Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Прибытие во Львов. Посадка в комфортабельный автобус. Пересечение Польской границы. Переезд в Чехию. Размещение в отеле в районе г. Градец Кралове. Но...полностью>>
'Документ'
Внутренний мир произведения словесного искусства (литературного или фольклорного) обладает известной художественной цельностью. Отдельные элементы от...полностью>>
'Конспект'
образовательные: показать героическую борьбу русского народа и народов Прибалтики с немецкими и шведскими феодалами; раскрыть сущность полководческого...полностью>>
'Закон'
Окидывая взглядом уже почти трехлетнее существование журнала «ОК» можно смело и без ложной скромности сказать, что он, как законченное периодическое ...полностью>>

Библиотека филолога и. Р. Гальперин очерки по стилистике английского языка (1)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

БИБЛИОТЕКА ФИЛОЛОГА

И. Р. ГАЛЬПЕРИН

ОЧЕРКИ

ПО СТИЛИСТИКЕ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА

Сканирование, распознавание, вычитка:
Аркадий Куракин, г. Николаев, август 2004 г.

{ark # mksat. net}

Только для использования студентами и
преподавателями в учебном процессе.

Орфография из американской переведена в британскую.

Исправлено 137 опечаток, список приведён в конце.

ИЗДАТЕЛЬСТВО ЛИТЕРАТУРЫ НА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКАХ

Москва 1958

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предмет и содержание стилистики, как раздела науки о языке, до сих пор точно не определены. Поэтому в понятие «стилистика» вкладывается разное содержание. И тем не менее большинство лингвистов сходится на том, что лингвистическая стилистика имеет дело с такими понятиями как а) эстетические функции языка, б) выразительные средства языка, в) синонимические способы выражения мысли, г) эмоциональная окрашенность речи, д) стилистические приемы, е) расслоение литературного языка на отдельные системы (стили речи), ж) индивидуальная манера пользования общенародным языком (индивидуально-художественный стиль писателя).

Вполне понятно, что работа по стилистике английского языка не может ставить своей задачей решение вопроса о содержании науки стилистики вообще и ее отношении к другим лингвистическим дисциплинам, В этой книге сделана попытка описать систему стилистических средств, вскрыть их природу и показать их функции в разных стилях речи. Здесь также дана краткая характеристика различных речевых стилей современного английского литературного языка и некоторые сведения об их историческом становлении.

Таким образом, настоящая работа состоит из двух основных разделов:

1. Система стилистических средств английского литературного языка.

2. Описание речевых стилей английского литературного языка. Мы уверены, что проблема индивидуально-художественного стиля

писателя является предметом стилистики лишь в той степени, в какой анализ его языка является компонентом общего анализа языка и стиля писателя. В лингвистической литературе неоднократно указывалось, что индивидуально-художественный стиль писателя —

3

исследования, проведенного по той или иной группе приемов в лингвистической литературе. Некоторые разделы не освещены и потому, что собранный материал еще недостаточен для соответствующих обобщений.

Не всякое стилистическое использование отдельных языковых фактов является предметом лингвистической стилистики. Иными словами, не всякое употребление какого-либо факта языка, если оно и рассчитано на некий стилистический эффект, создает стилистическую категорию, хотя и может создать условия для ее возникновения. Обособиться как стилистический прием использование фактов языка может лишь тогда, когда стилистические функции данного средства определились с достаточной ясностью и полнотой, когда они типизировались в своем употреблении. Так, многие факты английской морфологии используются со специальными стилистическими целями. Продолженная форма настоящего времени используется для выражения будущего времени; аналитические и синтетические формы сослагательного наклонения различаются и стилистическими оттенками; форма настоящего времени используется для описания событий в прошлом, и т. д.

Однако, по нашему мнению, это все факты английской грамматики, а не стилистики. Если их описывать в курсе лингвистической стилистики, то неизбежен параллелизм, т.к. грамматика должна описывать факты языка в их многообразном употреблении. Кроме того, такое описание употребления языковых фактов привело бы к растворению стилистики а грамматике. Лингвистическая стилистика не имеет объекта изучения отличного от грамматики; ее объект — также факты языка. Но она имеет свой предмет исследования. Этот предмет, как было указано выше, — стилистические средства языка и стили речи.

Конечно, иногда трудно провести грань между обособившимся стилистическим приемом языка и обычным фактом языка в его стилистическом использовании. Так, конверсия, являясь средством словообразования, часто используется в стилистических целях. Не обособилось ли это средство в стилистический прием? Но в этом случае и другие словообразовательные средства языка — аффиксация, словосложение и др. могут в равной степени рассматриваться как стилистические приемы, поскольку они также часто используются для создания стилистического эффекта. Другое дело метафора — это уже факт не только лексикологии, но и стилистики.

Классификация стилистических средств строится на выявлении тех лингвистических особенностей, которые лежат в их основе.

область, пограничная между лингвистикой и литературоведением. Язык, по выражению М. Горького, является «первоэлементом литературы». Ограничить исследование стиля писателя лишь анализом языка, это значит свести все понятие индивидуально-художественного стиля к «первоэлементу».

К сожалению, до сих пор в нашей лингвистической литературе Не устранена путаница, возникающая в связи с разнообразным толкованием термина «стиль». В связи с этим анализ употребления того или иного языкового факта, в том числе и стилистического средства, проводимый на произведениях одного писателя, рассматривается как попытка описать индивидуально-художественный стиль данного автора. Подобные исследования вовсе не ставят своей задачей раскрытие творческой манеры письма какого-либо писателя. Их цель — выявление разнообразных функций (в том числе и потенциально возможных) различных стилистических средств языка. Ведь «отношение средств выражения к выражаемому содержанию» (В. Виноградов) полнее всего раскрывается там, где есть возможность широко использовать многообразие оттенков этих средств, т. е. в стилях художественной речи. Поэтому язык писателя для лингвистической стилистики является главным, но далеко не единственным материалом, на котором выявляются типические функции стилистических средств языка. Более того, некоторые стилистические средства языка обособились как приёмы лишь художественной речи; в других стилях речи они не употребляются, например, несобственно-прямая речь. Однако языковые особенности других стилей речи — газетного, научного, делового и пр. — также оказывают влияние на формирование отдельных стилистических средств и определяют их полифункциональность. Языковые средства, используемые в одних и тех же функциях, постепенно вырабатывают своего рода новые качества, становятся условными средствами выразительности и, постепенно складываясь в отдельные группы, образуют определенные стилистические приемы. Поэтому анализ лингвистической природы стилистических приемов, (многие из которых были описаны еще в античных риториках, а впоследствии в курсах по теории словесности), представляет собой непременное условие для правильного понимания особенностей их функционирования.

В связи с этим значительная часть данной работы по стилистике английского языка отведена анализу стилистических приемов и их функциям в различных стилях речи. Конечно, не все стилистические приемы проанализированы здесь с одинаковой полнотой. Это объясняется большей или меньшей широтой охвата и глубиной

4

Так, в основу классификации некоторых лексических стилистических средств языка положен принцип взаимодействия различных типов лексических значений. Для того, чтобы провести этот принцип последовательно, необходимо было определить систему лексических значений слова в тех рамках, которые необходимы для данной работы.

Анализ речевых стилей современного английского литературного языка представляет собой лишь первую попытку наиболее общего описания характерных черт каждого из этих стилей. Для того, чтобы понять типичные для каждого стиля черты, необходимо было проследить как эти черты складывались в процессе развития и становления литературных норм современного английского языка. Пытаясь описать речевые стили, я старался выделить наиболее типические черты в их взаимообусловленности с другими чертами, в сумме определяющими данный стиль и отграничивающими его от других стилей английского литературного языка.

Эта книга, разумеется, не претендует на полноту охвата стилистических проблем и является первым опытом систематизации и обобщения фактов стилистики в том виде, в каком они представляются автору.

Автор считает своим долгом выразить благодарность преподавателям кафедры лексикологии и стилистики английского языка 1-го МГПИИЯ тт. Л. И. Ильицкой, Д. Т. Ширинской за помощь, оказанную ему в подборе иллюстративного материала; тт. Э. М. Бабаджан, А. М. Фитерман, Р. И. Виноградовой, Е. В. Вышинской и студентам Т. Афанасьевой и А. Виральд за помощь в подготовке рукописи к печати, а также коллективу секции стилистики кафедры лексикологии и стилистики английского языка 1-го МГПИИЯ за ряд ценных советов и указаний, сделанных во время обсуждения рукописи.

Автор

ВВЕДЕНИЕ

Лингвистическая стилистика — сравнительно новый раздел языкознания, который занимается исследованием стилей речи, стилистических приемов и выразительных средств языка в их отношении к выражаемому содержанию. Таким образом, компонентами этого определения являются а) стили речи и б) выразительные средства языка и стилистические приемы. Прежде всего необходимо уточнить эти понятия, иначе самоопределение может быть неправильно истолковано в связи с многообразным содержанием, которое обычно вкладывается в понятия «стиль речи», «выразительные средства языка», «стилистические приемы».

В дискуссии по проблемам стилистики, на страницах журнала «Вопросы языкознания»1 высказывались различные точки зрения по вопросу о стилях речи. Даже сам факт существования стилей речи был подвергнут сомнению 2. Однако большинство участников дискуссии признало, что в литературном языке, в процессе его исторического развития вырабатываются отдельные языковые системы, которые отличаются друг от друга характером использования средств языка, целью общения, условиями, в которых это общение протекает.

«Понятие стиля языка, — пишет по этому поводу В. В. Виноградов, — основано не столько на совокупности установившихся «внешних лексико-фразеологических и грамматических примет», сколько на своеобразных внутрен-

1 См. «Вопросы языкознания», №№ 1 — 6, 1954 и № 1, 1955. 2 См. Сорокин Ю. С. К вопросу об основных понятиях стилистики. «Вопросы языкознания», № 2, 1954.

них экспрессивно-смысловых принципах отбора, объединения, сочетания и мотивированного применения выражений и конструкции»1

Разграничение стилей речи проводится по разным направлениям. С одной стороны, разграничение основывается на разных функциях, выполняемых различными стилями речи в процессе пользования языком. С другой стороны, отличие одного стиля речи от другого выявляется на своеобразии отбора и использования языковых средств (включая и стилистические приемы), характерном для данного стиля речи. Это своеобразие, в значительной степени зависящее от самой функции стиля, его целенаправленности, образует определенную систему2.

Для выделения стилей речи в литературном языке особенно существенным является общественная осознанность данной системы средств выражения в определенных целях общения.

В развитых литературных языках всегда можно установить взаимообусловленные и взаимосвязанные стили речи. Количество этих стилей и их названия до сих пор являются предметом споров. Так В. Д. Левин не считает, что язык художественной литературы обладает признаками языкового стиля на том основании, что «...он не представляет собой системы стилистически однородных явлений, принципиально лишен всякой стилистической замкнутости...»3 Академик В. В. Виноградов, наоборот, рассматривает повествовательно-беллетристический стиль в ряду других функционально-речевых стилей, а именно: публицистического, научного, официально-парадного, канцелярско-делового и т. п.4

Э. Г. Ризель выделяет разговорную речь в качестве особого стиля речи, тем самым рассматривая разговорную

Виноградов В. В. Язык художественных произведений. «Вопросы языкознания», № 5, 1954, стр. 7.

2 Более полное определение стиля речи см. в разделе «Стили речи», стр. 442.

3 Левин В. Д. О некоторых вопросах стилистики, «Вопросы языкознания», № 5, 1954, стр. 79 — 80.

4 См. Виноградов В. В. Изучение русского литературного языка за последнее десятилетие в СССР. Из-во АН. СССР., 1955, стр. 56.

8

речь в одном ряду с такими речевыми стилями как официально-деловой, газетный, научный и др.

В некоторых работах по стилистике под стилем литературного языка понимаются жанровые разновидности литературных произведений, например, стиль басни, стиль новеллы, стиль романа и т. д. Такое понимание может быть правомерным лишь в том случае, если сам жанр выработал, в процессе своего обособления, чисто языковые особенности, образовавшие своеобразную систему взаимообусловленных лексико-фразеологических, морфологических и синтаксических черт.

Таким образом, до сих пор еще нет единой точки зрения о содержании понятия «стиль речи», хотя подавляющее большинство лингвистов не отрицают объективного существования таких стилей. К сожалению, стиль речи как определенная система языковых средств часто смешивается с другими понятиями: стилевая сторона речи вообще и стиль как выражение индивидуальной манеры пользования языковыми средствами и т. д.

Приведем некоторые высказывания о стиле, чтобы показать как по-разному понимается это слово и какие попытки были сделаны, чтобы разграничить разнородные явления подводимые под термин «стиль».

Весьма распространенная точка зрения — это понимание стиля речи как техники языкового мастерства, как средства украшения речи.

Эта точка зрения на стиль речи коренится в этимологии слова «стиль». Слово «стиль» происходит от латинского stilus — специальная палочка с острым концом, которой римляне пользовались как орудием письма на восковых табличках. Метонимически слово «стиль» стало использоваться в смысле умения не только правильно, грамотно (с точки зрения грамматических норм данной эпохи) употреблять лексико-фразеологические и синтаксические средства языка, но и пользоваться ими так, чтобы украсить речь.

Проблема языка и стиля, как известно, занимает мыслителей с древнейших времен. Наибольшего расцвета в античной филологии достигла так наз. «риторика» — наука о средствах выразительности речи. Многие положения античной риторики живы и по настоящее время и использу-

ются в курсах стилистики, лексикологии и теории литературы.

Зарождение риторики связано с чисто практическими задачами: научить искусству ораторской речи. Это искусство рассматривалось древними греками, в частности софистами, как изучение формы изложения вне ее отношения к содержанию высказывания. Стиль речи понимался как самостоятельное средство убеждения, иногда более важное, чем сама мысль и логические доказательства правильности высказываемой мысли.

Античная филология связывает зарождение науки о выразительности речи с именами Горгия и Трасимаха. Однако никаких литературных памятников этого периода до нас не дошло. Некоторые отрывочные сведения о теориях софистов, касающихся проблем стиля речи, мы находим в комедии Аристофана «Лягушки», где раскрываются приемы и характер античной литературной критики. В этой комедии Аристофан подробно рассматривает вопросы формы изложения, анализируя подчас мелкие детали. В комедии имеются ссылки на софистов, трактующих те или иные вопросы художественной стороны речи.

Основным памятником античных теорий стиля речи являются «Риторика» и «Поэтика» Аристотеля. В этих работах, где многое до сих пор не потеряло своей ценности, Аристотель излагает теоретические положения, некоторые из которых легли в основу лингвистической стилистики. Здесь мы находим противопоставление прозаической речи поэтической; письменной речи — устной; учение о красоте слова, определяемого Аристотелем как сочетание значения и звучания; учение о переносе значения слов (в особенности проблема метафоры и метонимии); проблема ритмической организации прозаической речи; некоторые наблюдения над синтаксическими выразительными средствами языка (учение о периоде, колоне, предложении, антитезе); образности речи и др.

Стилистические воззрения Аристотеля метафизичны. Классификация выразительных средств строится на принципе самостоятельности формально-языковых приемов, накладываемых на содержание высказывания. Отсюда закрепление за определенными видами слов их выразительных функций и сфер их использования. «Сложные слова более

10

всего подходят к дифирамбам, глоссы (слова, которыми, по определению Аристотеля, пользуются немногие — И. Г.) — к героическим стихам, метафоры — к ямбам».1

Аристотелем обобщены некоторые теории эстетики языкового выражения, разрабатывавшиеся до него Горгием, Трасимахом, Исократом и другими. Интересно, что Аристотель, говоря об эпитете, показывает, как выбор эпитета выявляет отношение говорящего к описываемому явлению: «... можно создавать эпитеты на основании дурного или постыдного, например, эпитет, — матереубийца, — пишет Аристотель, — но можно также создавать их на основании хорошего, например, «мститель за отца».2

Средневековые школы риторики продолжали традиции античной школы и, обучая ораторскому искусству, особенно тщательно разрабатывали системы пользования средствами языка, которые могут обеспечить выполнение поставленной перед 'собой задачи: убедить слушателя в правоте, достоверности сообщаемого не объективными данными, фактами, а умело организованной системой средств языка.

Влияние античной стилистики и средневековых риторических школ отразилось и на определениях понятия «стиль», которые мы находим в различных работах английских и американских лингвистов, посвященных этому вопросу.

Точка зрения на стиль как на украшение речи привела вообще к отрыву формы от содержания. Стиль языка представлялся как сумма технических приемов, применяемых вне зависимости, а иногда и вопреки содержанию сообщения. Характерно в этом отношении следующее определение стиля, которое мы находим у профессора Сейнсбери: «Стиль — это подбор и распределение средств языка, в котором некоторую, второстепенную роль играет и передаваемое содержание. Стиль складывается из выбора используемых слов, дальнейшего отбора и взаимного расположения этих слов, из структуры фраз, которые из этих слов составляются, из расположения фраз в предложениях и предложений в абзацах. Стиль не выходит за пределы аб-

1 Античные теории языка и стиля. Соцэкгиз М. — Л., 1936, стр. 176.

2 Т а м же, стр. 179.

11

заца, но внутри него он достигает своего наивысшего уровня» (перевод наш — И. Г.).1

Еще дальше в этом направлении пошел Миддльтон Мэррэй, который вообще лишает поэтов права иметь какие-то определенные мысли, идеи. Он пишет: «... Прежде всего, у писателей и поэтов, как таковых, на самом деле нет никаких мыслей; у них есть ощущения, интуиция, эмоциональные убеждения».2

Форма начинает играть главенствующую роль в понятии «стиль». Она, с точки зрения этих теоретиков стиля, является ведущей и подчиняет себе содержание, поскольку само содержание расплывчато, смутно, неясно.

Точка зрения на стиль как на сумму приемов, направленных на украшение речи, больше всего способствовала отрыву формы от содержания. Все стилистические приемы рассматривались как нечто дополнительное к содержанию высказывания, нечто такое, что, как и всякое украшение, может быть легко снято без ущерба для высказанной мысли.

Другая точка зрения на стиль речи, которую можно назвать утилитарной — это понимание стиля как системы обучения правильности речи. В работах, посвященных анализу стиля речи, появляются определения, сводящие проблему стиля к правилам пользования формами языка для достижения правильности и ясности речи. Вот одно из таких определений: «Под стилем обычно понимается способность говорить или читать грамматически правильно, ясно, и так, чтобы вызвать интерес читателя или слушателя».

Большинство книг и статей, посвященных проблеме стиля, в английской и американской лингвистической литературе представляют собой собрание разрозненных догм. Вот некоторые из них, взятые наудачу из различных источников: «Длинные предложения утомляют внимание читателя» _..., «необходимо избегать вводных предложений»..., «следует предпочитать слова англо-саксонского происхождения словам латинским»..., «краткость — лучшее качество стиля»..., — и другие подобные высказывания.

1 George Saintsbury. Miscellaneous Essays, Lnd., 1895, p. 84.

2J. Middleton Murray. The Problem of Style, Oxford University Press, Lnd., 1942, pp. 6-7.

12

Эта утилитарная концепция о стилевой стороне речи весьма популярна в зарубежных странах. Так Ф. Л. Лукаш, профессор Кембриджского королевского колледжа, в лекциях о стиле, читанных в 1955 году, утверждает, что стиль — это умение «хорошо писать и говорить». Основная задача курса стилистики — «улучшить стиль читателя», «показать ему способы лучше выразить свою мысль».1

К этим утверждениям в какой-то степени примыкает и высказывание известного американского лингвиста Сепира, который заявляет, что «основной характер стиля, поскольку вопросы стиля суть технические вопросы образования и расположения слов (разрядка наша — И. Г.), определяется самим языком, и притом с такой же неизбежностью, с какой общий акустический эффект стиха определяется звуками языка и его системой ударения».2

И в советском языкознании эта утилитарная точка зрения имеет своих приверженцев. В работе «Очерки по стилистике русского языка» проф. А. Н. Гвоздев пишет:

«Стилистика имеет прикладной характер, обучая языковому мастерству, вырабатывая сознательное отношение к языку»3.

Оценивая такого рода высказывания, В. В. Виноградов совершенно справедливо замечает, что здесь смешивается стилистика с нормативной грамматикой*.

Конечно в ряде работ с таким утилитарным уклоном авторы неизбежно, для обоснования своей точки зрения, должны в большей или меньшей степени касаться вопросов теории языка и теории стиля. Мы находим здесь определения и разных пластов словарного состава языка, и тропов, и композиции и т. п.5. Однако основная цель таких пособий — учебно-нормативная. Польза их неоспо-

1 Lucas F. L. Style, Cassel and Co. Ltd., Lnd., 1955, pp. 16,35.

2 Сепир Э. Язык, Соцэкгиз, М., 1937, стр. 177.

3 Гвоздев А. И. Очерки по стилистике русского языка, Изд-во Акад. Пед. наук РСФСР, М., 1952, стр. 8.

4 См. журн. «Вопросы языкознания» № 6, 1952.

5 См. V а 1 1 i n s G. H., Better English, Lnd., 1955; А 1 t i с, Richard D., Preface to critical reading N.Y., 1956; F e r n a l d J., Expressive English, N.Y. — Lnd., 1919 и др.

13

рима, хотя они и мало что дают для теоретического осмысления стилевой стороны речи.

Есть еще одно понимание стиля, в основе которого лежит индивидуально-творческое использование средств языка. Его можно назвать индивидуально-психологической концепцией стиля речи. Все, что несет на себе печать индивидуального использования языка, рассматривается как стиль. Таким образом, индивидуальное творчество отождествляется со стилем. Появляется точка зрения, что нет языка вне стиля, что, наконец, стиль — это совокупность всех индивидуальных черт, свойственных человеку, т. е. понятие «стиль» выходит за пределы языкового выражения.

Эта точка зрения получила свое наиболее эпиграмматическое выражение в положении Бюффона: «Стиль — это человек» («Le style est l'homme meme»).

К точке зрения Бюффона примыкает и Флобер, который определил стиль как «манеру видеть» («... une maniere de voir»).

Развивая это общее понимание стиля как индивидуальной манеры, индивидуальной оценки фактов объективной действительности, Стендаль следующим образом определяет стиль: «Стиль — это присоединение к какой-либо данной мысли всех обстоятельств, способных произвести то впечатление, которое должна произвести эта мысль».

И в этом определении совершенно очевидно проявляется понимание стиля как суммы индивидуальных черт, связанных н е только со способом языкового выражения.

