и предлагали мне поверить их слова на рыбных базарах Херсона и Николаева. Действительно, я видел после несколько осетров, у которых раны только на хвосте, между тем, как прочая рыба ранена в разных частях туловища.

Вообще на этой местности, рыба сильно вздорожала. Де­сять лет назад, не больше, пуд, положим, судака прода­вался по 20 копеек, – теперь не мене 2 р. О красной и говорить нечего, и хоть она продается на тонях и не весьма дорого, но в городах, что называется, нет приступу. При­чину отчасти вы уже видели. Рыбаки продают ее гуртом по такой цене, что если бы промьшленник взял 50% ба­рыша, а торговка наложила еще столько же для своей выгоды, – покупателю было бы еще не отяготительно. Но если принять во внимание описанную мною лотерею, то, естественно, все выигрыши ложатся на потребителей. Здесь можно при­бегнуть к цифрам для более убедительного доказательства. Положим, в Херсон привез рыбу промышленник, который заплатил за неё 100 руб. Не забудьте, что у него было 80 конкурентов. Половина из них вынули пустые билеты. Первые десять получили премии по 50 коп. = 5р., вторые по рублю = 10 р., третьи по 2 = 20 р., четвертые пять по 2,5 = 12,5 р., остальные четыре по 3 = 12 р. Промышленник, кроме платы за рыбу, раздаёт ещё почти 60% премии; спрашивается, может ли он отдать товар менее как за 250 р. Если же торговки возьмут не менее 50%, то рыба обойдется почти вчетверо дороже, чем приобретена от забродчиков.

Рыболовство, однако же, не развивается на лимане, и невозможно, по крайней мере для меня, доискаться этому при­чины. Некоторые говорят, что самой рыбы меньше будто бы от пароходов, которые разгоняют рыбу. Но это я слышал везде, а, случается, в одну тоню вытаскивают гро­мадное количество добычи, и старые рыбаки признаются, что не бывало столько и в хваленые прежние годы. Что паро­ходы не могут разогнать рыбу собственно в днепровском лимане – не подлежит сомнению. Еще где вливается Буг, там часто паровые суда ходят в Николаев; но здесь, где главное рыболовство, компанейски пароход пробежит два раза в неделю по фарватеру, да когда-нибудь протащится буксир, а фарватер идет по средине, значить, далеко от берега. По крайней мере, я заметил, что здесь, вообще, жалуются на плохой улов во время тёплой зимы, когда не стоит продолжительно лед; но когда лиман сталь, и держат морозы, рыба ловится очень хорошо.

Рыбаки живут привольно, хотя главный предмет их пищи составляете рыба, которая, как бы ни была хороша – приедается. Зимой-то они не слишком запасливы, но весною и осенью набирают довольно рыбы на случай неудачного улова, что случается нередко. И потому в рыбачьих куренях всегда вы можете достать севрюгу или стерлядь, только там не возьмут за это денег: или откажут прямо, или дадут, но не в виде продажи. Сначала это меня ставило в неловкое положение, и я не знал, что делать. Брать даром рыбу у незнакомых людей было совестно, не взять же и оста­ваться голодным не хотелось, и я скоро уладил дело. Пошлю бутылку водки, и мне дадут непременно штуки две стерлядей или севрюг, и уже разве в минуту невзгоды судаков или карпов. Свежая икра не в счёт; таким добром лакомятся хо­зяева, потому что икряная рыба продается значительно дороже.

Дубовый лес у Рыбальчей

Около селения Рыбальчей растет порядочный дубовый лес, гораздо лучше збурьевского, вероятно, оттого, что им более занимаются. Хотя и здешний дуб не отличается на прямизною, ни толщиною, однако годится на достройку, а, главное, судохозяева покупают его для так называемого набора, что в этом краю составляет важное обстоятель­ство. Дубовое дерево, которое придет по Днепру из Белоруссии, в сравнении с купленным в Рыбальчей, соста­вить разницу не менее как в 300 %. Недалеко от деревни по­казывали мне большой развесистый дуб, под которым, говорят, пировали запорожцы. С первого раза это может показаться странным, но дело легко объясняется. Хотя нет никаких письменных доказательств о пребывании здесь запорожцев, однако, если вспомним, что теперь Рыбальчая принадлежит барону Штиглицу, который приобрёл все имения от князя Вяземского, а Вяземскому (генерал-прокурору) была подарена значительная часть запорожской «Палестины», то нет сомнения, что сечевики имели здесь притон. Предположение это подтверждается еще тем, что во время морских походов, когда турецкие галеры преследовали казаков, – последние недалеко отсюда перетаскивали свои чайки сухим путем в лиман и, может быть, пировали, избавясь от вражеской погони. Мне говорили, что недавно ещё на дереве видны были следы каких-то букв, но я заметил только два креста, вырезанные на коре, как заметно, во время оно.

Население Рибальчей

Население Рыбальчей – малорусы, но смесь из всех екатеринославских, херсонских и таврических имений г. Штиглица. Деревня эта, по крайней мере прежде, была в роде ссылки, куда переселялись крестьяне, по приговору главной конторы, за разные проступки. Мера эта была уже наказанием, во-первых, как удаление с родины, с которой простолюдин расстается не всегда охотно; во-вторых, сама деревня не представляет тех выгод крестьянину-земледельцу, какие он имеет в прочих имениях барона. Хлебопашество здесь не в больших размерах, да и грунт земли песчаный. Можно бы с успехом заниматься скотоводством и овцеводством, но эти обе статьи хозяйства ведут успешно лишь у помещика, а крестьянам нельзя держать достаточно ни овец, ни скота, потому что экономия не может или не хочет давать им пастбищных мест в потребном количестве. Но при всём этом жители Рыбаль­чей всё-таки в лучшем положении, чем крестьяне других помещиков. При большом съезде зимою рыбопромышленников, они умеют извлекать свои выгоды и, кроме того, многие сами занимаются рыболовством.

Кинбурнская коса

Дорога на Бузовую

С какой-то грустью покидал я Рыбальчую, где у меня была хорошая квартира, где с удовольствием ходил я по лесам и посещал прибрежья лимана с его красивыми островами и рыболовными заводами. Но здесь оканчивалось правильное гражданское устройство, а дальше надо было полагаться на «авось» до самого Кинбурна, который тоже представлял чуть лишь не олицетворение самого неудачного «авось» во всех отношениях.

– Вас повезут теперь до Бузовой, сказал мне на прощанье управляющий, – и если застанете у немца лоша­дей, – поедете в Прогнои.

– А если не застану?

– Будете дожидать.

– А в Прогноях?

– Там уже, право, не знаю. Это место соляного ведомства, а есть ли какое сельское управление – мне неизвестно.

Я приостановился было и хотел нанять лошадей прямо в Кинбурн, но крестьяне не решались везти в такую даль по пескам. Один промышленник согласился было, но заломил такую цену, за которую можно доехать в 1-м классе от Москвы до Петербурга и даже дальше, а именно 25 р. Расстояние же здесь не боле 60 верст. Разумеется, плата эта в один путь, но, главное, я не имел права нигде остановиться до места, а цель моего путешествия – жить, сколько необходимо, там, где встретится что-нибудь интересное. Делать нечего, я выехал на обывательских до Бузовой. Пока дорога шла лесом по песку, я слез и пешком выбирал себе тропинки между деревьями, избегая, таким образом, неприятности тащиться шаг за шагом и находя тень, до­ставлявшую мне удовольствие прохлады. Но вот окончилось владение Штиглица, и я выбрался в открытое песчаное про­странство. По временам лишь попадались перелески, и то больше по сторонам слева, – справа же самый вид на лиман закрыть густыми тростниками. По дороге попадались озера или, лучше сказать, болотные пространства, наполненные кое-где водою, на которых везде много дичи; но как весною охота запрещена, то я лишен был и этого развлечения. Впрочем, охота в моем быту не только простое раз­влечение, а иногда единственное средство существования: если иной раз удастся застрелить гуся, утку или пару больших куликов, так обеспечить свой желудок на целый день и считаешь себя счастливейшим человеком.

