Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
Информационные технологии – (ИТ, от англ. information technology, IT) — широкий класс дисциплин и областей деятельности, относящихся к технологиям уп...полностью>>
'Доклад'
Доклад начальника отдела образования администрации Александровского муниципального района Н.И. Герасимовой на августовской конференции педагогических...полностью>>
'Документ'
Среди сонма выдающихся святителей и подвижников, украшавших Русскую Церковь в недалёком прошлом — во второй половине XIX — начале XX веков, ярко свет...полностью>>
'Документ'
Логическое выражение - устное утверждение или запись, в которое, наряду с постоянными величинами, обязательно входят переменные величины. В зависимост...полностью>>

Поездка по Низовьям Днепра

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Неспособность евреев к ведению хозяйства

Новый Берислав на красивом месте. Но, взглянув вокруг, вы непременно заметите нечистоту, без которой еврей обойтись не в состоянии. Дворы завалены сором, на колышках везде развешано тряпье и лохмотья. У иных впрочем разведены ого­родики, но не иначе как по сильному настоянию смотрителя. В каждом почти дворе коза и кляча: первая для молока, вто­рая для поездок в Берислав по части различных плутней, и по соседним деревням для той же самой надобности. Евреи колонисты постоянно заняты мелкою промышленностью, и во всей колонии, может быть три, четыре человека, у которых успешно идет хозяйство, а прочие, как говорится, кто во что горазд. По всему полагать можно, что поселенцы имели в виду льготы и денежное вспомоществование, но с первых же пор земледелие не входило в их расчеты. Каждому выстроена изба, даны пара волов, корова, отпущены деньги на земледельческие орудия и отведена земля в широких размерах, как вообще в южной России колонистам, т. е. по шестиде­сяти десятин на хозяина. Чего бы кажется лучше? Но Еврей волов перевел на клячу, корову на козу, орудия сами собою пришли в негодность, некоторые избы опустели, и вот отче­го колония имеет такой неприятный оборванный вид. Я видел избы, стояния пустырем, брошенные уже года по два своими хозяевами, которые шныряют где-то далеко, занимаясь мелоч­ною торговлею. Однако мало помалу, говорил мне смотритель, иные уже привыкают к земледельческому труду. Действитель­но, есть несколько хозяев порядочных хлебопашцев, которые в подражание немцам пашут лошадьми, хотя вообще на юге принято мнение, что той почвы иначе нельзя возделывать как волами. Но этих зажиточных хозяев весьма мало, прочие перебиваются кое-как и преимущественно занимаются поездками не только дневными, но и ночными. Конечно, последние не имеют безукоризненной цели, и говорят окрестные соседи, что слу­чается у них недочета в рогатом скоте и лошадях, которые в Херсонской губернии как-то живо передаются в добрые руки, особенно в Бессарабию. Об этом говорят не только в ближайших колониях, но и далеко в окрестности. Смотритель менонист строго держит в руках вверенных ему поселенцев и настойчиво требует от них, чтобы они занимались полевыми работами, возделывали огороды и разво­дили садики у жилищ своих. Разумеется, это не нравится евреям. В поле они еще пашут кое-как, возделывают с трудом и огороды, потому что овощ можно продать в ближайшем городе, но еврей никак не может примириться с разведением садиков, т. е. акаций и плодовых деревьев – как вещи, по его мнению, совершенно бесполезной. Сначала они уверяли, что на той почве не могут расти деревья. На место всяких убеждений терпеливый менонист насадил возле своего дома прекрасный сад из акаций, дикой маслины, топо­лей, тутовых и других плодовых деревьев. Несколько раз, во время отлучек его куда-нибудь по делам, они в удостоверение, что почва не производительна, вырывали ночью дерев­ца, подсекали корни и вообще делали всякие пакости, чтобы, уничтожить новое насаждение. Настойчивый менонист не обращал на это внимания и вскоре домик его окружен был густым тенистым садиком. Тогда он строже начал требовать от своих подчиненных посадки деревьев, и сыны израиля волею-неволею начали ненавистное для них дело. Садить-то они садят, но как вовсе не ухаживают за деревцами, то и успеха мало, хотя по улице у каждого домика торчит по не­сколько кустиков акаций. Избы не могут похвалиться наруж­ной опрятностью, а о внутренней и говорить нечего: это условие, которого нельзя и требовать от еврея такого сорта, тем более, что и многие богатые, живущее в городах, считают чистоплотность и опрятность не в числе ветхозаветных добродетелей. По улице бегают многочисленные толпы детей, которых у этого племени всегда такое множество, вследствие ранних браков и особенной плодовитости.

