Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Закон'
(Из доклада на Парламентских слушаниях «Перспективы развития нормативно-правового обеспечения экологического страхования в Российской Федерации» в Со...полностью>>
'Учебник'
Обратите внимание. В учебнике используется несколько устаревшая версия SPSS. Это связано с тем, что кафедра является лицензионным пользователем именн...полностью>>
'Документ'
Приложение 1 к Инструкции Банка России от 17 июня 2004 года № 117-И “О порядке представления резидентами и нерезидентами уполномоченным банкам докуме...полностью>>
'Документ'
АТЛАС СХЕМ ТА ТЕХНОЛОГІЙ з дисципліни «Основи маловідходних технологій» для cтyдeнтiв cпeцiaльнocтi 8.090510 -«Теплоенергетика» денної та заочної фор...полностью>>

Поездка по Низовьям Днепра

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Прогнои

Пока шли переговоры, явился и дядько, он же и сторож; и ямщик, и управляющий. Запрягли мне лошадей, и тот же мальчуган повез меня в Прогнои песчаными буг­рами в перемежку с болотными рытвинами. Название не обещало ничего доброго, но я ожидал сюрприза и надеялся переночевать в какой-нибудь чистенькой избушке. За версту до селенья я увидел влеве деревья, небольшой купол с крестом и вправо несколько мачт, означавших присутствие хоть какого-нибудь порта. На берегу лимана стоял баран (ворот) – признак рыболовства. По сыпучему песку подъехали мы, наконец, к Прогноям, и надо было позабо­титься о помещении, тем боле, что мне приходилось, может быть, остаться на неопределенное время, по случаю затруднения в лошадях. На площади увидал я несколько порядочных домов, но как они принадлежат соляному ведомству и заняты чиновниками, то и думать было нечего подъезжать к ним; я решился допросить гостеприимства в какой-нибудь чистенькой хатке. Влеве заметил я отдель­ный дворик, обнесенный низким глиняным забором, из-за которого выглядывали два крошечных домишка. На пороге стояла женщина в ситцевом платье и, закрыв рукою глаза от солнца, смотрела на дорогу. На мой вопрос – нельзя ли у них остановиться, она отвечала радушным «милости просим», и мне отведена была миниатюрная, но опрят­ная и светлая комнатка, по стенам которой висели даже литографии московского издателя. Волей-неволей сделался я на время жителем Прогноев, этого отдаленного уголка, лежащего, однако же, на лимане и имеющего прямое сообщение со всеми портовыми городами.

Соляной промысел

Главный центр, вокруг которого вращается все окружающее – это отделение или участок соляного правления, заведующий кинбурнским соляным промыслом. Здесь выстроены казенные дома, и живет штат чиновников, зависящих от перекопского соляного ведомства. Штат небольшой, но чиновники хорошо обеспечены, полу­чая значительное жалование и имея выгодное помещение. Хотя казенные дома построены из дурного материала (из барочного леса) и обошлись казне очень дорого, однако они представляют неслыханное удобство на местности, где господствуют простые камышовые мазанки. Можно сказать наверное, что во всем новороссийском крае не благоденствует ни одно ведомство так, как соляное. Я знаю наверное, что правдивое описание добывания соли на всех крымских озерах было бы необыкновенно любопытно для читателя, но, к сожалению, никогда не мог я заняться этим, употребляя свою деятельность совершенно на другом поприще. Собственно Кинбурнские озера не представляют особого интереса по ма­лости добывания соли, и если принять во внимание обстоятель­ство, что на главных крымских озерах не добывается, может быть, и десятой части оседающей соли, то невольно является вопрос – зачем же в Прогноях содержится штат чиновников? Но мне все таки было любопытно взгля­нуть, какое влияние производит соляной промысел на окрестное население. Жители соседних деревень (а их очень мало) находят себе заработок и охотно идут на ломку соли, по­тому что назначается порядочная плата. Вся эта часть Кинбурнской косы изобилует соляными озерами, и есть такие, особенно удаленные от Прогноев, где никогда, не произво­дятся разработка и куда по временам только ездят сто­рожа надсматривать, чтобы народ не брал соли. Народ, впрочем, во всей окрестности пользуется если не всей даровой, то большей части, дешевой контрабандной солью, и можно сказать, что Прогнои наполнены этим товаром. В редком доме где-нибудь не спрятана куча соли, а о ночном торге в камышах и говорить нечего. Озера слишком разбросаны, стража немногочисленна, степь глухая – все это способствует похищению. Наконец, можно ли положиться на соляную стражу и быть уверену, что каждый стражник честно исполняет обязанность. На таможнях, где, говорят, избираются испы­танные солдаты и унтер-офицеры – и там целковый играет важную роль. Если, наконец, иной чиновник обсчитывает казну на тысячу, то как же предположить чувство чести, развитым до такой степени у соляного стражника, что­бы он остался равнодушен к двугривенному или к столь милой ему косушке, предложенной контрабандистом. Сам соляной пристав рассказывал мне, что, в первое время прибытия его, в Прогноях контрабанда велась в больших размерах, но что он успел уже её ограничить; по крайней мере, по его словам, незаконный торг не делается так открыто. Он передавал мне разные эпизоды из своих поисков, и хоть ни разу ни сказал прямо, но из всех обстоятельств видно, что он не весьма доверяет своей команде. Пристав этот без всяких лазутчиков узнавал и место, где предполагалась нагрузка, и самое судно, приходившее за контрабандой. Он пользовался зрительной труб­кой для своих наблюдений, которую и употреблял в дело, всходя по временам на колокольню. Где-нибудь в камышах торчит мачта –вот и признак; стоит только ночью явиться на место преступления, и контрабанда захвачена. Но в послед­нее время контрабандисты поняли, на какую они ловятся штуку, и начали снимать мачты. По крайней мере, некоторые жители Прогноев не стесняются ни пребыванием в селе соляного пристава, ни заставой у гавани, где стоит досмотрщики, и торгуют себе припеваючи. Отпуск казенной соли производится со всеми мелочными формальностями, гак что со стороны можно подумать – не пропадает ни одна крупинка. Впрочем, уже этот промысел начать переходить в частные руки, и есть надежда, что правительство будет отдавать все свои озера на аренду, сберегая, таким образом, значительные суммы, поглощаемые крымским соляным правлением, состоящим из 50 штатных чиновников, не го­воря о канцелярских. Кроме того, идет ремонт на казенные здания, а что употребляется на приобретение и постройку необходимых орудий, сколько идет лесу, который так страшно дорог, так нет никакого сомнения, что отдать частным людям весь промысел – для казны чрезвычайно выгодно.

