Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Биография'
1. Какая жизненная драма была связана для поэта с его фамилией Фет? И что имел в виду И.С.Тургенев, писавший А.А.Фету 27 декабря 1874 г.:"Как Фе...полностью>>
'Документ'
По данным территориального органа по Ставропольскому краю Федеральной службы государственной статистики Украина является одним из важнейших партеров С...полностью>>
'Программа дисциплины'
Основная цель изучения курса компьютерное моделирование в химии - получение знаний студентов в области теории строения атомов и молекул для их исполь...полностью>>
'Сказка'
Международный союз писателей "Новый современник", общероссийский союз общественных организаций инвалидов, региональное общественное движени...полностью>>

Старая орфография изменена

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Они Ее видят! Они Ее слышат!

   А он не слышал, не видел.

   За то в игры "коммерческие", в преферанс, в винт, он играл превосходно, -- смело, на­ходчиво, оригинально. В стихии рассчета он умел быть вдохновенным. Процесс вычисления доставлял ему удовольствие. В шестнадцатом году он мне признавался, что иногда "ради развлечения" решает алгебраические и тригонометрические задачи по старому гимназическому задачнику. Он любил таблицу логарифмов. Он произнес целое "похвальное слово" той главе в учебнике алгебры, где говорится о перестановках и сочетаниях.

   В поэзии он любил те же "перестановки и сочетания". С замечательным упорством и трудолюбием он работал годами над книгой, кото­рая не была -- да и вряд ли могла быть закончена: он хотел дать ряд стихотворных подделок, стилизаций, содержащих образчики "поэзии всех времен и народов"! В книге должно было быть несколько тысяч стихотворений. Он хотел несколько тысяч раз задушить себя на алтаре возлюбленной Литературы -- во имя "исчерпания всех возможностей", из благоговения перед перестановками и сочетаниями.

   Написав для книги "Все напевы" (построен­ной по тому же плану) цикл стихотворений о разных способах самоубийства, он старательно расспрашивал знакомых, не известны ли им еще какие - нибудь способы, "упущенные" в его каталоге.

   По системе того же "исчерпания возможностей" написал он ужасную книгу: "Опыты" -- собрание бездушных образчиков всех метров и строф. Не замечая своей ритмической нищеты, он гордился внешним, метрическим богатством.

   Как он радовался, когда "открыл", что в русской литературе нет стихотворения, написанного чистым пэоном первым! И как просто­душно огорчился, когда я сказал, что у меня есть такое стихотворение и было напечатано, только не вошло в мои сборники.

   -- Почему ж не вошло? -- спросил он.

   -- Плохо, -- отвечал я.

   -- Но ведь это был бы единственный пример в истории русской литературы!

   В другой раз не мне было суждено огорчить его. К общеупотребительным рифмам смерть-жердь-твердь он нашел четвертую--умилосердь -- и тотчас написал на эти рифмы сонет. Я поздравил его, но пришедший С. В. Шервинский сказал, что "умилосердь" уже есть у Вячеслава Иванова. Брюсов сразу погас и осунулся.

***

   Быть может, все в жизни лишь средство

   Для ярко - певучих стихов...

   Это двустишие Брюсова цитировалось много раз. Расскажу об одном случае, связанном не прямо с этими строчками, но с мыслью, в них выраженной.

   В начале 1912 года Брюсов познакомил меня с начинающей поэтессой Надеждой Григорь­евной Львовой, за которой он стал ухаживать вскоре после отъезда Нины Петровской. Если не ошибаюсь, его самого познакомила с Львовой одна стареющая дама, в начале девятисотых годов фигурировавшая в его стихах. Она старательно подогревала новое увлечение Брюсова.

   Надя Львова была не хороша, но и не вовсе дурна собой. Родители ее жили в Серпухове; она училась в Москве на курсах. Стихи ее были очень зелены, очень под влиянием Брюсова. Вряд ли у нее было большое поэтическое дарование. Но сама она была умница, простая, душевная, довольно застенчивая девушка. Она сильно сутулилась и страдала маленьким недостатком речи: в начале слов не выговаривала букву "к": говорила ,,ак" вместо "как", "оторый", "инжал".