Близкой точки зрения на понятие «стиль» придерживается и Дж. Миддльтон Мэррей. В книге «Проблема стиля» он дает следующее определение «стиля»: «Стиль — это свойство языка, которое позволяет точно передавать эмоции и мысли или систему эмоций и мыслей, свойственных определенному автору»1 и далее: «... наиболее важное качество стиля — точность ... не точность, свойственная определению (не интеллектуальная), а точность расчета на возбуждение соответствующих эмоций»2.

1 Middleton Murray. The Problem of Style, Oxford University Press, Lnd., 1942, p. 71

2 I b i d, стр. 95.

14

В этих определениях есть попытка ограничить определение стиля способами языкового выражения. Правда, он не выходит за рамки понимания стиля как индивидуальной системы языкового выражения. Но стиль для него это прежде всего свойство языка (a quality of language).

Вообще, нечеткость, расплывчатость, и, поэтому, чрезвычайно широкий охват характерных признаков понятия «с т и л ь» связаны, главным образом, с тем, что проблема чисто языковых способов выражения определенного содержания смешивается с литературоведческим анализом творчества самого писателя.

Такое смешение в какой-то степени объясняется тем фактом, что большинство языковедов, изучая стилистику языка ограничивались художественной литературой, и, главным образом, поэзией. Устная речь во всем ее многообразии рассматривалась некоторыми исследователями вообще как отклонение от норм языка. Кроме того, необходимо отметить, что другие стили литературного английского языка почти не подвергались наблюдениям с точки зрения их стилистических особенностей. Естественно в этом случае и какое-то сужение общего понятия стиля языка.

Именно стремлением определить понятие стиля на материале только художественной литературы и объясняется следующее рассуждение профессора Мэррея: «...Стиль в этом абсолютном смысле есть полное слияние личного и всеобщего .... употребляя несколько метафизический оборот (a vaguely metaphysical phrase), абсолютный стиль есть полное воплощение некоей всеобщей идеи в личном, частном выражении». (Перевод наш. — И. Г.)1

Наконец, есть еще одна концепция стиля языка. Это понимание стиля как качества речи, языкового выражения мысли; выявляющего органическую связь содержания высказывания с формой, в которой это содержание воплощено. Эта концепция предполагает рассмотрение использования средств языкового выражения с точки зрения их мотивированности эстетико-художественным или идейным замыслом автора.

1J. Middleton Murray. The Problem of Style, Oxford University Press, Lnd., 1942, p. 7 — 8.

15

Так, например, Ньюмен, английский писатель XIX века, пишет, что: «Мысль и речь неотделимы друг от друга. Содержание и выражение суть части одного целого: стиль — это проникновение мысли в язык ... воплощение мысли в языке».

В какой-то степени такое понимание стиля вытекает из известного положения Катона Старшего: «Знай то, о чем говоришь, и слова придут сами собой». Эта мысль на разные лады высказывалась многими писателями и классиками русской и зарубежной литературы. Жозеф Жубер, например, говорил: «я никогда не отделываю фразу, а отчеканиваю мысль».

Перечисленными толкованиями понятия стиля речи не ограничивается их разнообразие. Однако упомянутые здесь концепции являются наиболее распространенными.

Как видно из этого краткого обзора смешению подвергаются совершенно разные понятия:

  1. стиль речи как система закономерных соотношений средств выражения, характеризуемая целью и особенностями общения в данной конкретной сфере человеческой деятельности;

  2. стиль речи как проявление индивидуальной манеры языкового выражения;

  3. стиль речи как техника пользования средствами языка для более эффективного выявления содержания высказывания.

В лингвистической литературе начинают разграничивать с одной стороны, понятия стилистических приемов языка, которые могут использоваться в различных целях и в различных стилях речи, и, с другой стороны, выразительных свойств отдельных форм языка.

Так, проф. Пешковский, уже разграничивая понятия стиль и стилевая сторона речи, пишет: «Прежде всего нужно, конечно, наиболее точным образом условиться о том реальном содержании, которое мы будем вкладывать в понятие стилевой стороны речи. Мы будем разуметь под ними пользование средствами языка для особых целей, добавочных по отношению к основной цели всякого говорения — сообщению мысли. Такими добавочными целями могут быть: воздействие на воображение

16

слушателя и возбуждения в нем эстетических переживаний (художественная речь), воздействие на его волю (ораторская речь, рекламная речь), облегчение ему понимания сказанного (лекторская речь, популяризация) и т. д. Все эти добавочные цели предполагают сознательное или бессознательное приспособление к ним обычных средств языка ... При таком исходном пункте нам прежде всего надлежит решить, могут ли быть использованы для таких добавочных целей именно грамматические средства языка...»1. Как мы увидим ниже, этот вопрос еще не решен поныне. То, что грамматические средства могут придать речи дополнительные «цели», о которых говорит А. Н. Пешковский, не вызывает сомнения. Но относятся ли они к «стилевой стороне речи», вызывает сомнение у автора.

Стилистика языка — до сих пор наименее разработанная область языкознания, сейчас все более и более приковывает внимание лингвистов. Анализ речи с точки зрения воздействия этой речи на слушателя или читателя выдвинул вопрос о выразительных средствах речи, обеспечивающих желаемую реакцию на сделанное сообщение. С другой стороны, существование различных стилей речи со всей остротой поставили перед языковедами проблему научного разграничения и, следовательно, прежде всего, научной характеристики этих различных систем в их историческом развитии и становлении.

Советское языкознание в последнее время все больше внимания уделяет этому разделу лингвистики. Появились интересные исследования о стилистических средствах языка, о речевых стилях, об индивидуально-художественном стиле писателей.

Интересные мысли о стилистических средствах языка и о предмете стилистики мы находим в работе проф. Г. О. Винокура «О задачах истории языка».

«Одно и то же можно сказать или написать по-разному. Содержание, мысль могут оставаться при этом вполне неизменными, но изменяется тон и окраска самого изложения мысли, а это, как известно, существенно влияет на воспри-

1 Пешковский А. М. Вопросы методики родного языка, лингвистики и стилистики, М. — Л., 1930, стр. 125.

2 — 323 17

ятие содержания и предопределяет разные формы реакции на услышанное или прочитанное».1

Г. О. Винокур считает, что не все структурные элементы языка являются предметом стилистики, а лишь те, которые обладают «особой стилистической окраской», и которые «противопоставлены звукам, формам и знакам с иной стилистической окраской».2

Что понимается здесь под стилистической окраской, не вполне определено. Однако, из самого содержания работы Г. О. Винокура видно, что он выделяет в языке особые выразительные средства, целью которых является придание особой эмоциональной окраски высказыванию. Эти средства и являются предметом изучения лингвистической стилистики.

Определяя задачи стилистики, нужно также уточнить понятия «средства выражения» и «содержание выражаемого». К понятию «содержание выражаемого» можно приложить различные критерии. Можно говорить о содержании одного понятия (слова); о содержании мысли, заключенной в одном, двух и более предложениях; о содержании абзаца, главы; и, наконец, целого произведения. Нам кажется, что для разграничения областей исследования лингвистики и литературоведения целесообразно ограничить понятие «содержание высказывания» тем отрезком, в котором использовано анализируемое средство. Привлекать более широкое содержание нужно лишь в том случае, если анализ данного средства этого требует.

Широкое привлечение содержания для анализа языковых средств особенно часто необходимо в стиле художественной речи. Именно здесь неизбежно, в ряде случаев, переплетение методов лингвистического и литературоведческого анализа. Однако лингвистическая стилистика должна и здесь пытаться отграничить языковые факты от литературоведческих. Это, конечно, не значит, что содержание всего произведения должно остаться за пределами внимания лингвиста.

1 Винокур Г. О. О задачах истории языка. Ученые записки Моск. Гор. Пед. Ин-та, вып. 1, т. V, 1941, стр. 16.

2 Винокур Г. О. О задачах истории языка. Ученые записки Моск. Гор. Пед. Ин-та, вып. 1, т. V, 1941, стр. 18.

18

В этой связи правильной представляется следующая мысль В.В. Виноградова:

«Обозначаемое или выражаемое средствами литературного языка содержание произведения само по себе не является предметом лингвистического изучения. Языковеда интересуют способы выражения этого содержания или отношения средств выражения к выражаемому содержанию. Но в плане такого изучения и само содержание не может остаться совсем вне поля зрения лингвиста».1

Что касается средств выражения, то они должны быть определены с точки зрения их лингвистической природы и их функций. Это может быть выявлено главным образом путем сопоставления синонимичных вариантов. Поэтому проблема выбора слова и конструкции является одной из наиболее существенных проблем стилистики. Именно выбор данного слова или конструкции из ряда возможных предопределяет характер средств воздействия на читателя, иными словами, обеспечивает желаемую реакцию читателя на сказанное. Чтобы найти нужную форму для выражения мысли, необходимо подобрать такое слово, такую конструкцию, которые выражают эту мысль с достаточной полнотой, силой, эмоциональной окраской и т. д.

Точность выражения, сила или эмоциональная окраска слов определяется ситуацией, в которой протекает общение, и целью коммуникации. Однако, нельзя отождествлять правильность выбора слова с точностью, силой, эмоциональной насыщенностью и проч. Правильность выбора слова является функцией цели высказывания. Если цель высказывания — затемнить мысль, или ослабить значение слова, или представить основное содержание мысли в сухой протокольной форме и т. д., то и правильный выбор слов здесь будет такой, который отвечает данной поставленной задаче, т. е. слова будут наиболее общими, абстрактными по выражаемым ими значениям (см., например, обычные термины официально-делового стиля речи, научную терминологию и др.)

Таким образом, выбор слова прежде всего требует учета ситуации, в которой протекает общение. Слово,

1 Виноградов В. В Язык художественного произведения. «Вопросы языкознания» №5, 1954, стр. 14.

19

которое является правильным в одной ситуации, может оказаться непригодным, неправильным в другой ситуации. Так, например, архаизмы whilome, wrought и др., которые употреблялись в поэтических произведениях в XIX веке писателями, принадлежавшими к определенным поэтическим школам, в XX веке уже рассматриваются как несоответствующие нормам современной поэзии.

Если образное употребление слова рассматривать как характерный признак языка поэзии, то такое употребление слова в деловом документе рассматривается как нарушение стиля деловых документов и т. д.

Проблема выбора слов по существу является проблемой, тесно связанной с проблемой синонимии Выбор слова означает выбор из ряда синонимических средств. В связи с этим необходимо в самых общих чертах описать функции синонимов, их виды и возможности стилистического использования.

Как известно, синонимами называются слова, имеющие одинаковые или близкие значения. Несмотря на неполноту и неточность этого определения, оно, тем не менее, более или менее правильно вскрывает наиболее характерный признак этого явления. Действительно, синонимами мы называем слова, близкие по значению. Но где границы этой близости значений? Какие слова могут входить в синонимический ряд и какие не могут, и в связи с чем ограничены возможности отнесения слов к данному синонимическому ряду? Все эти вопросы еще не нашли своего удовлетворительного разрешения.

Не все слова, имеющие близкие семантические связи, могут рассматриваться как синонимы. Так например, такие слова, как house и palace несмотря на их общие близкие семантические отношения, выводимые из общего понятия «здание», все-таки не могут рассматриваться как синонимы.

Некоторые лингвисты выделяют синонимы, которые они называют абсолютными синонимами, т. е. такие, которые не отличаются друг от друга ни смысловыми, ни экспрессивными оттенками. Выделение такой группы синонимов, с нашей точки зрения, не соответствует фактам языка. В любой паре синонимов, если они сохранились в языке, появляются либо идеографические, либо стилистические различия. Сосуществование в языке совершенно

20

одинаковых, не отличающихся какими бы то ни было оттенками значений слов, возможно лишь очень короткое время. Эти синонимы либо расходятся в значениях, либо различаются по сферам своего употребления (стилям речи). Если эти различия не появляются, то один из сосуществующих синонимов выпадает из языка. Из 37 слов, которыми обозначались «мужчина» или «герой» в поэме Беовульф, в современном английском языке осталось не более пяти. Из 11 синонимов, выражающих понятие «корабль», существовавших в древне-английском языке, в современном английском языке осталось не более шести.

Для того, чтобы убедиться в существовании иногда еле уловимых различий между синонимами, достаточно привести следующий пример. Возьмем синонимический ряд sky — welkin — heaven. Эти синонимы дифференцировались. Welkin стало поэтическим архаизмом, heaven приобрело оттенок религиозно-терминологический (ср. множественное число heavens) и sky — понятие физического представления неба. В ряду big — great — huge — bulky — massive — large мы легко различаем оттенки значения (см. словари синонимов).

Интересно отметить, что в каждом из рядов синонимов появляется так называемая синонимическая доминанта. Обычно это слово наиболее общего характера, в значении которого выражаются признаки всех других слов ряда. Однако, эти признаки находятся в потенциальном состоянии и реализуются в отдельных словах синонимического ряда, где конкретное превалирует над общим. Так например, слово big в вышеприведенном ряду синонимов является синонимической доминантой; оно включает в себя и те признаки, которые выражены значениями слов massive, huge, large. Однако, тот оттенок значения, который выражен в слове massive, в слове big находится лишь в потенциальном состоянии. Этот оттенок значения выделяется лишь в слове massive, в котором общее значение величины big подчинено конкретному значению массивности.

Тонкие оттенки значения иногда почти не поддаются описанию. Так например, naive и simple, bizarre и strange, а также menu и bill-of-fare чрезвычайно близки по значению, однако каждый из них имеет свой, едва уловимый оттенок Значения, который реализуется в Контексте,

2!

Нельзя смешивать две разные вещи: тождество логического содержания двух слов и тождество лексических значений. Так например, слова hearty и cordial тождественны с точки зрения логического содержания, выражаемого этими двумя словами. Они оба выражают чувства, которые идут «от сердца». Этимологически они также тождественны: оба слова происходят от одного понятия. Первое — исконно-английское, второе — латинское слово; оба обозначают «сердце». Однако, лексические значения у них несколько различны или, точнее, оттенки эмоциональных значений у них различны. Hearty обозначает подлинные теплые чувства (например, hearty greetings); cordial имеет оттенок формального условного выражения таких чувств (например, cordial welcome). Выбор соответствующего синонима, как указывалось выше, связан с проблемой точности выражения.

Выбор нужного слова из синонимического ряда может быть продиктован и самой идеей произведения.

Так например, в рассказе Майка Куина "Oscar Wants to Know", слово opportunity является тем стержнем, на который нанизывается основная идея рассказа. Как известно, слово opportunity приобрело в США дополнительное значение, которое следующим образом определено одним из персонажей рассказа, мистером Финкльботтом: Opportunity is a chance to make some money.

Это значение постепенно выкристаллизовалось в слове opportunity в составе трескучей демагогической сентенции, очень популярной в США и проводимой в упомянутом выше рассказе:

In America every man has an equal opportunity.

Весь рассказ, идея которого — показать лицемерие и лживость американской «демократии», строится на особом значении, которое слово opportunity приобрело в США. Ни occasion, ни chance — синонимы слова opportunity — не могут передать специфического значения, которое обыгрывается в рассказе.

Необходимость выбора правильного синонима из соответствующего ряда вызвана не только желанием выразить мысль с наибольшей точностью, но и желанием вызвать необходимую реакцию со стороны читателя. Следующий отрывок из романа Диккенса "Hard Times" является ин-

тересной иллюстрацией тому, как выбор эпитетов и сравнений помогает писателю создать нужный эффект.

It was a town of red brick, or of brick that would have been red if the smoke and ashes had allowed it; but, as matters stood, it was a town of unnatural red and black like the painted face of a savage. . . . It had a black canal in it, and a river that ran purple with ill-smelling dye ...

Стилистические синонимы обычно используются для того, чтобы придать эмоциональную окраску высказыванию. Они направлены на создание желаемого отношения читателя к высказыванию. Идеографические же синонимы обычно используются для того, чтобы сделать мысль более точной, ясной, детализированной, и тем самым, более конкретной. Иными словами, идеографические синонимы с точки зрения своей стилистической функции направлены на детализацию и конкретизацию высказывания: стилистические синонимы направлены на создание соответствующей желаемой, планируемой реакции читателя на высказывание.

В этой связи интересно показать как происходит этот сознательный выбор необходимых средств выражения для искомого эмоционального эффекта.

В поэме Байрона "A Sketch" последняя строка содержит слово fester (And festering in the infamy of years). В первом варианте Байрон употребил слово welter. По этому поводу он пишет своему издателю: «Я сомневаюсь насчет слова weltering. Мы говорим weltering in blood; но разве не говорят weltering in the wind, weltering on a gibbet? У меня нет словаря под рукой, проверьте сами. Пока что я заменил его словом festering, которое, в любом случае, мне кажется лучшим из двух. У Шекспира его можно часто встретить, и мне кажется, что его образное использование не слишком резко для этой вещи!.»1 (Перевод наш — И. Г.)

Интересное явление в английской синонимике представляют собой так называемые парные синонимы. Эти парные синонимы по отношению друг к другу могут быть как идеографическими, так и стилистическими. Они обычно соединены

1 Murray, John, The Poetical Works of Lord Byron, Lnd., 1870. Page 469, note 2.

23

союзом and и служат целям усиления, нарастания. Например, safe and sound, ways and means, trust and confidence, modes and manners и др. Для этих синонимов характерны следующие черты. Они обычно аллитерированы (ср., например, safe and sound, hale and hearty, modes and manners); часто один из синонимов представляет собой архаизм (ср., например, hale and hearty, wane and pale). В рассказах Дж. Лондона встречаются такие парные синонимы, как soft and tender, inarticulate and dumb, delicate and sweet и др.

Как видно из этих примеров, парные синонимы в большинстве случаев почти идентичны по своим значениям. Однако и в них наблюдаются различия эмоционально-экспрессивные. В качестве примера парных синонимов, в которых синонимические отношения являются контекстуальными, можно привести и слова keen и successful в следующем предложении: Не went into business and keen and successful business he made of it (J. London).1

Однако, иногда синонимы используются не для более полного раскрытия описываемого явления, а в силу других причин, например, из любви к многословию, из-за неумения выбрать одно слово, достаточно полно и точно характеризующее предмет. Иной писатель, не находя других средств для выявления разнообразных оттенков значения слова, нагромождает синонимы один на другой. Интересно в этой связи привести следующее место из романа Диккенса "David Copperfield", в котором Диккенс высмеивает такую манеру письма. Вот это место:

Again, Mr. Micawber had a relish in this formal piling up of words which, however ludicrously displayed in his case, was, I must say, not at all peculiar to him. I have observed it, in the course of my life, in numbers of men. It seems to me to be a general rule. In the taking of legal oaths, for instance, deponents seem to enjoy themselves mightily when they come to several good words in succession, for the expression of one idea; as, that they utterly detest, abominate, and abjure, or so forth; and the old anathemas were made relishing on the same principle. We talk about the tyranny of words, but we like to tyrannise over them too; we are fond of having a large superfluous establishment of words to wait upon us on great occasions; we think it looks important,

1 Подробно о парных синонимах см. интересный анализ в статье И. А. Грузинской «Парные синонимы в повести Диккенса "The Cricket on the Hearth"», «Иностранный язык в школе». № 1, 1938.

24

and sounds well. As we are not particular about the meaning of our liveries on state occasions, if they be but fine and numerous enough, so the meaning or necessity of our words is a secondary consideration, if there be but a great parade of them. And as individuals get into trouble by making too great a show of liveries, or as slaves when they are too numerous rise against their masters, so I think I could mention a nation that has got into many great difficulties, and will get into many greater, from maintaining too large a retinue of words.

Использование синонимов в ткани художественных произведений часто имеет функцию нарастания. Особым приемом, о котором подробнее речь будет идти ниже, является так наз. синонимический повтор. Проанализируем следующее предложение: "Setting aside the palpable injustice and the certain inefficiency of the bill, are there not capital punishments sufficient in your statutes? Is there not blood enough upon your penal code, that more must be poured forth to ascend to Heaven and testify against you?"

В этом примере, взятом из речи Байрона в палате лордов, синонимический повтор получил весьма своеобразное разрешение. Одна и та же мысль выражается двумя предложениями. Первое — Are there no capital punishments sufficient in your statutes? и второе — Is there not blood enough upon your penal code? Второе предложение, повторяя первое, фактически использует синонимические средства для общего эффекта нарастания: sufficient — enough; в statutes — penal code и, наконец, capital punishments и blood. Два последних можно рассматривать как контекстуальные синонимы. Образное использование слова blood выступает в качестве синонима к сочетанию capital punishments и одновременно реализует нарастание.

Вот еще один пример синонимов в функции нарастания из этой же речи: "When a proposal is made to emancipate or relieve, you hesitate, you deliberate for years, you temporise and tamper with the minds of men ..."

И здесь такие синонимы, как emancipate и relieve; hesitate, deliberate и temporise использованы в целях эмфазы.

Иногда такого рода синонимические повторы в ораторской речи используются не в стилистической функции нарастания, а имеют служебное значение. Условия, в которых протекает общение при ораторской речи (см. соответствующий раздел об ораторской речи), таковы, что мысль необходимо повторить несколько раз, чтобы добить»

25

ся желаемого результата — убеждения. Однако повторение мысли без изменения языковой формы поэтому приводит к тому, что форма варьируется. Появляются синонимические средства, которые, повторяя мысль, одновременно замедляют речь и, тем самым, облегчают процесс восприятия содержания высказывания. Так например, в этой же речи Байрона слова without inquiry, without deliberation в предложении: "Sure I am, from what I have heard, and from what I have seen, that to pass the bill under all the existing circumstances, without inquiry, without deliberation, would only be to add injustice to irritation, and barbarity to neglect". Или же слова a little investigation, some previous inquiry в предложении ... I think a little investigation, some previous inquiry, would induce them to change their purpose используются именно с вышеуказанной целью. Никакой дополнительной стилистической функции эти синонимы не несут.

Использование синонимов иногда помимо своей смысловой функции приобретает и ритмико-мелодическую функцию, как например в описании Скруджа в "Christmas Carol" Диккенса: ... a squeezing, wrenching, grasping, scraping, clutching, covetous old sinner!

He меньшее значение в стилистике языка имеет и синтаксическая синонимия. Выбор данной конструкции из двух или более параллельных вариантов часто предопределяет желаемый эффект высказывания. Подробнее об этом сказано в разделе «Синтаксические стилистические средства языка».

Проблема синонимии, таким образом, являясь основой стилистики, проходит красной нитью через все изложение курса. Без нее не мыслим сам анализ стилистических средств языка.

ТИПЫ РЕЧИ

Многообразные формы функционирования литературного английского языка постепенно привели к его дифференциации. Эта дифференциация проходит по двум основным линиям: а) различия между письменной и устной разновидностями речи, которые мы будем называть типами речи (устный и письменный) и б) расслоение письменной и устной разновидностей языка на отдельные системы (с т и-л и речи).