Между тем соль, предмет постоянно необходимости для каждого бедняка, у нас дорога не только в центре империи, но и в Малоровсси и даже Новороссии. Бывали времена, когда немного в сторону от Днепра доходила она до 1 р. за пуд. Цифра, кажется, сама по себе незначительная, но для бедняка, добывающего потом каждую копейку и затрудняющегося платить подати, тяжело давать 25 к. за 10 фунтов, которых ему не надолго хватит. Бедные люда на Кинбурнской косе не покупают соли: они или похищают прямо из запасов, сложенных в копны, или добывают сами из озер лежащих в отдалении и не разрабатываемых соляным ведомством. Последний способ не считается ими даже за преступление.

– Казне ведь все равно, говорят они, – пропадёт ли соль даром, или съедят ее бедняки, нуждающиеся в этом снадобье.

Стражники не всегда также серьезно смотрят на подобное похищение, и можно смело сказать, что казна лишается многих процентов, хотя этого и не видно из отчетов, по обычаю, так гладко у нас составляемых и так старательно выводящих даже 1/2 и 1/4 копейки для большей аккуратности.

Население Прогноев

Прогнои населены пришельцами из разных мест Новороссии: здесь найдете вы и ейского купца, я херсонца, и аккерманского мещанина, без которого, как говорится, и вода не отсвятится. Об этих мещанах я поговорю подробнее при описании Днестра, когда дойду до Аккермана. Прогнойские жители занимаются рыболовством, продажей соли, судоходством и, смахивая на горожан, какого-нибудь жалкого городишка, удаляются некоторым образом от сельского быта и своей бойкостью, и костюмом, и привычками. Есть две или три лавчонки. В первый праздник, отправясь в церковь, я был изумлен при виде множества шляпок, мантилий и даже одного кринолина. Я знал, что прогнойский соляной штат очень небольшой, и потому присутствие стольких особ прекрасного пола в современном костюме было для меня загадкой, пока, наконец, не объяснили мне, в чем дело. В Прогноях живут некоторые лица, даже отставные флотские офицеры, на том основании, что там жизнь очень дешева. Действительно, за сумму, кото­рой не хватило бы прожить год в Николаеве и даже Херсоне, можно в Прогноях приобресть мазанку и существо­вать без нужды при дешевизне рыбы, соли и даже хлеба. Так и делают бедные люди. Непонятно, однако ж, как можно выбирать прогнойскую местность, песчаную, лишенную растительности, плоскую и охваченную со всех сторон самой безотрадной скукой! Я, однако же, имел там «Петербургские ведомости», которые получаются, кажется, через Херсон, около 80 верст. По вечерам я бывал у соляного пристава и видел кое-кого из чиновников.

Рыболовство здесь, однако же, не весьма большое, и один купец рассказывал мне, что если он и имеет заработок, то от неводов, которые ходят в море за Кинбурном. Разумеется, местные жители ловят рыбу для собственного потребления, но рыболовство это ограничивается сетями, а заводов я видел немного. Здесь тоже жалуются, что количество рыбы уменьшилось значительно, и нет уже тех, невероятных уловов, которые случались лет 20 назад.

Дорога к Покровке

Живя в Прогноях, я между тем осведомлялся о средствах сообщения с Кинбурном и узнал, что лучше всего ехать в село Покровку, лежащее над морским заливом, и оттуда уже, как от ближайшего пункта, съездить в разрушенную крепость. Есть сообщение и по берегу, через деревню Васильевку, но подвержено было сомнению – достану, ли я там лошадей; прогнойские же не могли везти до Кинбурна по причине больших песков и значительного расстояния. При том же мне рассказывали, что жители Покровки, преимущественно рыбаки, выезжают в море на белужий промысел, а это для меня предмет особой важности, и потому я решился избрать дальний путь и поехал наперерез к морю.

Местность чисто безотрадная. Представьте себе голую степь, волнистую и песчаную, по которой кое-где болотная мочевина, покрытая камышом, соляное озеро розоватого цвета или небольшие оазы тощей травки. По болотам, впрочем, множество разнородной дичи. Долго мы тащились и по дороге встречали народ, который шел пешком в Прогнои, чтобы на другой день побывать у обедни. Всё шла по большей части молодежь, преимущественно попарно и никак уже не более двух пар вместе. Всё это были будущие супруги. Я нарочно слез с повозки и пошел стороною. Мне хотелось узнать предмет веселой беседы парней с девуш­ками, которые, не стесняясь, разговаривали очень громко. Шутки, обычные деревенские остроты и ничего незначащие пустые разговоры были плодом моего любопытства, за ко­торое однако же я заплатил пешим получасовым путешествием по сыпучему песку. Одна только пара рассуждала о своем будущем супружестве. В последней кучке из нескольких особ шел толк о том – какая будет зара­ботная плата за выломку соли, и получать ли они сполна следуемые деньги. Наконец мы въехали в кучугуры (песчаные насыпи) и поехали шаг за шагом. При въезде на один бугор, я увидел – влево блеснуло море, направо махала крыльями мельница, и показалось несколько деревьев.

Покровка

Дорога, пошла немного тверже, в лошаденки тряхнули мелкой рысцой, предвидя близкий отдых. Перед нами по­казалась хата на берегу болотистого озера, поросшего ольхой и лозой. Вокруг песчаные бугры больших размеров.

– Вот и Покровка, – сказал извозчик.

– Как Покровка? – спросил я, – Где же деревня?

– А это она и есть. Она вся вот построена так, что в метель не попадешь из хаты в хату.

Действительно официальный пестрый столб гласить о существовании деревни ведомства государственных имуществ с описанием, сколько дворов и проч. Проехав дальше, мы снова встретили хату на, берегу озерца, поросшего ольхою и лозою, потом через десяток или полтора сажень песчаных бугров то же самое, и наконец через полчаса мы буквально – увязли в песке у ворот подобной фермы. Болото было гораздо обширнее, зарослей больше, и порядоч­ная хата в два жилья дымилась обеими своими трубами.

Меня приняли радушно и отвели лучшую избу, передний угол которой уставлен старыми почернелыми иконами, и стены оклеены лубочными картинками с отрывками французских газет: «Иллюстрации», «Journal des Debats» и, кажется, «Journal pour rire». Жилище мое мне понравилось, и я остано­вился на несколько дней в Покровке. Деревня эта, раскинутая по берегу морского залива, усеяна небольшими озерцами, и возле каждого из них, где только поросли деревья, стоит хата, иногда на расстоянии тридцати и сорока сажень одна от другой. Промежутки эти наполнены песчаными буграми, которые в иных местах непроходимы и закрывают решительно вид на деревню, так что взору вашему представляется одна лишь усадьба, в которой живете. Население малорусское. Хлебопашество чрезвычайно бедно, а главный промысел – ловля белуги, доставляющая порядочный заработок. Во время войны Покровку занимали фран­цузы, чем объясняется присутствие парижских журналов на стенах моей квартиры. Жители уходили в степь и зимовали по дальним селам. Хозяйка рассказывала мне, что по уходе неприятеля не только нашла свою посуду целой, но еще множество бутылок и несколько тарелок в при­дачу. В других избах все было растаскано и перепорчено. Ее удивляло то обстоятельство, что кот, оставшийся при французах, не только не был убит и съеден, а разжирел непомерно, вследствие чего сделался совершенным лентяем в не хочет ловить мышей.