   Мы с ней сдружились. Она всячески старалась сблизить меня с Брюсовым, не раз приводила его ко мне, с ним приезжала ко мне на дачу.

   Разница в летах между ней и Брюсовым была велика. Он конфузливо молодился, искал общества молодых поэтов. Сам написал кни­жку стихов почти в духе Игоря Северянина и посвятил ее Наде. Выпустить эту книгу под своим именем он не решился, и она явилась под двусмысленным титулом: "Стихи Нелли. Со вступительным сонетом Валерия Брюсова". Брюсов рассчитывал, что слова "Стихи Нелли" непосвященными будут поняты, как "Стихи сочиненные Нелли". Так и случилось: и публика, и многие писатели поддались обману. В действительности подразумевалось, что слово "Нелли" стоит не в родительном, а в дательном падеже: стихи к Нелли, посвященные Нелли. Этим именем Брюсов звал Надю без посторонних.

   С ней отчасти повторилась история Нины Петровской: она никак не могла примириться с раздвоением Брюсова -- между ней и домашним очагом. С лета 1913 г. она стала очень грустна. Брюсов систематически приучал ее к мысли о смерти, о самоубийстве. Однажды она показала мне револьвер -- подарок Брюсова. Это был тот самый браунинг, из которого восемь лет тому назад Нина стреляла в Андрея Белого. В конце ноября, кажется -- 23 числа, вечером, Льво­ва позвонила по телефону к Брюсову, прося тотчас приехать. Он сказал, что не может, занят. Тогда она позвонила к поэту Вадиму Шершеневичу: "Очень тоскливо, пойдемте в кинематограф". Шершеневич не мог пойти -- у него были гости. Часов в 11 она звонила ко мне -- меня не было дома. Поздним вечером она застрелилась. Об этом мне сообщили под утро.

   Через час ко мне позвонил Шершеневич и сказал, что жена Брюсова просит похлопотать, чтобы в газетах не писали лишнего. Брюсов мало меня заботил, но мне не хотелось, чтобы репортеры копались в истории Нади. Я согласился поехать в "Русские Ведомости" и в "Русское Слово".

   Надю хоронили на бедном Миусском кладбище, в холодный, метельный день. Народу собралось много. У открытой могилы, рука об руку, стояли родители Нади, приехавшие из Серпухова, старые, маленькие, коренастые, он -- в поношен­ной шинели с зелеными кантами, она -- в ста­ренькой шубе и в приплюснутой шляпке. Никто с ними не был знаком. Когда могилу засыпали, они как были, под руку, стали обходить собрав­шихся. С напускною бодростью, что-то шепча трясущимися губами, пожимали руки, благодарили. За что? Частица соучастия в брюсовском преступлении лежала на многих из нас, все видевших и ничего не сделавших, чтобы спасти Надю. Несчастные старики этого не знали. Когда они приблизились ко мне, я отошел в сторону, не смея взглянуть им в глаза, не имея права утешать их.

   Сам Брюсов на другой день после надиной смерти бежал в Петербург, а оттуда -- в Ригу, в какой-то санаторий. Через несколько времени он вернулся в Москву, уже залечив душевную рану и написав новые стихи, многие из которых посвящались новой, уже санаторной "встрече"... На ближайшей среде "Свободной Эсте­тики", в столовой Литературно-Художественого Кружка, за ужином, на котором присутствовала "вся Москва" -- писатели с женами, молодые поэты, художники, меценаты и меценатки -- он предложил прослушать его новые стихи. Все затаили дыхание -- и не напрасно: первое же сти-хотворение оказалось декларацией. Не помню под­робностей, помню только, что это была вариация на тему

   Мертвый, в гробе мирно спи,

   Жизнью пользуйся живущий,

   а каждая строфа начиналась словами: "Умершим -- мир!" Прослушав строфы две, я встал из-за стола и пошел к дверям. Брюсов приостановил чтение. На меня зашикали: все понимали, о чем идет речь, и требовали, чтобы я не мешал удовольствию.

   За дверью я пожалел о своей поездке в "Русское Слово" и "Русские Ведомости".