В первый же день моего приезда в Новый Берислав, когда после короткого разговора с менонистом, я принялся за чай в ожидании обеда, ко мне, пользуясь отсутствием Ивана, роб­ко вошел приземистый еврей и поклонился так, как кла­няются они в западных губерниях.

– Ты кто?

– Десятник и фактор.

– Что же тебе надобно?

– Может, чего надобно вашему сиятельству.

– Не называй меня сиятельством.

– Как угодно вашему превосходительству. Видя это crescendo титулов, я уже не настаивал, а сказал:

– Надо бы достать курицу, масла, молока. Можно?

– У нас все можно.

– Ну, что стоит у вас курица?

– Полкербеля (50 к.).

– Как? я же у шведов платил 20 к!

– Знаю, да какие там куры! У шведов курица малень­кая, худая, а у нас как индык.

– Ты лжешь, любезный десятник и фактор.

– Зачем?

– Да так, из своей выгоды. А почем у вас кувшин молока.

– Два злота (30 к.).

– Таких цен я не слыхал.

– В военное время...

– Да теперь, слава Богу, всюду мир, а ты говори, что следует.

– Дешевле нельзя.

– Так ступай же себе, любезный, я найду и без тебя.

Еврей начал понижать цены и только после повторенного приказания оставил меня в покое, а Иван купил все за полцены в колонии.

Вечером я отправился на берег. Не успел я отойти за деревню, как человек пять евреев окружили меня с унижен­ными поклонами. Они просили позволения подать просьбы, в чем конечно я отказал им. Жалобы их состояли в том, что менонист строго заставляет их заниматься хлебопашеством, не позволяете отлучаться из колонии и требует исполнения обязанностей, принятых ими при водворении. Они наивно утверждают, что не могут жить без торговли, не принимая в расчет, что правительство пожертвовало землю и деньги, имея лишь в виду их собственное благосостояние: оно именно хотело дать средство безбедного существования истинным пролетариям.