Несколько дней я употребил на знакомство с Покров­кой, которая растянута версты на три. Поля, лежащие к Кинбурну, нельзя, однако же, назвать бесплодными; там рас­тут даже дубовые лески, состоящие, правда, из тощих деревьев, но все таки пригодных в хозяйстве. Земледелие не доставляет больших выгод, а служит средством пропитания, и когда я узнал подробности о рыбном промысле, то, признаюсь, удивился, каким образом целое население де­ревни может жить в таком пустынном и безотрадном месте. После военного погрома начальство предлагало покровцам переселится на более удобные казенные земли внутри косы, но они не согласились и снова перешли в разоренную Покровку, к своим песчаным буграм и хатам у болот, поросших ольхой и лозою.

Я поселился у одного из лучших рыбаков, и первым моим делом было разведать подробно о рыбном промысле. В сенях моего хозяина стояло несколько ост­рог, которыми бьют рыбу, но больше никаких снарядов я не видел. Покровцы занимаются преимущественно лов­лей белуг, которая в большом количестве водится в их заливе на пространстве между Покровкой и островом Тендрой. Рыбак строить себе небольшой двухмачтовый дубок без палубы, но с высокими бортами, подбирает экипаж, обыкновенно не боле 4 человек, и если сам не искусный боец, то нанимает ловкого бойца и по утрам с зарей отправляется в море, разумеется, при удобном ветре. Ры­баки преимущественно рассчитывают на боковой, чтобы удобнее было возвратиться.

Когда все это рассказал мне хозяин, владеющий прекрасным дубком, легким и быстрым на ходу, я попросил его взять меня с собой на утро, если поблагоприятствует ветер.

– Не могу, – сказал он.

– Отчего?

– Нам нельзя никого брать с собою.

– Как?

– Мы присяжные.

– Что же это значить?

– Мы присягаем в Очакове, и нам дают билеты. Я не могу взять на дуб никого кроме своих матросов, и даже если который-нибудь из них заболеет или рассчитается, и мне надо взять нового, то я должен опять ехать в Очаков и переменить присяжный лист.

Мои надежды разом рухнули, и я довольствовался только рассказами. Рыбаки отъезжают обыкновенно несколько миль от берега и бросают якорь на глубине 15–20 футов. Белуга, которая ходит иногда стадами, иногда в оди­ночку, мало обращает внимания на поверхность моря и занимается своим делом. Рыбаку все видно в прозрач­ной морской воде, и боец, у которого сандоль (острога) привязана на тонкой бичевке, пускает свое орудие со всего размаха. Если он попал – а промахи редки – рыба де­лается его добычей; если же промахнулся, выжидает другого удобного случая. Попадаются белуги очень большие. При мне поймали одну в 50 пудов. Подобное животное, почувствовав железо и не потеряв еще силы, рвется в ход; тогда рыбаки или травят бичевку, или привязывают к ней боченок, а иногда подымают якоря и идут за раненым животным, пока оно не угомонится. Кому лов удачен, тот имеет порядочные выгоды, потому что пуд белуги продается по 2 р., а насчет сбыта не бывает недо­статка. Но, во-первых, выпадают дни и недели, когда рыбак буквально не видит ни одной белуги, во вторых, зачастую дуют свежие противные ветры, когда нельзя выходить в море, а в третьих – что самое главное – над этим промыслом тяготеет одно постановление, стеснительное само по себе, но еще более стесняемое произволом властей, как это водится везде по отдаленным и глухим захолустьям. Независимо от того, что приморский рыбак дает присягу не сообщаться с иностранными судами и не трогать ничего выбрасываемого морем, он обязан в день отъезда на промысел, вечером, приковать лодку цепью на берегу селения и отдать ключ на кордон унтер-офицеру пограничной стражи. Это, говорят, на случай контрабанды. И сколько возникает неудобств для бедного рыбака, если действительно он беден и не может ладить с кордоном. Я полагаю, меня никто не заподозрит в нападении на какое бы то ни было ведомство, если я выражу сомнение в образцовой чест­ности солдат, стоящих по кордонам. Скажу более, наш солдат, этот добрый, совестливый человек, – теряет уже много процентов, если он выбыл из фронта в полицию, таможни, комиссариат и т. п. Рыбаки должны ладить с кордоном, потому что каждый из них почти в крепостной зависимости от унтер-офицера. Выезжает рыбак на лов. Вдруг ветер переменился, засвистел, отнес лодченку куда-нибудь к Тендре и, пожалуй, в открытое море, где отваж­ный рыбак может продержаться сутки и двое, – кордонному унтер-офицеру нет дела; он знает лишь одно, что ры­бак не исполнил постановления, т. е. в день отбытия, вечером, не приковал лодки к берегу. По возвращении ры­бака арестуется лодка, и посылается донесение офицеру. Положим, придет разрешение освободить дубок, но сколько же благоприятного времени должен потерять бедняк, если унтер-офицер не захочет послать тотчас же, а офицер не скоро даст уведомление! Мало этого, каждое утро рыбак в зависимости от унтер-офицера. Бедняк торопится уйти в море, по приметам погода хорошая, ветер отличный; он спешит на кордон; но ему не выдают ключа, потому что унтер-офицер отлучился. Пропал целый день, ибо поте­рять два, три удобных часа много значить. Рыбаки, между прочим, жалуются еще и на то, что карантинная застава притесняет их с приведением к присяге. Для исполнения этой обязанности покровский рыбак должен ехать в Очаков, лежащий по ту сторону лимана. Добравшись до Кинбурна, он переезжает пролив и является к комиссару. Не знаю, какая уже там происходит процедура, но рыбаков держат иногда по неделе в самое нужное время. Я осведомлялся об этом в Очакове стороною, и мне один господин отвечал с улыбкой:

– Охота же вам верить этим мошенникам, они врут; вот и все. Мужик необразован, он воображает, что все можно сделать тотчас же.