***

   Он страстною, неестественною любовью любил заседать, в особенности -- председательствовать. Заседая -- священнодействовал. Резо­люция, поправка, голосование, устав, пункт, параграф -- эти слова нежили его слух. Открывать заседание, закрывать заседание, предоставлять слово, лишать слова "дискреционною властью председа­теля", звонить в колокольчик, интимно скло­няться к секретарю, прося "занести в протокол" -- все это было для него наслаждение, ,,театр для себя", предвкушение грядущих двух строк в истории литературы. В эпоху 1907-1914 г. он заседал по три раза в день, где надо и где не надо. Заседаниям жертвовал совестью, друзьями, женщинами. В конце девяностых или в начале девятисотых годов, он, декадент, прославлен­ный эпатированием буржуа, любящий только то, что "порочно" и "странно", -- вздумал, в качестве домовладельца, баллотироваться в гласные городской думы, -- московской городской думы тех времен! В качестве председателя дирекции Литературно - Художественного Кружка часами совещался с буфетчиком на тему о завтрашнем дежурном блюде.

   Осенью 1914 г. он вздумал справить двадцатилетие литературной деятельности. И. И. Трояновский и г-жа Неменова - Лунц, музыкантша, соста­вили организационную комиссию. За ужином после очередного заседания "Свободной Эстетики" прибор Брюсова был украшен цветами. Организа­торы юбилея по очереди заклинали разных людей сказать речь. Никто не сказал ни слова -- время было неподходящее. Брюсов уехал в Варшаву, военным корреспондентом "Русских Ведомо­стей". Мысли об юбилее он не оставил.

   Он был антисемит. Когда одна из его сестер выходила замуж за С. В. Киссина, еврея, он не только наотрез отказался присутствовать на свадьбе, но и не поздравил молодых, а впоследствии ни разу не переступил их порога. Это было в 1909 году.

   К 1914-му отношения несколько сгладились. Мобилизованный Самуил Викторович очутился чиновником санитарного ведомства в той самой Варшаве, где Брюсов жил в качестве военного корреспондента. Они иногда видались.

   После неудачи московского юбилея Брюсов решил отпраздновать его хоть в Варшаве. Какие-то польские писатели согласились его чествовать. Впоследствии он рассказал мне:

   -- Поляки -- антисемиты куда более последовательные, чем я. Когда они хотели меня чествовать, я пригласил было Самуила Викторо­вича, но они вычеркнули его из списка, говоря, что с евреем за стол не сядут. Пришлось отка­заться от удовольствия видеть Самуила Викторо­вича на моем юбилее, хоть я даже указывал, что все - таки он мой родственник и поэт.

   Отказаться от удовольствия справить юбилей он не мог.

   Этот злосчастный юбилей он справил - таки в Москве, в декабре 1924 года. Торжество про­исходило в Большом театре. По городу были расклеены афиши, приглашающие всех желающих. Более крупными буквами, чем имя самого Брюсова, на них значилось: ,,С участием Мак­сима Горького". Хотя устроители и, конечно, сам Брюсов отлично знали, что Горький в Мариенбаде и в Россию не собирается.

   Как и почему он сделался коммунистом?

   Некогда он разделял идеи самого вульгарного черносотенства. Во время русско-японской войны поговаривал о масонских заговорах и японских деньгах.

   В 1905 г. он всячески поносил социалистов, проявляя при этом анекдотическое невежество. Однажды сказал:

   -- Я знаю, что такое марксизм: грабь что можно и -- общность мужей и жен.

   Ему дали прочесть эрфуртскую программу. Прочитав, он коротко сказал:

   -- Вздор.

   Я пишу воспоминания, а не критическую статью. Поэтому укажу только вкратце, что такие "левые" стихотворения, как знаменитый "Кинжал", по существу не содержат никакой левизны. "Поэт всегда с людьми, когда шумит гроза" -- это Программа литературная, эстетическая, а не поли­тическая. Карамзин в "Письмах русского путе­шественника" рассказывает об аристократе, который примкнул к якобинцам. На недоумен­ные вопросы, к нему обращенные, он отвечал:

   -- Que faire ? J aime les t -1 - troubles.

   (Аристократ был заика.).