Каждый тип речи имеет свои характерные лексические и синтаксические особенности. Различие между типами речи коренится в условиях, в которых протекает общение.

Стили речи различаются в зависимости от цели коммуникации и сферы употребления. Их различие в основном определяется характером отбора средств выражения, образующих определенную систему, которая является осознанной коллективом, говорящим на данном языке. Стили речи поэтом} нельзя понять без анализа системы стилистических и других средств языка, образующих данный стиль. Как было указано выше, разграничение между двумя типами речи — устным и письменным — определяется, главным образом, теми условиями (ситуацией), в которой происходит общение. Устная речь по природе своей диалогична, письменный тип речи по своей природе монологичен.1 Это различие определяется условиями общения:

1 Не следует смешивать говорение и писание как процессы речи с соответственно устным и письменным типами речи. В лингвистической литературе устный тип речи иногда называется разговорной

27

при устном общении обязательно физическое присутствие собеседника; при письменном типе общения обязательно отсутствие собеседника (адресата, читателя).

Диалогичность, как наиболее характерный признак устного типа речи, накладывает на эту речь своеобразный отпечаток, который выражается в специфике лексической, синтаксической и интонационной.

Устная речь может быть иногда в значительной степени дополнена жестикуляцией и мимикой. Как известно, средствами жестикуляции можно выразить без языковых средств такие понятия как указание, утверждение, отрицание, упрек, угрозу, удовлетворение, страх, радость, умиление и т. д., и. т.д.

Устный тип речи более эмоционален, чем письменный. Интонация, т. е. модуляция тембра, высота тона, сила экспираторного ударения, — словом живой человеческий голос больше воздействует на чувственное восприятие сообщения, чем текст. Другие особенности устной речи, как темп, ритм, также являются средствами, при помощи которых реализуется эмоциональная сторона этого типа речи. Непосредственный контакт с собеседником, как непременное условие, при котором возможно использование устного типа речи, создает своеобразные условия для возникновения особых норм этого типа речи.

ЛЕКСИЧЕСКИЕ И СИНТАКСИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ УСТНОГО (РАЗГОВОРНОГО) ТИПА РЕЧИ

Наиболее характерной синтаксической особенностью устной (разговорной) речи является наличие эллиптических оборотов. Опущение отдельных частей предложения является нормой диалогической речи, поскольку сама ситуация общения не требует упоминания опущенного. Полные предложения в устном типе речи могут иногда

речью, письменный тип речи часто называется литературно-книжным. Само собой понятно, что устный тип речи может быть представлен и в письменном виде, например, диалоги в художественных произведениях; письменной тип речи может успешно воспроизводиться устно, например, ораторская речь, выступления на собраниях, устный доклад и т. д,

28

рассматриваться как своего рода нарушение нормы. Они могут быть использованы в особых целях, например, для выражения в диалогической речи раздражения, подчеркнуто-официального тона, вежливого, но настойчивого приказания, скрытой угрозы и пр.

В качестве примеров эллиптических оборотов, закрепленных в языке как типичные нормы непосредственного живого повседневного общения, можно привести следующие выражения: See you tomorrow. Pity you didn't come. Happy to meet you. Ready?

Опущение подлежащего (часто вместе с глаголом-связкой), именной части сказуемого или вспомогательного глагола является наиболее употребительной формой эллипса разговорной речи. Например:

Ellie: . . . Are you very rich?

Capitain Shotover: No. Living from hand to mouth.

(B. Shaw. Heartbreak House.) Или:

Augustus: Tush! Where are the others?

The clerk: At the front.

Augustus: Quite right. Most proper. Why aren't уоu at the front?

The clerk: Over age. Fifty seven.

(B. S h a w. Augustus Does His Bit.)1

В отличие от немецкого языка, в котором местоименное подлежащее опускается лишь в некоторых случаях — в эмоционально повышенной речи при соответствующем контексте,2 в английском языке, как видно из этих примеров, это типичное явление разговорной речи вообще, а не только эмоционально повышенной. Некоторые из таких эллиптических оборотов закреплены уже общественной практикой и используются в виде своего рода штампов разговорной речи. (Напр., Glad to meet you. Most proper.)

Иными словами, они не создаются заново, а повторяются в речи и тем самым приближаются, в какой-то степени, к фразеологическим единицам.

1 Подробнее о формах эллиптических оборотов см. Ильиш Б. А. Современный английский язык. Изд-во лит. на ин. яз. М., 1948. Гл. XXI См. Адмони В. Г. Введение в синтаксис современного немецкого языка. Изд-во лит. на ин. яз. М., 1955, стр. 185.

29

Другое дело эллиптические обороты, которые возникают только в самом диалоге. Например:

"You may lose more than your fees!" "Can't!"

(G. Galsworthy).

Ср. также вышеприведенные Over age; Fifty seven и др.

Диалогическая речь, в связи с указанными выше условиями устного типа речи, характеризуется еще и другим свойством: процесс формирования мысли протекает почти одновременно с процессом непосредственной коммуникации, как бы «на ходу». Синтаксис поэтому получает характер непоследовательности, — следствие непродуманности. Эта непоследовательность, в частности, сказывается и в нарушении синтаксических норм.

В этой связи интересно следующее замечание акад. Виноградова: «Многие небрежности и вольности языка Гоголя объясняются его стремлением более свободно пересаживать в литературу формы, выражения и обороты устной, звучащей речи».1

Для устной речи в современном английском языке характерно и употребление вопроса в синтаксической форме утвердительного предложения. Например:

"You have been to school?"

"Yes, sir," I answered; "for a short time."

(Ch. Dickens)

Или в следующем отрывке, где второй из двух вопросов оформлен в виде утвердительного предложения:

Augustus: . . . Have you carried out my orders about the war saving?

The Clerk: Yes.

Augustus: The allowance of petrol has been reduced by three quarters?

(B. S h a w. Augustus Does His Bit.)

Иногда вопросительное предложение употребляется в эллиптической форме: опускается вспомогательный гла-

1 Виноградов В. В. Язык Гоголя и его значение в истории русского литературного языка. «Материалы и исследования по истории русского литературного языка». Изд. АН СССР, 1953, т. III, стр. 11.

30

гол to do например: Miss Holland look after you and all that? Такие предложения стоят на грани нелитературных, просторечных оборотов, которые употребляются в живой разговорной речи.

Следующая характерная черта устного типа речи — это наличие сокращений, которые также вызываются условиями общения. Как известно, темп устного типа речи по сравнению с письменным значительно ускорен. Ускоренный темп устной речи вызывает слияние отдельных форм слова. Например: shan't, can't, shouldn't he's ..., I'll и др. Такие сокращенные формы слов почти не употребительны в письменном типе речи. Известно, что ускоренный темп устной речи является той основой, на которой возникают новые формы слова, являющиеся сокращением от более полных форм. Так, например, возникли слова, получившие соответственно и характеристику разговорных слов, как mike от microphone; knickers от knickerbockers: gent от gentleman; car от motorcar; taxi от taxi-cab; cab от cabriolet; cute от acute, phone от telephone; cycle и bike от bicycle; exam от examination; sub от submarine и др.

Некоторые из этих образований устной речи рассматриваются не как разговорные слова литературного языка, а как слова, стоящие на грани просторечья или жаргонизмов.

В разговорной речи, которая, как уже указывалось выше, всегда более эмоционально окрашена, чем литературно-книжная, появляются всякого рода усилительные слова и обороты. Так например, наречие so постепенно вытесняется наречием that, например: not that quick, not that far, don't ask that much, you must not be here that late, it is that simple, I am not that rich, nothing is that simple.

Как видно из этих примеров that чаще всего употребляется при отрицаниях.

Не менее эмоционально окрашен оборот: that you (he, I, etc.) are (was, were, etc.), например: a fool that 1 am, villain that he is, naive that she is и другие.

Для устного типа речи характерна также и незаконченность высказывания. Обстановка, в которой протекает общение, в некоторых случаях не требует логического завершения мысли, поскольку это завершение непосред-

31

ственно вытекает из самой ситуации. Получается своеобразный обрыв предложения. Например: if you don't come I'll... . Такие предложения нельзя рассматривать как эллиптические потому, что в них нет опущения какого-либо члена предложения, понятного из контекста высказывания. Содержание высказывания в таком предложении вытекает непосредственно из всей ситуации общения. Действительно, мысль, изложенная в вышеприведенном примере, без раскрытия ситуации остается непонятной. Что должно следовать за I'll может быть лишь предметом догадок. Как будет показано ниже (см. раздел «Синтаксические стилистические средства»), эта особенность устной речи используется в качестве особого стилистического приема.

Характерная черта синтаксиса устной речи — это бессоюзие. Интонации, жест, ситуации, в которой ведется общение, и, наконец, формы и семантика сказуемого в предложении часто несут в себе связующую функцию в высказывании. Поэтому союзное сочинение и подчинение, особенно развившееся в письменном типе речи, вообще не характерно для устного типа. Развернутые союзные речения накладывают отпечаток книжности на устную речь.

Отсутствие союзной связи, наоборот, придает устной речи, воспроизведенной в художественной литературе, оттенок естественности. Например:

"That's the point, Mrs. Latham. Nat Donahue knows what you saw and aren't telling — he saw it himself and he's not telling. Why did he send you around to the front door? He could have broken that flimsy lock with no trouble at all. He's so much in love with Thore Kimmball he doesn't know which end he's on."

(L. Ford. Siren in the Night.)

Связь между частями высказывания поддерживается только смыслом отдельных предложений. Например:

Then one doctor had told him, "Let them be. They'll go away some time. They're psychosmatic".

"Psychosmatic." Yates has said, "I see."

"No, you don't," the doctor had said. "But don't let it bother you. They'll go away?."

(S. H e i m. The Crusaders.) 32

Таким образом, бессоюзие в устной речи — норма. Она формируется как следствие типических условий, в которых протекает общение и о которых говорилось выше. Другое дело бессоюзие в стилях письменного типа речи. Здесь отсутствие союзных слов и речений не определяется условиями общения и поэтому не является нормой. Во многих стилях письменной речи бессоюзие выступает в качестве стилистического приема. Таковы, например, функции бессоюзия в стилях художественной речи и в особенности в поэтической речи.

«От бессоюзных конструкций монологической речи присоединительного типа с отчетливыми разделительными паузами, — пишет Н. С. Поспелов, — коренным образом отличаются бессоюзные сложные предложения разговорной речи, для которых, по наблюдениям Пешковского, характерно «полное отсутствие не только паузы, но и какого-либо ритмического раздела», например: «Дайте-ка мне материю, я тут оставил». «Почему ты уходишь- не закрываешь электричество?» Такие сложные предложения исключают эллипсис и оказываются в отличие от бессоюзно-присоединительных конструкций отчетливо одночленными».1

Союзная связь, используемая в устном типе речи, характеризуется общей нерасчлененностью, недифференцированностью. В устной речи, как указывалось выше, отношения между предложениями часто оформляются бессоюзно, а использование союзов весьма часто не соответствует их предметно-смысловым и грамматическим функциям. Например: This man, you know, was so badly wounded, and I didn't know if he'd survive. But he did, you know. His wound was carefully bandaged and in a few months he was again able to fight.

Как видно из этого примера, союз and не выполняет здесь своей основной синтаксической функции. По существу говоря, отношения между предложениями здесь не сочинительные, а подчинительные. Как в первом, так и во

1Поспелов Н. С. О грамматической природе и принципах классификации бессоюзных сложных предложений, сб. «Вопросы синтаксиса современного русского языка», Учпедгиз, М., 1950, стр.

3-323 33

втором случае, and выражает скорее отношение причины и следствия, нежели простое сочинение.

Особенно часто в устной речи употребляется союз and, причем употребление его большей частью немотивированно. Иными словами союз and в устной речи может выполнять, кроме своей основной функции, вытекающей из значения этого союза, другие функции, как, например, разделительную функцию, присоединительную функцию, функции перечисления и др. Например:

"Не came to our house for a drink one night and next Sunday the paper had the low-down on Mrs. B's bar. Sounded like an illicit hellhole with everybody lying around stiff. And he told Freddie it was cherry brandy killed Loring Kimball and wanted to know if it was Mr. B's cherry brandy. Freddie said of course it was, what did he think we'd been saving it for." (Курсив наш — И. Г.)

(L. Ford. Siren in the Night.)

В этом отрывке союз and выполняет разные синтаксические функции. В первом случае and выражает подчинение: отношения причинно-следственные. Союз and, которым начинается второе предложение, употребляется в типичной для разговорной речи функции присоединения. В третьем случае and выражает отношения не совсем ясно очерченные — отношения причины и следствия или последовательности описываемых фактов. Интересны в этом отрывке и формы эллиптических оборотов, типичных для разговорной речи — it was cherry brandy (that) killed ... соединения прямой и косвенной речи: ... what did he think we'd been saving it for и др.

Только интонация дает возможность существования такого эллиптического оборота, который дан в приведенном выше отрывке. Только интонация (в какой-то степени сопровождаемая жестом и мимикой) может придать формально грамматически незаконченному предложению смысловую законченность.

Для английского языка в целях логического или эмоционального выделения части высказывания в устной речи характерно интонационное выделение служебных, а не полнозначных слов. Так, в предложениях:

I wonder if he is going; He has done it; под сильным ударением находятся слова is и has.

34

Интересен следующий пример, в Котором служебное слово повторяется в целях эмфазы и получает ударение (и соответственно употребляется в полной форме) только при повторении:

. . .it was just the same to me as if it been you, or Fred or the doctor. That's Christianity, that is. (S. Maugham.)

Оттенок модального значения, окрашивающий предложение с выделенным интонационно-служебным словом, не ясен, если такое предложение написано. Судить о нем можно по более широкому контексту, да и то относительно. Например:

Still she is a very well-bred woman. She was a Miss Farroway of Bellpath, very good family, but these old families sometimes are a little peculiar, I believe. (A. Christie.)

Близко к этой конструкции, типичной для норм живой разговорной речи, стоят синтаксические построения типа: ... that I am, that he was, которыми усиливается эмоциональная окраска высказывания и заканчивается мысль. Например:

. . .he had just finished a morning's work on a drainage scheme, like the really good fellow that he was. (J. Galsworthy.)

Или:

. . .and Felix thought: She just wants to talk to me about Dere. Dog in the manger that I am. (J. Galsworthy.)

Иногда связующее слово that опускается. Например:

June had answered in her imperious brisk way, like the little embodiment of will she was. (J. Galsworthy).

Если сравнить эти предложения с обычными, неэмфатическими конструкциями, то усилительное значение оборотов that I am, that she was станет совершенно очевидным. Например:

Like the really good fellow, he had just finished a morning's work on a drainage scheme.

Таким образом, эмоциональный характер устного типа речи прежде всего проявляется в интонационном оформлении высказывания. Синтаксический рисунок предложения

35

не подсказывает это оформление, а является его следствием.

Эмоциональность устной речи вызывает к жизни также и особые слова и выражения, которые закрепляются в языке как разговорно-эмоциональная лексика и фразеология. Анализ этого слоя лексики будет дано в разделе «Стилистические функции различных пластов словарного состава английского языка».

ЛЕКСИЧЕСКИЕ И СИНТАКСИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ПИСЬМЕННОГО ТИПА РЕЧИ

Трудно переоценить то значение, которое имело появление письменности и ее дальнейшее развитие в унификации разрозненных диалектов общенародного языка и в установлении норм единого литературного языка нации.

Условия, в которых проводилось общение в письменной форме, определили синтаксическое и лексическое своеобразие норм этого типа речи, органически отличающее его от устного типа, из которого он возник. В этой связи интересно привести слова Пушкина: «Может ли письменный язык быть совершенно подобным разговорному? Нет, так же, как разговорный язык никогда не может быть совершенно подобным письменному. Не одни местоимения сей и оный, но и причастия вообще и множество слов необходимых обыкновенно избегаются в разговоре. Мы не говорим: карета, скачущая по мосту, слуга, метущий комнату; мы говорим: которая скачет, который метет и пр., — заменяя выразительную краткость причастия вялым оборотом. Из того еще не следует, что в русском языке причастие должно быть уничтожено. Чем богаче язык выражениями и оборотами, тем лучше для искусного писателя. Письменный язык оживляется поминутно выражениями, рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться от приобретенного им в течение веков. Писать единственно языком разговорным — значит не знать языка».1

1 П у ш к и н А. С. Полное собр. соч. в 16 томах, Изд. АН СССР, 1937, т. 12, стр. 96.

36

Письменная форма языка имеет длительную историю. Она с трудом завоевала себе право на существование в качестве общенародного средства общения.

По свидетельству А. Мейе, древние народы, пользовавшиеся индоевропейским языком-основой, вообще не имели письменности и, когда они столкнулись с народами, у которых письменность уже существовала, избегали ею пользоваться. «Друиды, например, — пишет А. Мейе, — предпочитали не писать; первые надписи в Индии обязаны своим появлением царю-буддисту; возникновение письменности на многих индоевропейских языках или, во всяком случае, широкое использование ее порождено было прозелитизмом таких религий, как христианство и буддизм».1

Известно, что единственными памятниками древних языков является письменная форма речи. Классическая литература, замечает А. Мейе, написана на языке, который «обязан своим существованием литературной и грамматической традиции и не может быть признан примером и непосредственным памятником языка».2

Вандриес пишет, что «... люди сохраняют суеверное почтение к писанному тексту. Религия и право использовали это чувство, чтобы связать наш ум письменной формулой, которая не изменяется, и буквой, которая презирает разум. По-французски еще говорят c'est ecrit или c'etait ecrit в смысле это решено, это предрешено, это судьба, как если бы мы разделяли восточное воззрение, по которому судьбы людей записаны заранее в большой книге, листы которой переворачиваются каждый день».3

Разрыв между письменной и устной речью привел к тому, что письменный язык стал рассматриваться как совершенно особый язык. Ж. Вандриес, например, уподобляет письменный язык ледяной корке на реке: текущая подо льдом река — это народный, естественный язык.4

Во французском языке расхождение между типами

1 М е й е А. «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков», ОГИЗ, Соцэкгиз, М. — Л., 1938., стр. 84.

2 Т а м же, стр. 89.

'Вандриес Ж. Язык. Соцэкгиз. М., 1937, стр. 299. 4 Т а м же, стр. 253.

37

речи — письменным и устным — привело к тому, что, например, различные формы глаголов употребляются для разных типов речи. Например, простое прошедшее и прошедшее несовершенное сослагательного наклонения в устном типе речи вообще не употребляются.

Письменный язык начинает рассматриваться как язык закрепленный навеки, как язык не изменяющийся, как язык идеальный.

Вандриес считает, что неизменность для письменного языка есть необходимость. Он рассматривает письменный язык, как язык, закрепленный раз и навсегда, который невозможно изменить после того, как он окончательно сложился. Письменный язык для него «мертвая вещь на живом существе».1 Но, несмотря на столь искаженное изображение природы и особенностей письменного языка, различие между устным и письменным типами речи в общих чертах совершенно правильно намечено Вандриесом. Существо различий между устной и письменной речью глубоко раскрыто А. А. Потебней:

«Сознательный консерватизм в письменном употреблении речи, — пишет он, — образует привычку, проявляющуюся и в разговоре и отчасти противодействующую стремлению говорящего к сбережению мышечной силы посредством уподоблений, стяжений, сокращений, опущений. В силу этого, при других причинах, расчленяющих общество, возникает различие между письменным и устным языком гораздо большее, чем то, которое до письменности было между относительно архаичною речью мерной песни, пословицы, заговора и немерным просторечием. К различиям грамматическим присоединяются лексические и синтаксические. Пишущий, имея перед глазами написанное и говоря для читателя, может более говорящего заботиться о выборе слов, устранении повторений, обобщении частностей для усиления действия речи.2

Письменность сыграла определенную роль в осознании языка как инструмента мышления. А. А. Потебня по этому поводу замечает: «Влияние письменности сходно с влияни-

1 Вандриес Ж. Язык. Соцэкгиз, М., 1937 стр. 302. 2 Потебня А. А. Из записок по теории словесности, Харьков, 1905, стр. 144 — 145.

38

ем знакомства с иностранными языками: сознание разницы между способами выражения и выражением ведет к наблюдению, что элементы мысли могут быть между собою несогласны и мысли в целом — ложны».1

Письменность вызвала к жизни основные научные понятия о самом языке. Понятие прямой речи, например, возникло только при анализе письменного типа речи. Между письменной и устной речью существует постоянное взаимодействие и взаимообусловленность. Существует взаимозависимость интонационного оформления высказывания в устной речи и синтаксического построения данного высказывания в письменной речи. Если в устной речи усиление достигается логическим ударением, а эмоциональная окраска — жестом, мимикой, силой ударения, своеобразным членением предложения, то в письменной речи появляются своеобразные синтаксические средства, — заменители.

С другой стороны, синтаксический рисунок предложения в письменной речи, подсказывая определенное интонационное оформление, вырабатывает свой ритм, отличный от ритма живой разговорной речи. Так появляется особый ритм художественной прозы.

Письменный тип общения обычно используется тогда, когда собеседник физически отсутствует. Поэтому сам характер общения исключает диалогическую форму речи. Речь становится монологической. Следовательно, монолог можно рассматривать как одну из ведущих черт письменного (литературно-книжного) типа речи.

Другая характерная особенность письменного типа речи выводится из следующих условий: процесс формирования мысли протекает в условиях, в которых возможно мысль отчеканить, обработать, придать ей нужную форму, законченность, силу, убедительность, выразительность и прочее. Таких условий разговорная речь, где процесс формирования мысли протекает одновременно с актом общения, не имеет. Естественно, что эти условия, в известной степени, предопределяют и те характерные особенности письменного типа речи, о которых будет сказано ниже. Письменная речь вызывает значительно большее

1 Потебня А. А. Из записок по теории словесности, Харьков, 1905, стр. 145.

39

увство ответственности за сказанное. «Письменная речь, — пишет Л. А. Булаховский, — значительно более «литературна», в ней значительно более отборочного, чем в речи устной. Говорят все, не проходя обязательно соответственной выучки; тот, кто пишет, обязательно учился. Устная речь в громадном числе случаев — на службе повседневных бытовых потребностей говорящих; письменная — обслуживает важное, а предназначенная для печати — особенно важное или рассчитанное на широкое распространение».1

В письменной речи появляется членение на периоды, синтаксические целые, абзацы.

Самым общим определением синтаксических особенностей письменной речи является полнота (развернутость) изложения. Стремление к точной передаче мысли, при невозможности использовать выразительность таких неязыковых средств, как мимика и жест, а также и языковых средств, как интонация, — настоятельно требует четкой отработки деталей. Точность, развернутость, полнота выражения мысли достигается различными средствами. Все они в сумме и составляют то, что принято называть характерными особенностями синтаксиса письменной речи.