Спрашивается, какие же причины могут задерживать та­кое обыкновенное дело, как приведение к присяге чело­века, который ежегодно присягает об одном и том же, и где присяга употребляется собственно, как одна формальность. Рыбаки изъясняют это по своему, и я даже не считаю нужным приводить подобное объяснение, и без того понятное каждому. Вероятно, генерал-губернатор не знает об этом, потому что нужды и жалобы бедняков не достигают до подобных сановников, а местные низшие власти такой порядок вещей считают нормальным и удивляются, как смеет мужик рассуждать. Глагол, как известно, имеющий осо­бое специальное значение, не попавшее в академический сло­варь как-то по недосмотру.

Не имя права поехать с рыбаками на лов, я по утрам только присутствовал при их отплытии и долго смотрел, как легкие дубки, распустив паруса, бежали по заливу в разных направлениях и потом, словно чайки с белыми крыльями, мелькали целый день на далеком горизонте.

Близ острова Тендры преимущественно также ловится баламут или сельдь, известная в торговле под именем кинбурнской. Название происходит от малорусского глагола баламутить (мутить), потому что сельди во время похода сильно мутят воду на большое пространство. Сельдь эта при­готовляется более в Очакове, откуда и расходится по краю. Она довольно порядочной величины и не лишена вкуса, но дурной способ приготовления делает ее иной раз отврати­тельной и годной только для потребления простонародья, ко­торое в этом отношении неразборчиво и ест всякую га­дость, в полной уверенности, что оселедец не может быть лучше приготовлен. Однако и дряные сельди продаются довольно дорого, потому что потребление этой рыбы чрезвы­чайно обширно; стоит только вспомнить, что редкая рюмка водки – а их выпивается на Руси не мало – не закусы­вается селедкой. Местные береговые жители сами приготовляют для себя сельди, тоже очень плохо, а все-таки лучше тех, которые идут в продажу.

Дорога на Кинбурн

Потеряв надежду порыскать с рыбаками по заливу и осмотрев песчаную Покровку, я собрался посетить Кинбурн и посмотрев на развалины крепостцы, о которой многие у нас чуть лишь не впервые услыхали в военное время и в которой никто не был, кроме тех, кого судьба посы­лала туда на службу. В Прогноях мне говорили: «там ни­кого нет», «там негде остановиться»; но в Покровке уве­ряли, что на форштате можно пристать у одного перевозчика, у которого «и самовар есть». Наконец, как бы то ни было, а я ни за что не отложил бы своего намерения. На счет лошадей в Покровке нет затруднения, и вот с восходом солнца отправился я в Кинбурн, запасшись на день чаем, сахаром и куском хлеба на всякий случай. От ворот моей квартиры потащились мы шагом чрез всю По­кровку, что заняло ровно час времени. Чем дальше к вы­езду, тем глубже песок, и только на одной площади, – так я называю пустырь среди села, – где торчит уединен­ный кабак, грунт земли немного тверже. Когда мы поравнялись с кабаком, коренастый еврей, стоявший в деза­билье на пороге, исподлобья посмотрел на меня, потом приподнял на всякий случай ермолку и, зевнув страшным образом, испустил какое-то дикое завывание.

За деревней кое-где по дороге попадались рощицы, бо­лота, местами обработанные поля, но это верст на пять, на шесть, а дальше дикая пустыня. На одном озере, узкую часть которого переезжали мы в брод, плавало множество уток разных названий, и меж ними, как гиганты, ходили пеликаны, называемые у нас бабами. Большая эта птица, превосходящая индейского петуха, обладает непомерной ве­личины клювом, под которым висит у нее мешок, служащий резервуаром для мелкой рыбы. Мне хотелось знать, как эта птица кричит, но я не мог добиться толку, потому что мой собеседник сперва засмеялся, а потом отвечал:

– Известно, кричит по своему.

– Да как же, наконец?

– Так-таки и кричит.

– На чей же крик похоже?

– Ни на чей, известно: баба кричит.

Кинбурн

Миновав кордон, мы вступили на ровную твердую почву. Слева шумело море, справа открывался лиман, впереди чер­нела небольшая масса.

– От и Кинбурн! – проговорил флегматически извозчик.

– А это что же за ров? – спросил я, когда мы пере­ехали широкую, но осунувшуюся канаву.

– Это он перекопал. Местоимением этим, вообще, здесь называют неприятеля.

– Ты знаешь перевозчика, у которого можно остановиться?

– Знаю, как не знать: мы прямо к нему и поедем. Ровная солонцоватая почва представляла самое лучшее шоссе, и через четверть часа подъехали мы к форштату. Возле дороги торчал разрушенный каменный дом, дальше три или четыре деревянных домика на одной, да, кажется, пять жалких хижин на другой – вот все, что уцелело от форштата, в котором, как говорят, были улицы, лавки, и где жили семейства многих отставных офицеров. Все разорено и сожжено. Мы подъехали к перекосившемуся де­ревянному домику без ворот и без огородки, и я вошел попросить позволения остановиться. Хозяева тотчас же из­ъявили согласие и уступили мне свою лучшую комнату, одна сторона которой была ниже другой на пол-аршина, по край­ней мере, так что на столе, склонявшемся к улице, невоз­можно было писать, если бы встретилась в этом надобность. Но мой интерес был осмотреть крепость, и я обратился с вопросом к хозяину, как это сделать,

– Пойдем, я вас провожу к коменданту, а там уже покажут. Да там и смотреть нечего.

Хозяйка обещала покормить борщом и кашей; я попросил, чтобы кстати и самовар был готов к нашему возвращению, и, распорядившись достать корму лошадям, что обошлось очень дорого, отправился в крепость, лежащую саженях в двухстах ниже. Тут же против форштата выстроен кордон по известному плану, общему на всем побережье. Направо показалось кладбище с несколькими ста­ринными памятниками, ничем не огражденное, по которому бродило несколько животных. Рядом лежит небольшое ме­сто, красиво обставленное тонкими шелевками.

– Это что? спросил я.

– Это французское кладбище, а вот англичанское, отвечал хозяин, указывая влево на такое же пространство с подобной оградой.

– А наше не огорожено?

Он огородил и наше, да после замирения растаскали наши же.

Небольшое французское кладбище похоже скоре на огород. Все оно вскопано, возвышения над могилками небольшие, и только низкие деревянные черные кресты с белыми надписями обозначают место покойника. Все это нижние чины, умершие от ран или убитые, и даже вы узнаете, на каком судне кто сложил голову. Английское кладбище такое же.

Подходя к Кинбурну и зная, что это упраздненная кре­пость, я был удивлен, когда увидел на валу часового, который расхаживал мерным шагом между двумя амбра­зурами. Но мы прошли беспрепятственно в отверстые ворота и вступили в область развалин и разрушения. Дома разбиты, окон нет, крыши в дырках. Нигде ни души. Поворотив направо и выйдя на площадку, мы очутились перед двухэтажным домом, исправленным, по-видимому, недавно, с окнами и даже в верхнем этаже с цветами на окнах.