Я с первых же пор начал подробно входить в их быт, потому что мне хотелось узнать: до какой степени люди эти не понимают своих выгод, и не индивидуальная ли испор­ченность причиной этих жалоб и непроцветания колонии. Мне кажется, заключение можно сделать одно, и оно не будет уда­лено от истины, что еврейское племя, по крайней мере, в настоящем поколении, неспособно к земледелию и к сельской жизни, если последняя не представляете поприща для торговли и мелкой промышленности. Да и может ли быть иначе. Мож­но ли требовать, чтобы еврей был хорошим земледельцем, когда он весь век жил в городе или местечке и занимал­ся непременно каким-нибудь ремеслом и промыслом, т. е. или сидел целый день за работой, или шнырял по улицам для извлечения барышей из своего капитальца всякими средствами. Он мельком видел плуг и борону и ему даже из простого любопытства не приходила мысль присмотреться бли­же к этим орудиям и взглянуть на их действие. Опять с другой стороны евреи необыкновенно трудолюбивы: между ни­ми решительно нет тунеядцев, а каждый непременно занять, и добывает трудом кусок насущного хлеба, если даже труд этот состоит в одном только факторстве. С первого раза покажется странным – отчего же такое трудолюбивое племя, умеющее из ничего извлекать барыши, не хочет заняться хлебопашеством, самым верным средством не только прокор­мить семью, но и обеспечить будущее благосостояние. Дело очень просто. Обольщенные обещанием хаты, волов, земли, средств переехать на счет правительства в место нового назначения, истинные бедняки схватились за это и отправились в обето­ванную землю. Действительно, за малым исключением, шли пролетарии, нуждавшиеся в куске хлеба и добывание его горьким трудом. Избы им были выстроены, отмерена земля, подарен рабочий скот и выданы деньги на покупку земледельческих орудий. Кажется, сделано все, даны средства – стоит только заняться прилежно хлебопашеством. Но теория и прак­тика не всегда дружно сходятся между собою. По теории, имея под рукою цифру хозяев, количество десятин земли, рабочего скота, приняв во внимание качество почвы, можно бы­ло на бумаге вывести средний урожай новой колонии и опреде­лить даже средний доход колониста. Но в действительности дело пошло как-то иначе, не повинуясь статистическим вычислениям. Чтобы человеку, сидевшему всю жизнь за иголкой или шилом, привыкнуть успешно ходить за плугом, научиться се­ять, косить, жать, молотить, едва ли нужно не больше време­ни, чем взрослому земледельцу выучиться сшить кафтан или стачать пару сапог. Да я и не знаю, что труднее. Владенье иголкой или другим подобным орудием едва ли не легче, чем многосложные сельские работы, при которых кроме же­ланья, уменья, опытности, приобретаемой с малолетства, нуж­на еще Физическая сила. Возьмите же еще одно обстоятельство, на которое, может быть, не все статистики обращают внимание. Евреям даны от правительства волы в виде рабочей силы, по принятому обыкновенно на юге, а для обучения хо­зяйству назначен менонист, который не только не сумеет пахать волами, но охуждает подобный способ. Значить, надо сбывать волов, заводить лошадей; деньги, подаренные на по­купку дешевых орудий – употребить на приобретение немецких, которые конечно гораздо лучше наших допотопных. Могли ли все эти меры повести к благосостоянию? Если немецкие колониста благоденствует, в этом нет ничего удивительного: он пришел из Германии настоящим земледельцем, он привез свои улучшенные орудия, он охотно стремился в но­вый невозделанный край, и, получив девственную почву и некоторые льготы, на первых же порах сделался порядочным хозяином. Колонизация евреев возникла из другого начала и не была добровольным, так сказать, естественным выражением населения, которое чувствовало себя стесненным; а искусственным переселением, попыткою создать безбедный быт для пролетариев. Еврейский вопрос у нас еще не разработан. Не одни действительно не хорошие качества большинства этого племени ставят его в недружелюбные отношения с про­чими племенами, но и словно не переставала тяготеть над ним рука Божия, рассеявшая его по лицу всего мира. С каким-то особенным рвением любил я заниматься наблюдениями над этим избранным некогда народом, и где ни при­ходилось мне сталкиваться с ним, я не могу сказать ничего обще утешительного, не включая не многих личностей, образованием умевших стать в уровень с потребностями времени. Мне случалось видеть евреев кроме тех мест, где живут они на западе и юге, в горах на Кавказе, обитающих аулами, и везде племя это предано торговле, мелочной промыш­ленности и обладает одной резкой, нигде не исчезающей чер­той – трусостью. Даже кавказские евреи, живущие между горцами, носят за поясом вместо кинжала аршин или восточную чернильницу. В Одессе есть новая секта евреев-реформаторов, которые хотя и следуют ветхому завету, однако не признают многих нелепых толкований талмуда, и от этих то сектаторов, стремящихся к просвещенно, можно ожидать всего хорошего, ибо они признают начала хоть не евангельские, по крайней мере, гуманные. Но евреи-талмудисты это чистейшие обскуран­ты в самом тесном смысле этого печального слова, и я не знаю можно ли, где бы то ни было, найти из числа их человека, который не употребил бы самым дурных средств из желания обмануть «гоя» или нанести ему вред! Если мне будут указывать того или другого образованного еврея, поступающего как следуете порядочному человеку, я не только поверю на слово, но и сам укажу двух, трех знакомых, которые об­разованы и развиты согласно с современными требованиями, но это не те евреи, о которых идет речь, это люди, кото­рые пока у нас блестят словно перлы между своими едино­верцами.