Одна из таких особенностей — наличие большого количества определений, определительных оборотов, определительных придаточных предложений, обстоятельственных слов, которые служат для описания ситуации живого общения. Например :

Slowly and deliberately, and smiling to herself, Suelaine finished drinking the liquor in her glass. I took out my cigarettes and offered her one. She waited until I struck a match and lit hers and mine before answering. (Erskine Caldwell.)

Для письменной речи в английском языке существенную роль играет употребление причастных, герундиальных и инфинитивных оборотов. В отличие от норм синтаксиса разговорной речи письменная речь характеризуется отсутствием эллиптических конструкций, если эти эллипти-

1Булаховский Л. А. Курс Русского Литературного языка, т. I., Гос. учебно-педагогич. изд-во «Радянська школа», Киев, 1952, стр. 409 — 410.

40

ческие обороты не несут заранее обусловленной стилистической функции. (См. об этом ниже.)

Письменная речь изобилует соединительными словами и оборотами, возникшими в этом типе речи. Большинство из них редко употребляется в устном типе речи. Приведем примеры таких соединительных слов и оборотов:

moreover, furthermore, likewise, similarly, nevertheless, on the contrary, however, presently, eventually, to begin with, in conclusion, consequently, accordingly, therefore, as a result, it follows that, in fact, in other words и многие другие.

Такая развернутая система союзной связи — результат развития письменной речи, потребовавшей чрезвычайно детализированного и дифференцированного выражения мысли. Многие исследования синтаксического строя английского языка показывают, что развитие подчинения связано, главным образом, с развитием письменного типа речи. И в современном английском языке характерным для этого типа речи остается подчинение.

В процессе своего развития письменная речь выработала и ряд таких приемов синтаксического оформления предложений, которые являются своего рода заменителями живых интонационных средств семантизации. Такими являются прежде всего инверсии, параллельные конструкции, хиазм и др.1 Синтаксические конструкции, которые типичны для письменной речи и не типичны для живой разговорной речи, иногда носят ' название стилистического синтаксиса или упорядоченного синтаксиса.2

Письменная речь отличается своей логической последовательностью и завершенностью. Поэтому для синтаксиса письменной речи характерно более или менее четкое деление отрезков мыслей, оформляемых в письменной речи такими единицами построения, как «сложное синтаксическое целое» и «абзац».

Само понятие абзаца возникло в попытке расчленить речь на отрезки, которые в устной речи легко отделялись

1 См. раздел «Синтаксические стилистические средства».

2 См. Гвоздев А. Н. Очерки по 'стилистике русского языка. Изд. Акад. Пед. Наук РСФСР, М , 1952.

паузами. Переход от одной мысли к другой, от одной группы мыслей к другим группам мыслей, от одного высказывания к другому, в письменной речи оформляется абзацами, которые иногда нумеруются (см., например, стиль деловых документов).

Письменная речь может быть оформлена в виде статьи, трактата, делового документа, официальной информации, сообщения, доклада, ораторской речи, выступления на собрании, художественного описания (авторская речь в художественных произведениях) и т. д.

Кроме перечисленных синтаксических особенностей, лежащих в основе разделения письменной и устной речи, письменная речь выработала и соответствующий словарь, который противопоставлен словарю живой разговорной речи и о котором речь будет идти ниже.1

Как было уже указано, в этом типе речи развились различные стили. Стили речи имеются и в устном типе общения. Однако в связи с тем, что устная речь значительно меньше исследована, чем письменная, что она мгновенна, мимолетна, менее объективирована, стили речи в устном типе речи недостаточно изучены.

1 См. раздел «Стилистические функции различных пластов словарного состава английского языка »

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ И ВЫРАЗИТЕЛЬНЫЕ СРЕДСТВА ЯЗЫКА

В лингвистике очень часто пользуются терминами: выразительные средства языка, экспрессивные средства языка, стилистические средства, стилистические приемы. Эти термины иногда употребляются синонимически, иногда же в них вкладывается различное содержание.

Между выразительными (экспрессивными) средствами языка и стилистическими приемами языка трудно провести четкую грань, хотя различия между ними все же имеются.

Под выразительными средствами языка мы будем понимать такие морфологические, синтаксические и словообразовательные формы языка, которые служат для эмоционального или логического усиления речи. Эти формы языка отработаны общественной практикой, осознаны с точки зрения их функционального назначения и зафиксированы в грамматиках и словарях. Их употребление постепенно нормализуется. Вырабатываются правила пользования такими выразительными средствами языка.

Возьмем для примера следующий оборот: Never have I seen such a film. В этом предложении инверсия, вызванная положением наречия never на первом месте в предложении, является грамматической нормой. (Предложение Never I have seen such a film является грамматически неправильным).

Следовательно, из двух синонимических средств выражения I have never seen such a film и Never have I seen such a film второе является грамматически нормализо-

43

ванным средством логического выделения части высказывания.1

Возьмем два других предложения: The Sixth World Youth Festival took place in Moscow и It was in Moscow that the 6th World Youth Festival took place.

Эти два предложения являются своего рода синтаксическими синонимами. Первое предложение в сопоставлении со вторым не несет в себе эмфазы, синтаксическая структура его характеризуется своего рода нейтральностью; второе предложение является эмфатическим; оно использует средства, предусмотренные правилами английского синтаксиса для эмфатического выделения, в данном случае обстоятельственного оборота. Это тоже эмфаза логического характера. Действительно, в английской грамматике говорится, что для логического выделения каких-либо членов предложения можно использовать оборот типа it is (was)... that (who). Этот оборот является выразительным средством языка.

Как будет показано ниже, это выразительное средство языка может быть использовано в каких-то стилистических заданиях, но это не значит, что само средство является стилистическим приемом.

Точно также можно сказать, что существующие в языке пословицы и поговорки являются наличествующими в языке средствами эмоциональной оценки фактов объективной действительности. Их использование в стиле художественной речи, в публицистическом стиле, в стиле научной прозы и т. д. может рассматриваться как использование выразительных средств языка.

Например, в предложении из романа Диккенса "Dombey and Son" "As the last straw breaks the laden camel's back, this piece of underground information crushed the sinking spirits of Mr. Dombey" имеется общенародная пословица: "...the last straw breaks the laden camel's back." Она иеполь-

1 Интересно отметить, что это средство логического выделения возникло как особенность письменного типа речи, но в современном английском языке уже не является достоянием литературно-книжных стилей речи. В живой разговорной речи это логическое выделение может быть, однако, реализовано и в предложении I have never seen such a film. Для этого достаточно интонационными средствами (ударение, изменение высоты тона, растяжка) выделить слово never,

44

зована Диккенсом в определенных стилистических целях, а именно для сравнения.

Пословицы являются лексическим выразительным средством языка. То же можно сказать и о поговорках, всякого рода фразеологических сращениях и т. д.

Все эти средства языка имеют в себе какую-то дополнительную черту, противопоставленную «нейтральным» синонимичным средствам выражения.

Отбор выразительных средств английского языка еще недостаточно проведен, и анализ этих средств еще далеко не закончен. Здесь еще много неясного, так как критерии отбора и анализа еще не установлены. Поэтому среди выразительных средств художественной речи часто упоминают всякого рода эллиптические обороты без учета того, где, в каких условиях и для каких целей они используются. Однако, как было показано выше (см. раздел «Типы речи»), эллиптические обороты — вполне узаконенная норма устной разговорной речи. Предложение типа "Where to?" как вопрос, заданный собеседнику после сообщения последнего "I'm leaving tomorrow", представляет собой норму языка и не является особым выразительным средством языка. Эта норма устного типа речи. Но как мы увидим ниже эллиптический оборот может стать стилистическим приемом при определенных условиях.

Известно, что возбужденная, экспрессивно-окрашенная речь характеризуется не только фрагментарностью и некоторой алогичностью построения, но и повторением отдельных частей высказывания. Такое повторение слов и целых сочетаний в эмоциональной, возбужденной речи является закономерностью. Например:

"By the Lord," he suddenly cried, "you're pale. You — you, Hilma, do you feel well?"

Или:

"No," said Hilma, at length. "I — I — I can say it for myself. I — " All at once she turned to him and put her arms around his neck.

(F. Norris.)

В этих примерах повторение слов выражает эмоционально-возбужденное состояние говорящего. Чаще всего в авторской речи дается указание на такое состояние.

45

Среди разнообразных эмоциональных средств языка имеется целый класс слов, характерной особенностью которого является экспрессивность. Это междометия. Они, выражая через соответствующие понятия чувства говорящего, являются выразительными средствами языка. Их функция — эмоциональная эмфаза.

Все выразительные средства языка (лексические, морфологические, синтаксические, фонетические) являются объектом изучения как лексикологии, грамматики и фонетики, так и стилистики. Первые три раздела науки о языке рассматривают выразительные средства как факты языка, выясняя их лингвистическую природу. Стилистика изучает выразительные средства с точки зрения их использования в разных стилях речи, полифункциональности, потенциальных возможностей употребления в качестве стилистического приема.

Что же следует понимать под стилистическим приемом? Прежде чем ответить на этот вопрос, попытаемся определить характерные признаки этого понятия. Стилистический прием, прежде всего, выделяется и тем самым противопоставляется выразительному средству сознательной литературной обработкой языкового факта. Эта сознательная литературная обработка фактов языка, включая и такие, которые мы назвали выразительными средствами языка, имеет свою историю. Еще А. А. Потебня писал: «Начиная от древних греков и римлян и с немногими исключениями до нашего времени, определение словесной фигуры вообще (без различия тропа от фигуры) (т. е. то, что входит в понятие стилистических приемов — И. Г.) не обходится без противопоставления речи простой, употребленной в собственном, естественном, первоначальном значении, и речи украшенной, переносной».1

Сознательная обработка фактов языка нередко понималась как отклонение от общеупотребительных норм языкового общения. Так Бэн пишет: «Фигурой речи называется уклонение от обыкновенного способа выражаться, с целью усилить впечатление».2

1 Потебня А. А. Из записок по теории словесности. Харьков, 1905 г., стр. 201.

2 Бэн А. Стилистика и теория устной и письменной речи М., 1886, стр. 8

46

В этой связи интересно привести следующее высказывание Вандриеса: «Художественный стиль — это всегда реакция против общего языка; в известной мере — это арго, литературный арго, который может иметь различные разновидности...»1

Аналогичную мысль высказывает и Сейнсбери: «Истинный секрет стиля состоит в нарушении или пренебрежении правилами, по которым строятся фразы, предложения и абзацы». (Перевод наш. И. Г )2

Само собой понятно, что сущность стилистического приема не может заключаться в отклонении от общеупотребительных норм, так как в этом случае действительно стилистическое средство было бы противопоставлено языковой норме. На деле же стилистические приемы используют норму языка, но в процессе ее использования берут самые характерные черты данной нормы, ее сгущают, обобщают и типизируют. Следовательно, стилистический прием есть обобщенное, типизированное воспроизведение нейтральных и выразительных фактов языка в различных литературных стилях речи. Поясним это примерами.

Существует стилистический прием, известный под названием сентенции. Сущность этого приема заключается в воспроизведении характерных, типических черт народной пословицы, в частности ее структурно-семантических характеристик. Высказывание — сентенция имеет ритм, рифму, иногда аллитерацию; сентенция — образна и эпиграмматична, т. е. в сжатой форме выражает какую-либо обобщенную мысль. Например:

"... in the days of old

Men made the manners; manners now make men."

(G. Byron.) Точно так же предложение:

No eye at all is better than an evil eye. (Ch. Dickens.)

по форме и по характеру высказанной мысли напоминает народную пословицу. Это сентенция Диккенса.

1 В а н д р и е с Ж. Язык. Соцэкгиз. М., 1937, стр. 251 — 252. 2Saintsburry G. Miscellaneous essays. Lnd., 1895, p. 85.

47

Таким образом, сентенция и пословица соотнесены между собой как общее и индивидуальное. Это индивидуальное основывается на общем, берет то наиболее характерное, что свойственно этому общему, и на этой основе создается определенный стилистический прием.

Стилистический прием, являясь обобщением, типизацией, сгущением объективно существующих в языке средств, не является натуралистическим воспроизведением этих средств, а качественно их преобразовывает. Так, например, несобственно-прямая речь (см. ниже) как стилистический прием является обобщением и типизацией характерных черт внутренней речи. Однако этот прием качественно преобразовывает внутреннюю речь. Эта последняя, как известно, не имеет коммуникативной функции; несобственно-прямая (изображенная) речь имеет эту функцию.

Необходимо различать использование фактов языка (как нейтральных, так и выразительных) в стилистических целях и уже выкристаллизовавшийся стилистический прием. Не всякое стилистическое использование языковых средств создает стилистический прием. Так, например, в приведенных выше примерах из романа Норриса автор, в целях создания нужного эффекта, повторяет слова I и you. Но этот повтор, возможный в устах героев романа, лишь воспроизводит их эмоциональное состояние.

Иначе говоря, в эмоционально-возбужденной речи повторение слов, выражая определенное психическое состояние говорящего, не рассчитано на какой-либо эффект. Повторение же слов в авторской речи не является следствием такого психического состояния говорящего и ставит своей целью определенный стилистический эффект. Это — стилистическое средство эмоционального воздействия на читателя.1 С другой стороны, использование повторения в качестве стилистического приема нужно отличать от повторов, которые служат одним из средств стилизации.

Так, известно, что устная народная поэзия широко использует повторение слов в разнообразных целях: замедление повествования, придание песенного характера сказу и др.

1 См примеры, данные в разделе «Повторы».

48

Такие повторы народной поэзии являются выразительными средствами живого народного языка. Стилизация и есть непосредственное воспроизведение фактов народного творчества, его выразительных возможностей. Стилистический же прием только опосредствованно связан с наиболее характерными чертами разговорной речи или с формами устного творчества народа.

Интересно, что А. А. Потебня также различает использование фольклорных традиций в повторении слов и словосочетаний, с одной стороны, и повтор как стилистический прием, с другой. «Как в народном эпосе, — пишет он, вместо ссылок и указаний на вышеизложенное — буквальное повторение его (что образнее и поэтичнее); так Гоголь — в пределах периода, когда речь становится более одушевленной, (затем, как манера)...»1.

Здесь обращает на себя внимание противопоставление «одушевленной речи» и «манеры». Под «одушевленной речью», очевидно, надо понимать эмоциональную функцию этого языкового выразительного средства; под «манерой» — индивидуальное использование этого стилистического приема.

Таким образом, многие факты языка могут лежать в основе образования стилистического приема.

К сожалению, еще не все средства языка, имеющие выразительную функцию, подверглись научному рассмотрению. Поэтому целый ряд оборотов живой разговорной речи еще не выделяется грамматиками как нормализованные формы логической или эмоциональной эмфазы.

В связи с этим возвратимся к эллипсису. Представляется более целесообразным эллипсис рассматривать как категорию стилистическую. В самом деле, мы уже говорили, что в диалогической речи мы имеем не опущение какого-либо члена предложения, а его закономерное отсутствие. Иными словами, в живой разговорной диалогической речи нет сознательной литературной обработки фактов языка. Но, будучи перенесены в другую среду, из устно-разговорного типа речи в литературно-книжный, письменный тип речи, такое отсутствие какого-либо члена пред-

1 Потебня А. А. Из записок по теории словесности, Харьков, 1905, стр. 352.

49

ложения является актом осознанным, и поэтому становится фактом стилистики. Здесь не отсутствие, а опущение. Этот прием типизировался в письменной речи, как средство сжатой, эмоционально-окрашенной речи.

Эллиптический оборот, использованный Драйзером в авторской речи, в которой дается оценка выступления судьи — одного из персонажей «Американской трагедии» — стилистический прием: "So Justice Oberwaltzer — solemnly and didactically from his high seat to the jury."

Этот стилистический прием типизирует, усиливает особенности устной речи, применяя их в другом типе речи — письменном.

Можно привести еще один прием типизации выразительных средств языка и создания на основе такой типизации стилистического приема.

Известно, что в языке некоторые категории слов, в особенности качественные прилагательные и качественные наречия могут в процессе употребления терять свое основное, предметно-логическое значение и выступать лишь в эмоциональном значении усиления качества, например: awfully nice, terribly sorry, dreadfully tired и т. д. В таких сочетаниях, при восстановлении внутренней формы слова, обращает на себя внимание логически исключающие друг друга понятия, заключенные в компонентах сочетания. Именно эта черта в типизированной форме вызвала к жизни стилистический прием, получивший название оксюморона. Такие сочетания, как: proud humility (G. Byron), a pleasantly ugly face (S. Maugham) и др. уже являются стилистическими приемами.

В анализе стилистических приемов английского языка мы будем там, где это возможно, пытаться показывать соотношение их с выразительными и нейтральными средствами языка, одновременно указывая на лингвистическую природу этих приемов и их стилистические функции.

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ФУНКЦИИ

РАЗЛИЧНЫХ ПЛАСТОВ СЛОВАРНОГО СОСТАВА

АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА

Для того, чтобы разобраться в словарном богатстве любого языка, необходимо представить его себе в виде более или менее определенной системы, элементы которой должны находиться в какой-то связи, взаимообусловленности, в каких-то закономерных отношениях. Не отрицая общего системного характера языка, как общественного явления, признавая историчность его категорий, некоторые лингвисты, однако, отрицают системный характер лексики. Она представляется им стихийной, как с точки зрения ее возникновения и развития, так и с точки зрения ее современного состояния. Появление новых слов, развитие значений, дифференциация словаря по сферам употребления и по стилистической характеристике, соотношение значения и понятия в слове и целый ряд других проблем, связанных с проблемой слова, настолько разнообразны и разноплановы, что лексика языка на первый взгляд действительно представляется бессистемной.

Но это не так. Конечно системный характер словарного состава языка не может быть столь определенным и четким как система фонематического состава языка. Лексика языка с точки зрения системности, не может также быть уподоблена грамматике языка. Но представлять себе слова как неорганизованные элементы общей системы языка, значит отрицать самую системность языка.

Лексика языка может быть представлена как некая стройная система, в которой различные аспекты слова,

4* 51

как, например, значения, понятия, морфологическая структура, стилистическая характеристика и пр., могут быть организованы как зависимые элементы системы.

Для лингвистической стилистики языка особую важность приобретает классификация словаря по стилистическим признакам и по типам лексических значений.1

Словарный состав современного английского языка, объединяющий все слова языка,прежде всего характеризуется своей разносторонностью. Известно, что в процессе своего развития и формирования национальный английский язык все больше дифференцировался. Эта дифференциация, в частности, нашла свое выражение и в разграничении словаря.

Выше мы говорили о том, что появление письма привело к образованию двух типов речи: письменного (литературно- книжного) и устного (живого разговорного). Словарный состав языка также отражает это деление. Каждый из типов речи вырабатывает специфический для себя лексический пласт, внутри которого происходит дальнейшая дифференциация. Это, конечно, не значит, что всю лексику английского языка можно разделить на слова, употребляемые только в разговорной речи, и, употребляемые только в письменном типе речи. Большинство слов современного английского языка являются общеупотребительными (мы будем условно называть слова, которые не имеют четко выраженной стилистической характеристики, словами с нейтральной стилистической окраской). Они в равной степени могут быть использованы как в литературно-книжной (письменной) речи, так и в живом устном общении (разговорной речи).

Однако, именно на фоне такой нейтральной лексики современного английского языка особенно выделяются

1 Некоторый лексикологический аспект исследования необходим и в стилистике. Поэтому лингвистическая стилистика неизбежно должна вторгнуться в чужую область. Однако, как будет показано ниже, метод рассмотрения вопросов и классификация явлений в курсе стилистики отличаются от метода лексикологического анализа фактов языка.

52

слова, которые получают характеристику либо «литературно-книжные», либо «разговорные».

Это можно проиллюстрировать следующей сравнительной таблицей синонимов.

а) разговорная

б) лексика с нейтраль-

в) литературно-книж-

лексика

ной стилисти-

ная лексика

ческой окраской

kid . • . .

child ....

infant

chap

fellow "

associate

dad (daddy) . . .

father

parent (ед. ч.)

get out, . . . .

go away ...

retire

to run away . . .

to flee

to kill ......

to slay

to attack

to assail

to think . ...

to deem

meal

repast

rest

repose и т. д.

Как видно из этой сопоставительной таблицы, различия между разговорной и нейтральной лексикой, с одной стороны, и нейтральной и литературно-книжной лексикой, с другой, прежде всего выражаются в эмоциональной окраске. Разговорный слой лексики часто имеет определенную эмоциональную окраску, иногда настолько значительную, что создаются условия для возникновения эмоциональных значений, например, get out и go away. Литературно-книжная лексика тоже, в некоторых случаях, имеет эмоциональную окраску — приподнятости, возвышенности, торжественности и. т. д. Эмоциональная окраска обычно появляется как в разговорных словах, так и в литературно-книжных, если они синонимичны, т. е. в сопоставлении друг с другом и с нейтральной лексикой. Но есть и такие разговорные слова, которые лишены эмоциональной окраски. Их отличие от других пластов словаря определяется, кроме различия в сфере употребления, структурно-морфологическими особенностями и семантическими оттенками.

Разговорный слой лексики и противопоставленный ему книжно-литературный слой лексики — категории исторические. Те слова и выражения, которые в одну эпоху от-

53

носятся к разговорной лексике, в другую становятся общеупотребительной лексикой с нейтральной окраской или даже переходят в разряд литературно-книжной лексики. И, наоборот, то, что в какую-либо эпоху является литературно-книжной лексикой, в последующие эпохи может перейти в разряд нейтральных или разговорных слов. Например, такие сокращенные формы, как 'neath, o'er, e'en, e'er и др. в XVII-XVIII вв. являлись формами живой разговорной речи, а полные формы этих слов — beneath, over, even, ever рассматривались как литературно-книжные образования. В современном английском языке такие сокращенные формы были вытеснены из разговорной речи полными формами, и сокращенные формы остались лишь в сфере литературно-книжного употребления, а именно в сфере поэтической лексики. В этой связи интересно отметить, что в XVII веке, когда употребление конверсии было в некоторой степени ограничено литературными нормами, Драйден использовал этот прием словообразования в целях создания «разговорных слов» для речевой характеристики персонажей. Таким образом, Драйден использовал конверсию в XVII веке так, как в позднейшие периоды XIX-ХХвв. некоторые писатели используют жаргонизмы и диалектизмы.

Не следует думать, что все книжно-литературные слова имеют синонимы нейтральные или разговорные Научные термины и общественно-политическая лексика вообще таких синонимов не имеют.