   Эти слова можно бы поставить эпиграфом ко всем радикальным стихам Брюсова из эпохи 1905 года. Знаменитый "Каменщик" также не выражал взглядов автора. Это -- стилизация, такая же подделка, такое же поэтическое упражнение, как напечатанная тут же детская песенка про палочку--выручалочку, как песня сборщиков ("Пожертвуйте, благодетели, на новый колокол") и другие подобные стихи. "Каменщик" точно так же не выражал взглядов самого Брюсова, как написанная в порядке "исчерпания тем и возмож­ностей" "Австралийская песня":

   Кенгуру бежали быстро --

   Я еще быстрей.

   Кенгуру был очень жирен,

   И я его съел.

   Самое происхождение "Каменщика" -- чисто литературное. Это -- не более и не менее, как исправленная редакция стихотворения, написанного еще до рождения Брюсова. Под тем же заглавием оно напечатано в "Лютне", старинном заграничном сборнике запрещенных русских стихов. Кто его автор -- я не знаю.

   Пока фельетонисты писали статьи об обращении "эстета" Брюсова к "общественности", -- Брюсов на чердаке своего дома учился стрелять из револьвера, "на случай, если забастовщики придут грабить". В редакции "Скорпиона" про­исходили беседы, о которых Сергей Кречетов сложил не слишком блестящие, но меткие стишки:

   Собирались они по вторникам,

   Мудро глаголя.

   Затевали погромы с дворником

   Из Метрополя. (Изд-во "Скорпион" помещалось в здании Метрополя.)

  

   Так трогательно по вторникам,

   В согласии вкусов,

   Сочетался со старшим дворником

   Валерий Брюсов.

  

   В ту же пору его младший брат написал ему латинские стихи с обращением:

   Falsas Valerius, duplex lingua!

   В 1913 г. он был приглашен редактиро­вать литературный отдел "Русской Мысли" -- и однажды сказал:

   -- В качестве одного из редакторов "Рус­ской Мысли", я в политических вопросах во всем согласен с Петром Бернгардовичем (Струве).

   Впоследствии, накануне февральской револю­ции, в Тифлисе, на банкете, которым армяне чествовали Брюсова, как редактора сборника "Поззия Армении", -- он встал и к великому смущению присутствующих провозгласил тост "за здоровье Государя Императора, Державного Вождя нашей армии". Об этом рассказывал мне устроитель банкета, П. Н. Макинциан, впоследствии составитель знаменитой "Красной Книги В. Ч. К.". (В 1937 г. он был расстрелян).

***

   Демократию Брюсов презирал. История куль­туры, которой он поклонялся, была для него историей "творцов", полубогов, стоящих вне толпы, ее презирающих, ею ненавидимых. Всякая демократическая власть казалась ему либо утопией, либо охлократией, господством черни.

   Всякий абсолютизм казался ему силою сози­дательной, охраняющей и творящей культуру. Поэт, следовательно, всегда на стороне суще­ствующей власти, какова бы она ни была, -- лишь была бы отделена от народа. Ему, как "гребцу триремы", было

все равно,

Цезаря влечь иль пирата.

   Все поэты были придворными: при Августе, Меценати, при Людовиках, при Фридрихе, Екатерине, Николае I и т. д. Это была одна из его любимых мыслей.

   Поэтому он был монархистом при Николае II. Поэтому, пока надеялся, что Временное Прави­тельство "обуздает низы" и покажет себя "твер­дою властью", -- он стремился заседать в каких-то комиссиях и, стараясь поддержать принципы оборончества, написал и издал летом 1917 года небольшую брошюру в розовой обложке, под заглавием: "Как кончить войну?" и с эпиграфом: Si vis расеm para bellum. Идеей брошюры была "война до победного конца".

   После ,,октября" он впал в отчаяние. Одна дама, всегда начинавшая свою речь словами: "Ва­лерий Яковлевич говорит, что", -- в начале ноября встретилась со мной у поэта К. А. Липскерова. Когда хозяин вышел из комнаты распо­рядиться о чае, дама опасливо посмотрела ему вслед и, наклонясь ко мне, прошептала:

   -- Валерий Яковлевич говорит, что теперь нами будут править жиды.

   В ту зиму я сам не встречался с Брюсовым, но мне рассказывали, что он -- в подавленном состоянии и оплакивает неминуемую гибель культуры. Только летом 1918 года, после разгона учредительного собрания и начала террора, -- он приободрился и заявил себя коммунистом.