– Здесь комендант, – сказал мне, проводник, – Идите на верх, а я подожду здесь.

На лестнице попался мне солдат, которого словно уди­вило появление незнакомца, и объявил мне, что комендант уехали в Николаев, но что комендантша дома.

– Нет ли еще кого из офицеров?

– Ступайте в канцелярию. Вот дверь.

Я отправился в канцелярию, воображая, что комната со­хранила прежнее название, и что там живет какой-нибудь офицер, который удовлетворит моему любопытству. Отворяю дверь и останавливаюсь в изумлении. За столами сидело несколько человек писарей, и перья их так же усердно скрипели по бумаге, как в любой полковой канцелярии; чиновник в мундире военного министерства составлял какую-то ведомость, а часовой с обнаженным тесаком стоял у сундука, в котором, вероятно, хранилась казенная сумма.

– И это в Кинбурне! – подумал я, – Что же они пишут? Отрекомендовавшись чиновнику, я просил позволения осмотреть крепость, на что немедленно последовало согласие.

– Да я лучше сам вас провожу, отозвался обязательный правитель канцелярии: – только, позвольте, возьму печать, пото­му что у нас все магазины запечатаны.

– Должно быть, много казенного имущества: вот и при­чина деятельной переписки, подумал я.

Сначала мы пошли на стены. Оттуда виднее внутрен­ность укрепления. Нигде живого места. Только и целого, что деревянные домики, в которых жил неприятель, постав­ленные рядами; остальное все разбито и уничтожено. Я даже не понимаю, как могла держаться, несколько часов крепостишка, вооруженная орудиями малого калибра. Мне кажется, ей помогала только низость стен, в которые трудно было попадать с моря, особенно при волнении. Говорят, ей больше повредили с лимана. Впрочем, достаточно сотни пудов ме­талла, чтобы разрушить подобное укрепление, которое даже не могло отвечать на канонаду, потому что снаряды его да­леко не долетали до неприятеля. На море вид самый пус­тынный, какой может быть с плоского берега; зато красивым показывается Очаков, стоящий на возвышении, и весь гористый берег Бугского лимана с маяком и деревь­ями. На косе, которая уходит в море еще версты на пол­торы от крепости, виднеется строение – блокгауз, а на самой оконечности чернеет батарея. Спустившись со стены, чиновник повел меня в магазины. Казематы эти снабжены толстыми дверями, запертыми на замок, и у каждой восковая печать. Сопровождавший нас унтер-офицер отпер один магазин, и я вступил туда с особенным любопытством. Все пространство его было уставлено пустыми бочонками, из которых союзники пили вино и ром во время скучной своей стоянки. Больше ничего в этом нумер не было. Когда мы ушли, унтер-офипер запер дверь на замок и приложил восковую печать. В другом магазине валялось несколько подбитых, никуда негодных орудий, битые, разорванные снаряды и несколько ядер. Но в третьем – как бы вы думали, какое сохранялось казенное имущество? Старые дере­вянные французские башмаки, разложенные довольно чинно и свидетельствующие об аккуратности местного начальства. Только и беспорядка, что иные сабо лежали подошвами вверх, но это, вероятно, для разнообразия. Если я прибавлю, что видел еще несколько обрывков якорных цепей и, кажется, два якоря – это будет все казенное имущество, хранившееся за замками и печатями в кинбурнских магазинах.

– О чем же вы пишете? – спросил я у чиновника, когда мы вошли на косу осмотреть блокгауз и крайнюю батарею.

– Известно, порядок: ведомости, донесения.

– Да ведь этот весь хлам можно бы продать.

– Идет еще переписка, ждем разрешения. Наконец в сундуке, у которого стоит часовой, сохра­няется несколько рублей с копейками.

Вправо от крепости, на берегу лимана, лежали и гнили хорошие сосновые колоды.

– Это плоты, которые неприятель отнял у наших в военное время.

– Зачем же они гниют на берегу? Хороший лес можно бы продать выгодно.

– Ждем разрешения.

Это было весной 1859 г.

Блокгауз не представляет ничего замечательного, но крайняя батарея любопытна в том отношении, что, поставленная на весьма выгодном пункте, откуда можно бы не пустить неприятеля в лиман, – не окончена. Местами лес и фашины так и сложены, как застала бомбардировка. Значить, ее работали уже чуть не под неприятельскими вы­стрелами. Попадать в нее на далеком расстоянии решительно невозможно.

Случай с глупым капитаном

Возвратясь к крепости и поблагодарив обязательного чиновника за любезность, я отправился на квартиру уста­лый, а более – голодный. На перекосившемся столе кипел уже самовар, с гордостью высоко подняв кран, и хозяй­ка доставала из печи дымившийся борщ и янтарную про­сяную кашу.

– А у нас комендантша проехала к капитану на кордон, – сказала хозяйка, подавая мне обедать.

Я ничего не отвечал, потому что не знал ни той, ни другого, а добрая женщина, конечно, воображала, что мне интересно знать о таком важном событии. Я счел за лучшее похвалить борщ и принялся за свою скромную трапезу. Но я не знал, что, собираясь пить чай с сигарой, я был на волос от сцены, происшедшей с г. Якушкиным, да и не мог знать, ибо скандал, случившийся со мной, совершился далеко прежде, чем во Пскове. Не успел я поблагодарить хозяйку за обед и отпереть саквояж, как в соседней комнате послышался топот, и вслед за тем два огромных солдата с зелеными выпушками вошли ко мне и остановились у двери.

– Что вам нужно, братцы? – спросил я, занимаясь своим делом.

– Пожалуйте к капитану.

– К какому капитану?

– К В–му.

– Я его не знаю.

– Они вас требуют.

– Во-первых, капитан не может меня требовать, во-вторых, я не пойду, потому что не имею ни малейшего желания с ним познакомиться.

Солдаты переглянулись, и один, который посмышленее, велел товарищу остаться в кухне, а сам побежал доложить командиру о моем ослушании. Я решительно не понимал, что за история, и, налив себе стакан чаю, кликнул хозяина.

– Что это за капитан такой? Хозяин указал сперва жестом на дверь, за которой стоял солдат, и сказал громко:

– Кордонный начальник.

– Да ведь он не городничий?

– Какой городничий! Их тут и в заводе не бывало. Дальнейших расспросов делать было неловко, не ставя хозяина в неприятное положение, и потому я заговорил о другом. Через несколько минут возвратился солдат и сказал, что капитан требует мой паспорт. Тотчас же я достал из сумки открытый лист за подписью Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора и был в полной уверенности, что грамотному человеку достаточно взглянуть на эту бумагу, чтобы прекратить всякие расспросы:

На этот раз солдаты ушли оба. Я снова кликнул хозяина.

