Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Лекция'
1. Маркетинговое исследование – это систематический процесс планирования, сбора, анализа и презентации информации, необходимой для принятия управленч...полностью>>
'Тезисы'
Ожидается рассмотрение основ синергетики, метода этой отрасли науки, основных познавательных возможностей, примеров применения в области гуманитарист...полностью>>
'Пояснительная записка'
Дисциплина «Складская логистика» входит в состав цикла специальных дисциплин и предназначена для студентов специальности 080507.65 «Менеджмент органи...полностью>>
'Реферат'
Проблема приватизации и разгосударствления собственности в условиях рыночной экономики - очень актуальная тема на сегодняшний день. С начала приватиз...полностью>>

Поездка по Низовьям Днепра

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Анасасьевка, Михайловка, Саблуковка

Рыболовство здесь в самом незначительном размере. Возле селения на Днепре идет большой остров, образуемый с правой стороны Днепром, а с левой – рекой Татаркой; остров этот покрыт лесом. Берега Днепра здесь чрезвычайно жи­вописны со своими разнообразными скалами и красивыми деревьями. За Леонтьевкой врезывается в Днепр очень большая балка Дурная, за которой лежат в близком одна от дру­гой расстоянии две деревеньки, Анастасьевка и Михайловна; из них в последней небольшой рыбный завод. За Михайловкой, пониже впадения речки Дурной, Днепр удаляется к левому берегу, выделяя от себя речку Подпольную, которая меж множеством протоков, озер и лиманов пойдет, излучинами до Саблуковки, образуя острова, но не очень большие.

Гавриловка

Первая деревня вниз по берегу днепровской долины будет Гавриловка или Еремина, принадлежащая помещику Капнисту. Не знаю, сколько верст берегом, потому что этого никто не скажет настояще, но я употреблял часа три скорой ходьбы, следуя по излучинам. В плавнях, изобилующих озерами, чрезвычайно много дичи, состоящей преимущественно из водяных птиц. Гавриловка хорошо устроенная деревня, в которой место владельца, постоянно находящаяся в отсутствии, занимает немец – управляющей, довольно сносный, как выражаются крестьяне. Конечно, по-моему, он должен быть бы сноснее, но как подумаешь – сколько этих господ хуже, то миришься уже и с этим, за то, что по крайней мере не крепко и не часто дерется с народом. Немец этот отличается необыкновенной любовью к собакам, которых у него полны комнаты; визг, лай и вой раздаются отовсюду, так что надобно энергических усилий прислуги для ускромления этих животных, – иначе нельзя разговаривать.

Повыше Гавриловки, на крутом берегу, лежат остатки старинного укрепления, как надобно полагать, турецкого. Это боль­ше ничего как обширный квадрат, окруженный каменными ва­лами, одетыми землею. Валы эти в настоящее время частью раз­рыты, частью разрываются, и из них извлекают камни, пе­режигая на известь. Везде множество битых толстых глиняных кувшинов; говорят впрочем, что иногда попадаются и целые, но мне не удавалось этого видеть. Местоположение де­ревни не дурно, а между тем не знаю, отчего она мне кажется такою грустною и неприветливою. Избы у крестьян бедные, хотя в них и соблюдается обычная малорусам чистота, да и самый народ какой-то вялый и неразговорчивый.

Как-то вечером, сидя на завалинке, я подозвал одного старика и разговорился.

– Что это, старина, у вас так не весело: молодежь не поет песен, даже ребятишки не играют по улицам.

– Теперь не до веселости, отвечал он: как раз рабочая пора, всякий устанет....

– Работают везде, однако же молодежь свое берет, и вечерком в разных концах села девушки и парни выходят на улицу.

– Село селу рознь, и что делается у вольных, то не всегда можно в господских.

– Вероятно же у вас нет запрещения?

– Запрещения нет, да как-то знаете лучше сидеть молча.

– А подростков у вас не гоняют на работу?

– Гоняют всех, разве не трогают таких как я, что ног не передвигаю.

– Однако, любезный, и вольные крестьяне в эту пору не сидят сложа руки; напротив, у каждого хозяина выходят в поле даже ребятишки. Нет, уж видно выдалось такое молча­ливое село.