Важно иметь в виду основное различие, которое существует между литературно-книжным и живым разговорным слоями лексики. Когда литературно-книжная лексика используется в общении неофициального характера, она приобретает специфический характер, т. е. начинает выполнять стилистические функции. Так, например, речевой портрет мистера Микобера из произведения Диккенса "David Copperfield" создается типизированным использованием литературно-книжной лексики (а также и другими чертами письменного типа речи) в обычной бытовой ситуации:1

1 Все литературно-книжные слова и сочетания выделены мною курсивом. — И. Г..

54

"My dear Copperfield," said Mr. Micawber., "this is luxurious. This is a way of life which reminds me of the period when I was myself in a state of celibacy, and Mrs. Micawber had not yet been solicited to plight her faith at the Hymeneal altar."

"He means, solicitated by him, Mr. Copperfield," said Mrs. Micawber, archly. "He cannot answer for others."

"My dear," returned Mr. Micawber with sudden seriousness, "I have no desire to answer for others. I am too well aware that when, in the inscrutable decrees of Fate, you were reserved for me, it is possible you may have been reserved for one destined, after a protracted struggle, at length to fall a victim to pecuniary involvements of a complicated nature. I understand your allusion, my love, I regret it, but I can bear it."

"Micawber!" exclaimed Mrs. Micawber, in tears. "Have I deserved this! I, who never have deserted you; who never will desert you; Micawber!"

"My love," said Mr. Micawber, much affected, "you will forgive, and our old and tried friend Copperfield will, I am sure, forgive the momentary laceration of a wounded spirit, made sensitive by a recent collision with the Minion of Power — in other words, with a ribald turncock attached to the waterworks — and will pity, not condemn its excesses."

В письменном типе речи в английском языке выделяются а) общая литературно-книжная лексика и б) функциональная литературно-книжная лексика.

В устном типе речи в английском языке выделяются а) обще-литературная разговорная лексика и б) нелитературный слой слов.

ОБЩАЯ ЛИТЕРАТУРНО-КНИЖНАЯ ЛЕКСИКА

Разрыв между живой разговорной речью и письменным (литературно-книжным) типом речи более всего, на всех этапах развития, проявлялся в словарном составе. Общая литературно-книжная лексика современного английского языка характеризуется значительным количеством слов латинского и французского происхождения (книжного заимствования). Их семантические границы значительно более четко очерчены, чем соответствующие синонимы живой разговорной речи, и, поэтому, они обеспечивают более точное выражение мысли.

Контрастность общей литературно-книжной лексики и разговорной лексики часто используется для достижения желаемого стилистического эффекта. Так в рассказе

55

О. Генри "By Courier" противопоставление общей литературно-книжной лексики разговорной (значительно приправленной нелитературными формами речи и усиленной образными выражениями) приобретает особую стилистическую функцию — подчеркнуть различие в социальном положении героев рассказа:

"Tell her I am on my way to the station, to leave for San Francisco, where I shall join that Alaska moose-hunting expedition. Tell her that, since she has commanded me neither to speak nor to write to her I take this means of making one last appeal to her sense of justice, for the sake of what has been. Tell her that to condemn and discard one who has not deserved such treatment, without giving him her reason or a chance to explain is contrary to her nature as I believe it to be."

"He told me to tell yer he's got his collars and cuffs in dat grip for a scoot clean out to 'Frisco. Den he's goin' to shoot snowbirds in de Klondike. He says yer told him not to send 'round no more pink notes nor come hangin' over de garden gate, and he takes dis mean (sending the boy to speak for him — И. Г.) of putting yer wise. He says yer referred him like a has-been, and never give him no chance to kick at de decision. He says yer swiped him, and never said why."

Аналогичный пример можно привести из пьесы Б. Шоу "Fanny's First Play", где живая разговорная речь противопоставлена строгой, точной, литературно-книжной речи. Здесь контрастность достигается только лексическими средствами:

Dora: Oh Ive let it out. Have I! (Contemplating Juggins approvingly as he places a chair for her between the table and the sideboard) But hes the right sort: I can see that. (Buttonholing him). You won't let on downstairs, old man, will you?

Juggins: The Family can rely on my absolute discretion.

Дора употребляет слова разговорного слоя лексики. В речи Джагинса выбор слов характеризуется нейтральной и литературно-книжной окраской.

Вот пример, в котором сопоставление разговорных слов и литературно-книжных в сочетании с другими особенностями двух типов речи, показывает как письменная речь служит уточнению выраженной мысли:

A grin twitched George's pallid lips.

"Make me a codicil. You'll find paper in the dressing-table drawer" . . .

56

The words came with a hoarse relish. "My three screws to young Val Dartie, because he's the only Forsyte that knows a horse from a donkey." A throaty chuckle sounded ghastly in the ears of Soames.

"What have you said?"

Soames read: "I hereby leave my three racehorses to my kinsman Valerius Dartie, of Wansdon, Sussex, because he has special knowledge of horses."

(J. Galsworthy. The White Monkey )

Некоторые литературно-книжные слова современного английского языка отчетливо выделяются своим специфическим книжно-литературным характером. Таковы , например, concord, harmony, dispute, auxiliary, opponent, volition, antagonism, calamity, partaking (ср. to take part), exemption, susceptibility, morosity, in accordance with, assiduity, alacrity, succour и др.

К книжно-литературной лексике относится также и значительное количество фразеологических сочетаний. Так, например, явно книжными являются следующие фразеологические единицы: to pass the Rubicon; with regard, by virtue of, to lose an opportunity, to speak at great length, to lend assistance, to draw a lesson, responsibility rests и др.

Многие из слов и фразеологических единиц, относящихся к литературно-книжной лексике, могут употребляться и в живом непосредственном общении. От этого они не перестают быть литературно-книжными словами. Это — проникновение литературно-книжной лексики в сферу живой разговорной речи. Если такое проникновение приобретает систематический характер, то литературно-книжная лексика постепенно «нейтрализуется».

Неумеренное пользование литературно-книжной лексикой в живой разговорной речи ощущается как диссонанс и используется в особых стилистических заданиях. (См. речь Микобера, приведенную на стр. 55)

ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРНО-КНИЖНАЯ ЛЕКСИКА

Функциональная литературно-книжная лексика представляет собой неоднородные группы слов, различаемые по служебной функции, которую слова несут в различных стилях речи.

57

К ним относятся термины, варваризмы, поэтизмы, архаические слова и литературные неологизмы. Все эти группы слов в процессе употребления в разных стилях речи приобрели свою, специфическую стилистическую характеристику. Так термины, преимущественно используемые в стиле научной прозы, в английской лексикологии даже называются «учеными словами» (scientific words); поэтизмы называются так потому, что преимущественно употребляются в поэзии; варваризмы и архаизмы тоже ограничены в сферах употребления и приобретают определенные стилистические функции.

Рассмотрим некоторые особенности этих групп словарного состава английского языка.

Термины

В функциональной литературно-книжной лексике значительное место занимает слой, который носит обобщенное название термины. Как известно, термины — это слова, которыми обозначают вновь появляющиеся понятия, связанные с развитием науки, техники и искусства. Термины в основном лишены эмоционального значения, хотя и могут в отдельных случаях приобретать в тексте определенную эмоциональную окраску. Кроме того, термины характеризуются моносемантичностью. По своей природе они оказывают большее сопротивление процессу обрастания дополнительными значениями.

Сфера употребления термина — стиль научной прозы. Однако не следует думать, что термины являются принадлежностью только этого стиля речи. Они широко используются и в других стилях речи, как, например, в газетно-публицистическом, в художественном, в официально-деловом и в др. Назначение терминов в других стилях речи отличается от того, которое они имеют в научной литературе. В стиле научной прозы термины употребляются для обозначения нового понятия, возникшего в результате исследований, экспериментов и т. д.

Употребление терминов в других стилях речи связано уже с конкретными задачами высказывания. Так, медицинская терминология в романе Кронина "The Citadel"

58

используется как для создания соответствующего колорита, так и для других целей. Термины в этом романе можно разделить на две группы — термины общеизвестные, широко употребляемые и термины неизвестные. К общеизвестным терминам относятся такие, как cyst, typhoid, pneumonia. Но для речевой характеристики героев, особенно, когда разговор идет в кругу специалистов, автор вводит неизвестные термины, значение которых непонятно читателю. К этим терминам относятся такие как nystagmys, abdominal и т. д. Неизвестные термины автор поясняет, но не всегда. Так, термин abdominal становится понятным читателю, т. к. он относится к тому же заболеванию, которое было названо cyst. Значение слова enteric Кронин поясняет словом typhoid. Однако гораздо шире автор использует вместо терминов речи, например, beat knee, cut fingers и т. д.

В художественном произведении используются термины, дающие самое общее представление о фактах общественной, производственной, научной и др. деятельности, которая описывается художником. Эти термины не являются результатом логических, следующих друг за другом доказательств. Они выступают здесь лишь в качестве характеристики явления и служат одним из средств создания необходимого колорита. Например:

There was a long conversation — a long wait. His father came back to say it was doubtful whether they could make the loan. Eight per cent, then being secured for money, was a small rate of interest, considering its need. For ten per cent Mr. Kugel might make a call-loan. Frank went back to his employer, whose commercial choler rose at the report.

(Th. Dreiser. The Financier.)

Слова call-loan, loan и сочетания to secure for money, rate of interest представляют собой почти общеизвестные финансовые термины. Во всяком случае, их смысловая структура настолько прозрачна, что не требует каких-либо дополнительных пояснений. Так, термин call-loan это такой заем, который должен быть погашен при первом требовании (call); rate of interest и loan почти детерминизированы и несут терминологическую функцию лишь в ряду других финансовых терминов.

59

Таким образом, если термины в научной прозе являются наиболее распространенным средством выражения научных понятий и несут научно-познавательную функцию, то в художественной прозе они несут особую функцию, стилистическую. Иногда термины в художественных произведениях используются и в качестве средств речевой характеристики героев. В этом случае научные и технические термины выступают как условные приемы косвенного описания среды, обстановки, интересов персонажей произведения. Знаменательно то, что читателю для понимания текста даже не обязательно точное знание содержания этих терминов. В некоторых случаях специальная терминология в прямой речи героев создает не столько речевой портрет, сколько сатирический эффект. Например:

"What a fool Rawdon Crawley has been," Clump replied, "to go and marry a governess! There was something about the girl, too."

"Green eyes, fair skin, pretty figure, famous frontal development," Squills remarked. (Курсив наш — И. Г.)

(W. M. Thackeray. Vanity Fair.)

медицинский термин frontal в сочетании со словом development образует здесь перифрастический оборот с эвфемистическим и сатирическим оттенком.

Такое же использование научных терминов из области генетики мы находим в романе Голсуорси "The Man of Property", где молодой Джолион, сравнивая семейство Форсайтов с миром животных, использует термины в развернутой метафоре.

"I should like," said young Jolyon, "to lecture on it: Properties and quality of a Forsyte. This little animal, disturbed by the ridicule of his own sort, is unaffected in his motions by the laughter of strange creatures (you or I). Hereditarily disposed of myopia, he recognises only the persons and habitats of his own species, amongst which he passes an existence of competitive tranquillity?"

В этом отрывке появление терминов в сатирической функции вызвано метафорическим употреблением глагола to lecture.

Основным условием стилистического использования терминов является четкое выявление терминологического значения. Иными словами, предпосылкой для стилистического использования термина является его полная соот-

60

несенность с одним, и только с одним терминологическим рядом.

Как известно, в образовании термина и в его дальнейшей судьбе действуют два процесса, а) процесс образования нового термина из общеупотребительного словаря, латинских и греческих морфем, заимствований и б) постепенная детерминологизация, т. е. как это видно из самого обозначения процесса — постепенная утрата терминологического значения, обрастание пучком производных значений, расшатывание монолитности его смысловой структуры. Так, например, известно, что слова atmosphere (lively atmosphere), the missing link (зоологический термин, введенный Дарвином для обозначения вида, переход ного от человекообразных обезьян к человеку, применяемый также для характеристики людей) детерминологизировались. Такие слова, как telephone, radio, electricity и т. п. совершенно потеряли свою терминологическую окраску.

В истории развития английского языка, как известно, морские термины очень легко детерминологизировались. Это явление связано с конкретной историей английского народа, его положением как островного народа и того места, которое судоходство и навигация вообще занимали в жизни английского народа. Некоторые навигационные термины настолько детерминологизировались, что входят в общий фразеологический фонд английского языка.

Использование таких детерминологизированных слов и словосочетаний может иметь стилистический эффект лишь в случае насильственного восстановления в них терминологичной окраски.

Поэтизмы и редко-употребительные слова

Особую роль в литературном языке, в его литературно-книжной разновидности (в письменном типе речи), играют слова и фразеологические сочетания, известные под названием поэтизмов. Под это понятие часто подводят также слова высокой, торжественной окраски. Сам термин «поэтизм» показывает на ограниченность употребления слов определенным стилем языка, а именно стилем художественной речи.

61

Противопоставление языка поэзии языку прозы не в плане ритмико-фонетических и образных особенностей каждого из этих видов литературной речи, а в плане особого словаря, якобы свойственного поэзии, имеет свою историко-литературную традицию.

Особая лексика и фразеология поэтических произведений, которая, якобы, призвана поддерживать особый ореол поэзии, имеет тенденцию к отрыву от общеупотребительного словаря национального языка. Поэзия со времен классицизма в Англии рассматривалась представителями буржуазно-аристократических кругов как искусство для немногих, для избранных. Эта поэзия выдвинула целый ряд канонов, которым, как неким обязательным нормам, должны были следовать поэты. Среди этих канонов, пожалуй, самым важным считалось особое словоупотребление. Застывшие образы, условная морфологическая трактовка обычных понятий действительности требовали от языка поэзии традиционных эпитетов архаической лексики, фразеологических штампов.

Акад. Виноградов так характеризует роль поэтизмов в языке: «... паутина «поэтических» слов и образов облекает действительность, «стилизуя» ее под заданные литературные нормы и каноны. Слово оторвано от реального предмета. Вовлеченные в систему литературных стилей, слова здесь подбирались и группировались в образы, в фразеологические серии, которые застывали, шаблонизировались и становились условными символами тех или иных явлений или характеров, тех или иных идей или представлений».1

Поэтизмы представляют собой неоднородный пласт слов современного английского языка, включающий и архаизмы, которые оживляются поэтами в особых стилистических заданиях (см., например, использование таких слов, как whilome, ne, leman и многих других в первых строфах первой песни «Чайльд-Гарольда». К этим архаическим поэтизмам относятся также устаревшие для современного английского языка формы, как, например, формы 3-го лица единственного числа настоящего време-

1 Виноградов В. В. Стиль Пушкина. Гос. изд. худ. лит-ры. 1941, стр. 8-9.

62

ни -eth (casteth)1 и слов, одно из значений которых устарело. Так, например, в предложении "Deserted is my own good hall, its hearth is desolate" (G. Byron. Child Harold) — слово "hall" имеет значение palace — дворец, замок, дом — значение, которое сейчас является архаическим.

Приведем несколько примеров наиболее употребительных поэтизмов английского языка. Существительные: billow (wave), swain (peasant), main (sea). Прилагательные: yon (there), staunch (firm), hallowed (holy). Глаголы: quit (leave), fare (walk), trow (believe). Предпочтительно употребляются сильные формы прошедшего времени: wrought (worked), bade (bid), clad (clothed). Наречия: haply (perhaps), oft (often), whilome (formerly). Местоимения: thee, ye, aught (anything), naught (nothing). Союзы: albeit 'although), ere (before) o'er (over) и др.

Кроме архаизмов к поэтизмам относятся слова, которые, благодаря частому употреблению в поэзии, не стали архаизмами, т. е. не устарели в своем употреблении, а выкристаллизовались как определенная поэтическая терминология. Иными словами, их можно рассматривать как поэтические термины. К таким словам надо отнести слова bard поэт, woe горе, billow волна, steed и charger конь и др.

К поэтизмам можно отнести и некоторые слова диалектальные, как, например, причастие прошедшего времени от глагола — shend — shent в значении потерянный, обесчещенный, разоренный; или rest в диалектальном значении остановить, остановиться, например: "...where he shall

1 Интересно, что в поэзии первой половины XVI века 3-е лицо глаголов в индикативе настоящего времени с окончанием -s более употребительно, чем в прозе этого же периода. Уайлд считает, что использование формы на -s диктовалось ритмическими соображениями в поэзии. И поэтому употребление формы на -eth в современной поэзии также определяется требованиями ритма. Нам представляется такое объяснение неправильным; если в отдельных случаях использование той или иной формы и было связано с требованиями ритма, оно не определяет общей тенденции в использовании одной или другой формы. Более правдоподобной представляется мысль о том, что использование более редкой, малоупотребительной формы вызвано желанием придать поэтическому языку особую приподнятость и торжественность.

63

rest him on his pilgrimage." Такие формы как yea вместо yes, nay вместо по также могут рассматриваться как диалектальные слова, используемые в качестве поэтизмов.

Далее, к поэтизмам необходимо отнести и слова, которые можно назвать редко-употребительными. Это обычно слова заимствованные в разные периоды из французского, латинского и др. языков, как, например, robe, garment, apparel, adieu, joyaunce, pleasaunces, reverie, circumambient, matin, perchance и др.

К поэтизмам также необходимо отнести и некоторые неологизмы, созданные классиками английской поэзии и оставшиеся в сфере их индивидуального употребления. Чаще всего это сложные слова. Приведем несколько примеров таких сложных слов из произведений Байрона: goar-faced, dew-drops, sea-mew, long-reluctant, wave-reflected, dark-glancing (daughters), sea-girt (citadel), blood-red, awe-struck (world) и многие другие.1

Поэтизмами или поэтической фразеологией также называют слова и обороты, возникшие в результате перифрастического отображения реальной действительности.

Сферой употребления поэтизмов является не всякая поэзия национального английского языка, а поэзия определенных литературных течений, определенных исторических этапов развития литературного языка. Наибольшее использование поэтизмов мы наблюдаем в литературных течениях классицизма и романтизма. Именно поэты-классицисты рассматривали поэзию как «искусство для избранных», и наличие в ней особых слов, поддерживающих эту поэтическую традицию классицизма, являлось нор-

1 Создание таких сложных слов, надо полагать, в значительной степени способствовали ранние переводы «Илиады» и «Одиссеи» Гомера на английский язык (ср. в русском языке — быстропенный, многоопытный, богоподобный, розоперстый, длинноогромный и т. п.). Особое влияние на Байрона и других поэтов оказал Мильтон. Большое количество поэтизмов появляется в английском языке в XVI веке в «аристократической» поэзии Спенсера, Лилли и других. Бен Джонсон, критикуя Спенсера за неумеренное использование поэтизмов в (основном архаических слов), заявил, что "Spencer in affecting the ancients writ no language." («Подражая древним, Спенсер вообще писал на каком-то неизвестном языке»). За то же критиковал Спенсера Сидней.

64

мой. Поэты-романтики не только пользуются поэтизмами, полученными «в наследство» от поэтов-классицистов, но развивают и обогащают словарный состав английского языка новыми поэтизмами.

В произведениях поэзии классицизма и романтизма поэтические слова и выражения часто выполняют стилистическую функцию украшения языка поэзии. Однако, у каждого поэта функция поэтизмов зависит от конкретного содержания высказывания. И тем не менее, можно наметить общие функциональные черты поэтизмов. Так, например, у романтиков функции поэтизмов находятся в общем соответствии с их мировоззрением, с их основными идейно-литературными устремлениями. Поэтизмы у романтиков способствуют выявлению того настроения поэта, которое характеризуется отходом от реальной действительности, уединением, титанизмом, одиночеством и т. п.

В приведенных ниже двух строфах поэмы Байрона «Чайльд Гарольд» выделенные нами курсивом слова и словосочетания могут служить иллюстрацией поэтизмов, свойственных английским романтикам начала XIX в. (Курсив наш — И. Г.)

XLVI.

But all unconscious of the coming doom,

The feast, the song, the revel here abounds;

Strange modes of merriment the hours consume,

Nor bleed these patriots with their country's wounds;

Nor here War's clarion, but Love's reback sounds;

Here Folly still his votaries inthralls;

And young-eyed Lewdness walks her midnight rounds;

Girt with the silent crimes of Capitals,

Still to the last kind Vice clings to the tott'ring walls.

XLVII.

Not so the rustic — with his trembling mate.

He lurks, nor casts his heavy eye afar,

Lest he should view his vineyard desolate,

Blasted below the dun hot breath of War.

No more beneath soft Eve's consenting star

Fandango twirls his jocund Castanet:

Ah, monarchs! could ye taste the mirth ye mar,

Not in the toils of Glory would,ye fret;

The hoarse dull drum would sleep, and Man be happy yet!

5-323 65

В результате беспощадной борьбы, которая была объявлена поэтами-реалистами неумеренному употреблению традиционной поэтической фразеологии, поэтизмы начали играть другую роль, использоваться в иной стилистической функции, а именно в функции сатирической.

В качестве примера приведем следующую строфу из «Дон Жуана» Байрона, где, как известно, реализм поэта проявился наиболее ярко:

But Adeline was not indifferent; for

(Now for a common-place!) beneath the snow,

As a volcano holds the lava more

Within — et cetera. Shall I go on? — No!

I hate to hunt down a tired metaphor,

So let the often-used volcano go.

Poor thing! How frequently, by me and others,

It hath been stirr'd up till its smoke quite smothers!

Слово volcano употреблено здесь в переносном значении «бурные страсти». Значение, которое это слово получает в развернутом метафорическом употреблении, бесспорно принадлежит к английским поэтизмам, свойственным романтическому методу. По существу говоря, здесь нет поэтизма в собственном смысле этого термина. В качестве поэтизма здесь выступает привычная метафора. Недаром Байрон называет вулкан the often-used volcano.

Сатирическая функция поэтизмов реализуется в том случае, когда поэтизм стоит рядом со словами стилистическая характеристика которых противопоставлена поэтизмам.

Близко к поэтизмам стоят редко употребительные, литературно-книжные слова. Они появляются в торжественных ораторских речах и заумных эссе на абстрактно-философские темы. Их можно встретить, иногда в большом количестве, в передовых статьях английских газет The Times и Mancheker Guardian, на страницах журналов Economist, Spectator и некоторых других. Они являются словарными раритетами и поэтому неудивительно, что в подлинно художественных, реалистических произведениях встречаются редко. В одном из книжных обозрений журнала Spectator в качестве ультра-модных слов такого типа приводятся ambience, ambivalent, opaque, viable и другие.