В описываемой колонии довольно большая и опрятная сина­гога и при ней школа для обучения детей грамоте. Надо от­дать справедливость евреям, что они непременно учат мальчиков, которые, научившись читать и писать еврейскими бук­вами, почти что не понимают древнего языка, а лепечут мо­литвы, вытвердивши их наизусть, что впрочем встречается и не у одного еврейского племени. Но нельзя же удивляться, до ка­кой степени евреи утратили свой прекрасный древний язык. Положим, в прежнее время преследований они должны были по необходимости употреблять чужое наречие, но энергический народ, пережив эпоху преследования, стремится к развитию языка своего. Действительно странны филологические судьбы этого народа.

Новобериславская колония состоит из двух типов, если можно назвать типами литовских и курляндских евреев, хо­тя последние находятся в не весьма большом количестве. Ни те, ни другие не представляют резкого отличия; однако если всмотреться ближе и пристальнее, то курляндский еврей будет немножко отесаннее и самая речь его не имеет той припрыж­ки и междометий, какие встречаются в речи виленских выходцев. Но и те, и другие склонны к бродяжничеству, и если бы не зоркий глаз менониста, половина колонии стояла бы пустырем, а промышленные жидки шныряли бы по окрестным губерниям, что происходить и теперь, только в малом разме­ре. Мне кажется, впрочем, что насильно нельзя сделать из еврея земледельца, и я полагаю – было бы выгоднее отдавать землю праздношатающихся евреев каким-нибудь крестьянам с условием, чтобы они занимались улучшенным хлебопашеством, по немецкому способу. Многие колонисты Евреи, если бы только было дозволено, охотно возвратят казне издержки, употребленные на их переселение лишь бы только приписаться куда-нибудь в городские общества. Не знаю, как живут ев­реи в старых колониях, привыкло ли то поселение к поряд­ку и новому образу жизни, но здесь лишь пять, шесть хозяев понимают пользу земледелия, а остальные тяготятся сельским бытом и полевыми работами. В каждой мере, предпринимаемой смотрителем для их же пользы, они видят угнетение и по возможности ухитряются надувать начальство. Ко­лонисты более всего сетуют на смотрителя за то, что он тре­бует соблюдения чистоты, благодетельного влияния которой ев­рей не понимает совершенно, ибо не может извлечь из нее ни копейки.

– Пусть он бьет меня за то, что дурно пашу, сею – тут значить есть выгода: больше было бы хлеба и, стало быть, боль­ше денег; но то, что же меня штрафовать, если я не поли­ваю деревьев или не выметаю двора! Вай, вай! Что мне из деревца? А еще больше – какая мне польза, что будет чистый двор?

Так говорил один плутоватый колонист, предлагавший мне разные услуги;

Я старался убедить его, что чистота необходима человеку также как воздух, и, желая, чтобы он понял яснее мои убеждения, привел ему пример из жизни животных.

– Ведь ты видел, что и кошка, если только поест что-нибудь или выпачкаете лапку, тотчас умывается и вытирается.

– Да, точно так, однако же, кошке это ничего не стоит: ей не надо расходовать воды и покупать мыло и полотенце.

Я не нашелся, что отвечать своему собеседнику против та­кой находчивости еврейского ума, обладающая) способностью прилагать везде свою собственную арифметику, однако мне все таки не хотелось оставить разговора.

– Так неужели, по-твоему, жить и ходить в грязи?

– А разве она мешает!

– Да ведь приятнее же войти в чистую хату, надеть чи­стое белье, платье....

– Где нам! В хате лишь бы тепло было, а чистое платье мы держим про шабаш.

– А зачем такое у вас грязное белье?

– Помилуйте, кто же будет его часто мыть! да если и мыть, то оно испортится.

­­– Ты же видел, как немцы живут чисто.

– Немцы другое дело.

– Отчего же другое дело?

– Таи так заведено.

– Отчего же вам не завести?

– Нам некогда.

– Ну уж, любезный, это сущий вздор! Немцы гораздо больше вас заняты, а ты лучше скажи, что лень заняться чи­стотою. Я не знаю как вы живете: ведь войти в избу нельзя – запах такой, что с ног сшибает.

– Отчего?

– Оттого, что свежему человеку дышать нельзя.

– А нам ничего.

– Привыкли, должно быть.

– Свое никогда не пахнет дурно, проговорил еврей, воображая, что удивительно состроил.