– А может быть, кто его знает, отвечал старик, поче­сывая белую как лунь голову.

Гавриловская экономия имеет рыболовство, но крестьяне ловят лишь урывками, а вот за деревней есть род озера, оста­ющегося после весеннего разлива, и говорят, что в нем по­падается иногда много карпов, которых ловить весьма удобно, и тогда народ имеет значительное подспорье в пище.

Против Ереминой балки, впадающей за деревней с нагорного берега, – в плавне из Подпольной вырывается речка Дурмалеевка, идущая параллельно с Подпольной, образующая лиман и соединяющаяся с Днеприщем и Днепром тоже повы­ше Саблуковки. Между Дурмалеевкой и Подпольной течет еще множество продольных речек и протоков, множество озер, островов, изобилующих рыбой и дичью, и где можно запу­таться также как и в Сечевом лабиринте. Мелкий лес и камыши произрастают на этих плавнях, которых разумеет­ся не посещает никто, кроме рыбаков и береговых крестьян, отправляющихся накосить очерету или нарубить топлива.

Для меня есть какая-то особенная прелесть в глубине этих безвестных плавень, под тенью деревьев, накло­нившихся к воде, или под прикрытием высоких камышей, лениво шелестящих своими широкими листьями. По целым часам иногда, в каком-то забытьи, я слушал смешение птичьих голосов, прерываемых однообразным, но не лишенным приятности гулом лягушек, среди которого иногда в разных местах раздавались резкие дрожащие звуки – крик водяной змеи, по мнению простолюдина. Рано утром и в тихий вечер, концерт этот в состоянии унесть вас от действительности, если вы сочувствуете природе и не разучились находить в ее голосах неизъяснимую прелесть. Конечно, для человека ультра-положительного, смотрящего если не с презрением, то с равнодушием на все, что не приносить прямой пользы, – для человека, признающего прекрасное в одних толь­ко произведениях искусства, – днепровские плавни могут пока­заться грустными, несносными, представляющими одни лишения уже потому, что туда надо пробираться или в рыбачьей лод­ке или в высоких охотничьих сапогах; но в ком не уга­сло сочувствие к природе, тот, повторю, найдет много удовольствия в скитании по этим пустыням, в особенности ут­реннею зарею. Журчат потоки, шумят деревья и камыши, тысячи голосов несутся со всех сторон, и, если можно так выразиться, гул этот висит над вами в прозрачном теплом воздухе юга. Случалось, что проводник мой, положив весло и скрестив руки, до того забывался, при взгляде на весьма знакомую для него картину, что мне надобно было пов­торять ему какую-нибудь просьбу.

– Скажи мне, пожалуйста, спросил я одного молодого пар­ня, сопутствовавшего мне в плавни, который необыкновенно был задумчив: ты вероятно горюешь о чем-нибудь?

– А о чем мне горевать, отвечал он, подняв на меня большие умные глаза: я слава Богу всем доволен.

– О чем же ты задумался?

– А кто его знает! Бывает, что поедешь за рыбой или за камышом, да так вот остановишься где-нибудь, и руки буд­то не служат и будто нет воли, а так себе лежишь, смот­ришь на воду, слушаешь этот «глас», словно впервые все это видишь и слышишь. Иной раз бывало достанется от «батька», что промедлил или мало привез дров. Так вот находит что-то на человека.

И действительно много безотчетного в этом состоянии.

Дудчино, Саблуковка

Выехав из Гавриловки и миновав два прибрежные пустые хуторка, вы достигаете Дудчиной балки, на которой поселена деревня того же названия. Имение это принадлежит помещику Старицкому, и возле него пролегает большая дорога, идущая из Екатеринослава в Херсон. Что касается до помещичьего хозяйства – все здесь прекрасно устроено, но о крестьянском, сказать этого нельзя.

Против Дудчиной множество островов и Дурманов лиман, где экономия отдает на откуп свое рыболовство.