66

Лексические и морфологические архаизмы

В Большой Советской Энциклопедии изд. 1953 года архаизмы определяются следующим образом:

«Архаизм (греч.) — слово или выражение, устаревшее и переставшее употребляться в обычной речи. Чаще всего используется в литературе как стилистический прием для придания речи торжественности и для создания реалистического колорита при изображении старины». Далее говорится, что «архаизм в качестве поэтического средства наблюдается и в лексике, и в морфологии, и в синтаксисе».

В основном можно согласиться с этим определением. Однако функция архаизмов значительно более разнообразны, чем те, которые в нем указаны. Кроме того, и само понятие «архаизм» нуждается в некотором уточнении.

Дело в том, что этот термин объединяет разнородные понятия. К архаизмам относят слова и выражения, которые устарели и не используются в современной речи потому, что имеют соответствующие «современные» синонимы, как например, whilome — formerly, swain — peasant, methinks — it seems to me, yon — there, habit — dress, to trow — to think и т. д. С другой стороны, к архаизмам относят такие слова, которые синонимов не имеют потому, что понятия, выражаемые этими словами, перестали играть какую бы то ни было роль в современной жизни общества. Например, в русском языке такие слова, как щит, булат, дань, терем, кольчуга; в английском языке; gorget, mace, thane, yeoman, goblet, baldric и т. д. Эти слова не исчезают из словарного состава языка, они только ограничены в своем употреблении сферой исторических романов, очерков и исследований по истории соответствующих периодов. Такие слова называются историзмами.

Среди собственно архаизмов, имеющих синонимы в современном языке, надо сделать различие между словами, которые уже полностью устарели и поэтому подчас непонятны членам коллектива, говорящим на данном языке, и такими архаизмами, которые находятся в стадии устаревания. Их значения понятны, однако, они уже почти не употребляются.

5* 67

Таким образом, представляется целесообразным архаизмы разделить на слова старинные или забытые, которые представляют собой термины старины и воскрешаются только в особых стилистических целях в современном литературном языке, и слова устарелые, т. е. еще не потерявшие своего значения в системе лексики современного литературного языка.

К архаизмам нужно отнести и устаревшие формы слова, хотя последние должны рассматриваться не в разделе лексики, а в разделе морфологии. Однако, поскольку сама форма слова придает определенный архаический оттенок всему слову и поэтому часто употребляется в стилистических целях, мы рассматриваем их вместе с архаизмами лексическими.

Каковы же функции архаизмов и историзмов? Как правильно было указано в цитированном выше определении энциклопедического словаря, архаизмы и историзмы часто употребляются в художественных произведениях для создания реалистического колорита при изображении старины. В научно-историческом очерке использование историзмов не несет какой-либо особой стилистической функции, а выступаем в качестве определенных терминов данной области науки.

Функция архаизмов, как функция создания реалистического колорита в художественном произведении по-разному используется авторами исторических романов. В «Письме начинающему автору» А. Н. Толстой пишет: «Исторические герои должны мыслить и говорить так, как их к тому толкает их эпоха и события той эпохи. Если Степан Разин будет говорить о первоначальном накоплении, то читатель швырнет такую книжку под стол и будет прав. Но о первоначальном накоплении, скажем, должен знать и должен помнить автор, и с той точки зрения рассматривать те или иные события»1.

Из правильной мысли А. Н. Толстого можно сделать неправильный вывод о том, что герои исторических романов должны «говорить так, как их к тому толкает их эпоха и события той эпохи». Если бы герои исторических романов действительно говорили бы языком той эпохи,

1 Толстой А. Н. Поли. собр. соч., т. 13, стр. 593.

68

которая описывается художником, то, естественно, читатель бы тоже швырнул эту книжку под стол, так как не был бы в состоянии ее понять. Дело именно в том, что герои исторических романов говорят на современном литературном языке, а умело применяемые авторами архаизмы и создают ощущение эпохи. Трудность использования архаизмов для создания исторического колорита особенно остро чувствовал А. С. Пушкин. В своей статье «Юрий Милославский, или русские в 1612 г», Пушкин пишет: «Вальтер Скотт увлек за собой целую толпу подражателей. Но как они все далеки от шотландского чародея! подобно ученику Агриппы, они, вызвав демона старины, не умели им управлять и сделались жертвами своей дерзости».1

Действительно, Вальтер Скотт был непревзойденным мастером исторического романа и с исключительной тонкостью и уменьем пользовался архаизмами как средством стилизации. Принципы, которыми он пользуется при отборе архаизмов для создания исторического колорита, сформулированы им самим следующим образом: язык автора не должен быть исключительно устарелым и непонятным, но автор должен по возможности не допускать слов и оборотов речи чисто современного происхождения. Одно дело использовать язык и чувства, равно свойственные и нам и нашим предкам, пишет В. Скотт, другое — навязывать им переживания и речь, характерные только для их потомков.

Следуя этим принципам, Вальтер Скотт не копирует язык прошлых эпох. Он ограничивается сравнительно небольшим количеством архаичных слов и выражений, причем большинство этих слов и выражений относятся к устарелым, а не к старинным словам. Например: methinks, haply, in troth, nay, travail, repast и др. Если Вальтер Скотт использует старинные слова, то есть такие, которые могут быть непонятны читателю по самой природе старинных слов, то он обычно отбирает такие, в которых не все значения являются старинными. Например: menial слуга, doom приговор, equipage свита и др. Чаще всего

1 П у ш к и н А. С. Полное собр. соч. в 16 томах. Изд. АН СССР, 1937, т. II, стр. 92.

69

такие старинные и устарелые слова используются автором в прямой речи персонажей. Наиболее часто для такой цели используются морфологические архаизмы: формы глагола wrought, clad, state, местоимения — thee, though, thy, ye, окончание -t для второго лица единственного числа настоящего времени — shalt, wilt, art, -(e)st (thinkest, makest, canst).1

Кроме уже указанных стилистических функций архаизмов перечислим и другие функции, в которых архаизмы выступают в различных стилях речи. Прежде всего необходимо упомянуть о стиле деловых документов (законоположения, кодексы, деловые письма и проч.), в которых в современном английском языке нередко употребляются архаические слова и выражения. Здесь функция использования архаизмов совершенно другая, чем та, которая была только что описана применительно к стилю художественной литературы. Функцию архаизмов в этом стиле речи можно было бы условно назвать терминологической функцией. Дело в том, что б стиле деловых документов современного английского языка, для которых основной целью является достижение договоренности между двумя или более сторонами, особое значение приобретает соответствие средств выражения, используемых в этих документах, с теми, которые используются в соответствующих юридических документах, законах, кодексах.

Известно, что английская юриспруденция отражает наиболее архаические стороны общественных отношений. Англичане заявляют, что многие их законы не менялись в течение последних 600 лет. Естественно поэтому, что в языке английских законов встречается большое количество архаических слов и выражений.

Язык различных юридических документов, деловых писем, договоров, соглашений и проч., стремясь максимально приблизиться к языку законов, пестрит этими же архаизмами.

Такие слова и словосочетания, как hereinafter named, beg to inform, aforesaid, hereby, therewith и др. являются архаизмами с терминологической функцией.

1 В целях стилизации В. Скотт широко использует также и архаические формы синтаксиса.

70

Есть еще одна функция архаизмов — это функция косвенного отображения особенностей иностранной речи. В этой функции используются формы второго лица единственного числа личного местоимения и соответственно форма глагола. Например: "How thou art sentimental, maman!" (J. Galsworthy.)

Здесь с помощью архаизма передаются особенности французской речи, создается необходимое автору представление о том, что разговор между персонажами ведется не на английском, а в данном случае на французском языке. Такая функция английских архаизмов, естественно, ограничена только местоимениями второго лица и соответственно окончаниями глаголов в этом лице. Она связана с конкретным историческим ходом развития норм современного английского литературного языка, в котором формы второго лица единственного числа не употребительны.

Архаизмы могут служить и для выявления насмешливо-иронического отношения говорящего к предмету высказывания, а также выполнять функцию сатирическую, как например в следующем предложении из пьесы Б. Шоу «Как он лгал ее мужу»: "Perfect love casteth off fear", где высокопарность выражения молодого поэта-влюбленного не соответствует ситуации, в которой делается признание.

Архаизмы, используемые для придания речи высокой торжественности, патетического тона были рассмотрены нами как поэтизмы.

Иностранные слова и варваризмы

В словарном составе английского языка имеется значительное количество слов, заимствованных из других языков, которые на разных этапах развития литературного английского языка играли более или менее заметную роль в его становлении. В отдельные периоды развития английского языка эти слова, под влиянием пуристических устремлений законодателей языковой нормы рассматриваются как чужеродные элементы; их употребление в литературном языке оценивается как вторжение враждебных

71

элементов в национальный язык, их использование подвергается запрету.1

Известно, что больше половины слов современного английского языка составляют слова романского и латинского происхождения. Многие из этих слов так прочно вошли в словарный состав английского языка, что с точки зрения современного состояния языка не рассматриваются как чужеродные. Например, table, chair, conversation, umbrella, telephone, television и др. Другое дело такие слова как apropos, pas, bouquet, en route. Несмотря на то, что в ограниченных сферах употребления эти слова используются часто, они до сих пор ощущаются как иностранные заимствования, не утратившие своего иностранного облика. Некоторая часть таких иностранных слов выделяется в особую стилистическую категорию, которая носит название варваризмов. Это обычно слова, которые существуют в языке без надобности, так как имеют точные эквиваленты (синонимы) в заимствующем языке. В качестве иллюстрации можно привести следующие варваризмы и их апробированные общественным употреблением синонимы общелитературного языка: chagrin (vexation); chic (stylish); bon mot (a clever or witty saying) и др.

Необходимо сделать различие между варваризмами и собственно иностранными словами, используемыми иногда в языковой ткани художественных произведений в разных стилистических целях. Варваризмы, в отличие от иностранных слов, входят в словарный состав языка, хотя и находятся на его периферии. Иностранные слова не фиксируются словарями, в то время, как варваризмы находят свое место в полных английских словарях в качестве лексических единиц словарного состава.2

Обычно иностранные слова и варваризмы в художественных произведениях выделяются курсивом.

Однако нельзя рассматривать как варваризмы некоторые иностранные заимствования, которые существуют в английском языке специально для объяснения фактов

1 См. об этом в разделе «Некоторые сведения о развитии английского литературного языка».

2 Многие английские словари не выделяют варваризмы из массы иностранных слов, заимствованных в разные периоды.

72

и явлений действительности других стран. Русские слова, заимствованные английским языком, ukase, oudarnick, soviet, kolkhoz и др. никак не могут рассматриваться как варваризмы, потому что они объясняют конкретные факты, чуждые английской действительности. Эти слова заимствуются в качестве соответствующих терминов. Следовательно, это такие слова, которые существуют в современном литературном английском языке не как «слова без надобности». Потребность в них вызывается самым фактом культурных связей с Советским Союзом.

Варваризмы в словарном составе английского языка имеют свои специфические особенности, связанные, как указывалось выше, с характером развития словарного состава английского языка. Многие из иностранных слов, ранее считавшихся варваризмами, прочно вошли в словарный состав английского языка. Например, retrograde, spurious, strenuous, conscious и некоторые другие, которые в пьесе Бена Джонсона "The Poetaster" подвергались осмеянию как ненужные заимствования. То же можно сказать и о таких словах, как scientific, methodical, penetrate, function, figurative, obscure, которые когда-то вызывали возражения как варваризмы.

Иностранные слова и варваризмы относительно широко используются писателями в различных стилистических целях. Эти цели определили примерный круг функций, в которых этот пласт слов обычно применяется в стиле художественной речи.

Наиболее часто иностранные слова встречаются в художественном произведении в функции создания так называемого «местного колорита». Под этим термином обычно понимаются различные приемы (в том числе и языковые) обрисовки местных условий жизни, конкретных фактов действительности, нравов, обычаев страны, которая описывается прямо или косвенно в данном произведении. В качестве языковых средств создания такого «местного колорита» используются слова и выражения того языка, на котором говорят в данной стране или местности. Приведем несколько примеров такого использования иностранных слов.

В романе Теккерея «Ярмарка Тщеславия» автор переносит читателя в небольшой немецкий городок. Описывая

73

аппетит мальчика, Теккерей вводит в повествование ряд немецких слов, тем самым косвенно характеризуя своеобразное меню немецкого фешенебельного отеля:

The little boy, too, we observed, had a famous appetite, and consumed schinken, and braten, and kartoffeln, and cranberry jam.. . with a gallantry that did honour to his nation.

Иногда одновременно с функцией «местного колорита» иностранные слова выполняют и другую функцию, например: And the Gretans were very willing to feed and hide the Inglisi. (J. Aldridge.)

В этом предложении одно греческое слово Inglisi, вкрапленное в авторскую речь, отдаленно напоминает несобственно-прямую речь. Таким образом, иностранные слова и варваризмы могут служить косвенными речевыми характеристиками, воспроизводя в некоторых случаях мысли и чувства героев.

«Иностранную обстановку» создают и слова, обозначающие конкретные реалии, чуждые английской действительности, например: And as they sat thus . . . they were unaware of the figure fast approaching from behind the nearest kopje. (P. Abrahams.)

Иногда иностранные слова вводятся автором в прямую речь героев с целью создать впечатление беседы на иностранном языке. Так, например, речь на немецком языке представлена в следующем предложении лишь словами Deutsche Soldaten:

"Deutsche Soldaten — a little while ago, you received a sample of American strength. We fired only one round from each of our guns — you know enough to realise what effect a sustained barrage would have on you in your positions."

(S. H e i m. The Crusaders )

В отличие от такого приема использования иностранных слов, в котором иностранные слова выполняют служебную функцию, некоторые писатели прибегают к приему буквального воспроизведения речи на иностранном языке, например:

The man, who obviously, did not understand, smiled, and waved his whip. And Soames was borne along in that little yellow-wheeled

74

Victoria all over star-shaped Paris, with here and there a pause, and the question. 'C'est par ici, Monsieur?'

(J. Galswоrthy. In Chancery.)

Здесь, как и в предыдущем примере, иностранные слова служат целям изображения речи на иностранном языке. Однако, в последнем случае эта речь натуралистически воспроизводится, в то время как в первом она создается умелым стилистическим приемом использования широко известных иностранных слов.

В прямой речи персонажей иностранные слова часто являются средством речевой характеристики.

В романе Голсуорси "То Let" национальность одного из персонажей, кроме прямого указания, подчеркивается автором отдельными неправильностями речи и введением иностранных слов, например: "Не look at Miss Forsyte so funny sometimes. I tell him all my story; he so sympatisch."

Речь француженки, мадам Ламотт, в романе Голсуорси "In Chancery" пересыпана английскими словами, но они только служат для объяснения французской речи. Особенно ярко это проявляется в приеме несобственно-прямой речи, например: 'Un Monsieur très distingué, Madame Lamott found him'; and presently, 'Très amical, très gentil.'

Аналогичную функцию несут в языке художественного произведения варваризмы. Они также могут служить средством речевой характеристики персонажей. Варваризмы французского происхождения широко используются как средство социальной характеристики героев произведения. Как известно, речь представителей высших классов Англии, особенно XIX века, изобиловала французскими словами и выражениями.

Варваризмы нередко используются для создания впечатления аффектированной речи. Такова, например, речь Кокейна в пьесе Б. Шоу "Widowers' Houses", где варваризмы (neglige) и иностранные слова (en regie) использованы в качестве приема речевой характеристики:

Trench What's wrong with our appearance?

С о k a n e: Négligé, my dear fellow, négligé. On the steamboat a little négligé is quite en règle : but here, in this hotel, some of them are sure to dress for dinner; and you have nothing but that Norfolk jacket. How are they to know that you are well connected if you do not show it by your manners?

75

В романе "Vanity Fair" Теккерей высмеивает пристрастие к французским словам устами старого купца Осборна: Lords, indeed! — why, at one of her swarreys I saw one of them . . . Французское soirée (вечер, прием гостей) искажено, так как варваризму придана английская форма.

Вот еще несколько примеров употребления варваризмов: ". . . that hair, couleur de — what was it? ... And as to Mr. Bosinney — ... she maintained that he was very chic .(J.Galsworthy.)

Варваризмы иногда приравниваются к жаргонному словоупотреблению. Некоторые писатели устами своих героев прямо об этом говорят:

'Epatant!' he heard one say.

'Jargon!' growled Soames to himself. (J. Galsworthy.)

Границы между жаргонным употреблением иностранных слов и варваризмов и другими функциями, которые иностранные слова и выражения несут в художественном произведении, весьма расплывчаты. Иногда иностранное слово используется автором для особых стилистических целей. Так, например, в романе Голсуорси "То Let" мы встречаем следующее предложение: She had said 'Au revoir!' Not good-bye! Здесь сопоставление французского слова и английского эквивалента выявляет особую, уточняющую функцию использования иностранных слов. Дело в том, что иностранный язык обычно воспринимается более аналитически, нежели родной. Французское аu revoir понимается не как условная форма прощания, а как выражение, имеющее конкретное смысловое значение, а именно до (следующего) свидания. Такая функция, как указывалось выше, выявляется только в сопоставлении с соответствующим эквивалентом на родном языке.

Употребление иностранных слов может иметь и терминологическую функцию. В этом случае иностранные слова и выражения, отражающие определенные, конкретные понятия, возникшие в стране языка, используются для обозначения данного понятия и ограничены определенной сферой общения. К таким словам относятся, например, итальянские заимствования — музыкальные термины solo, tenor, concerto; немецкие Blitzkrieg молниеносная война, Luftwaffe военно-воздушные силы Германии.

76

фразеологические единицы, состоящие из иностранных слов, в большинстве случаев французского и латинского происхождения, в своей застывшей форме используются с терминологическим значением в разных стилях. Они представляют собой характерный инвентарь оборотов речи, которыми нередко пересыпан язык ораторской речи, журнальных статей и научных трактатов. Это такие слова и выражения, как par exemple; ex officio; condition sine qua non; ad adsurdum, raison d'etre, fait accompli и др.

Неологизмы

Под неологизмами понимаются любые новые словарные и фразеологические единицы, появившиеся в языке на данном этапе его развития и или обозначающие новые понятия, возникшие в результате развития науки и техники, новых условий жизни, социально-политических изменений и т. д., или выражающие новыми словами, созданными в целях эмоционально-стилистических, уже существующие понятия.

Неологизмы второго типа мы будем называть стилистическими неологизмами в отличие от терминологических неологизмов, которыми мы называем первую группу новых слов. Как первая, так и вторая группа неологизмов имеют разнообразные стилистические функции и применяются в самых различных целях.

Неологизмы обычно образуются по законам соответствующего языка, по его продуктивным моделям словообразования. Однако литературно-книжные неологизмы иногда создаются и непродуктивными способами словообразования. В таких случаях действенная сила словообразовательных средств становится рельефнее, нагляднее, ощутимее. Самые средства образования новых слов поэтому выступают часто как стилистический прием.

Профессор Р. А. Будагов совершенно справедливо замечает, что «в неологизмах языка обычно обнаруживается единство устойчивого и постоянного, с одной стороны, и неустойчивого, подвижного, меняющегося — с другой».1

Стилистические функции неологизмов различаются в

1 Будагов Р. А. К проблеме устойчивых и подвижных элементов в лексике. Изд-во АН СССР, ОЛЯ, т. X, вып. 2, 1951, стр. 106.

77

зависимости от того, является ли неологизм терминологическим или стилистическим, т. е., иными словами, создан ли он для обозначения вновь возникших понятий объективной действительности или для того, чтобы уже существующее понятие объяснить по-особому.

Функции терминологических неологизмов уже освещены нами в разделе «Термины». Остановимся здесь на функциях стилистических неологизмов. Они обычно появляются в стилях художественной речи и в газетном стиле. Неологизмы, появляющиеся в стиле художественной речи, принято называть писательскими неологизмами.

Наиболее характерными способами образования неологизмов в языке современных английских писателей являются словосложение, конверсия и изменение значений слов. В ранние периоды развития стиля английской художественной речи значительную роль в образовании стилистических неологизмов играли варваризмы. В последнее время заимствования уступают место семантическому процессу образования писательских неологизмов.

«Поворотным этапом в истории значения многих слов, — пишет В. В. Виноградов, — является их новое остро экспрессивное и образное индивидуальное употребление. (Курсив наш — И.Г.). Это новое оригинальное применение слова, если оно соответствует общим тенденциям смыслового развития языка, нередко определяет всю дальнейшую семантическую историю этого слова».1

Такое же наблюдение делает и Р. А. Будагов в работе о языке и стиле Ильфа и Петрова.

«Писатели, — пишет он, — не создают собственно морфологических неологизмов, но они умеют извлекать из уже существующих слов все новые и новые о т т е н к и. Это достигается Ильфом и Петровым путем передвижения казалось бы побочного, случайного значения слова в центр внимания читателя, что неизбежно отодвигает обычное осмысление слова на задний план и создает своеобразный семантический неологизм».2

1Виноградов В. В. «Из истории современной русской литературной лексики», Изд-во АН СССР, ОЛЯ, т. IX, 1950, стр. 377.

2Будагов Р. А. Наблюдения над языком и стилем И Ильфа и Е. Петрова, Ученые записки Ленинградского Университета, серия филологич. наук, вып. 10, 1946, стр. 248.

78

В качестве иллюстрации стилистических неологизмов можно привести следующие:

...besides, there is a tact

(That modern phrase appears to me sad stuff.

But it will serve to keep my verse compact).

(Byron. Don Juan.)

Значение, в котором здесь употреблено слово tact появилось, по данным Оксфордского словаря, в 1804 г., и Байрон, остро чувствуя новизну этого слова, с неохотой его принимает.

Другим примером может служить следующее место из романа Голсуорси "In Chancery", где сам автор отмечает рождение нового значения слова limit — невыносимый:

"Watching for a moment of weakness she wrenched it free; then placing the dining table between them, said between her teeth: 'You are the limit, Monty'. (Undoubtedly the inception of this phrase — so is English formed under the stress of circumstance).

Как указывает историк английского языка Бо (Baugh), современный английский язык многими новыми словами обязан Спенсеру, Томасу Мору, Мильтону, которому, кстати, приписывается рождение таких слов, как consolidate, disregard, sensuous. Сидней, как полагают, создал такие слова, как emancipate, eradicate, exist, extinguish, harass, meditate и др.

Интересным образованием является неологизм Blimp — вымышленное имя, созданное карикатуристом Лоу для обозначения грубого, самодовольного, ультраконсервативного полковника английской армии. Отсюда прилагательное blimpish.

Отношение к неологизмам по-разному проявлялось на различных этапах развития современного английского языка. Мы уже упоминали пьесу Бена Джонсона "The Poetaster," из которой видно, что многие слова, прочно вошедшие в современный литературный язык, рассматривались как нежелательные неологизмы в литературном языке XVI века.