   Но это было вполне последовательно, ибо он увидал пред собою "сильную власть", один из видов абсолютизма, -- и поклонился ей: она представилась ему достаточною защитой от демоса, низов, черни. Ему ничего не стоило объявить себя и марксистом, -- ибо не все ли равно во имя чего -- была бы власть.

   В коммунизме он поклонился новому самодержавию, которое с его точки зрения было, пожа­луй, и лучше старого, так как Кремль все - таки оказался лично для него доступнее, чем Царское Село. Ведь у старого самодержавия не было ника­кой оффициально-покровительствуемой эстетиче­ской политики, -- новое же в этом смысле хотело быть активным. Брюсову представлялось возможным прямое влияние на литературные дела; он мечтал, что большевики откроют ему долгожданную возможность "направлять" литературу твер­дыми, административными мерами. Если бы это удалось, он мог бы командовать писателями, без интриг, без вынужденных союзов с ними, -- единым окриком. А сколько заседаний, уставов, постановлений! А какая надежда на то, что в истории литературы будет сказано: "в таком - то году повернул русскую литературу на столько - то градусов". Тут личные интересы совпадали с идеями.

   Мечта не осуществилась. Поскольку подчинение литературы оказалось возможным, -- комму­нисты предпочли сохранить диктатуру за собой, а не передать ее Брюсову, который в сущности остался для них чужим и которому они, несмотря ни на что, не верили. Ему предоставили несколько более или менее видных ,,постов -- не особенно ответственных. Он служил с волевой исправ­ностью, которая всегда была свойственна его работе, за что бы он ни брался. Он изо всех сил "заседал" и "заведывал".

   От писательской среды он отмежевался еще резче, чем она от него. Когда в Москве обра­зовался союз писателей, Брюсов занял по отношению к нему позицию, гораздо более резкую и непримиримую, чем занимали настоящие больше­вики. Помню, между прочим, такую историю. При уничтожении Литературно - Художественного Круж­ка была реквизирована его библиотека и, как водится, расхищалась. Книги находились в ведении Московского Совета, и Союз писателей попросил, чтобы они были переданы ему. Каменев тогдашний председатель Совета, согласился. Как только Брю­сов узнал об этом, он тотчас заявил протест и стал требовать, чтобы библиотека была отдана Лито, совершенно мертвому учреждению, которым он заведывал. Я состоял членом правлений Союза, и мне поручили попытаться уго­ворить Брюсова, чтобы он отказался от своих притязаний. Я тут же взял телефонную трубку и позвонил к Брюсову. Выслушав меня, он ответил:

   -- Я вас не понимаю, Владислав Фелицианович. Вы обращаетесь к должностному лицу, стараясь его склонить к нарушению интересов вверенного ему учреждения.

   Услышав про "должностное лицо" и "вверенное учреждение", я уже не стал продолжать раз­говора. Библиотеку перевезли в Лито.

   К несчастью, ревность к службе, заходила у Брюсова и еще много дальше. В марте 1920 г. я заболел от недоедания и от жизни в нетопленом подвале. Пролежав месяца два в постели и прохворав все лето, в конце ноября я решил переехать в Петербург, где мне обещали сухую комнату. В Петербурге я снова пролежал с месяц, а так как есть мне и там было нечего, то я принялся хлопотать о переводе моего московского писательского пайка в Петербург. Для этого мне пришлось потратить месяца три невероятных усилий, при чем я все время натыкался на какое - то невидимое, но явственно ощутимое препятствие. Только спустя два года я узнал от Горького, что препятствием была некая бумага, лежавшая в петербургском академическом центре. В этой бумаге Брюсов конфиденциально сообщал, что я -- человек неблагонадежный. Примечательно, что даже "по долгу службы" это не входило в его обязан­ности. (3).