Если следовать по берегу далее, то верстах в трех от Дудчиной поразить вас огромный курган, сажень 10 вышины, в котором вероятно похоронен какой-нибудь знаменитый ви­тязь древности. Таких курганов я мало встречал над Днепром: один между Верхнеднепровском и Романковым, о ко­тором упоминает Боплан, другой над Чертомлыком, а это третий. Все они ждут расследования. Вокруг него разбросано много мелких курганов, а с вершины его великолепный вид во все стороны, особенно на панораму Днепра, который откры­вается здесь на большое пространство – со всеми подробностя­ми противоположного берега. Недалеко от кургана лежит маленькая помещичья деревенька Саблуковка, повыше которой приближается Днепр к правой стороне долины, а у самого берега течет речка Заток – продолжение той же Подпольной.

Кочкаровка

За Саблуковкой, достигая порядочной глубины (более 5 саж.), Днепр подходит вплоть к правому крутому берегу, на кото­ром раскинулось очень красивое село Кочкаровка, между жи­телями которого много вольных матросов. Народ здесь по большей части живет хорошо. Сюда приходят лодки за грузом и здесь я первый раз на Днепре встретил ловлю сель­дей. Конечно, в Кочкаровке этой рыбы весьма немного, однако же ловлею ее занимаются весьма деятельно, приготовляя для этого густые сети. Свежий днепровский сельдь очень вкусен: я пробовал варить из него уху, жарить в масле, и всегда ел с большим аппетитом, хотя, правду сказать, я все ел с большим аппетитом, постоянно живя на свежем воздухе, про­ходя пешком большие расстояния и зачастую довольствуясь толь­ко сухоядением.

Хотя здешние вольные матросы и не имеют собственных дубов, однако находят себе места на купеческих судах, для чего отправляются даже в порты Азовского моря. Неболь­шое их общество как то особенно деятельно, и причиною ли местные условия или случайные обстоятельства, только здесь народ этот меньше бедствует нежели на других местностях. Избы у кочкаровских жителей хорошие, окруженные инде садами, и в деревне, для путешественника, нет никакого затруднения в отыскании жизненных припасов. Последнее обстоятельство в моем быту значит много, и я прошу извинения у читателей, вспоминая часто об этом, по-видимому, неважном предмете. При отсутствии молока, масла, птицы, питаясь лишь чаем с черным хлебом, поневоле обрадуешься миске борщу и каше с молоком. В небольших деревушках трудно иногда достать всех этих принадлежностей. Надобно отправляться по избам и упрашивать продать что-нибудь, потому что хозяйки как-то недоверчивы к людям, подъезжающим к расправе на обывательских. Я впрочем, упоминал уже об этом в прежних статьях моих. Конечно, расплатившись хорошенько раз, можно уже в последствии достать припасов, если они есть в деревне, но у иных помещичьих крестьян и деньги не помогут, потому что ничего нет для продажи. За то же цены в деревнях на жизненные припасы стоят вообще чудовищные, несмотря даже на изобилие того или другого продукта, на отсутствие запроса, а сле­довательно и средств сбыта. Не говоря уже о переложении курса на серебро, которое возвысило цены в три с половиною раза, военное время довело эти цены до невероятности. Кресть­янка, продававшая прежде, положим, кувшин молока, по 10 к. асс. продавала его на серебро и до войны по 10 к., – об этом нет уже разговора; но в военное время, когда в Новороссии со­средоточились большие массы войск, этот же кувшин сде­лался 20 и 25 к. Заключение мира не содействовало в крае уменьшению дороговизны, и теперь с вас просят за кувшин молока, в котором не более трех или четырех стаканов, тот же двугривенный или четвертак, смотря по обстоятельствам. Еще это не удивительно в захолустьях, где жители могут пользоваться безвыходным положением проезжего, но и в городах вы встречаете то же самое. Пуд ржаной муки например, стоить 30 к., а фунт печеного хлеба 5 к.! Я противник таксы и вообще всякого стеснения в торговле, но каким же образом могут существовать, без всякой экономической при­чины, подобные цены на жизненные припасы, необходимые как тому, кто может бросать десятки рублей, так и тому, кому тяжело истратить лишнюю копейку. Можно ли в деревне например платить 30 и даже 40 к. за курицу, 15 к. за хлебец, в котором нет и трех фунтов весу. Большая наша единица конечно причиной всего этого, и нет сомнения, что если бы она была уменьшена, то на все вообще понизились бы цены, которые, особенно в Новороссии, дошли до nec plus ultra. Где простой народ считает на ассигнации, там все дешевле, и действительно, где существует этот счет, крестьянка не запросить за кувшин молока восемь гривен или за курицу рубль пять копеек. Пусть цены будут удвоены, потому что время и торговые условия сделали свое, но каким же образом цены на жизненные припасы могут быть возвышены в шесть раз и более!