Бузовая

Со страхом и трепетом приближался я к Бузовой, которая неприветливо выглядывала из-за песчаного бугра двумя или тремя де­ревьями, какой-то ободранной крышей и неизбежным журавлем при колодце. Когда выехали мы за бугор, – не­многое прибавилось для внимательного взора. Вся Бузовая состоит из чистенького домика с сараем, одной целой и нескольких ободранных, полуразвалившихся изб, десятка разбросанных деревьев и кое-где груд глины, указывавших на присутствие некогда жилищ человека. Недавно ещё была здесь помещичья деревня, которую купил один колонист, и как немцу избы не нужны, то Бузовая и исчезла с лица земли домик служит только для приезда владельца, когда последний осматривает хозяйство. Я подъехал к до­мику и, как выражаются малорусы, «поцеловал замок», потому что дверь была заперта снаружи. Две большие собаки бросились к крыльцу с тем оглушительным лаем, кото­рый свойствен только в степях собакам, сопровождающим стада. Одним словом, я должен был, прислонясь к двери спиною, защищаться кожаным поясом, который успел снять с себя, пока медленный мой возница не явился на выручку. Пронзительный лай не вызвал однако же ни­кого, что заставляло предполагать об отсутствии в усадьбе человеческого существа; иначе показалась бы хоть какая-нибудь фигура. Вооружась палкой, найденной возле крыльца, и в сопровождении извозчика, с порядочным кнутом, я отправился на поиски. Единственная хата была заперта, и в ней лишь мяукала голодная кошка. Оттуда мы ударились в конюшню и нашли в стойле тройку добрых жирных ло­шадей, которые жевали отличное сено. Одно стойло было порожнее, и из угла его раздавались звуки в роде блаженного храпа, переплетаемого иногда легким носовым свистом. Это был мальчуган лет 12, растянувшийся на сене и свесивший голову. По лицу его играл луч солнца, пробиравшийся где-то сверху сквозь щелку, а возле лежал большой ломоть черного хлеба. Насилу мы его растолкали. Сначала было он испугался, но после оправился и предложил мне идти в горницу. Ключ оказался у него, и я вошел в до­вольно чистую комнату, под которой, однако же, по обычаю колонистов, был усыпан песком. Меня удивила черниль­ница с пером в книге, в которой записывается отпуск ло­шадей проезжающим. Владелец Бузовой дефицит здесь чет­вёрку лошадей для тех, кто имеет право на взимание обывательских. Я внимательно прочел книгу, которой однако же весьма немного проезжих: несколько раз записан ста­новой да пристав кинбурнских соляных озер, и только. Мальчишка не знал, на что решиться.

– Я и мог бы поехать до Прогноев, сказал он: – ве­роятно дядько (он указал на моего возницу) запряг бы мне лошадей, – да как же я оставлю двор?

– Дурень ты, дурень, отозвался мой ямщик, – а что ты сделаешь, если придет лихой (злой человек)?

– Что сделал бы? Утёк, вот что, отвечал мальчик, показывая свои выщербленные зубы.

– То-то утек, а кони пропади. Так лучше я тебе их запрягу, а ты запри горницу, да и поезжай в Прогнои. А где дядько?

– Куда-то уехали.

Прогнои

Пока шли переговоры, явился и дядько, он же и сторож; и ямщик, и управляющий. Запрягли мне лошадей, и тот же мальчуган повез меня в Прогнои песчаными буг­рами в перемежку с болотными рытвинами. Название не обещало ничего доброго, но я ожидал сюрприза и надеялся переночевать в какой-нибудь чистенькой избушке. За версту до селенья я увидел влеве деревья, небольшой купол с крестом и вправо несколько мачт, означавших присутствие хоть какого-нибудь порта. На берегу лимана стоял баран (ворот) – признак рыболовства. По сыпучему песку подъехали мы, наконец, к Прогноям, и надо было позабо­титься о помещении, тем боле, что мне приходилось, может быть, остаться на неопределенное время, по случаю затруднения в лошадях. На площади увидал я несколько порядочных домов, но как они принадлежат соляному ведомству и заняты чиновниками, то и думать было нечего подъезжать к ним; я решился допросить гостеприимства в какой-нибудь чистенькой хатке. Влеве заметил я отдель­ный дворик, обнесенный низким глиняным забором, из-за которого выглядывали два крошечных домишка. На пороге стояла женщина в ситцевом платье и, закрыв рукою глаза от солнца, смотрела на дорогу. На мой вопрос – нельзя ли у них остановиться, она отвечала радушным «милости просим», и мне отведена была миниатюрная, но опрят­ная и светлая комнатка, по стенам которой висели даже литографии московского издателя. Волей-неволей сделался я на время жителем Прогноев, этого отдаленного уголка, лежащего, однако же, на лимане и имеющего прямое сообщение со всеми портовыми городами.

Соляной промысел

Главный центр, вокруг которого вращается все окружающее – это отделение или участок соляного правления, заведующий кинбурнским соляным промыслом. Здесь выстроены казенные дома, и живет штат чиновников, зависящих от перекопского соляного ведомства. Штат небольшой, но чиновники хорошо обеспечены, полу­чая значительное жалование и имея выгодное помещение. Хотя казенные дома построены из дурного материала (из барочного леса) и обошлись казне очень дорого, однако они представляют неслыханное удобство на местности, где господствуют простые камышовые мазанки. Можно сказать наверное, что во всем новороссийском крае не благоденствует ни одно ведомство так, как соляное. Я знаю наверное, что правдивое описание добывания соли на всех крымских озерах было бы необыкновенно любопытно для читателя, но, к сожалению, никогда не мог я заняться этим, употребляя свою деятельность совершенно на другом поприще. Собственно Кинбурнские озера не представляют особого интереса по ма­лости добывания соли, и если принять во внимание обстоятель­ство, что на главных крымских озерах не добывается, может быть, и десятой части оседающей соли, то невольно является вопрос – зачем же в Прогноях содержится штат чиновников? Но мне все таки было любопытно взгля­нуть, какое влияние производит соляной промысел на окрестное население. Жители соседних деревень (а их очень мало) находят себе заработок и охотно идут на ломку соли, по­тому что назначается порядочная плата. Вся эта часть Кинбурнской косы изобилует соляными озерами, и есть такие, особенно удаленные от Прогноев, где никогда, не произво­дятся разработка и куда по временам только ездят сто­рожа надсматривать, чтобы народ не брал соли. Народ, впрочем, во всей окрестности пользуется если не всей даровой, то большей части, дешевой контрабандной солью, и можно сказать, что Прогнои наполнены этим товаром. В редком доме где-нибудь не спрятана куча соли, а о ночном торге в камышах и говорить нечего. Озера слишком разбросаны, стража немногочисленна, степь глухая – все это способствует похищению. Наконец, можно ли положиться на соляную стражу и быть уверену, что каждый стражник честно исполняет обязанность. На таможнях, где, говорят, избираются испы­танные солдаты и унтер-офицеры – и там целковый играет важную роль. Если, наконец, иной чиновник обсчитывает казну на тысячу, то как же предположить чувство чести, развитым до такой степени у соляного стражника, что­бы он остался равнодушен к двугривенному или к столь милой ему косушке, предложенной контрабандистом. Сам соляной пристав рассказывал мне, что, в первое время прибытия его, в Прогноях контрабанда велась в больших размерах, но что он успел уже её ограничить; по крайней мере, по его словам, незаконный торг не делается так открыто. Он передавал мне разные эпизоды из своих поисков, и хоть ни разу ни сказал прямо, но из всех обстоятельств видно, что он не весьма доверяет своей команде. Пристав этот без всяких лазутчиков узнавал и место, где предполагалась нагрузка, и самое судно, приходившее за контрабандой. Он пользовался зрительной труб­кой для своих наблюдений, которую и употреблял в дело, всходя по временам на колокольню. Где-нибудь в камышах торчит мачта –вот и признак; стоит только ночью явиться на место преступления, и контрабанда захвачена. Но в послед­нее время контрабандисты поняли, на какую они ловятся штуку, и начали снимать мачты. По крайней мере, некоторые жители Прогноев не стесняются ни пребыванием в селе соляного пристава, ни заставой у гавани, где стоит досмотрщики, и торгуют себе припеваючи. Отпуск казенной соли производится со всеми мелочными формальностями, гак что со стороны можно подумать – не пропадает ни одна крупинка. Впрочем, уже этот промысел начать переходить в частные руки, и есть надежда, что правительство будет отдавать все свои озера на аренду, сберегая, таким образом, значительные суммы, поглощаемые крымским соляным правлением, состоящим из 50 штатных чиновников, не го­воря о канцелярских. Кроме того, идет ремонт на казенные здания, а что употребляется на приобретение и постройку необходимых орудий, сколько идет лесу, который так страшно дорог, так нет никакого сомнения, что отдать частным людям весь промысел – для казны чрезвычайно выгодно.