Дальнейшее продолжение разговора не повело бы ни к чему, но я говорил после об этом предмете со смотрителем. Менонист приходил в отчаяние от образцового неряшества сво­их подчиненных и пришел к тому заключению, что завести у евреев чистоту и опрятность нельзя ни угрозами, ни штра­фами, а разве положить денежную награду хозяйке, которая содержала бы опрятно свое жилище. Эта мера показалась мне оригинальною и весьма действительною, потому чего еврей за деньги готов даже отказаться от грязи и неряшества, жаль только, что это неудобоисполнимо.

Нравственность колонистов весьма шаткого свойства, и бли­зость города Берислава причиною, что против разных шало­стей нельзя принять никакой меры. Ночные похождения евреев совершаются в тайне, а результаты этих похождений, попавши в Берислав, совершенно исчезают, благодаря деятельно­сти промышленников подобного рода.

Можно утвердительно сказать, что из евреев трудно ожи­дать порядочных земледельцев, и каких правительство ни употребляло бы мере, еврейские колонии не скоро придут в цветущее положение. Промышленность и ремесла – вот две от­расли, свойственные израильскому племени, которое на этом поприще умеет сделать из одной копейки две, и оживляете страну, в которой находится. Земледелие, как сказано выше, не процветаете между народом, словно созданные для другой пили. Несмотря на это, есть несколько евреев, в том чи­сле и шульц, у которых хлебопашество довольно порядочно. Причиной последнего обстоятельства, как говорят, были день­жонки, привезенный при переселении, и первоначальная удача, которая поощрила неофитов, получивших в первый же годе значительные барыши. Так или иначе, только земледелие ме­дленно прививается в этой колонии, и не знаю, достигается ли когда цель колонизации израильского племени. Любил я смо­треть на полевые работы евреев. Положим какой-нибудь Гершко выехал пахать в сопровождении Лейбы и небольшого Мойки. Тощие клячи едва влекут плуг, который в менонистских колониях идет чуть не рысью. Если вы обладаете хо­рошим слухом и понимаете ломанный немецкий язык, вы услы­шите как Гершко и Лейба, постегивая машинально кляч, рассуждают о счастливой доле своих собратов, которые, поки­нув колонии, ходят с мелочными товарами по окрестным губерниям, или о тех молодцах, которые занимаются какими-нибудь ремеслами в городах и местечках. Я спрашивал раз одного:

– Скажи пожалуйста, отчего вы так неохотно занимаетесь хлебопашество, когда оно всегда выгодно?

– А кто вам сказал, что оно выгодно?

– Все говорят.

– Оно выгодно панам, выгодно богачам, кто можете на­нять много рабочих, – а мне какая выгода! Положим, я посею 5 четвертей, а получу 20 – это уже хорошо; 5 должен оста­вить на посеве, могу только продать 15. Пусть будет 7 кар­бованцев четверть – значит, я заработаю 105 кербелей. И ка­кая работа! Весна, лето и осень пропадут за 105 рублей! Дайте же мне 30 кербелей и пустите меня с лошадьми хоть в Херсон: я буду «ничего не делать», а через полгода зара­ботаю 150 карбованцев и возвращу вам деньги с большим процентом.

– Да как же ты заработаешь?

– Как заработаю? очень просто: лошадей найму, а сам куплю какого-нибудь товара, потом продам, потом опять куплю и снова продам.

– Да ведь и это же труд, только не совсем верный.

– А неурожай, засуха, саранча! Разве и тут есть что-нибудь верное? Нет, видно Бог попутал отца моего за грехи, и он поехал в колонию.

Занимательны также еврейки на полевых работах. Известно, что женщины этого племени не оставляют вязать чулок ни минуту, даже исполняют эту работу, ходя по городу. Точ­но также делают они и в колонии. Идет еврейка в поле, положим, обкапывать картофель. Какой-нибудь маленький Берко или Волько несет заступ, а она идет тихим шагом и, спустив по обыкновению с одного плеча верхнюю одежду, с ожесточением работает вязальными спицами. Идет она так медленно, словно желает отсрочить самую неприятную обязан­ность, к исполнению которой приступает весьма неохотно. Обкопав несколько кустиков, она садится на землю и снова принимается за чулок, как бы последнюю работу исполняет для себя, а картофель обкапывает за барщину.