Кочкаровцы занимаются рыболовством не в больших однако же размерах, а так ловят себе рыбу немножко для дому, немножко для продажи, как и вообще приднепровские жители. Нигде на всем обозренном мною пространстве нет значительна рыболовства у крестьян, хотя и есть для этого благоприятные условия. Я полагаю, что важную роль играет здесь обычай отдавать эту статью на откуп. В помещичьих имениях крестьяне не смеют ловить рыбы, потому что владелец отдает на откуп лучшие угодья, – казенные находятся под теми же условиями, потому что да латы, чуть только где выгодно, делают язь рыболовства доходную статью, и бедным простолюдинам невозможно заняться промыслом, который поэто­му и не имеет должного развитая. Есть деревни, где река не на откупу, но займись жители рыболовством и успешно, нет сомнения, что явятся откупщики и заключат контракт с палатой, которая не задумается помешать развитию благосостояния жителей.

Днепр, имеющий у Кочкаровки порядочную глубину, 5 и 6 сажень, делается вдруг, пониже селения, на пространстве может быть полуверсты, весьма мелок, хотя дальше, повора­чивая влево, пойдет снова глубже, но тоже с отмелями, и только приняв слева проток Переволоку, достигает значительной глубины.

Меловая

Из Кочкаровки дорога идет по извилистому берегу, на котором над плавнями, изобилующими множеством озер, лежат два небольших хутора, а далее местечко Меловая, раскинувшееся по берегам большой балки и принадлежащее помещику Вертильяку. Зная участие этого помещика к остаткам местной старины (см. Ист. Новой Сечи, г. Скальковского) и что он происходит от запорожцев, я долго не мог понять каким образом произошел от сечевых казаков француз, потому что упомянутая фамилия чисто французская. Но когда окрестные жители везде называли его Воротиляком или даже просто Воротилом, тогда я догадался, что окончание «льяк» вкралось уже в последствии. Однако же мне не суждено было познакомиться с г. Вертильяком, обладающим, как гово­рят, большим запасом сведений о казачестве: если я приезжал в Меловую, он был в Херсоне; если я ехал в Херсон с целью побывать у него – он жил в имении.

Местечко Меловая небольшое и ничем не отличается от деревни. Народ, впрочем, живет довольно порядочно и зани­мается земледелием и скотоводством. Есть даже малейшие попытки к промышленности, вероятно вследствие открытых здесь ярмарок, но я не думаю, чтобы в этом уголке, лишенном удобств сухопутного сообщения, по случаю овражи­стой местности, и окруженном мало населенными степями в глубину края, могли образоваться значительные рынки для за­купки сырых произведений. Евреи не поселяются здесь с торговою целью, потому что грузить хлеб они могут выше в Кочкаровке, Леонтьевке и Гирлах, а ниже – в Бериславе, куда удобнее приходить транспортам. Впрочем все таки и самые малые ярмарки сколько-нибудь оживляют местечко и дают возможность жителям, особенно во время сухой пого­ды, заработать лишнюю копейку. В конце Меловой проходит большая дорога и учреждена почтовая станция.

Днепр здесь довольно удален от берега, протекая за большим островом, но сообщение не прервано, потому что тянется большой лиман Заток, южная оконечность которого имеет достаточную глубину.

На всем описанном пространстве, от Покровского и до Меловой включительно жители малорусского племена, исклю­чая Гирл и хутора Саблуковки, населенных великорусами, но принявшими, особенно в первой деревне, местные обычаи. При самых тщательных наблюдениях я не заметил никаких особенностей, потому что население здешнее не коренное, а пришлое, принесшее с собою нравы и обычаи различных местностей, знакомых мне из моих прежних этнографических путешествий. Жизнь на новых местах не оказала никакого влияния на выговор, и только вкрались некоторые слова, почерпнутые в степях немногочисленными первоначальными по­селенцами, употребляемые впрочем не повсеместно. Слова эти я занес в мой словарь малорусских наречий.