Между тем соль, предмет постоянно необходимости для каждого бедняка, у нас дорога не только в центре империи, но и в Малоровсси и даже Новороссии. Бывали времена, когда немного в сторону от Днепра доходила она до 1 р. за пуд. Цифра, кажется, сама по себе незначительная, но для бедняка, добывающего потом каждую копейку и затрудняющегося платить подати, тяжело давать 25 к. за 10 фунтов, которых ему не надолго хватит. Бедные люда на Кинбурнской косе не покупают соли: они или похищают прямо из запасов, сложенных в копны, или добывают сами из озер лежащих в отдалении и не разрабатываемых соляным ведомством. Последний способ не считается ими даже за преступление.

– Казне ведь все равно, говорят они, – пропадёт ли соль даром, или съедят ее бедняки, нуждающиеся в этом снадобье.

Стражники не всегда также серьезно смотрят на подобное похищение, и можно смело сказать, что казна лишается многих процентов, хотя этого и не видно из отчетов, по обычаю, так гладко у нас составляемых и так старательно выводящих даже 1/2 и 1/4 копейки для большей аккуратности.

Население Прогноев

Прогнои населены пришельцами из разных мест Новороссии: здесь найдете вы и ейского купца, я херсонца, и аккерманского мещанина, без которого, как говорится, и вода не отсвятится. Об этих мещанах я поговорю подробнее при описании Днестра, когда дойду до Аккермана. Прогнойские жители занимаются рыболовством, продажей соли, судоходством и, смахивая на горожан, какого-нибудь жалкого городишка, удаляются некоторым образом от сельского быта и своей бойкостью, и костюмом, и привычками. Есть две или три лавчонки. В первый праздник, отправясь в церковь, я был изумлен при виде множества шляпок, мантилий и даже одного кринолина. Я знал, что прогнойский соляной штат очень небольшой, и потому присутствие стольких особ прекрасного пола в современном костюме было для меня загадкой, пока, наконец, не объяснили мне, в чем дело. В Прогноях живут некоторые лица, даже отставные флотские офицеры, на том основании, что там жизнь очень дешева. Действительно, за сумму, кото­рой не хватило бы прожить год в Николаеве и даже Херсоне, можно в Прогноях приобресть мазанку и существо­вать без нужды при дешевизне рыбы, соли и даже хлеба. Так и делают бедные люди. Непонятно, однако ж, как можно выбирать прогнойскую местность, песчаную, лишенную растительности, плоскую и охваченную со всех сторон самой безотрадной скукой! Я, однако же, имел там «Петербургские ведомости», которые получаются, кажется, через Херсон, около 80 верст. По вечерам я бывал у соляного пристава и видел кое-кого из чиновников.

Рыболовство здесь, однако же, не весьма большое, и один купец рассказывал мне, что если он и имеет заработок, то от неводов, которые ходят в море за Кинбурном. Разумеется, местные жители ловят рыбу для собственного потребления, но рыболовство это ограничивается сетями, а заводов я видел немного. Здесь тоже жалуются, что количество рыбы уменьшилось значительно, и нет уже тех, невероятных уловов, которые случались лет 20 назад.

Дорога к Покровке

Живя в Прогноях, я между тем осведомлялся о средствах сообщения с Кинбурном и узнал, что лучше всего ехать в село Покровку, лежащее над морским заливом, и оттуда уже, как от ближайшего пункта, съездить в разрушенную крепость. Есть сообщение и по берегу, через деревню Васильевку, но подвержено было сомнению – достану, ли я там лошадей; прогнойские же не могли везти до Кинбурна по причине больших песков и значительного расстояния. При том же мне рассказывали, что жители Покровки, преимущественно рыбаки, выезжают в море на белужий промысел, а это для меня предмет особой важности, и потому я решился избрать дальний путь и поехал наперерез к морю.

Местность чисто безотрадная. Представьте себе голую степь, волнистую и песчаную, по которой кое-где болотная мочевина, покрытая камышом, соляное озеро розоватого цвета или небольшие оазы тощей травки. По болотам, впрочем, множество разнородной дичи. Долго мы тащились и по дороге встречали народ, который шел пешком в Прогнои, чтобы на другой день побывать у обедни. Всё шла по большей части молодежь, преимущественно попарно и никак уже не более двух пар вместе. Всё это были будущие супруги. Я нарочно слез с повозки и пошел стороною. Мне хотелось узнать предмет веселой беседы парней с девуш­ками, которые, не стесняясь, разговаривали очень громко. Шутки, обычные деревенские остроты и ничего незначащие пустые разговоры были плодом моего любопытства, за ко­торое однако же я заплатил пешим получасовым путешествием по сыпучему песку. Одна только пара рассуждала о своем будущем супружестве. В последней кучке из нескольких особ шел толк о том – какая будет зара­ботная плата за выломку соли, и получать ли они сполна следуемые деньги. Наконец мы въехали в кучугуры (песчаные насыпи) и поехали шаг за шагом. При въезде на один бугор, я увидел – влево блеснуло море, направо махала крыльями мельница, и показалось несколько деревьев.

Покровка

Дорога, пошла немного тверже, в лошаденки тряхнули мелкой рысцой, предвидя близкий отдых. Перед нами по­казалась хата на берегу болотистого озера, поросшего ольхой и лозой. Вокруг песчаные бугры больших размеров.

– Вот и Покровка, – сказал извозчик.

– Как Покровка? – спросил я, – Где же деревня?

– А это она и есть. Она вся вот построена так, что в метель не попадешь из хаты в хату.

Действительно официальный пестрый столб гласить о существовании деревни ведомства государственных имуществ с описанием, сколько дворов и проч. Проехав дальше, мы снова встретили хату на, берегу озерца, поросшего ольхою и лозою, потом через десяток или полтора сажень песчаных бугров то же самое, и наконец через полчаса мы буквально – увязли в песке у ворот подобной фермы. Болото было гораздо обширнее, зарослей больше, и порядоч­ная хата в два жилья дымилась обеими своими трубами.

Меня приняли радушно и отвели лучшую избу, передний угол которой уставлен старыми почернелыми иконами, и стены оклеены лубочными картинками с отрывками французских газет: «Иллюстрации», «Journal des Debats» и, кажется, «Journal pour rire». Жилище мое мне понравилось, и я остано­вился на несколько дней в Покровке. Деревня эта, раскинутая по берегу морского залива, усеяна небольшими озерцами, и возле каждого из них, где только поросли деревья, стоит хата, иногда на расстоянии тридцати и сорока сажень одна от другой. Промежутки эти наполнены песчаными буграми, которые в иных местах непроходимы и закрывают решительно вид на деревню, так что взору вашему представляется одна лишь усадьба, в которой живете. Население малорусское. Хлебопашество чрезвычайно бедно, а главный промысел – ловля белуги, доставляющая порядочный заработок. Во время войны Покровку занимали фран­цузы, чем объясняется присутствие парижских журналов на стенах моей квартиры. Жители уходили в степь и зимовали по дальним селам. Хозяйка рассказывала мне, что по уходе неприятеля не только нашла свою посуду целой, но еще множество бутылок и несколько тарелок в при­дачу. В других избах все было растаскано и перепорчено. Ее удивляло то обстоятельство, что кот, оставшийся при французах, не только не был убит и съеден, а разжирел непомерно, вследствие чего сделался совершенным лентяем в не хочет ловить мышей.