О нравах и обычаях колонистов распространяться не буду, потому что помещу об этом предмете свои наблюдения при описании какого-нибудь торгового города.

Глава III

Берислав. Положение его. Замечательная церковь. Торговля. Переправа. Чумаки. Паромщики. Старики. Село Казачье. Еврейская колония Львова. Колонисты. Тягинка. Древнее городище. Аврашки.

Берислав

Берислав нынешний заштатный город Херсонской губернии; в конце прошлого столетия назывался еще Кызы­кермен и составлял довольно порядочную, по тогдашнему времени, турецкую крепость. К сожалению, нет никаких данных о прежней жизни этого городка, который, нет сомнения, имел торговлю как пограничный пункт. В старинных памятниках о нем только упоминается, следовательно нет надежды узнать какие-нибудь подробности из времен нахождения его под турецким владычеством. Кы­зыкермен значит девичья крепость. У Болтина (т. 1. стр. 358) записано следующее: «Столица Козарская называлась Мелитополь или Ольвиополь, а от русских названа Белого Вежею, по высокой каменной горе с башнями, окружавшими ее. Стояла она на берегу Днепра, от устья его верстах в 70 или 80, где после татары построили. Кызыкермен, а сей ныне переименован Бериславом: великие остатки древней каменной крепости, на высокой и крутой гори подле сказанного города, и до днесь видимы».

С какой стороны вы ни подъезжали бы к Бериславу, по дороге из Екатеринослава, Херсона или Симферополя, вдали еще вы заметите густую толпу крылатых мельниц, кото­рые как-то сгруппировались преимущественно на северной его оконечности. Но вид на него бесспорно лучший из-за Днепра по Крымской дороге, потому что перед глазами зри­теля, как на ладони, сплошная скалистая полоса берега, на которой видны домики, избы и мазанки, кое-где обсаженные деревцами, со всеми живописными издали и так неприятными вблизи уродливыми хозяйственными принадлежностями. Но собственно городок если не хуже, то и не лучше Никополя. Из строений сколько-нибудь замечательных, конечно, отно­сительно, можно указать на еврейскую синагогу, оканчивающийся дом одного купца и за балкой дом смотрителя ка­зенной переправы, только что отстроенный. Последний, по-моему, лучший в городе, и в нём вы увидите неслыханную в Бериславе роскошь: резную дверь у подъезда и ручку от колокольчика. По всему видно, что смотритель казенной переправы хороший хозяин, ибо все у него построено поря­дочно и как заметно, лес употреблен превосходный, ко­торый стоит весьма дорого. Есть еще несколько сносных домиков, но, вообще, неутешительного свойства, а внутри щеголяют лишь разнообразием неудобств всякого рода. Впрочем, и нет ничего удивительного, торговля здешняя не важна – следовательно и некому выстроить порядочные дома. Будь еще это уездный город, то возводилось бы и казенное здание, и частные люди, рассчитывая на наем, могли бы строить более просторные помещения, и, наконец, у жены какого-нибудь чиновника появился бы хорошенький домик с приличной обстановкой.