Глава II

Каменка. Запорожское кладбище. Гордеенко. Разговор с туземцем Блажкова.

Замечательные курганы. Бизюков монастырь. Змеи. Шведская колония. Нравы и

обычаи. Ново-бериславская еврейская колония. Быт евреев-земледельцев.

Канцеровка Эсаулова

В нескольких верстах за Меловой, над обрывом, омываемым прежним руслом Днепра, и при впадении речки Ка­менки, лежит небольшая помещичья деревенька Канцеровка, принадлежащая г. Эсаулову. Противоположный берег Каменки, усеянный скалами, между которыми разрослись большие ини­стые дубы, и красивый остров на Днепре, отражающееся в воде, со всею своею кудрявого растительностью, – представляют чрезвычайно любопытную местность. В этом тихом угол­ке, между этими угрюмыми скалами любитель природы просидел бы несколько часов, предавшись безотчетным думам и может быть надолго сохранил бы в памяти оригинальный дикий пейзаж из странствий по низовью приднепровскому. Но если этот странник малорус, думы его будут стараться проникнуть смысл одной страницы из родной истории. По берегу рассеяно несколько запорожских могил, валяется в пренебрежении три разбитых креста с испортившимися надписями, а немного повыше, под дикой грушей, полунаклонился крест над гробом Кости Гордеенка, державшего в 1709 г. сторону Мазепы. Как он попал сюда, каким образом погребены другие старшины в Каменке – неизвестно. Ходит молва, что здесь была временная Сечь Запорожцев, выгнанных с Чертомлыка Петром I, но об этом нет нигде указаний. Господин Скальковский, в своей истории Запорожья, говорит так неопределен­но, хотя и невозможно сомневаться в существовании здесь Сечи, при виде этих полуразрушенных памятников. Но если бы предположить даже, что старшина запорожская перед смертью просила товарищей перенесть прах поближе к прежним пепелищам, то остатки насыпей и углубления, свидетельствующие о жилье казачьем, все таки убеждают, что Сечь здесь существовала.

Неуважение к запорожскому кладбищу

Помещик, которому принадлежит эта замечатель­ная местность, нисколько не уважает старины, и судьбу древних могил предоставляет вполне времени и произволу животных. Конечно, никто не имеете права требовать от него сохранения могил, но просвещенному потомку не должно раз­рушать исторических памятников. Я вполне убежден, что г. Эсаулов не питает никакой неприязни к знаменитому ко­шевому, подозреваю даже – знает ли он историческое значе­ние лиц, похороненных в его имении; а все таки грустно в нынешнее время встречать подобный образ действий со стороны так называемого образованного сословия. Положим человек, не имеющий достаточно земли, разоряет кладбище, и хоть этот поступок нельзя извинить, однако все же есть какая-нибудь цель совершить его; но допускать без всякой надобности и пользы растаскивать старинные кресты и разрушать могилы христиан, сложивших головы за сто лет с небольшим – как то неловко и, пожалуй, дико. Что, кажется, мешали бы кому могилы Запорожцев, почивших в изгнании? Напротив, ве­личественные каменные кресты придавали бы красы самой усадь­бе, если бы их оградить от произвола животных… Но в бывшей запорожской Палестине повсеместно нарушают прах степных рыцарей и образованный помещик, и необразован­ный крестьянин, и дикие стада четвероногих. Читатель, я ду­маю, сетует на меня, что при каждом случае я высказываю подобные мысли, – но можно ли пройти равнодушно мимо та­кого обстоятельства. Я не имею никаких посторонних целей: как природный малорус, знающий свою родину; как человек, изучивший этнографию и летописи, я, по крайнему разумению, действую откровенно, и не могу говорить, что родина моя не имела прошедшего, достойного любознательности. И при­знаюсь, мне было неизобразимо грустно увидеть могилы Запорож­цев, преданные в жертву такому печальному разрушение. Когда первый раз с г. Блажковым я осматривал упавшие кресты, на меня это не произвело сильно-тяжелого впечатления, потому ли, что мешало присутствие постороннего, или наступавший дождь возбуждал во мне другие мысли. Но когда после, один, под вечер, бродя с ружьем по пустынному берегу, я зашел на покинутое кладбище, и полный месяц облил светом своим недолгий временный приют изгнанников, – я весь предался какой-то безотчетной грусти. Возле меня под кудрявой засыхающей грушей стоял наклонившийся крест Гордеенка, и лучи месяца, проходившие сквозь редкую листву, колеблемую ветерком, волновались на поверхности серого кам­ня.