Несколько дней я употребил на знакомство с Покров­кой, которая растянута версты на три. Поля, лежащие к Кинбурну, нельзя, однако же, назвать бесплодными; там рас­тут даже дубовые лески, состоящие, правда, из тощих деревьев, но все таки пригодных в хозяйстве. Земледелие не доставляет больших выгод, а служит средством пропитания, и когда я узнал подробности о рыбном промысле, то, признаюсь, удивился, каким образом целое население де­ревни может жить в таком пустынном и безотрадном месте. После военного погрома начальство предлагало покровцам переселится на более удобные казенные земли внутри косы, но они не согласились и снова перешли в разоренную Покровку, к своим песчаным буграм и хатам у болот, поросших ольхой и лозою.

Я поселился у одного из лучших рыбаков, и первым моим делом было разведать подробно о рыбном промысле. В сенях моего хозяина стояло несколько ост­рог, которыми бьют рыбу, но больше никаких снарядов я не видел. Покровцы занимаются преимущественно лов­лей белуг, которая в большом количестве водится в их заливе на пространстве между Покровкой и островом Тендрой. Рыбак строить себе небольшой двухмачтовый дубок без палубы, но с высокими бортами, подбирает экипаж, обыкновенно не боле 4 человек, и если сам не искусный боец, то нанимает ловкого бойца и по утрам с зарей отправляется в море, разумеется, при удобном ветре. Ры­баки преимущественно рассчитывают на боковой, чтобы удобнее было возвратиться.

Когда все это рассказал мне хозяин, владеющий прекрасным дубком, легким и быстрым на ходу, я попросил его взять меня с собой на утро, если поблагоприятствует ветер.

– Не могу, – сказал он.

– Отчего?

– Нам нельзя никого брать с собою.

– Как?

– Мы присяжные.

– Что же это значить?

– Мы присягаем в Очакове, и нам дают билеты. Я не могу взять на дуб никого кроме своих матросов, и даже если который-нибудь из них заболеет или рассчитается, и мне надо взять нового, то я должен опять ехать в Очаков и переменить присяжный лист.

Мои надежды разом рухнули, и я довольствовался только рассказами. Рыбаки отъезжают обыкновенно несколько миль от берега и бросают якорь на глубине 15–20 футов. Белуга, которая ходит иногда стадами, иногда в оди­ночку, мало обращает внимания на поверхность моря и занимается своим делом. Рыбаку все видно в прозрач­ной морской воде, и боец, у которого сандоль (острога) привязана на тонкой бичевке, пускает свое орудие со всего размаха. Если он попал – а промахи редки – рыба де­лается его добычей; если же промахнулся, выжидает другого удобного случая. Попадаются белуги очень большие. При мне поймали одну в 50 пудов. Подобное животное, почувствовав железо и не потеряв еще силы, рвется в ход; тогда рыбаки или травят бичевку, или привязывают к ней боченок, а иногда подымают якоря и идут за раненым животным, пока оно не угомонится. Кому лов удачен, тот имеет порядочные выгоды, потому что пуд белуги продается по 2 р., а насчет сбыта не бывает недо­статка. Но, во-первых, выпадают дни и недели, когда рыбак буквально не видит ни одной белуги, во вторых, зачастую дуют свежие противные ветры, когда нельзя выходить в море, а в третьих – что самое главное – над этим промыслом тяготеет одно постановление, стеснительное само по себе, но еще более стесняемое произволом властей, как это водится везде по отдаленным и глухим захолустьям. Независимо от того, что приморский рыбак дает присягу не сообщаться с иностранными судами и не трогать ничего выбрасываемого морем, он обязан в день отъезда на промысел, вечером, приковать лодку цепью на берегу селения и отдать ключ на кордон унтер-офицеру пограничной стражи. Это, говорят, на случай контрабанды. И сколько возникает неудобств для бедного рыбака, если действительно он беден и не может ладить с кордоном. Я полагаю, меня никто не заподозрит в нападении на какое бы то ни было ведомство, если я выражу сомнение в образцовой чест­ности солдат, стоящих по кордонам. Скажу более, наш солдат, этот добрый, совестливый человек, – теряет уже много процентов, если он выбыл из фронта в полицию, таможни, комиссариат и т. п. Рыбаки должны ладить с кордоном, потому что каждый из них почти в крепостной зависимости от унтер-офицера. Выезжает рыбак на лов. Вдруг ветер переменился, засвистел, отнес лодченку куда-нибудь к Тендре и, пожалуй, в открытое море, где отваж­ный рыбак может продержаться сутки и двое, – кордонному унтер-офицеру нет дела; он знает лишь одно, что ры­бак не исполнил постановления, т. е. в день отбытия, вечером, не приковал лодки к берегу. По возвращении ры­бака арестуется лодка, и посылается донесение офицеру. Положим, придет разрешение освободить дубок, но сколько же благоприятного времени должен потерять бедняк, если унтер-офицер не захочет послать тотчас же, а офицер не скоро даст уведомление! Мало этого, каждое утро рыбак в зависимости от унтер-офицера. Бедняк торопится уйти в море, по приметам погода хорошая, ветер отличный; он спешит на кордон; но ему не выдают ключа, потому что унтер-офицер отлучился. Пропал целый день, ибо поте­рять два, три удобных часа много значить. Рыбаки, между прочим, жалуются еще и на то, что карантинная застава притесняет их с приведением к присяге. Для исполнения этой обязанности покровский рыбак должен ехать в Очаков, лежащий по ту сторону лимана. Добравшись до Кинбурна, он переезжает пролив и является к комиссару. Не знаю, какая уже там происходит процедура, но рыбаков держат иногда по неделе в самое нужное время. Я осведомлялся об этом в Очакове стороною, и мне один господин отвечал с улыбкой:

– Охота же вам верить этим мошенникам, они врут; вот и все. Мужик необразован, он воображает, что все можно сделать тотчас же.

Спрашивается, какие же причины могут задерживать та­кое обыкновенное дело, как приведение к присяге чело­века, который ежегодно присягает об одном и том же, и где присяга употребляется собственно, как одна формальность. Рыбаки изъясняют это по своему, и я даже не считаю нужным приводить подобное объяснение, и без того понятное каждому. Вероятно, генерал-губернатор не знает об этом, потому что нужды и жалобы бедняков не достигают до подобных сановников, а местные низшие власти такой порядок вещей считают нормальным и удивляются, как смеет мужик рассуждать. Глагол, как известно, имеющий осо­бое специальное значение, не попавшее в академический сло­варь как-то по недосмотру.

Не имя права поехать с рыбаками на лов, я по утрам только присутствовал при их отплытии и долго смотрел, как легкие дубки, распустив паруса, бежали по заливу в разных направлениях и потом, словно чайки с белыми крыльями, мелькали целый день на далеком горизонте.

Близ острова Тендры преимущественно также ловится баламут или сельдь, известная в торговле под именем кинбурнской. Название происходит от малорусского глагола баламутить (мутить), потому что сельди во время похода сильно мутят воду на большое пространство. Сельдь эта при­готовляется более в Очакове, откуда и расходится по краю. Она довольно порядочной величины и не лишена вкуса, но дурной способ приготовления делает ее иной раз отврати­тельной и годной только для потребления простонародья, ко­торое в этом отношении неразборчиво и ест всякую га­дость, в полной уверенности, что оселедец не может быть лучше приготовлен. Однако и дряные сельди продаются довольно дорого, потому что потребление этой рыбы чрезвы­чайно обширно; стоит только вспомнить, что редкая рюмка водки – а их выпивается на Руси не мало – не закусы­вается селедкой. Местные береговые жители сами приготовляют для себя сельди, тоже очень плохо, а все-таки лучше тех, которые идут в продажу.