Берислав растянулся в длину версты на три, а в ши­рину не более двухсот сажень, и разделяется на три части не в полицейском отношении, но в топографическом: соб­ственно город и два отделения его – южное и северное. Первое начинает, однако же, отстраиваться после военного времени и, не смотря на то, что возникло недавно, скоро будет соперничать с центром и даже перещеголяет. Причиной этому положение его над проезжей дорогой и близость к крымской переправе. В случае надобности купить что-ни­будь не всегда же удобно идти или ехать в город, кроме прочих неудобств отличающейся ещё непроходимой грязью. Балка, отделяющая новый город от старого, носящая имя Кызыкерменки, чрез которую построен прочный каменный мост, состоит из обширного оврага, у моста переходящего в пропасть, который служит рвом старинной турецкой кре­пости и теперь еще заметной, хотя уже и застроенной. По­мещалась она очень удачно на каменной скале, но занимала небольшое пространство. Чрез Днепр на острове, образо­вавшемся впоследствии, видны остатки укрепления, которое имело назначение содействовать крепости. Говорят, здесь же протянуты были железные цепи чрез Днепр для более удобного средства удерживать запорожцев от морских набегов. Но дурно ли было все это устроено, беспечны ли бывали турецкие гарнизоны, только запорожцы не боялись, как известно, Кызыкермена. Проделки казачьи сохранились в печатных памятниках, а потому лишним будет при­водить их здесь. На месте, однако же, не уцелело даже смутных преданий, из которых можно было бы составить какое-нибудь понятие о минувшем. Жители, как не раз приходилось уже мне упоминать, все пришельцы из ближайших губерний, и старики немного могут сообщить данных. Самые древние люди, к сожалению, иногда страдают не только глухотой, но и упадком умственных способностей, так что трудно добиться чего-нибудь, а бывает также, что смотрят подозрительно на расспросы постороннего. Впрочем, я употребляю все, зависящие средства дружить с простолюдином, что всегда мне бывает полезным. В Бериславе есть два глубоких старика Король и Карабан, оба глухи, но первый, не настолько, чтобы нельзя было с ним разговаривать. Король один из древних переселенцев, когда в Бериславе было не более 30 изб, – но он вскоре перешел в Таганрог, где и оставался что-то очень долго. Он отзы­вается, однако ж, о крепости: не дуже велика.

Пойдуновка

Название части города Пойдуновка весьма недавнее и происходит от малорусского юмора. Первые поселенцы, занявшие центр нынешнего города, были чистые малорусы-пол­тавцы. Чрез несколько времени появились и черниговские выходцы, наречие которых имеет уже резкое отличие. Последние заселили северную часть нынешнего Берислава, кото­рая считалась до сих пор степью. Были или нет серьёзные столкновения между прежними и позднейшими поселен­цами – неизвестно, но полтавцы назвали черниговцев пойдунами. Будущее время глагола «идти» по малорусски піду, черниговцы же говорят пойду – и вот все производство, прибавив, что здесь примешался ещё намек на бродяжничество. В какой мере прежние поселенцы недружелюбно смотрели на новых, заметно из следующего рассказа Карабана: «Спершу у степу (северная часть города) не почуеш було півня, а як пришли бісові пойдуни, то вийди у ночі, або перед світом, тільки й чуть що кукуріку! кукуріку! А там дивись и зробилась тіснота!» И теперь еще на базаре, когда заспорят торговки, можно иногда услышать фразу: «чортова пойдунка! росприндилась неначе що добре!» Однажды идя по улице, я остановился поглядеть на игру мальчишек в мяч. Вскоре один мальчик отделился и не захотел играть. Товарищи провожали его криками: «дун, дун, пойдун, голова як кавун!».



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Хрестоматия (Тексты по истории России). сост

    Документ
    8. Костомаров Н.И. - Великий князь и государь Иван Васильевич (Фрагменты из книги " Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей.")
  2. Князю Мстиславу Мстисла-вовичу Удалому приехал зять, половецкий хан Котян. Уже много десятилетий южные русские княжества вели, по выражению С. М

    Документ
    князю Мстиславу Мстисла-вовичу Удалому приехал зять, половецкий хан Котян. Уже много десятилетий южные русские княжества вели, по выражению С. М. Соловьева, «бесконечную и однообразную» войну с половцами.
  3. Перестройка Сталина и по сей день является тайной, в книге мы ее рассмотрим и подтвердим во всех возможных подробностях, которые сами по себе, в отдельности, являются детективными сюжетами

    Документ
    Перестройка Сталина и по сей день является тайной, в книге мы ее рассмотрим и подтвердим во всех возможных подробностях, которые сами по себе, в отдельности, являются детективными сюжетами.
  4. Вольностей Войска Низового Запорожского в период существования Новой Сечи (1734 1775) Данное исследование

    Исследование
    Данное исследование было защищено 5 июня 2009 г.в качестве выпускной квалификационной работына кафедре Истории Русской ЦерквиПравославного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета.
  5. Северная война и шведское нашествие на Россию

    Документ
    В основу своей работы о шведском нашествии я положил прежде всего и больше всего, конечно, русские, материалы: как неизданные архивные данные, так и опубликованные источники.

Другие похожие документы..