Гордеенко

Мы не имеем, к сожалению, данных к воссозданию личности этого кошевого, но сколько можно судить по всему – это была далеко не обыкновенная личность. Здесь надобно немножко заглянуть в историю края. Как до присоединения Малороссии к России, так и после этого события, Запорожье жило своей особой внутренней жизнью и если считало себя как бы вассалом сперва польского короля, а потом царя московского, то ни в каком случае не подчинялось малорусскому гетману. Стоит только прочесть сборники войн малорусского народа, называемые историями, чтобы убедиться в какой сте­пени Запорожцы были независимы, хотя везде являются они поборниками веры и союзниками единоземцев, где дело касалось защиты родины от угнетения. Титул гетмана войска запорожского, принятый малорусскими гетманами, был чисто номинальный, давший только повод иностранцам и даже русским смешивать Запорожцев с малорусскими казаками, и гетман не имел никакого права посылать в Сечь своих универсалов. Есть один замечательный пример подобных сношений, повторенный в так называемых историях, который, однако же, считаю не лишним привести для многих читателей, может быть незнакомых с запорожской дипломатией.

Во время гетманства Самойловича, последний однажды писал кошевому Серку в роде выговора за то, что кошевой дозволял татарам пасти стада на своих лугах, и спрашивал – на каком основании войско решается потворство­вать хищным неприятелям. Изложив довольно оригинально в своем ответе мысль, что если и черт окажет нам услугу, то и черта должно отблагодарить, и изъяснив, что иcстари подобные дозволения существуют между обеими сторонами в случае неурожая, кошевой заключает: «Не диво мне, пан гетман, что ты не знаешь наших обычаев, но диво то, что ты юлишь перед нами, точь-в-точь как покойный отец твой на поминках перед прихожанами». Заключение это мно­го теряет в переводе. Но если вспомним, что Самойлович происходил из духовного звания, то увидим какую едкую насмешку заключал ответ кошевого, и как мало имел не только власти, но и влияния человек, именовавшийся гетманом войска запорожского. Короче сказать, сечевики до последних времен не признавали ничьей власти, исключая верховной и то не вполне, и только с возвращением из Турции зависи­мость их приняла более определенный характер. Следовательно на кошевого Гордеенка нельзя смотреть как на бунтовщика в тесном смысле, и, если он, прельстясь обещаниями умного друга своего Мазепы, решился действовать в пользу независимости Малороссии, то за это нельзя еще швырять в него грязью презрения и честить оскорбительными названиями, как привыкли честить близорукие историки людей, положим заблу­ждавшихся, но действовавших в силу крепкого убеждения. Надобно обратить немножко внимания на эпоху, события и не мешает также вникнуть в те обстоятельства, которые вызывают то или другое стремление. Когда Мазепа с хитростью иезуита вел свой план отторжения, как умный человек он не пренебрег дружбой Гордеенка и старался привлечь на свою сторону вождя храброй и могучей в то время дружины. Всем известно, что кошевой сам собою ничего не мог делать, что он собирал раду на совещание и что важные решения про­износились громадой, а следовательно нужно было согласие большинства опытных и влиятельных старшин, чтобы при­ступить к какому-нибудь важному делу.