   Несмотря на все усердие, большевики не ценили его. При случае, -- попрекали былой принадлеж­ностью к "буржуазной" литературе. Его стихи, написанные в полном соответствии с видами начальства, все - таки были ненужны, потому что не годились для прямой агитации. Дело в том, что, пишучи на заказные темы и очередные лозунги, в области формы Брюсов оставался свободным. Я думаю, что тщательное формальное исследование коммунистических стихов Брюсова показало бы в них напряженную внутреннюю работу, клоня­щуюся к попытке сломать старую гармонию, "обрести звуки новые". К этой цели Брюсов шел через сознательную какофонию. Был ли он прав, удалось ли бы ему чего- нибудь дости­гнуть, -- вопрос другой. Но именно наличие этой работы сделало его стихи переутонченными до одеревянения, трудно усвояемыми, недоступными для примитивного понимания. Как агитационный материал они не годятся -- и потому Брюсов-поэт оказался по существу не нужным. Оставался Брюсов - служака, которого и гоняли с ,,поста" на "пост", порой доходя до вольного или невольного издевательства. Так, например, в 1921 г. Брюсов совмещал какое-то высокое назначение по Наркомпросу -- с не менее важной должностью в Гукон, т. е.... в Главном Управлений по Коннозаводству (Как ни странно, некоторая логика в этом была: самые первые строки Брюсова, появившиеся в печати, -- две статьи о лошадях в одном из специальных журналов: не то "Рысак и Скакун", не то "Коннозаводство и Спорт". Отец Брюсова, как я указывал, был лошадник - любитель. Когда - то я видел детские письма Брюсова к матери, сплошь наполненные беговыми делами и впечатлениями.)

   Что ж? Он честно трудился и там и даже, идя в ногу с нэпом, выступал в печати, ведя кампанию за восстановление тота­лизатора.

   Брюсов, конечно, видел свое полное одино­чество. Одно лицо, близкое к нему, рассказывало мне в началe 1922 года, что он очень одинок, очень мрачен и угнетен.

   Еще с 1908, кажется, года он был морфинистом. Старался от этого отделаться, -- но не мог. Летом 1911 г. д - ру Г. А. Койранскому уда­лось на время отвлечь его от морфия, но в конце концов из этого ничего не вышло. Морфий сделался ему необходим. Помню, в 1917 г., во время одного разговора я заметил, что Брюсов посте­пенно впадает в какое - то оцепенение, почти засыпает. Наконец, он встал, не надолго вышел в соседнюю комнату -- и вернулся помолодевшим.

   В конце 1919 г. мне случилось сменить его на одной из служб. Заглянув в пустой ящик его стола, я нашел там иглу от шприца и обрывок газеты с кровяными пятнами. Последние годы он часто хворал, -- по-видимому, на почве интоксикации.

   Одинокий, измученный, обрел он, однако, и неожиданную радость. Под конец дней взял на воспитание маленького племянника жены и ухаживал за ним с нежностью, как некогда за котенком. Возвращался домой, нагруженный сла­стями и игрушками. Расстелив ковер, играл с мальчиком на полу.

   Прочитав известие о смерти Брюсова, я думал, что он покончил с собой. Быть может, в конце концов так и было бы, если бы смерть сама не предупредила его.

Сорренто, 1924.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. ВЛ. Бурцев

    Документ
    „В июле 1888 г. я бежал из Сибири. Нелегаль­но благополучно через всю Россию пробрался заграницу. Осенью того же года я был уже в Женеве и стал там издавать „Свободную Россию".
  2. Блаженство рода человеческого коль много от слов зависит, всяк довольно усмотреть может

    Литература
    Блаженство рода человеческого коль много от слов зависит, всяк довольно усмотреть может. Собираться рассеянным народам в общежития, созидать грады, строить храмы и корабли,
  3. Вфигурные скобки {} здесь помещены номера страниц (окончания) оригинального издания

    Документ
    Из многочисленных рисунков, имеющихся в книге-оригинале (художники О. Новозонов и А. Семенцов-Огиевский) здесь оставлены только те, на которые имеются непосредственные ссылки в тексте книги.
  4. 1. Русский язык в современном славянском мире. Основные проблемы этно- и глоттогенеза

    Документ
    1. Славянские языки - группа родственных языков индоевропейской семьи (группа сатем). Они отличаются большой степенью близости друг к другу, которая обнаруживается в корнеслове, аффиксах, структуре слова, употреблении грамматических
  5. Библиотека Альдебаран (8)

    Книга
    Книга замечательного лингвиста увлекательно рассказывает о свойствах языка, его истории, о языках, существующих в мире сейчас и существовавших в далеком прошлом, о том, чем занимается великолепная наука – языкознание.

Другие похожие документы..