Многие неологизмы, созданные авторами, остались в сфере индивидуального употребления. Другие выходят за пределы такого употребления. Так, например, pickwick-

79

ian осталось только Диккенсовским неологизмом в отличие от quixotic, которое вошло в словарный состав английского языка как полноправная единица словарного состава языка.

Следовательно, не всякое слово, созданное даже и в соответствии с внутренними законами соответствующего языка, автоматически поступает в словарный состав. Неологизм должен пройти значительный период проверки в общественной речевой практике коллектива, для того чтобы завоевать себе «право гражданства» в словарном составе языка и стать элементом этого словарного состава.

Основными функциями стилистических неологизмов являются две: первая — раскрытие какой-то дополнительной черты явления и вторая — выявление своего отношения к фактам объективной действительности.

В стиле художественной речи вторая функция стилистических неологизмов является ведущей. Большинство писательских неологизмов поэтому характеризуются сильным эмоциональным значением.

Первая функция, т. е. раскрытие какой-то дополнительной черты явления, чаще появляется в том стиле речи, где больше всего отражается пульсация общественной жизни народа, говорящего на данном языке, а именно, в газетном стиле. В этих неологизмах, в особенности в значениях политических неологизмов, легко устанавливаются связи с определенными событиями и фактами политической жизни английского общества на данном периоде его развития.

Насколько легко образуются неологизмы в газетном языке, может служить следующий пример. Во время президентства Ф. Рузвельта в политической терминологии, США появился новый термин — New Deal значение которого — новые мероприятия политического и экономического характера, направленные на оздоровление американской экономики. Производное слово New Dealish появилось в американских газетах несколько позже.

Last Monday Mr. Eisenhower outlined to Republican Congressional leaders his mildly New Dealish domestic program . . .

В любом номере английской газеты можно найти такого рода неологизмы, как Prime Ministerless, to out-British,

80

magpietude, intellectualistic eggheads, Megabuck (1,000,000 dollars), и многие другие.

Много стилистических неологизмов появилось на страницах английских газет в связи с запуском искусственных спутников земли в СССР. Таковы, например, слова to out-sputnik, orbiting, orbitch (от orb+bitch — так назвали собаку Лайку), post sputnik (era) и др. Интересны также неологизмы, появившиеся в связи с понятием совещания на самом высоком уровне. Вот некоторые из них: summit conference, summiteer, summitry («верхушечность») и др.

В последнее время в ряде статей, в лекциях, докладах, в выступлениях по радио появляются протесты против безудержного газетного и индивидуального словотворчества. Так газета Ottawa Evening Journal в статье "Let us finalise all this nonsense" пишет:

"We diarise, we earlierise, any day we may begin to futurise,. . .

We also itinerise, and reliableise; and we not only decontaminate and dehumidife but we debureaucratise and we deinsectise. We are, in addition, discovering how good and pleasant it is to fellowship with one another. . . .

. . .let's finalise all this nonsense."

Большинство литературно-книжных неологизмов образуется средствами аффиксации и словосложения, в отличие от разговорных неологизмов, о которых речь будет идти ниже, и которые образуются средствами конверсии и изменения значения слов.

Жизнь неологизмов зависит от того, насколько они апробированы общественной практикой, насколько сильна потребность в данном слове для обозначения соответствующих понятий, и какое количество «соперников» — синонимичных средств имеет данное слово в словарном составе языка.

Многие неологизмы полностью исчезают из языка; некоторые писательские неологизмы фиксируются английскими словарями с указанием автора. Те же слова, которые родились в гуще народных масс, часто вообще не фиксируются и исчезают бесследно.

Неологизм живет недолго. Как только он апробируется практикой общественного употребления, он перестает быть неологизмом.

6 -323 81

Глагол to admire вначале означал, соответственно латинскому значению этого слова, «удивляться». Это значение было совершенно вытеснено значением, развившимся в этом слове и оставшимся в современном английском языке, т. е. восхищаться. Можно было бы привести много примеров изменения значения слов, где новые значения в какой-то период своего становления рассматриваются как неологизмы и потом либо утверждаются в этом своем значении (иногда сосуществуя со старым), либо исчезают из языка полностью.

Стилистическими функциями неологизмов являются функции, вытекающие из значения самого средства образования нового слова. Если в английском языке существует группа суффиксов, которые служат для придания слову эмоционального значения (уменьшительные, уничижительные, увеличительные и т. д.), то естественно, что образованные этим средством неологизмы будут выполнять эту эмоциональную функцию (см., например, такие новообразования, как clippie, bookie и др.).

Если новые слова образованы посредством конверсии, то основная функция неологизма будет связана с более сжатой и иногда образной трактовкой явления. Например, to corner somebody в значении загнать кого-нибудь в угол будет образной трактовкой описательного оборота to put somebody into a corner.

Особую функцию имеют неологизмы, образованные некоторыми писателями, желающими отойти от обычных средств выражения. Известно, что футуристы считали, что язык уже не может выразить многообразия чувств и оттенков мыслей поэта, что язык постепенно теряет возможность нюансировки мысли, что для такого рода нюансировки требуется новый язык, новые слова.

Естественно, что подобные слова не могли остаться в языке. Функция таких неологизмов — функция украшения. Они как и поэтизмы превращают язык поэзии в язык для немногих и извращают языковую норму.

В неологизмах функция «извращения» больше всего находит свое выражение в английской литературе у поэтов-эстетов XIX-XX вв. Суинберна, Томаса Эллиота и других. К таким неудержавшимся в языке писательским

82

неологизмам можно отнести слово singultus — медицинский термин, использованный Байроном для объяснения понятия, обычно выражаемого словом sob.

ОБЩЕЛИТЕРАТУРНАЯ РАЗГОВОРНАЯ ЛЕКСИКА И ФРАЗЕОЛОГИЯ

Наиболее общими признаками литературной разговорной лексики является ее большая эмоциональная окрашенность по сравнению с общей литературно-книжной лексикой и ограниченность ее употребления, в основном, диалогической формой речи. Большая эмоциональная окрашенность вызывает в ряде случаев подвижность семантических границ разговорных слов английского языка. Они обрастают дополнительными смысловыми оттенками, более легко становятся многозначными. Именно в сфере разговорной лексики наблюдается наибольшее количество слов и выражений со слабо выраженным предметно-логическим значением за счет доминирующего эмоционального значения. Вот несколько примеров, взятых наудачу из разных диалогов:

look here; old man; you see; that's a perfectly rotten book; I hate the way she dresses; to hob-nob; stuff.

Такие слова, как perfectly, old, rotten, hate — использованные в эмоциональных значениях, принадлежат разговорному слою английской лексики; особенно много таких разговорных слов в современном английском языке появляется среди качественных прилагательных, употребляемых как «усилители», т. е. только в эмоциональном значении. Таковы, например, слова fabulous, terrifying, collossal, stunning, spectacular, swell, smart, cute и многие другие.

Слова разговорной речи характерны своей многозначностью. Некоторые из них имеют очень широкий диапазон значений. Таковы, например, слова: way, thing, take, get, give, put и многие другие. Слово way, например, имеет такие значения: manner, style, character, attitude и др.

Разговорные речения постепенно застывают и превращаются в фразеологические единицы, например: He's seeing things. — он пьян, I'm hearing bells — я сошел с ума. Многие из таких фразеологических единиц разговорного

6* 83

типа имеют эмоциональную окраску в связи со значением преувеличения. Например: I'm hanged if I'll do that. Scores of times did I tell you . . . Haven't seen you for ages, и др. Их часто называют разговорными гиперболами.

К разговорной лексике и фразеологии относятся и т. н. пустые речения, т. е. фразеологические единицы, выражающие неясные, неоформившиеся мысли — понятия, «заменители» полнозначных слов и выражений. Например, all sort of thing в следующем предложении из романа С. Моэма "Razor's Edge.":

"Oh, I have nothing against him. He's quite well born and all that sort of thing."

Сюда же относятся и такие словосочетания, как that's too bad; not at all; "Frankly, it's pretty ghastly, isn't it?"; Kind of ... и многие другие.

Некоторые разговорные слова еще совсем недавно находились за пределами литературного языка, как, например: fishy, kid, hob-nob и др. Такие слова, как merry и mirth вышли из разряда разговорных слов и сейчас находятся в числе постепенно архаизирующихся слов, т. е. принадлежат к литературно-книжной функциональной лексике.

Иногда необходимость по-особому оценить явление, факт объективной действительности, высказать свое отношение к этим фактам вызывает к жизни разговорные неологизмы.

К разговорным словам английского литературного языка словари относят также установившиеся в языке образные выражения типа no matter how the weather breaks (в значении — вне зависимости от обстоятельств); ср. также to have the face (иметь смелость), once in a blue moon (в кои-то веки) и др.

Как указывалось выше, разговорные слова особенно четко выделяются в синонимическом ряду, где легче оттенить смысловые и стилистические различия. Так, в ряду to catch, to capture, to cop, to get hold of слова — to catch и to capture — являются словами с нейтральной стилевой характеристикой. В то время как to get hold of ... и to cop имеют стилистические пометы: to cop — жаргонизм: to get hold of — разговорное слово.

84

В английском языке постепенно вырабатывается группа прилагательных, которые становятся разговорными эпитетами, т. е определениями оценочно-эмоционального характера, как например: wonderful, nice, lonely, awfully, grand, а также особые формы обращения, как, например: Will you (do smth.), I beg you pardon; say!; look here! и т. п.

НЕЛИТЕРАТУРНАЯ РАЗГОВОРНАЯ ЛЕКСИКА И ФРАЗЕОЛОГИЯ

Между общелитературной разговорной лексикой и фразеологией и некоторыми группами нелитературной лексики нет четких граней. Общелитературная разговорная лексика почти незаметно переходит в разряд слов, которые уже не включаются в нормы литературного употребления. Особенно близко к разряду общеупотребительной литературной разговорной лексики подходят слова так называемого «сленга».

сленг

В английской лексикографии термин «сленг» получил широкое распространение приблизительно в начале прошлого века. Этимология этого термина представляется спорной и не была точно установлена ни одним из советских или зарубежных лингвистов, занимавшихся этой проблемой.

Показательным в этом отношении является образное описание «сленга» в известной работе Дж. Б. Гриноу и Дж. Л. Киттриджа: «сленг — язык-бродяга, который слоняется в окрестностях литературной речи и постоянно старается пробить себе дорогу в самое изысканное общество».1 Образность в научной прозе, как известно, применяется для дополнительного разъяснения тех или иных описываемых явлений, а также для выражения отношения автора к этим явлениям, а не для определения сущности явления. В данном случае употребление ме-

1 J.B. Greenough and G. L. Кittridge, Words and Their Ways in English Speech, New York, 1929, p. 55.

85

тафоры для определения «сленга» не разъясняет данное явление, а наоборот, затемняет его содержание.

В современной зарубежной лексикографии понятие «сленг» смешивается с такими понятиями как «диалектизм», «жаргонизм», «вульгаризм», «разговорная речь», «просторечие» и др.

Однако, несмотря на то, что многими зарубежными теоретиками-лексикологами высказаны самые разнообразные и противоречивые точки зрения по вопросу о «сленге», все они приходят к одному и тому же выводу: «сленгу» не место в английском литературном языке. Это объясняется тем, что понятие «сленг» в английской лексикографии смешивается со словами и фразеологизмами, совершенно разнородными с точки зрения их стилистической окраски и сфер употребления.

В различных словарях с пометой «сленг» приводятся следующие разряды слов и словосочетаний:

1. Слова, относящиеся к воровскому жаргону, например: barker1 — в значении револьвер; to dance2быть повешенным; to crush3убежать; idea pot4 — в значении голова.

Другими примерами явно жаргонных слов и выражений могут служить: dirt6 — в значении деньги; соке6глоток кока-кола, известного в США напитка; dotty7сумасшедший.

2. Слова, относящиеся к другим жаргонам, например: big-boy8 — в значении крупнокалиберная пушка; knitting needle9 — в значении сабля (из военной лексики); to eat the ginger10выступать в лучшей роли; smacking11 — в значении имеющий огромный успех; dark12 (буквально темный) в значении закрыт (из театральной лексики); dead hooper13 в значений плохой танцор; sleeper14 — в значении курс лекций (из студенческой лексики) и др.

Благодаря включению в «сленг» самых разнообразных жаргонизмов последний начинает дифференцироваться. Так, в английской и американской лексикографии появляются разновидности «сленга»: военный «сленг», спортивный «сленг», театральный «сленг», студенческий «сленг», парламентский и даже религиозный «сленг».

1-14 См. М. Н. W e s е е n. Dictionary of American Slang, London, 1934.

86

3. Многие разговорные слова и выражения — неологизмы, присущие лишь живому неофициальному общению, также причисляются к «сленгу».

Основные качества этих слов — свежесть их употребления, новизна, неожиданность их применения, т. е. типичные черты неологизма разговорного типа. Но именно эти черты и способствуют зачислению таких слов в категорию «сленга». Например, такие слова и выражения, как for good1навсегда, to have a hunch2предчувствовать, show3 — в значении театр, причисляются к «сленгу»; to get someone4 — в значении понять, cut-throat5 — в значении убийца, и многие другие коллоквиализмы в ряде словарей тоже имеют помету «сленг».

Различие между литературными разговорными словами и некоторыми словами, причисляемыми к «сленгу», настолько трудно определить, что в авторитетных английских и американских словарях появляются двойные стилистические пометы :(разг.) или (сленг). Таковые, например, слова: chink — деньги; fishy — подозрительный; governor — отец; hum (от humbug) обман и др.

4. Под «сленг» подводятся также случайные образования, возникшие в результате литературных ассоциаций и значение которых обусловлено их смысловыми связями с исходным понятием. Так, например, «Сокращенный словарь сленга» фиксирует слово Scrooge в значении злой и скупой человек с пометой «сленг». Слово это образовано от имени героя произведения Диккенса "A Christmas Carol".

5. Образные слова и выражения.

Здесь следует различать, с одной стороны, образные профессионализмы, например, shark1 (буквально — акула) — в значении студент-отличник (из студенческой лексики); suicide ditch3 (буквально — траншея самоубийства) — в значении передовая (из военной лексики); black coat3 — (буквально — черная сутана) священник; а с другой стороны, общеупотребительные образные слова; например: rabbit heart4 (буквально — заячье сердце) в значении

1,2,3 L. В е r r е у and M. Van den Bark. The American Thesaurus of Slang.

4,5 W. Freeman. A Concise Dictionary of English Slang, London, 1955.

87

трус или belly-acher5 (буквально — страдающий животом)

— т. е. человек, который всегда на что-нибудь жалуется.

6. Многие английские и американские словари относят к «сленгу» слова, образованные в результате использования одного из наиболее продуктивных способов словообразования в современном английском языке — конверсии. Например: существительное agent в значении агент не имеет пометы «сленг»; образованный же от него глагол to agent6 — в значении быть агентом имеет помету «сленг». Слово altar — стилистически нейтральное, никакой пометы в словарях не имеет; образованный же от него глагол to altar7 — в значении пожениться в одном из английских словарей приводится с пометой «сленг».

То же самое можно сказать о прилагательном ancient

старинный, древний. Образованное от него путем кон- версии существительное ancient8 в значении старожил имеет помету «сленг».

7. В некоторых словарях аббревиатуры также рассматриваются как «сленг». Такие слова, как rep1 (сокращение от reputation) — репутация; cig2 (от cigarette) — сигарета; lab3 (от laboratory) — учебный кабинет и др. причисляются к студенческому «сленгу».

Слова ad (сокращение от advertisement) — объявление и flu (от influenza) — грипп «Сокращенный словарь английского сленга» также приводит с пометой «сленг».

Характерно, что такие общеупотребительные сокращения, чаще всего употребляемые в разговорной речи, как та4 (сокращение от mama) — мать, или sis5 (от sister) — сестра также имеют помету «сленг».

Даже самые обычные слова и словосочетания английского литературного языка зачисляются в разряд «сленга». Например: to go halves — в значении войти в долю; to go in for — в значении увлекаться чем-либо; to cut off with a shilling — лишить наследства: affair — любовное приключение; in a way — вообще; how come — почему и др.

1-8 M. H. Weseen. A Dictionary of American Slang. London, 1934.

1-3 M H. Weseen. A Dictionary of American Slang. London, 1934.

4-6 L. Веrrеу and M. Vanden Bark. The American Thesaurus of Slang, New York, 1943.

88

"A Concise Dictionary of English Slang" относит к «сленгу».

Конечно, не все словари одинаково классифицируют слова с точки зрения их стилистической характеристики. Но больше всего разнобой наблюдается в тех случаях, где имеется помета «сленг». Например: существительное charmer в значении привлекательная женщина рассматривается словарем Бэри и Барк6 как принадлежащее к сленгу, Оксфордским словарем1 — как архаизм, а американским словарем Вебстера2 как стилистически нейтральное слово.

Выражение to listen in в значении слушать радио словарем Бэри и Барка рассматривается как «сленг», словарем Вебстера — как коллоквиализм, Оксфордским словарем — как стилистически нейтральное слово.

Выражение to get the better of взять верх над кем-нибудь в «Сокращенном словаре английского сленга» встречается с пометой «сленг», в словарях же Вебстера и Оксфордском приводится без всяких помет.

Остается совершенно непонятным, из каких соображений исходят авторы словарей, относя те или иные слова к разряду «сленга». Различие между «сленгом» и диалектизмом тоже часто не приводится. Об этом свидетельствует тот факт, что во многих случаях словари дают две пометы: sl. or dial. Например: в словаре Вебстера1 выражение hook it — в значении убежать, удрать имеет два пометы — «сленг или диалект». ("slang or dial."); в словаре Вебстера слово swallow-pipe в значении глотка имеет те же две пометы.

Колебания в отнесении того или иного слова к определенному стилистическому разряду слов — вполне закономерное явление, так как язык находится в процессе постоянного развития, и слова из одной сферы общения неизбежно попадают в другую сферу общения и начинают свое существование уже как самостоятельные и полноправные ее члены.

Однако «сленг» охватывает слишком уж много стилистических разрядов слов, самых разнообразных по своей сущ-

1 Н. W. Fowler and F. G. Fowler. The Concise Oxford Dictionary of Current English, III ed., Oxford, 1934

2 N. Webster. Webster's New International Dictionary, II ed., Springfield, 1948.

89

ности и функциям. К «сленгу» причисляются даже просторечные фонетические, морфологические и синтаксические формы, например, слово ain't, форма gi'n (given), оборот one of them slippers, неправильное употребление союзов как например, as вместо whom или which, произношение звука [n] вместо [η ] в причастиях настоящего времени и т. п.

В газете The Times от 12 марта 1957 г. приводятся следующие иллюстрации сленга:

Leggo my ear, please; Sarge (sergeant); I've got a date with that Miss Morris to-night.

Leggo это типичный для быстрого темпа небрежной разговорной речи случай ассимиляции, sarge — просторечное слово, образованное путем усечения основы. Слово date в значении свидание является общеупотребительным разговорным словом современного английского языка.

С другой стороны, многие слова и выражения, относимые к «сленгу», являются вполне литературными словами, чаще всего неологизмами — иногда эмоционально окрашенными. А неологизмы могут появляться в самых различных сферах употребления языка.

Именно потому, что под термином «сленг» объединяются разнородные явления, одной из наиболее характерных черт этого лексического слоя является его неустойчивость. Многие слова и обороты, начавшие свое существование как «сленговые», в настоящее время прочно вошли в английский литературный язык. Например, to make a dead set at1 в значении нападать, набрасываться на кого-либо. в XVIII в. относилось к полицейскому жаргону и имело совершенно другое значение — обеспечить поимку преступника; во второй половине XVIII в. это же выражение в жаргоне шулеров означало попытаться облапошить игрока. Сейчас to make a dead set at smb. — вполне литературный оборот.

В литературном английском языке США находят широкое использование и воровской жаргон, и узкие профессионализмы, и случайные словообразования. В осо-

1 См. Кунин А. В. Англо-русский фразеологический словарь Москва, 1955 г.

90

бенности это относится к языку американской прессы, в которой можно встретить самые нелепые лексические образования.

В Англии в сфере письменной речи сильны пуристические тенденции. Даже в языке прессы слова и выражения, не являющиеся полноправными единицами словарного состава литературного английского языка допускаются с большими ограничениями.

Для разграничения разнородных групп слов нелитературного слоя английского литературного языка наиболее целесообразным представляется понимать под «сленгом» тот слой лексики и фразеологии, который появляется в сфере живой разговорной речи в качестве разговорных неологизмов, легко переходящих в слой общеупотребительной литературной разговорной лексики. Сленгизмы ярко эмоционально окрашены, чаще всего образны. Наиболее употребительное средство образования сленгизмов — это а) изменение значения слов (чаще всего путем метафоризации и метонимизации), б) сокращения и в) конверсия.

сленгизмы должны быть отграничены от жаргонизмов, диалектизмов и вульгаризмов, которые со значительно большей трудностью попадают в число общеупотребительной литературно-разговорной лексики.

Стилистические функции сленгизмов определяются их природой. Чаще всего они применяются в целях более эмоциональной характеристики описываемого предмета и явления. Нередко такие сленгизмы ставятся в кавычках, чтобы подчеркнуть их «нелитературность». Подобный пример встречается у Диккенса:

"То edge his way along the crowded paths of life, warning all human sympathy to keep its distance, was what the knowing ones call "nuts" to Scrooge."

Сочетания nuts to (a person) в XIX веке было разговорным неологизмом, обозначавшим источник наслаждения для кого-либо. В современном языке этот сленгизм XIX века в данном значении уже не употребляется.1

1 Ср. след. примечание Байрона в XI песне Дон Жуана к строфе XIХ, где определяется значение слова nutty:

"То be nuts upon, is to be very much pleased or gratified with anything: thus, a person who conceives a strong inclination for another

91

В современных стилях английского литературного языка, в которых сленгизмы могут быть использованы, т. е. в стиле художественной речи и в газетном языке, они обычно употребляются без кавычек. Поэтому им открыт более свободный доступ в литературный язык.

сленг появляется и в качестве средств языковой характеристики персонажей. Однако, это не ведущая функция сленга. Для речевой характеристики чаще употребляются другие группы нелитературной лексики, к рассмотрению которых мы сейчас и переходим.