– Что это за капитан такой, скажи мне, пожалуйста?

– Это он вас хочет запугать.

– Ну, запугать-то меня нельзя, да я и не имею ника­кого дела до таможни.

– А если вы можете с ним поспорить, то не подда­вайтесь.

Я улыбнулся наивному совету хозяина и, предложив ста­кан чаю, начал расспрашивать о жизни кинбурнских обы­вателей. Хозяин мой, по фамилии Пучков, человек разум­ный и оборотливый, в военное время много потерял и к кому, по словам его, ни обращался, не мог получить ника­кого вознаграждения. Больше всего жаловался он на бывшего коменданта, который всячески притеснял его, заарестовал лодку и не дал возможности увезти пожитки. Не­сколько семейств на форштате живут, как перелетные птицы, а топливо, т. е. камыш, выбиваемый волнами, собирают на берегу Лимана. Как они существуют – я не мог добиться толку, потому что ничем заниматься там нельзя, и поденщиной не много заработаешь, по весьма простой причине – отсутствия всякой надобности в работнике. Един­ственный ресурс – Очаков, но и то забытый миром городишко. Хозяин мой еще перебивается кое-как, содержа пе­ревозную лодку: иногда с той стороны приезжают на косу промышленники, иной раз он помогает перегружать что-нибудь, или просто едет за грузом в ближайшие порты.

Долго мы разговаривали, а бумага моя не возвращалась. Меня начало тревожить нетерпение, и не ближе, как через час, хозяйка вбежала с возгласом:

– Сам капитан идет.

Я выглянул в окно. К моей квартире подходила вы­сокая фигура в сопровождении двух сателлитов. Послыша­лись тяжелые шаги в кухне, и ко мне вошел грозный ка­питан с подобающею важностью. Без всякого приветствия, даже легкого поклона, он положил на стол открытый лист.

– Это ваш вид? – спросил он меня самым грубым тоном.

Я со своей стороны не счел нужным привстать и отвечал лаконически:

– Мой.

– А знаете ли, он подозрителен?

– Не думаю.

– Я имею право вас арестовать.

– Вы не имеете на это никакого права, но если при­шла подобная фантазия, то силе противиться не буду.

– Я вам говорю, ваш вид подозрителен.

– А я вам говорю, что вы ошибаетесь. Открытый лист подписан генерал-губернатором, вам, вероятно, известна подпись графа.

– Подпись верна.

– И печать графская.

– И печать его сиятельства.

– Чего же вы хотите?

– У вас не проставлен чин в бумаге, произнес капитан с улыбкой, которая выражала: А! попался, голубчик!

– А если у меня нет чина? – спросил я, смотря ему прямо в глаза.

Капитан немного смешался.

– Как нет чина?

– Да так, если нет: где же мне его взять?

– Но это не может быть.

– Как вам угодно.

– Нельзя же без чина! Это подозрительно. Я не могу отпустить вас.

– Да вы разве полицейский чиновник?

– Помилуйте, я кордонный начальник. Здесь, знаете, граница.

– Я ведь не еду за границу, а путешествую по Новороссийскому краю.

– Во, всяком случае, я донесу начальству.

– Сколько угодно. Этим вы должны были бы начать; но присылать за мной солдат и не уважать подписи генерал-губернатора, своего начальника, не имели права, не имели права потому, что, во-первых, оскорбляете незнакомого человека, который не имел и не имеет никакого желания знакомиться с вами, во-вторых, потому, что в открытом листе граф не только не предписывает делать мне неприятности, а, напротив, приказывает содействовать мне при моих разъездах.

– Если бы у вас был чин....

– Это до такой степени неприятно и утомительно, что я попрошу вас оставить меня в покое.

– Вы забываете, что я капитан.

– Это для меня совершенно все равно.

– Я буду жаловаться.

– Сделайте одолжение, и чем скорее, тем лучше.

Разгневанный капитан ушел и с досады хлопнул дверью. Хозяин торжествовал. Но мой день был испорчен, и я скоро уехал в Покровку, чему отчасти способ­ствовала мысль: не раздумал бы капитан и не арестовал бы меня в самом деле.

Через несколько месяцев впоследствии, в Очакове я узнал случайно причину грубостей кордонного начальника, и, если она не извиняет его поведения, по крайней мере показывает, как в провинциальных захолустьях легко подвергнуться неприятностям без всякого повода, и как невольно иногда оскорбишь чье-нибудь самолюбие. В Кинбурне был какой-то офицер комендантом, т. е. заведывал описанным мной хламом и подписывал разные ве­домости. Во время моего приезда он отлучался в Николаев. Хотя крепость таким образом осталась без началь­ника, однако супруга коменданта считала себя командиром и оскорбилась, что я не засвидетельствовал ей почтения, а, главное, не у неё спросил позволения осмотреть крепость. Здесь же произошло qui pro quo: чиновник, не разобрав моей рекомендации, принял меня за какое-то лицо, имевшее приехать для осмотра, и по этому случаю был до крайности, предупредителен. Иначе, вероятно, не видел бы я ни са­бо, ни пустых боченков, ни битых снарядов. Он не спросил у меня вида, я не счел нужным сам ему показы­вать, да и не было никакой в этом надобности. Оскорбленная невниманием комендантша поехала к капитану, как лицу самостоятельному и власть имеющему, пожаловалась ему, что кто-то, неизвестно откуда, осматривает крепость, не спрашивая у нее, комендантши, позволения. Капитану было передано также обстоятельство, что я не военный, а Бог знает в каком костюме, в серой барашковой шапке, и что следовало спросить у меня чин, звание и проч. Воспылав гневом и приняв участие в положении комендантши, капитан тотчас же нарядил двух солдат и послал за мной. Остальное известно читателям.

Правый берег Лимана

Скадовка

Тем же самым путем поехал я обратно до Голой Пристани, где нанял дуб до Херсона, куда и прибыль в час с небольшим, потому что шел под парусами при попутном ветре.

Правая сторона днепровской долины к гирлам имеет точно такой же характер, как и левая, т. е. покрыта неисходимыми тростниками, деревьями и изобилует большим количеством озер и протоков. Первое селение, верстах в двенадцати от Херсона, Скадовка, где замечательна небольшая церковь, как говорят старожилы, построенная еще за­порожцами. Деревня эта принадлежит помещику, который владеет пространными плавнями. Рыболовство значительно, но монополия принадлежит владельцу, а крестьяне ловят ры­бу для своего обихода. Селение это почти подгородное, и жите­ли его имеют много способов заработать лишнюю копейку.