Дорога на Кинбурн

Потеряв надежду порыскать с рыбаками по заливу и осмотрев песчаную Покровку, я собрался посетить Кинбурн и посмотрев на развалины крепостцы, о которой многие у нас чуть лишь не впервые услыхали в военное время и в которой никто не был, кроме тех, кого судьба посы­лала туда на службу. В Прогноях мне говорили: «там ни­кого нет», «там негде остановиться»; но в Покровке уве­ряли, что на форштате можно пристать у одного перевозчика, у которого «и самовар есть». Наконец, как бы то ни было, а я ни за что не отложил бы своего намерения. На счет лошадей в Покровке нет затруднения, и вот с восходом солнца отправился я в Кинбурн, запасшись на день чаем, сахаром и куском хлеба на всякий случай. От ворот моей квартиры потащились мы шагом чрез всю По­кровку, что заняло ровно час времени. Чем дальше к вы­езду, тем глубже песок, и только на одной площади, – так я называю пустырь среди села, – где торчит уединен­ный кабак, грунт земли немного тверже. Когда мы поравнялись с кабаком, коренастый еврей, стоявший в деза­билье на пороге, исподлобья посмотрел на меня, потом приподнял на всякий случай ермолку и, зевнув страшным образом, испустил какое-то дикое завывание.

За деревней кое-где по дороге попадались рощицы, бо­лота, местами обработанные поля, но это верст на пять, на шесть, а дальше дикая пустыня. На одном озере, узкую часть которого переезжали мы в брод, плавало множество уток разных названий, и меж ними, как гиганты, ходили пеликаны, называемые у нас бабами. Большая эта птица, превосходящая индейского петуха, обладает непомерной ве­личины клювом, под которым висит у нее мешок, служащий резервуаром для мелкой рыбы. Мне хотелось знать, как эта птица кричит, но я не мог добиться толку, потому что мой собеседник сперва засмеялся, а потом отвечал:

– Известно, кричит по своему.

– Да как же, наконец?

– Так-таки и кричит.

– На чей же крик похоже?

– Ни на чей, известно: баба кричит.

Кинбурн

Миновав кордон, мы вступили на ровную твердую почву. Слева шумело море, справа открывался лиман, впереди чер­нела небольшая масса.

– От и Кинбурн! – проговорил флегматически извозчик.

– А это что же за ров? – спросил я, когда мы пере­ехали широкую, но осунувшуюся канаву.

– Это он перекопал. Местоимением этим, вообще, здесь называют неприятеля.

– Ты знаешь перевозчика, у которого можно остановиться?

– Знаю, как не знать: мы прямо к нему и поедем. Ровная солонцоватая почва представляла самое лучшее шоссе, и через четверть часа подъехали мы к форштату. Возле дороги торчал разрушенный каменный дом, дальше три или четыре деревянных домика на одной, да, кажется, пять жалких хижин на другой – вот все, что уцелело от форштата, в котором, как говорят, были улицы, лавки, и где жили семейства многих отставных офицеров. Все разорено и сожжено. Мы подъехали к перекосившемуся де­ревянному домику без ворот и без огородки, и я вошел попросить позволения остановиться. Хозяева тотчас же из­ъявили согласие и уступили мне свою лучшую комнату, одна сторона которой была ниже другой на пол-аршина, по край­ней мере, так что на столе, склонявшемся к улице, невоз­можно было писать, если бы встретилась в этом надобность. Но мой интерес был осмотреть крепость, и я обратился с вопросом к хозяину, как это сделать,

– Пойдем, я вас провожу к коменданту, а там уже покажут. Да там и смотреть нечего.

Хозяйка обещала покормить борщом и кашей; я попросил, чтобы кстати и самовар был готов к нашему возвращению, и, распорядившись достать корму лошадям, что обошлось очень дорого, отправился в крепость, лежащую саженях в двухстах ниже. Тут же против форштата выстроен кордон по известному плану, общему на всем побережье. Направо показалось кладбище с несколькими ста­ринными памятниками, ничем не огражденное, по которому бродило несколько животных. Рядом лежит небольшое ме­сто, красиво обставленное тонкими шелевками.

– Это что? спросил я.

– Это французское кладбище, а вот англичанское, отвечал хозяин, указывая влево на такое же пространство с подобной оградой.

– А наше не огорожено?

Он огородил и наше, да после замирения растаскали наши же.

Небольшое французское кладбище похоже скоре на огород. Все оно вскопано, возвышения над могилками небольшие, и только низкие деревянные черные кресты с белыми надписями обозначают место покойника. Все это нижние чины, умершие от ран или убитые, и даже вы узнаете, на каком судне кто сложил голову. Английское кладбище такое же.

Подходя к Кинбурну и зная, что это упраздненная кре­пость, я был удивлен, когда увидел на валу часового, который расхаживал мерным шагом между двумя амбра­зурами. Но мы прошли беспрепятственно в отверстые ворота и вступили в область развалин и разрушения. Дома разбиты, окон нет, крыши в дырках. Нигде ни души. Поворотив направо и выйдя на площадку, мы очутились перед двухэтажным домом, исправленным, по-видимому, недавно, с окнами и даже в верхнем этаже с цветами на окнах.

– Здесь комендант, – сказал мне, проводник, – Идите на верх, а я подожду здесь.

На лестнице попался мне солдат, которого словно уди­вило появление незнакомца, и объявил мне, что комендант уехали в Николаев, но что комендантша дома.

– Нет ли еще кого из офицеров?

– Ступайте в канцелярию. Вот дверь.

Я отправился в канцелярию, воображая, что комната со­хранила прежнее название, и что там живет какой-нибудь офицер, который удовлетворит моему любопытству. Отворяю дверь и останавливаюсь в изумлении. За столами сидело несколько человек писарей, и перья их так же усердно скрипели по бумаге, как в любой полковой канцелярии; чиновник в мундире военного министерства составлял какую-то ведомость, а часовой с обнаженным тесаком стоял у сундука, в котором, вероятно, хранилась казенная сумма.

– И это в Кинбурне! – подумал я, – Что же они пишут? Отрекомендовавшись чиновнику, я просил позволения осмотреть крепость, на что немедленно последовало согласие.

– Да я лучше сам вас провожу, отозвался обязательный правитель канцелярии: – только, позвольте, возьму печать, пото­му что у нас все магазины запечатаны.

– Должно быть, много казенного имущества: вот и при­чина деятельной переписки, подумал я.

Сначала мы пошли на стены. Оттуда виднее внутрен­ность укрепления. Нигде живого места. Только и целого, что деревянные домики, в которых жил неприятель, постав­ленные рядами; остальное все разбито и уничтожено. Я даже не понимаю, как могла держаться, несколько часов крепостишка, вооруженная орудиями малого калибра. Мне кажется, ей помогала только низость стен, в которые трудно было попадать с моря, особенно при волнении. Говорят, ей больше повредили с лимана. Впрочем, достаточно сотни пудов ме­талла, чтобы разрушить подобное укрепление, которое даже не могло отвечать на канонаду, потому что снаряды его да­леко не долетали до неприятеля. На море вид самый пус­тынный, какой может быть с плоского берега; зато красивым показывается Очаков, стоящий на возвышении, и весь гористый берег Бугского лимана с маяком и деревь­ями. На косе, которая уходит в море еще версты на пол­торы от крепости, виднеется строение – блокгауз, а на самой оконечности чернеет батарея. Спустившись со стены, чиновник повел меня в магазины. Казематы эти снабжены толстыми дверями, запертыми на замок, и у каждой восковая печать. Сопровождавший нас унтер-офицер отпер один магазин, и я вступил туда с особенным любопытством. Все пространство его было уставлено пустыми бочонками, из которых союзники пили вино и ром во время скучной своей стоянки. Больше ничего в этом нумер не было. Когда мы ушли, унтер-офипер запер дверь на замок и приложил восковую печать. В другом магазине валялось несколько подбитых, никуда негодных орудий, битые, разорванные снаряды и несколько ядер. Но в третьем – как бы вы думали, какое сохранялось казенное имущество? Старые дере­вянные французские башмаки, разложенные довольно чинно и свидетельствующие об аккуратности местного начальства. Только и беспорядка, что иные сабо лежали подошвами вверх, но это, вероятно, для разнообразия. Если я прибавлю, что видел еще несколько обрывков якорных цепей и, кажется, два якоря – это будет все казенное имущество, хранившееся за замками и печатями в кинбурнских магазинах.