Не будем здесь разбирать поступки Мазепы; предоставим это перу более искус­ному, тем более, что монография этого замечательного чело­века вероятно занимает кого-нибудь из наших опытных деятелей. Был ли он дерзкий честолюбец или мятежник из любви к искусству – это не наше дело, но он был человек необыкновенный, жизнь которого для нас покрыта еще тайною. Может быть современный историк, в особенности человек беспристрастный, изменит многие страницы, правда поэтические, но не совсем верные с действительностью. Кровавый эпизод Кочубея, может быть, тоже потеряет не­сколько поэтического колорита, но это не должно мешать правдивому сказанию. Мы охотно видим в Кочубее поруганного отца и жертву преданности престолу, но как будто не хотим заглянуть между строчки и словно пугаемся спросить: отчего же Кочубей выступил со своим доносом только тогда, когда заговорило сердце отца? Отчего же кум и друг гетмана, конечно знавший тайны последнего, не хотел во время дружеских отношений донести в Москву о замышляемом заговоре? Но это побочные предметы.

Обратимся к Гордеенку. Кошевой атаман, не мечтавший стать правителем страны, пользовавшийся и без того едва ли не полной независимостью, решился присоединиться к Мазепе. Ни подарки Петра, ни угрозы, ни, наконец, разорение Сечи – не заставили его переменить убеждения: он оставался верен гетману, даже во время бедствий последнего, когда оборвалась всякая надежда, когда Мазепа изнывал в пустынной Варинце вблизи Бендер. Нет сомнения, что подобный атаман не мог не возбудить гнева в Петре Великом, но заслуживает ли безусловного порицания человек, следовавший своим убеждениям, несмотря ни на какие обстоя­тельства.

Полтора века прошло с разорения чертомлыцкой сечи, более ста двадцати лет минуло со времени смерти Гордеенка; Запорожье давно не существует; Малороссия совершенно сли­лась с Россией и составляет одну из лучших хлебороднейших провинций империи; племя наше служит на всех поприщах государству, многочисленные жилы которого бьются одною жизнью; наконец благодетельные лучи цивилизации начинают сглаживать все разные особенности... И неужели же и теперь еще история, по примеру прежних времен, должна за­думываться над каждым фактом и представлять его в таком свете, чтобы не называть вещей собственными именами! Нет, я той веры, что пора нам добросовестно трудиться на этом поприще и без гнева и поддельного рвения разбирать лица, участвовавшие в той или другой эпохе. Отчего исторические рассказы Маколея читаешь с большим удовольствием, чем читались самые замысловатые романы во время пылкой юности? Оттого, что события и лица выпукло выходят у него на сцену со всеми подробностями, умышленно скрытыми преж­ними историками, и правда бьет в глаза на каждой странице. Зачем же в одних находить только добродетели и добро­детели, а в других лишь пороки и недостатки?



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Хрестоматия (Тексты по истории России). сост

    Документ
    8. Костомаров Н.И. - Великий князь и государь Иван Васильевич (Фрагменты из книги " Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей.")
  2. Князю Мстиславу Мстисла-вовичу Удалому приехал зять, половецкий хан Котян. Уже много десятилетий южные русские княжества вели, по выражению С. М

    Документ
    князю Мстиславу Мстисла-вовичу Удалому приехал зять, половецкий хан Котян. Уже много десятилетий южные русские княжества вели, по выражению С. М. Соловьева, «бесконечную и однообразную» войну с половцами.
  3. Перестройка Сталина и по сей день является тайной, в книге мы ее рассмотрим и подтвердим во всех возможных подробностях, которые сами по себе, в отдельности, являются детективными сюжетами

    Документ
    Перестройка Сталина и по сей день является тайной, в книге мы ее рассмотрим и подтвердим во всех возможных подробностях, которые сами по себе, в отдельности, являются детективными сюжетами.
  4. Вольностей Войска Низового Запорожского в период существования Новой Сечи (1734 1775) Данное исследование

    Исследование
    Данное исследование было защищено 5 июня 2009 г.в качестве выпускной квалификационной работына кафедре Истории Русской ЦерквиПравославного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета.
  5. Северная война и шведское нашествие на Россию

    Документ
    В основу своей работы о шведском нашествии я положил прежде всего и больше всего, конечно, русские, материалы: как неизданные архивные данные, так и опубликованные источники.

Другие похожие документы..