Касперовка

Верстах в десяти ниже, на мысе стоит селение Касперовка, замечательное большой каменной церковью, в ко­торой помещается чудотворная икона Божией Матери. Икона эта долго находилась постоянно в Касперовке, куда из разных мест стекались верующие. Но бывший местный епархиальный начальник, архиепископ Иннокентий, постановил переносить ее в несколько городов и учредил при том торжественные процессии, с которыми и переносится икона в течение всего лета. Несут ее в Херсон, Алешки, Николаев, наконец, в Одессу привозят на пароход, ко­торый нарочно снаряжается для этой цели. Тысячи народу следуют за процессией. Кроме того, в городах каждая церковь ходатайствует получить хоть на несколько дней икону, и при перенесении ее из храма в храм происходят те же церемонии с колокольным звоном. Икона возвра­щается в Касперовку зимой. Богомольцы являются сюда, однако же, и в это время года, хотя в Касперовке нет не только постоялого двора, но и ни одной порядочной крестьян­ской хаты, где бы можно было остановиться. Вообще Касперовка не может похвалиться благосостоянием. Имение это, принадлежавшее Касперову, перешло впоследствии к Сербину, но так странно, что последний владеет только землей, а крестьяне считаются за первым, который живет где-то в отсутствии. Владелец земли не дает ее чужим крестьянам, и бедняки нуждаются, не имя где ни посеять хлеба, ни выпасти скотину. Об имении тянется процесс, к которому более, нежели где-нибудь идет известная малорусская по­словица: «паны дерутьця, а у мужыкив чубы болять».

Округа Станиславова

Против Касперовки, внизу, Днепра вливается гирлами в лиман, в мелком заливе которого ловится довольно рыбы. Отсюда по берегу лимана идут рыбные заводы до Станиславова и за Станиславов. Рыболовство производится способом, рассказанным мной при описании Рыбальчей, с той разницей, что промысел на этом берегу не столько представляет выгоды. К тому берегу «рыбнее», как говорят промышленники. Верстах в 15 лежит помещичья де­ревня Софийское. Здесь производится порядочное рыболовство. Рядом почти деревня Широкая, причисленная к Станиславову и замечательная своими прекрасными садами, един­ственными на всем лимане. Сады эти разведены не по­тому собственно, чтобы выдался счастливый грунт земли, способный к садоводству, но оттого, что случайно пришла кому-то мысль заняться этим делом, а впоследствии на­шлись подражатели. И, странно, в Широкой преимущественно живут вольные матросы. Весь берег усеян рыбными заво­дами, и тут же лепятся землянки, в которых живет народ, стекшийся Бог весть откуда и, как говорят, весьма недавно записанный; прежде никто не знал, что за обитатели селились под крутым берегом. На берегу лимана, возле Широкой, в 1858 г. видел я склады льда, которым хотела торговать одна компания, но теперь что-то уже ничего не слышно об этой отрасли торговли. Ближе к Станиславову урочище «Глубокая Пристань», где во время императ­рицы Екатерины II предполагалась верфь, устроенная потом в Херсоне. Здесь, однако же, долго был склад лесов для черноморского ведомства. Теперь видны только следы укреплений и кое-где остатки свай в лимане.

Станиславов

Станиславов, на мысе того же имени, известен только тем, что в древности, по словам Геродота, был здесь храм Цереры (* Мыс этот называется Ипполаев). Значит, на местах этих обитали из­древле народы, и, вероятно, край был населен гораздо боль­ше, чем в настоящее время, Название Станиславов, оче­видно, польское, но когда и кем оно дано – неизвестно. Боплан совсем не упоминает о нем. Князь Мышецкий (История о казаках Запорожских, стр. 73) говорить, что «город Стани­славов был уничтожен поляками в старые времена (?)», и больше никаких сведений не имеется. Теперь это ме­стечко довольно жалкое, которое оживляется лишь зимой, и то при удачном лове рыбы. Местоположение очень хорошее. С высокого мыса виден весь лиман, и в ясную погоду представляется весьма явственно противоположный берег на далекое пространство. В минувшую войну неприятель, раз­гуливая по лиману, пустил несколько бомб в Станисла­вов, разрушил стену училища при церкви, но не подходил к самому местечку, потому что здесь были войска. Жители малорусы, преимущественно земледельцы, хотя многие занимаются рыболовством. Есть домики, особенно возле церкви, где крестьянские обычаи вытесняются мещанскими, и обитатели этих домиков по костюму похожи более на горожан, особенно по праздникам. Кроме питейного дома, есть трактир в роде чайного заведения. Замечательно, что, не смотря на значительную высоту, на которой стоит Стани­славов, здесь нет хороших родников, и жители пьют лиманскую воду, сохраняющую постоянно солоноватый вкус, хотя бы дул благоприятный ветер. Иногда же вода весьма солена и горьковата.

Семенов Рог

Ниже Станиславова замечателен, так называемый, Семенов Рог (Семенвирук Боплана), мыс, образуемый впадением Буга в лиман, а замечателен он собственно по­тому, что здесь, по преданиям запорожцев, было первое место зарождения этой общины. По крайней мере, полагать можно, что предание это в начале прошлого столетия было еще во всей силе, ибо кн. Мышецкий, оставивши нам записки о казаках Запорожских, говорит об этом со слов самих казаков, как человек, живший в Сечи с 1736 по 1740 г. «Какой-то выходец Семен, в 948 г., пришел к устью Буга и поселился на косе, называемой и до сих пор Семеновым Рогом, для своих промыслов, а именно: для битья диких коз, кабанов и прочей дичи, и будучи на оной косе одно лето, пришел домой, и как проведали та­мошнее довольство его ближние, его соседи, то предались к нему человек более ста, для оных промыслов, а Семена стали иметь у себя атаманом; и жили многое время на Буге реке и сшили себе кафтаны и штаны из диких коз, и так произошли в великую славу, что славные могли быть стрельцы, и прозвали их козарами».

Здесь важно не происхождение козар, очевидно, баснослов­ное, но обстоятельство, что в прежнее время на этой местности водились дикие козы и кабаны. Если в народе скла­дывается иногда и сказочное предание о каком-нибудь событии, похожем на басню, то обстановка никогда не расхо­дится с истиной. Впрочем, и Боплан говорить, что в его время даже в Малороссии ходили стада оленей, кабанов, диких лошадей.