– О чем же вы пишете? – спросил я у чиновника, когда мы вошли на косу осмотреть блокгауз и крайнюю батарею.

– Известно, порядок: ведомости, донесения.

– Да ведь этот весь хлам можно бы продать.

– Идет еще переписка, ждем разрешения. Наконец в сундуке, у которого стоит часовой, сохра­няется несколько рублей с копейками.

Вправо от крепости, на берегу лимана, лежали и гнили хорошие сосновые колоды.

– Это плоты, которые неприятель отнял у наших в военное время.

– Зачем же они гниют на берегу? Хороший лес можно бы продать выгодно.

– Ждем разрешения.

Это было весной 1859 г.

Блокгауз не представляет ничего замечательного, но крайняя батарея любопытна в том отношении, что, поставленная на весьма выгодном пункте, откуда можно бы не пустить неприятеля в лиман, – не окончена. Местами лес и фашины так и сложены, как застала бомбардировка. Значить, ее работали уже чуть не под неприятельскими вы­стрелами. Попадать в нее на далеком расстоянии решительно невозможно.

Случай с глупым капитаном

Возвратясь к крепости и поблагодарив обязательного чиновника за любезность, я отправился на квартиру уста­лый, а более – голодный. На перекосившемся столе кипел уже самовар, с гордостью высоко подняв кран, и хозяй­ка доставала из печи дымившийся борщ и янтарную про­сяную кашу.

– А у нас комендантша проехала к капитану на кордон, – сказала хозяйка, подавая мне обедать.

Я ничего не отвечал, потому что не знал ни той, ни другого, а добрая женщина, конечно, воображала, что мне интересно знать о таком важном событии. Я счел за лучшее похвалить борщ и принялся за свою скромную трапезу. Но я не знал, что, собираясь пить чай с сигарой, я был на волос от сцены, происшедшей с г. Якушкиным, да и не мог знать, ибо скандал, случившийся со мной, совершился далеко прежде, чем во Пскове. Не успел я поблагодарить хозяйку за обед и отпереть саквояж, как в соседней комнате послышался топот, и вслед за тем два огромных солдата с зелеными выпушками вошли ко мне и остановились у двери.

– Что вам нужно, братцы? – спросил я, занимаясь своим делом.

– Пожалуйте к капитану.

– К какому капитану?

– К В–му.

– Я его не знаю.

– Они вас требуют.

– Во-первых, капитан не может меня требовать, во-вторых, я не пойду, потому что не имею ни малейшего желания с ним познакомиться.

Солдаты переглянулись, и один, который посмышленее, велел товарищу остаться в кухне, а сам побежал доложить командиру о моем ослушании. Я решительно не понимал, что за история, и, налив себе стакан чаю, кликнул хозяина.

– Что это за капитан такой? Хозяин указал сперва жестом на дверь, за которой стоял солдат, и сказал громко:

– Кордонный начальник.

– Да ведь он не городничий?

– Какой городничий! Их тут и в заводе не бывало. Дальнейших расспросов делать было неловко, не ставя хозяина в неприятное положение, и потому я заговорил о другом. Через несколько минут возвратился солдат и сказал, что капитан требует мой паспорт. Тотчас же я достал из сумки открытый лист за подписью Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора и был в полной уверенности, что грамотному человеку достаточно взглянуть на эту бумагу, чтобы прекратить всякие расспросы:

На этот раз солдаты ушли оба. Я снова кликнул хозяина.

– Что это за капитан такой, скажи мне, пожалуйста?

– Это он вас хочет запугать.

– Ну, запугать-то меня нельзя, да я и не имею ника­кого дела до таможни.

– А если вы можете с ним поспорить, то не подда­вайтесь.

Я улыбнулся наивному совету хозяина и, предложив ста­кан чаю, начал расспрашивать о жизни кинбурнских обы­вателей. Хозяин мой, по фамилии Пучков, человек разум­ный и оборотливый, в военное время много потерял и к кому, по словам его, ни обращался, не мог получить ника­кого вознаграждения. Больше всего жаловался он на бывшего коменданта, который всячески притеснял его, заарестовал лодку и не дал возможности увезти пожитки. Не­сколько семейств на форштате живут, как перелетные птицы, а топливо, т. е. камыш, выбиваемый волнами, собирают на берегу Лимана. Как они существуют – я не мог добиться толку, потому что ничем заниматься там нельзя, и поденщиной не много заработаешь, по весьма простой причине – отсутствия всякой надобности в работнике. Един­ственный ресурс – Очаков, но и то забытый миром городишко. Хозяин мой еще перебивается кое-как, содержа пе­ревозную лодку: иногда с той стороны приезжают на косу промышленники, иной раз он помогает перегружать что-нибудь, или просто едет за грузом в ближайшие порты.

Долго мы разговаривали, а бумага моя не возвращалась. Меня начало тревожить нетерпение, и не ближе, как через час, хозяйка вбежала с возгласом:

– Сам капитан идет.

Я выглянул в окно. К моей квартире подходила вы­сокая фигура в сопровождении двух сателлитов. Послыша­лись тяжелые шаги в кухне, и ко мне вошел грозный ка­питан с подобающею важностью. Без всякого приветствия, даже легкого поклона, он положил на стол открытый лист.

– Это ваш вид? – спросил он меня самым грубым тоном.

Я со своей стороны не счел нужным привстать и отвечал лаконически:

– Мой.

– А знаете ли, он подозрителен?

– Не думаю.

– Я имею право вас арестовать.

– Вы не имеете на это никакого права, но если при­шла подобная фантазия, то силе противиться не буду.

– Я вам говорю, ваш вид подозрителен.

– А я вам говорю, что вы ошибаетесь. Открытый лист подписан генерал-губернатором, вам, вероятно, известна подпись графа.

– Подпись верна.

– И печать графская.

– И печать его сиятельства.

– Чего же вы хотите?

– У вас не проставлен чин в бумаге, произнес капитан с улыбкой, которая выражала: А! попался, голубчик!

– А если у меня нет чина? – спросил я, смотря ему прямо в глаза.

Капитан немного смешался.

– Как нет чина?

– Да так, если нет: где же мне его взять?

– Но это не может быть.

– Как вам угодно.

– Нельзя же без чина! Это подозрительно. Я не могу отпустить вас.

– Да вы разве полицейский чиновник?

– Помилуйте, я кордонный начальник. Здесь, знаете, граница.

– Я ведь не еду за границу, а путешествую по Новороссийскому краю.

– Во, всяком случае, я донесу начальству.

– Сколько угодно. Этим вы должны были бы начать; но присылать за мной солдат и не уважать подписи генерал-губернатора, своего начальника, не имели права, не имели права потому, что, во-первых, оскорбляете незнакомого человека, который не имел и не имеет никакого желания знакомиться с вами, во-вторых, потому, что в открытом листе граф не только не предписывает делать мне неприятности, а, напротив, приказывает содействовать мне при моих разъездах.

– Если бы у вас был чин....

– Это до такой степени неприятно и утомительно, что я попрошу вас оставить меня в покое.

– Вы забываете, что я капитан.

– Это для меня совершенно все равно.

– Я буду жаловаться.

– Сделайте одолжение, и чем скорее, тем лучше.

Разгневанный капитан ушел и с досады хлопнул дверью. Хозяин торжествовал. Но мой день был испорчен, и я скоро уехал в Покровку, чему отчасти способ­ствовала мысль: не раздумал бы капитан и не арестовал бы меня в самом деле.

Через несколько месяцев впоследствии, в Очакове я узнал случайно причину грубостей кордонного начальника, и, если она не извиняет его поведения, по крайней мере показывает, как в провинциальных захолустьях легко подвергнуться неприятностям без всякого повода, и как невольно иногда оскорбишь чье-нибудь самолюбие. В Кинбурне был какой-то офицер комендантом, т. е. заведывал описанным мной хламом и подписывал разные ве­домости. Во время моего приезда он отлучался в Николаев. Хотя крепость таким образом осталась без началь­ника, однако супруга коменданта считала себя командиром и оскорбилась, что я не засвидетельствовал ей почтения, а, главное, не у неё спросил позволения осмотреть крепость. Здесь же произошло qui pro quo: чиновник, не разобрав моей рекомендации, принял меня за какое-то лицо, имевшее приехать для осмотра, и по этому случаю был до крайности, предупредителен. Иначе, вероятно, не видел бы я ни са­бо, ни пустых боченков, ни битых снарядов. Он не спросил у меня вида, я не счел нужным сам ему показы­вать, да и не было никакой в этом надобности. Оскорбленная невниманием комендантша поехала к капитану, как лицу самостоятельному и власть имеющему, пожаловалась ему, что кто-то, неизвестно откуда, осматривает крепость, не спрашивая у нее, комендантши, позволения. Капитану было передано также обстоятельство, что я не военный, а Бог знает в каком костюме, в серой барашковой шапке, и что следовало спросить у меня чин, звание и проч. Воспылав гневом и приняв участие в положении комендантши, капитан тотчас же нарядил двух солдат и послал за мной. Остальное известно читателям.

Правый берег Лимана

Скадовка

Тем же самым путем поехал я обратно до Голой Пристани, где нанял дуб до Херсона, куда и прибыль в час с небольшим, потому что шел под парусами при попутном ветре.

Правая сторона днепровской долины к гирлам имеет точно такой же характер, как и левая, т. е. покрыта неисходимыми тростниками, деревьями и изобилует большим количеством озер и протоков. Первое селение, верстах в двенадцати от Херсона, Скадовка, где замечательна небольшая церковь, как говорят старожилы, построенная еще за­порожцами. Деревня эта принадлежит помещику, который владеет пространными плавнями. Рыболовство значительно, но монополия принадлежит владельцу, а крестьяне ловят ры­бу для своего обихода. Селение это почти подгородное, и жите­ли его имеют много способов заработать лишнюю копейку.

Касперовка

Верстах в десяти ниже, на мысе стоит селение Касперовка, замечательное большой каменной церковью, в ко­торой помещается чудотворная икона Божией Матери. Икона эта долго находилась постоянно в Касперовке, куда из разных мест стекались верующие. Но бывший местный епархиальный начальник, архиепископ Иннокентий, постановил переносить ее в несколько городов и учредил при том торжественные процессии, с которыми и переносится икона в течение всего лета. Несут ее в Херсон, Алешки, Николаев, наконец, в Одессу привозят на пароход, ко­торый нарочно снаряжается для этой цели. Тысячи народу следуют за процессией. Кроме того, в городах каждая церковь ходатайствует получить хоть на несколько дней икону, и при перенесении ее из храма в храм происходят те же церемонии с колокольным звоном. Икона возвра­щается в Касперовку зимой. Богомольцы являются сюда, однако же, и в это время года, хотя в Касперовке нет не только постоялого двора, но и ни одной порядочной крестьян­ской хаты, где бы можно было остановиться. Вообще Касперовка не может похвалиться благосостоянием. Имение это, принадлежавшее Касперову, перешло впоследствии к Сербину, но так странно, что последний владеет только землей, а крестьяне считаются за первым, который живет где-то в отсутствии. Владелец земли не дает ее чужим крестьянам, и бедняки нуждаются, не имя где ни посеять хлеба, ни выпасти скотину. Об имении тянется процесс, к которому более, нежели где-нибудь идет известная малорусская по­словица: «паны дерутьця, а у мужыкив чубы болять».

Округа Станиславова

Против Касперовки, внизу, Днепра вливается гирлами в лиман, в мелком заливе которого ловится довольно рыбы. Отсюда по берегу лимана идут рыбные заводы до Станиславова и за Станиславов. Рыболовство производится способом, рассказанным мной при описании Рыбальчей, с той разницей, что промысел на этом берегу не столько представляет выгоды. К тому берегу «рыбнее», как говорят промышленники. Верстах в 15 лежит помещичья де­ревня Софийское. Здесь производится порядочное рыболовство. Рядом почти деревня Широкая, причисленная к Станиславову и замечательная своими прекрасными садами, един­ственными на всем лимане. Сады эти разведены не по­тому собственно, чтобы выдался счастливый грунт земли, способный к садоводству, но оттого, что случайно пришла кому-то мысль заняться этим делом, а впоследствии на­шлись подражатели. И, странно, в Широкой преимущественно живут вольные матросы. Весь берег усеян рыбными заво­дами, и тут же лепятся землянки, в которых живет народ, стекшийся Бог весть откуда и, как говорят, весьма недавно записанный; прежде никто не знал, что за обитатели селились под крутым берегом. На берегу лимана, возле Широкой, в 1858 г. видел я склады льда, которым хотела торговать одна компания, но теперь что-то уже ничего не слышно об этой отрасли торговли. Ближе к Станиславову урочище «Глубокая Пристань», где во время императ­рицы Екатерины II предполагалась верфь, устроенная потом в Херсоне. Здесь, однако же, долго был склад лесов для черноморского ведомства. Теперь видны только следы укреплений и кое-где остатки свай в лимане.

Станиславов

Станиславов, на мысе того же имени, известен только тем, что в древности, по словам Геродота, был здесь храм Цереры (* Мыс этот называется Ипполаев). Значит, на местах этих обитали из­древле народы, и, вероятно, край был населен гораздо боль­ше, чем в настоящее время, Название Станиславов, оче­видно, польское, но когда и кем оно дано – неизвестно. Боплан совсем не упоминает о нем. Князь Мышецкий (История о казаках Запорожских, стр. 73) говорить, что «город Стани­славов был уничтожен поляками в старые времена (?)», и больше никаких сведений не имеется. Теперь это ме­стечко довольно жалкое, которое оживляется лишь зимой, и то при удачном лове рыбы. Местоположение очень хорошее. С высокого мыса виден весь лиман, и в ясную погоду представляется весьма явственно противоположный берег на далекое пространство. В минувшую войну неприятель, раз­гуливая по лиману, пустил несколько бомб в Станисла­вов, разрушил стену училища при церкви, но не подходил к самому местечку, потому что здесь были войска. Жители малорусы, преимущественно земледельцы, хотя многие занимаются рыболовством. Есть домики, особенно возле церкви, где крестьянские обычаи вытесняются мещанскими, и обитатели этих домиков по костюму похожи более на горожан, особенно по праздникам. Кроме питейного дома, есть трактир в роде чайного заведения. Замечательно, что, не смотря на значительную высоту, на которой стоит Стани­славов, здесь нет хороших родников, и жители пьют лиманскую воду, сохраняющую постоянно солоноватый вкус, хотя бы дул благоприятный ветер. Иногда же вода весьма солена и горьковата.