Ильинское

Здесь собственно оканчивается, Днепровский лиман, далее считается уже Бугский, но я ездил и по тому берегу до Очакова, лежащего у выхода в Черное море. На Буге вверх, недалеко от устья, на правом берегу, раскинуто большое село Ильинское, имение графа Кушелева-Безбородко, известное по развалинам древней Ольвии, где в недавнее время на­ходили еще замчательные редкости, а теперь находят лишь обыкновенные древние монеты. Не распространяясь об этой местности, описанной специалистами, упоминаю, однако же, о ней потому, что однажды в Одессе мне удалось слышать следующий разговор двух туземных туристов:

– Здесь, говорят, где-то есть развалины древней Ольвии, не худо бы посмотреть и достать какой-нибудь антик.

– О, это далеко, чуть ли не в Таврической губернии, кажется, за Кинбурном.

И не забудьте, что это говорили два господина, прибывшие, в Одессу на пароходе из Николаева. Они плыли по Бугу близ Ольвии, и один совершенно не знал, где это место, а другой простодушно считал его в Таврической губернии.

Очаков

При самом выходе из лимана в Черное море, на до­вольно высокой горе, стоить Очаков, некогда грозная крепость, стоившая столько русской крови, потом жалкая крепостца, разрушенная нами же без всякой надобности в минувшую войну, а в настоящее время – пустой городишко, еще хуже Алешек. Покорение Очакова было эпохой, от ко­торой многие вели счисление; на взятие этого города писались оды; один из лучших генералов своего времени, Суворов, участвовал в этой победе. Наконец, нет, кажется, чело­века, который не произносил бы имени этого города, никогда не посетив его, а просто понаслышке или даже при жестоких морозах, называемых очаковскими. Говорят, что во время взятия Очакова была на юге такая лютая зима, какая редко бывает на севере. Довольно сказать, что на знаме­нитый штурм войска шли по льду.

Издали действительно городок этот, с церковью, маяком, оптическим телеграфом и каким-то пустым двухэтажным зданием, особенно с моря, представляется похожим на что-нибудь, и проезжающие мимо на пароходах уносят о нем еще довольно снисходительное понятие. Но кому привелось прожить неделю в Очакове, тот скажет, что трудно представить что-нибудь скучнее и печальнее. Движения никакого; в последнее только время, когда из Херсона перевели сюда таможенную заставу, лишний человек зайдет в Очаков, и, может быть, продастся лишняя булка на базаре. Если бы несколько лиц не занимались сельдяным промыслом, можно бы смело сказать, что нет ника­кой торговли, да и самая продажа сельдей незначительна и находится в руках у евреев. Очаков не пострадал в военное время (взорвано только нижнее укрепление, и то един­ственно по неопытности), но городок носит на себе словно следы разрушения. Скорбная эта физиономия не может не обратить внимания, и мне захотелось узнать причину. Несколько лет назад до войны, в упраздненной турецкой крепости, валы которой и до сих пор тянутся по крутой горе, стоял пороховой погреб, имевший назначением снаб­жать порохом, кажется, кавказские порты. Полная вместимость его около 5.000 пудов. Говорят, будто бы порох одно время уходил совершенно не туда, куда следовало, и не то что отправлялся по ошибочному адресу в другие места, а просто служил предметом незаконной торговли. Будто бы весть об этом дошла до Петербурга, и оттуда послан был ревизор освидетельствовать склад и убедиться в досто­верности слухов. Скандалезная хроника города Очакова утверждает, что в магазинах, вместо полного количества, было не более 500 пудов, судя по той торговле, которая производилась сухим путем и водой. И вот в один прекрасный день пороховой погреб взлетел на воздух, разметал взрывом огромное пространство вокруг себя, разрушил многие крайние дома города и уничтожил часового, единственного свидетеля темного дела, преданного воле божией. Как это случилось – неизвестно; кто произвел искру в запертом и запечатанном погребе – осталось тайной; но огромная яма служит и до сих пор доказательством совершившегося факта.

Церковь довольно странной архитектуры, но это объяс­няется тем, что она переделана из мечети.

Створные знаки шаровидной вершины и нелепый оптический телеграф, продолжающей и до сих пор свой младенческий лепет с Николаевом – удивляют свежего человека, незнакомого с этими предметами.

В местных лавчонках можно найти кое-что из необходимого. Но торговцы, преимущественно евреи, ожидают базарных дней, когда съезжаются жители окрестных дере­вень. В это же время скупаются и деревенские продукты по мелочам.

В стратегическом отношении Очаков, конечно, важный пункт, оберегающий вход в лиман, но торговым городом он не будет никогда, как угол, до которого невоз­можно достигнуть производительным местностям для сбыта своих продуктов. Хорошее укрепление, вооруженное орудиями большого калибра, с успехом может защищать пролив, но сам Очаков не имеет данных для привлечения торговых интересов. Может быть, при других условиях или, лучше сказать, когда Аджибей не был еще Одессой – Очаков мог бы предложить себя, как место для торгового города, но теперь возвышение его немыслимо ни в каком случае.

Жители малорусы, занимаются земледелием и рыболовством. Дубки их бегают деятельно по лиману и взморью, и весь улов очаковцы продают в Одессе, от которой городок лежит в 30 милях.

Здесь окончилось мое путешествие по Днепру, и я пус­тился странствовать по прибрежьям Днестра, поднявшись в самый дальний уголок по границе Бессарабии, Галиции и Буковины.

Конец


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Хрестоматия (Тексты по истории России). сост

    Документ
    8. Костомаров Н.И. - Великий князь и государь Иван Васильевич (Фрагменты из книги " Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей.")
  2. Князю Мстиславу Мстисла-вовичу Удалому приехал зять, половецкий хан Котян. Уже много десятилетий южные русские княжества вели, по выражению С. М

    Документ
    князю Мстиславу Мстисла-вовичу Удалому приехал зять, половецкий хан Котян. Уже много десятилетий южные русские княжества вели, по выражению С. М. Соловьева, «бесконечную и однообразную» войну с половцами.
  3. Перестройка Сталина и по сей день является тайной, в книге мы ее рассмотрим и подтвердим во всех возможных подробностях, которые сами по себе, в отдельности, являются детективными сюжетами

    Документ
    Перестройка Сталина и по сей день является тайной, в книге мы ее рассмотрим и подтвердим во всех возможных подробностях, которые сами по себе, в отдельности, являются детективными сюжетами.
  4. Вольностей Войска Низового Запорожского в период существования Новой Сечи (1734 1775) Данное исследование

    Исследование
    Данное исследование было защищено 5 июня 2009 г.в качестве выпускной квалификационной работына кафедре Истории Русской ЦерквиПравославного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета.
  5. Северная война и шведское нашествие на Россию

    Документ
    В основу своей работы о шведском нашествии я положил прежде всего и больше всего, конечно, русские, материалы: как неизданные архивные данные, так и опубликованные источники.

Другие похожие документы..