Семенов Рог

Ниже Станиславова замечателен, так называемый, Семенов Рог (Семенвирук Боплана), мыс, образуемый впадением Буга в лиман, а замечателен он собственно по­тому, что здесь, по преданиям запорожцев, было первое место зарождения этой общины. По крайней мере, полагать можно, что предание это в начале прошлого столетия было еще во всей силе, ибо кн. Мышецкий, оставивши нам записки о казаках Запорожских, говорит об этом со слов самих казаков, как человек, живший в Сечи с 1736 по 1740 г. «Какой-то выходец Семен, в 948 г., пришел к устью Буга и поселился на косе, называемой и до сих пор Семеновым Рогом, для своих промыслов, а именно: для битья диких коз, кабанов и прочей дичи, и будучи на оной косе одно лето, пришел домой, и как проведали та­мошнее довольство его ближние, его соседи, то предались к нему человек более ста, для оных промыслов, а Семена стали иметь у себя атаманом; и жили многое время на Буге реке и сшили себе кафтаны и штаны из диких коз, и так произошли в великую славу, что славные могли быть стрельцы, и прозвали их козарами».

Здесь важно не происхождение козар, очевидно, баснослов­ное, но обстоятельство, что в прежнее время на этой местности водились дикие козы и кабаны. Если в народе скла­дывается иногда и сказочное предание о каком-нибудь событии, похожем на басню, то обстановка никогда не расхо­дится с истиной. Впрочем, и Боплан говорить, что в его время даже в Малороссии ходили стада оленей, кабанов, диких лошадей.

Ильинское

Здесь собственно оканчивается, Днепровский лиман, далее считается уже Бугский, но я ездил и по тому берегу до Очакова, лежащего у выхода в Черное море. На Буге вверх, недалеко от устья, на правом берегу, раскинуто большое село Ильинское, имение графа Кушелева-Безбородко, известное по развалинам древней Ольвии, где в недавнее время на­ходили еще замчательные редкости, а теперь находят лишь обыкновенные древние монеты. Не распространяясь об этой местности, описанной специалистами, упоминаю, однако же, о ней потому, что однажды в Одессе мне удалось слышать следующий разговор двух туземных туристов:

– Здесь, говорят, где-то есть развалины древней Ольвии, не худо бы посмотреть и достать какой-нибудь антик.

– О, это далеко, чуть ли не в Таврической губернии, кажется, за Кинбурном.

И не забудьте, что это говорили два господина, прибывшие, в Одессу на пароходе из Николаева. Они плыли по Бугу близ Ольвии, и один совершенно не знал, где это место, а другой простодушно считал его в Таврической губернии.

Очаков

При самом выходе из лимана в Черное море, на до­вольно высокой горе, стоить Очаков, некогда грозная крепость, стоившая столько русской крови, потом жалкая крепостца, разрушенная нами же без всякой надобности в минувшую войну, а в настоящее время – пустой городишко, еще хуже Алешек. Покорение Очакова было эпохой, от ко­торой многие вели счисление; на взятие этого города писались оды; один из лучших генералов своего времени, Суворов, участвовал в этой победе. Наконец, нет, кажется, чело­века, который не произносил бы имени этого города, никогда не посетив его, а просто понаслышке или даже при жестоких морозах, называемых очаковскими. Говорят, что во время взятия Очакова была на юге такая лютая зима, какая редко бывает на севере. Довольно сказать, что на знаме­нитый штурм войска шли по льду.

Издали действительно городок этот, с церковью, маяком, оптическим телеграфом и каким-то пустым двухэтажным зданием, особенно с моря, представляется похожим на что-нибудь, и проезжающие мимо на пароходах уносят о нем еще довольно снисходительное понятие. Но кому привелось прожить неделю в Очакове, тот скажет, что трудно представить что-нибудь скучнее и печальнее. Движения никакого; в последнее только время, когда из Херсона перевели сюда таможенную заставу, лишний человек зайдет в Очаков, и, может быть, продастся лишняя булка на базаре. Если бы несколько лиц не занимались сельдяным промыслом, можно бы смело сказать, что нет ника­кой торговли, да и самая продажа сельдей незначительна и находится в руках у евреев. Очаков не пострадал в военное время (взорвано только нижнее укрепление, и то един­ственно по неопытности), но городок носит на себе словно следы разрушения. Скорбная эта физиономия не может не обратить внимания, и мне захотелось узнать причину. Несколько лет назад до войны, в упраздненной турецкой крепости, валы которой и до сих пор тянутся по крутой горе, стоял пороховой погреб, имевший назначением снаб­жать порохом, кажется, кавказские порты. Полная вместимость его около 5.000 пудов. Говорят, будто бы порох одно время уходил совершенно не туда, куда следовало, и не то что отправлялся по ошибочному адресу в другие места, а просто служил предметом незаконной торговли. Будто бы весть об этом дошла до Петербурга, и оттуда послан был ревизор освидетельствовать склад и убедиться в досто­верности слухов. Скандалезная хроника города Очакова утверждает, что в магазинах, вместо полного количества, было не более 500 пудов, судя по той торговле, которая производилась сухим путем и водой. И вот в один прекрасный день пороховой погреб взлетел на воздух, разметал взрывом огромное пространство вокруг себя, разрушил многие крайние дома города и уничтожил часового, единственного свидетеля темного дела, преданного воле божией. Как это случилось – неизвестно; кто произвел искру в запертом и запечатанном погребе – осталось тайной; но огромная яма служит и до сих пор доказательством совершившегося факта.

Церковь довольно странной архитектуры, но это объяс­няется тем, что она переделана из мечети.

Створные знаки шаровидной вершины и нелепый оптический телеграф, продолжающей и до сих пор свой младенческий лепет с Николаевом – удивляют свежего человека, незнакомого с этими предметами.

В местных лавчонках можно найти кое-что из необходимого. Но торговцы, преимущественно евреи, ожидают базарных дней, когда съезжаются жители окрестных дере­вень. В это же время скупаются и деревенские продукты по мелочам.

В стратегическом отношении Очаков, конечно, важный пункт, оберегающий вход в лиман, но торговым городом он не будет никогда, как угол, до которого невоз­можно достигнуть производительным местностям для сбыта своих продуктов. Хорошее укрепление, вооруженное орудиями большого калибра, с успехом может защищать пролив, но сам Очаков не имеет данных для привлечения торговых интересов. Может быть, при других условиях или, лучше сказать, когда Аджибей не был еще Одессой – Очаков мог бы предложить себя, как место для торгового города, но теперь возвышение его немыслимо ни в каком случае.

Жители малорусы, занимаются земледелием и рыболовством. Дубки их бегают деятельно по лиману и взморью, и весь улов очаковцы продают в Одессе, от которой городок лежит в 30 милях.

Здесь окончилось мое путешествие по Днепру, и я пус­тился странствовать по прибрежьям Днестра, поднявшись в самый дальний уголок по границе Бессарабии, Галиции и Буковины.

Конец
1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Хрестоматия (Тексты по истории России). сост

    Документ
    8. Костомаров Н.И. - Великий князь и государь Иван Васильевич (Фрагменты из книги " Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей.")
  2. Князю Мстиславу Мстисла-вовичу Удалому приехал зять, половецкий хан Котян. Уже много десятилетий южные русские княжества вели, по выражению С. М

    Документ
    князю Мстиславу Мстисла-вовичу Удалому приехал зять, половецкий хан Котян. Уже много десятилетий южные русские княжества вели, по выражению С. М. Соловьева, «бесконечную и однообразную» войну с половцами.
  3. Перестройка Сталина и по сей день является тайной, в книге мы ее рассмотрим и подтвердим во всех возможных подробностях, которые сами по себе, в отдельности, являются детективными сюжетами

    Документ
    Перестройка Сталина и по сей день является тайной, в книге мы ее рассмотрим и подтвердим во всех возможных подробностях, которые сами по себе, в отдельности, являются детективными сюжетами.
  4. Вольностей Войска Низового Запорожского в период существования Новой Сечи (1734 1775) Данное исследование

    Исследование
    Данное исследование было защищено 5 июня 2009 г.в качестве выпускной квалификационной работына кафедре Истории Русской ЦерквиПравославного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета.
  5. Северная война и шведское нашествие на Россию

    Документ
    В основу своей работы о шведском нашествии я положил прежде всего и больше всего, конечно, русские, материалы: как неизданные архивные данные, так и опубликованные источники.

Другие похожие документы..