Профессионализмы

Профессионализмы, как указывает сам термин, это слова, связанные с производственной деятельностью людей, объединенных одной профессией или родом занятий. Профессионализмы соотносимы с терминами. Последние появляются для определения вновь возникающих понятий в результате научных открытий и технического прогресса. Профессионализмы по-новому обозначают уже известные понятия, обычно предметы и процессы труда (деятельности). Термины — специализированная часть литературно-книжной лексики. Профессионализмы — специализированная часть нелитературной разговорной лексики. Термины, если они связаны с областью знания, которая получает широкое распространение, становятся общедоступными и легко детерминизируются. Профессионализмы большей частью остаются в обращении людей, связанных данным родом занятий. Смысловая структура термина обычно ясна и логична. Смысловая структура профессионализма затемнена образным представлением, в котором выделяемые признаки могут быть весьма случайными и произвольными. В основе возникновения профессионализма лежит семантическая специализация — сужение значения слова.

Вот примеры профессионализмов, употребляемых американскими финансистами:

Frank soon picked up all of the technicalities of the situation, A "bull", he learned, was one who bought in anticipation of a higher

of the opposite sex is said to be quite nutty upon him or her." — Ibid.

92

price to come; and if he was "loaded up" with a "tine" of stocks he was said to be "long." He sold to "realise" his profit, or if his margins were exhausted he was "wiped out." A "bear" was one who sold stocks which most frequently he did not have, in anticipation of a lower price, at which he could buy and satisfy his previous sales. He was "short" when he had sold what he did not own, and he "covered" when he bought to satisfy his sales and to realise his profits or to protect himself against further loss in the case prices advanced instead of declining. He was in a "corner" when he found that he could not buy in order to make good the stock he had borrowed for delivery and the return of which had been demanded. He was then obliged to settle practically at a price fixed by these to whom he and other "shorts" had sold.

(Th. Dreiser. The Financier.)

Как видно из этого примера, каждый профессионализм выделен автором при помощи кавычек и пояснен. Из контекста становится совершенно очевидным, что эти слова непонятны не только герою произведения, вступающему в ряды финансовых деятелей своего города, но и широким кругам читающей публики.

Профессионализмы, в отличие от жаргонизмов, — это название предметов (орудий, инструментов, их частей) и процессов, непосредственно связанных с данной профессией и, в большинстве случаев, предназначенные для эмоционально-образной характеристики предметов и явлений. Таковы, например, следующие профессионализмы из военной лексики: tin fish (букв. жестяная рыба) подводная лодка; block-buster (букв. сметающий квартал) — особая бомба, предназначенная для разрушения больших зданий; tin-hat (букв. жестяная шляпа) стальной шлем.

Чем ближе та или иная область производственной деятельности общим интересам общества, тем скорее профессионализмы становятся общеизвестными, тем меньше они нуждаются в авторских пояснениях при необходимости их использования. Для английского народа одной из таких областей производственной деятельности является навигация. Огромное количество терминов и профессионализмов из этой области вошли в словарный состав литературного языка и, поэтому, почти не ощущаются как профессионализмы. Многие, хотя и общепонятны, остались профессионализмами мореходства. Так, выражение fore and aft — от носа корабля до кормы — осталось профессионализмом. То же можно сказать и о следующих словах

93

и выражениях: to let go the lines — отдать концы, omвалить, отчалить; poop — полуют; fo'c'sle — бак, полубак и др.

Такие же сочетания, как to be well under way, to come alongside, to muster (the crew) и др. перешли из разряда профессионализмов в разряд нейтральной английской лексики.

Немалое количество профессионализмов появилось в английском языке из спорта. Вот несколько примеров спортивных профессионализмов (в скобках дается известная англичанам спортивная терминология и общеупотребительная лексика): four-bagger (home-run); coveted paste boards (hard-to-get tickets); grid classic (big game); tankmen (swimmers); centure (100-yard dash).

В английских газетах, в сообщениях о спортивной жизни, такие профессионализмы не выделяются и не поясняются. Предполагается, что они хорошо известны читателю, интересующемуся спортом.

В стиле художественной речи профессионализмы обычно выделяются кавычками (как указание на чужеродность таких элементов в системе литературного языка) и, если смысл непонятен, объясняются.

Так в «Записках Пиквикского клуба»:

In his most expressive language he was "floored". So was Mr. Ben Allen. So was Mr. Pickwick.

Слово "floored", из боксерской терминологии, смысл которого понятен и без пояснения. Эмоциональное значение такого профессионализма подчеркнуто автором.

В среде людей, объединенных одной профессией и связанных одним видом трудовой деятельности, беспрестанно возникает необходимость по-новому обозначать то или иное явление. Эта необходимость вызывается применением новых, более совершенных форм работы, новых методов, рационализаторских нововведений. Часто, однако, новое обозначение является выражением оценочного отношения профессиональной группы к данному предмету, инструменту и процессу труда (деятельности).

Профессионализмы часто употребляются в переносном значении, т. е. не применительно к производственным процессам данной области человеческой деятельности. В свя-

94

зи с этим профессионализмы, в отличие от терминов, легко обрастают дополнительными оттенками значений.

Стилистические функции профессионализмов вытекают из самой природы этого слоя лексики. В среде, где профессионализм родился, если он используется по своему назначению, он никакой стилистической функции не несет. Но использованный в различных речевых стилях профессионализм приобретает стилистические функции. Он либо служит средством речевой характеристики, либо употребляется как образное выражение, выделяющее, подчеркивающее одну черту, один признак описываемого явления.

Так, например, использована боксерская терминология в рассказе О. Генри "The Duel", где в соответствии с замыслом автора борьба между Нью-Йорком (Father Knickerbocker) и двумя искателями счастья, прибывшими в этот город, описывается профессиональными терминами бокса.

Father Knickerbocker met them at the ferry giving one the righthander on the nose and the other uppercut with his left, just to let them know that the fight was on.

Профессионализмы righthander, uppercut, а также и другие профессионализмы боксерской техники как ring, to counter, to clinch в этом рассказе используются в переносном значении. Функция, которую они несут в таких описаниях — это функция образной интерпретации абстрактной идеи рассказа.

Отдельные профессионализмы некоторых видов спорта и других областей деятельности трудно отделить от производственно-технической терминологии, с одной стороны' и от профессиональных жаргонизмов с другой. Единственным критерием здесь может быть наличие синонимического ряда. Так, например, приведенные выше слова из боксерской лексики являются единственными обозначениями Данных приемов борьбы. Они приближаются к производственно-технической терминологии и рассматриваются как профессионализмы только в образном использовании. Но four-bagger, tankmen, centure, fan (болельщик) из спортивной лексики и слова из финансовой лексики как bull, corner, to be loaded up, bear и др. являются профессионализмами.

95

Профессионализмы иногда отождествляют с жаргонной лексикой отдельных профессий. Это естественно, т. к. часто среди профессионализмов могут быть и жаргонные элементы. Профессионализмы чаще всего являются об- разными названиями производственных процессов, орудий, продуктов, труда, изобретений и т. д. Профессионализмы очень часто используются в качестве средств речевой характеристики героев произведений. Их профессиональная направленность, ограниченность сферы употребления сразу определяет область деятельности, сферу обращения, интересы и устремления героев произведения.

Приведем в качестве примера следующее место из 14-ой песни «Дон Жуана» Байрона, строфа XXXIII:

And now in this new field, with some applause, He clear'd hedge, ditch, and double post, and rail, And never craned, and made but few "faux pas,"

Слово craned является профессионализмом. Значение его неясно для широкой массы читателей, и поэтому автор дает объяснение в сноске: «to crane, — пишет Байрон, — выражение из конного спорта, обозначающее попытку наездника вытянуть шею, чтобы посмотреть через забор прежде, чем его перепрыгнуть».

Для того, чтобы понять отличия профессионализмов от жаргонизмов, нужно прежде всего рассмотреть природу последних.

Жаргонизмы

В английской лексикологии и лексикографии существуют три термина, которые часто употребляются синонимически. Эти термины slang, jargon и cant. Неоднократно делались и до сих пор делаются попытки разграничить эти термины. Так, термин cant в последнее время употребляется для обозначения условного языка отдельных профессиональных и социальных групп. Например, воровской жаргон,1 или тайный язык, придуманный школьниками в целях скрыть от непосвященных содержание высказывания в английских словарях имеет часто помету cant.

1 Ср. в русском языке так наз. «блатная музыка».

96

Термин jargon некоторые лексикологи предлагают сохранить для обозначения специфических профессиональных и технических понятий (technicalities of science, the professions and the trades. . .)1 т. е. то, что мы назвали профессионализмами.

О термине сленг, разнородных явлениях, объединяемых этим термином, и о попытках английской лексикографии их различить мы уже говорили выше.2

Под термины jargon, cant и slang подводятся также вульгаризмы и просторечье (в английском языке — cockney), которое, как известно, характеризуется не только своеобразным словоупотреблением, но и грамматическими и фонетическими отклонениями от литературных норм.

Таким образом формы talkin', 'e, 'is, you was и др. нарушения правильности литературной речи, которые мы находим в нижеследующем отрывке из речи одного из героев романа С. Моэма "Narrow Corner" рассматриваются как жаргонизмы (cant, jargon):

"Talkin' about you, 'e was, to another doctor, pal of is, and sayin' you was such a marvel and all that, and out of curiosity they 'ad a look — see."

Для того, чтобы разграничить разнородные группы слов нелитературного слоя лексики современного английского языка, необходимо выделить наиболее характерный, ведущий признак каждой из групп. Мы уже постарались охарактеризовать сленг и профессионализмы. Попытаемся определить такой ведущий признак в группе слов, которые мы будем называть жаргонизмами (cant или jargon), а не сленгом.

Жаргонизмы это отдельные слова, сочетания слов, обороты речи. Они создаются разными социальными группами, классами. Они могут создаваться также и отдельными лицами.

Наиболее характерной чертой жаргонизмов является их секретность. Они уподобляются в какой-то степени

1 См. Е. Partridge. Slang To-day and Yesterday, L , 1935. См также И. Р. Гальперин. О термине сленга. Вопросы языкознания № 6, 1956 г.

7-323 97

условному коду. Значение жаргонизма предполагается известным только той группе людей, среди которых данные жаргонизмы создаются.

Средства создания жаргонизмов часто несвойственны словообразовательной системе языка, «... ибо в арго нет тирании правил».1 Наиболее употребительные приемы образования слов-жаргонизмов в английском языке это а) искажение морфологического и фонетического облика слова, б) заимствования из других языков и в) навязывание особого значения уже существующим словам.

Жаргонизмы могут быть использованы в стиле художественной речи в целях речевой характеристики героев. Обычно в таких случаях автор поясняет значение жаргонизмов. Например:

Mrs. Gilby: What's a squiffer?

Dora: Oh, of course: excuse my vulgarity: a concertina.

Или

Dora: ... and I gave his helmet a chuck behind that knocked it over his

eyes and did a bunk.

' Mrs. Gilby: Did a what?

Dora: A bunk, Holy Joe did one too all right: he sprinted faster than he ever did in college.

(B. Shaw. Fanny's First Play.)

Значение жаргонизма bunk поясняется через профессионализм sprinted. Этот профессионализм предполагается известным широким кругам и поэтому не требует разъяснения. Сам же жаргонизм без пояснения в контексте непонятен.

Несколько другую функцию выполняют жаргонизмы, использованные Байроном в его поэме «Дон Жуан». Они даны без пояснения автора. Издатель снабжает все жаргонизмы, которые Байрон в сатирических целях использует в нижеприведенной строфе, соответствующими объяснениями. Однако, авторское примечание (см. примечание № 7) полностью раскрывает замысел поэта и стилистическую функцию, которую жаргонизмы несут в этом отрывке. Приведем эту строфу целиком вместе с пояснениями издателя и комментарием поэта:

1 Вандриес Ж. Язык. М.: Соцэкгиз, 1937, стр. 235.

98

He from the world had cut off a great man, Who in his time had made heroic bustle.

Who in a row like Tom could lead the van,

Booze in the ken*, or at the spellken** hustle?

Who queer a flat1? Who (spite of Bow street's ban) On the high toby-spice2 so flesh the muzzle?

Who on a lark,3 with black-eyed Sal (his blowing),4 So prime, so swell,5 so nutty,6 and so knowing7?

Едкий сарказм этих строк не требует доказательства.

Деятельность Байрона в области нормирования языка, его словоупотребления была направлена на борьбу с такого рода жаргонизмами, засоряющими язык.7

* A house that harbours thieves is called a KEN. ** The playhouse.

1 To puzzle or confound a gull, or silly fellow.

2 Robbery on horseback.

3 Fun or sport of any kind.

4 A pick-pocket's trull.

6 So gentlemanly. See Slang Dictionary.

6 To be nuts upon, is to be very much pleased or gratified with anything: thus a person who conceives a strong inclination for another of the opposite sex is said to be quite nutty upon him or her. — Ibid.

7 The advance of science and of language had rendered it unnecessary to translate the-above good and true English, spoken in its original purity by the select nobility and their patrons.

The following is a stanza of a song which was very popular, at least in my early days: —

2 "On the high toby-spice flash the muzzle,

In spite of each gallows old scout; If you at the spellken can't hustle,

You'll be hobbled in making a Clout. Then your Blowing will wax gallows haughty,

When she hears of your scaly mistake, She'll surely turn snitch for the forty —

That her Jack may be regular weight."

If there be any gemman so ignorant as to require a traduction, I refer him to my old friend and corporeal pastor and master, John Jackson, Esq., Professor of Pugilism; who, I trust, still retains the strength and symmetry of his model of a form, together with his good humour, and athletic as well as mental accomplishments.

(John Murray, The poetical Works of Lord Byron.)

7 Известна роль Горького в борьбе против использования жаргонизмов в литературном языке. «С величайшим огорчением», — писал Горький, — «приходится указать, что в стране, которая так успешно в общем восходит на высшую ступень культуры, язык рече-

7* 99

Однако, многие слова, которые в какой-то период времени являлись нелитературными (жаргонизмами, сленгом и др.), постепенно завоевывали себе право гражданства в литературном языке. Таковы, например: слово kid — разговорно-литературное слово, которое раньше рассматривалось как сленг; слова fun, queer, bluff, fib, humbug и другие, сейчас литературно-разговорные слова, раньше были жаргонизмами.

В современном английском языке много жаргонизмов рождается в среде представителей различных профессий. Особенно много в области спорта. В нижеследующем примере жаргонизмы использованы как средство косвенной характеристики героя. Они даются не в речи героя, а в авторской речи, при описании героя:

"No real sportsman cares for money," he would say, borrowing a 'pony' if it was no use trying for a 'monkey'. There was something delicious about Montague Dartie. He was, as George Forsyte said, a 'daisy'."1

(J. Galsworthy. In Chancery.)

Многие жаргонизмы рождаются в речи английских солдат, матросов, студентов и др.

Некритическое использование жаргонизмов в стиле художественной речи фактически засоряет язык. В этом, между прочим, тоже кроется различие между сленгом и жаргоном. Сленгизмы, являясь эмоционально-окрашенными неологизмами, порождаемые стихией живой разговорной речи, могут легко утверждаться как полноправные словарные единицы литературного английского языка. Жаргонизмы могут лишь быть навязаны литературному языку излишней популяризацией, — результат натуралистического отображения языковой действительности.

Некоторые современные американские и английские писатели в погоне за ложным эффектом «яркой» языковой

вой обогатился такими нелепыми словечками и поговорками, как, например, «мура», «буза», «волынить», «шамать», «дай пять», «на большой палец с присыпкой», «на-ять» и т д. и т. д (Горький A.M. О языке. В сборнике «О литературе». Гос. изд худ. лит-ры, 1935, стр. 141 — 142.)

1 Pony — 25 pounds

Мопкеу — 500 pounds

Daisy — first-rate thing or person.

100

характеристики часто пересыпают речь своих героев таким количеством специфических жаргонных слов и выражений, что фактически легализуют жаргонное словоупотребление, с которым они, как писатели, призваны бороться. Так, например, в пьесе современного американского писателя Одетса "Waiting for Lefty" только на полутора страницах мы находим около 30 таких слов и выражений. Вот некоторые из них: palooka ругательное слово; heluva ругательство; jees! восклицание; lit пьяный; beanery кафе и многие другие.

Вульгаризмы

Лучший словарь английского языка, издаваемый в Америке, словарь Вебстера, дает следующее определение вульгаризму как лингвистическому термину: «грубое выражение, или такое выражение, которое употребляется только в разговорной речи и особенно в речи некультурных и необразованных людей».

Такое отождествление понятий грубой речи и речи необразованных людей, коренящееся в этимологии самого термина, довольно распространенное явление. Характерно, что понятие грубой речи перенесено в приведенном выше определении на разговорную речь вообще. Тем самым любая лексическая, морфологическая или синтаксическая особенность разговорной речи может быть квалифицирована как вульгаризм. Так именно и поступают многие зарубежные лексикологи и стилисты. К вульгаризмам английского языка (а нередко и к жаргонизмам и сленгизмам) относят и просторечное ain't, и опущение придыхательного в таких словах, как here ('ere); he('e); herself ('erself); и замена задненёбного носового (η) носовым альвеолярным [n] как, например, raisin' вместо raising, и искаженные слова типа missus вместо ('raisiz) и тавтологическое употребление like, типичное для лондонского cockney. Например: it ain't like as if I was a blackfellow or a kanaka; или Bad luck your crockin' up like this, I says, very affable like. (S. Maugham); и неправильное согласование как I says; и форма притяжательного местоимения me вместо my и многие другие.

101

Отрывок из речи одного из героев романа Сомерсета Моэма "Narrow Corner", который мы приводим ниже, может служить хорошей иллюстрацией вульгаризмов, как их понимают английские и американские лексикологи:

"I knew the missus'd start on me, and she'd give me a bit of cold mutton for me supper, though she knows it's the death of me, and she'd go on and on, always the lady, if you know what I mean, but just nasty cuttin' and superior-like, never raisin' her voice, but not a minute's peace. An' if I was to lose me temper and tell 'er to go to hell, she'd just draw 'erself up and say: none of your foul language 'ere, Captain, if you please."

Следовательно, термин вульгаризм в английской лингвистической литературе объединяет не только лексические, но и морфологические, синтаксические и фонетические явления.

Нам кажется, что целесообразнее этот термин закрепить лишь за определенной группой слов и фразеологизмов, объединенных, как мы это делали и с другими группами, одним ведущим, наиболее характерным признаком. Этим признаком будет та степень грубости, которая граничит с непристойностью. Сюда относятся прежде всего ругательные слова, как например: damn, bloody, son of a bitch, hang it, to hell, zounds и др.

Эти слова очень ограничены в своем употреблении. Их можно встретить преимущественно в прямой речи персонажей и, следовательно, только в стиле художественной речи. Их назначение то же, что и междометий, т. е. выражение сильных эмоций, главным образом, раздражения и гнева. Часто такие вульгаризмы появляются в виде одной начальной буквы, с многоточием или тире, например,

d — ; b — .

К вульгаризмам относятся также и слова, требующие эвфемизмов для того, чтобы выразить необходимое понятие. Вульгаризмы такого рода почти не встречаются в стиле художественной речи, тем более в других стилях литературной английской речи, и поэтому они не имеют никакой стилистической функции.

102

Диалектизмы (лексические)

Эта группа слов более или менее четко выделяется в словарном составе английского языка и поэтому стилистические функции диалектизмов тоже довольно ясно определены. Как известно, лексические диалектизмы — это слова разных диалектов английского общенародного языка, которые в процессе интеграции национального языка, остались за пределами его литературной формы. Именно в связи с этой особенностью диалектизмы появляются только в живой разговорной речи крестьянства, областных говорах, в которых долго живут архаические особенности английских диалектов.

Диалектизмы используются главным образом в целях речевой характеристики персонажей не с точки зрения их психологических особенностей, а с точки зрения их принадлежности к определенной социальной группе или определенной части Англии.1

1 Интересен анализ употребления диалектизмов в художественной литературе, сделанный проф. Б. А. Лариным, в котором квалификация случаев употребления диалектизмов строится на степени целесообразности их введения в литературное произведение. Под диалектизмами здесь понимаются и социальные диалектизмы (т. е. жаргонизмы).

Группируя образцы литературной работы по целям и приемам включения диалектизмов, мы определим первую группу как коллекционерскую; для нее характерны «экзотичность» диалектной лексики в контексте нормального литературного языка и безразличие к выбору источника, словно бы для автора из этой группы равноценны были все диалекты.

Следующую и более высокую ступень в овладении диалектным материалом представляет стихийное включение элементов речи рабочих и крестьян, как важнейших классов нового общества. Увлечение писателя таким обновлением языка литературы коренится в его прочных связях с этими классами, но он не взвешивает критически и не отрабатывает эстетически облюбованных им диалектизмов.

Наиболее сильную по мастерству и влиятельную в развитии нашего литературного языка группу составляют те писатели, кто преодолел «стихийность» и пользуется не внешними, грубыми диалектизмами: фонетическими (чаво, топерь, востер) или лексическими (кулиянка, на базу, дербалызнем), а смысловыми и конструктивными. Эти писатели вводят в свой язык семантические идиомы диалекта, т. е. своеобразные и специфические смысловые построения и комплексы его, — не ради натуралистической точности, а в поисках наиболее эффективных языковых средств при создании образа. (Б. Ларин «Диалектизмы в языке советских писателей». «Литературный критик» № 11, 1935 г.).

103

В качестве примера можно привести реплику Mrs. Burlacombe из пьесы Голсуорси "A Bit O'Love", в которой почти все слова либо фонетико-морфологические, либо лексические диалектизмы:

Mrs. Burlacombe: Zurely! I give 'im a nummit afore 'e gets up; an' 'e 'as 'is brekjus reg'lar at nine. Must feed un up. He'm on 'is feet all day, goin' to zee folk that widden want to zee an angel, they'm that buzy; an' when 'e comes in 'e'll play 'is flute there. He'm wastin' away for want of 'is wife. That's what 'tis. An' 'im so sweet-spoken, tu, 'tes a pleasure to year 'im — Never says a word!

ТИПЫ ЛЕКСИЧЕСКИХ ЗНАЧЕНИЙ

Многие стилистические средства языка основаны на своеобразном использовании лексических значений. Поэтому, прежде чем приступить к рассмотрению и классификации этих средств, нужно разобраться в сложной и противоречивой проблеме значения слова.

Известно, что слово выражает понятие совокупностью своих форм и значений.

Понятие есть то наиболее общее, что нам известно о предмете или явлении действительности; слово есть единственный способ реализации понятия и средство образования понятия.

Для анализа стилистических категорий, связанных с проблемой использования слова, существенным представляется то, что понятие как категория логики может обладать большей или меньшей степенью абстрактности. Это находит свое конкретное выражение в языке. Так, например, мы говорим о большей абстрактности лексико-грамматических разрядов слов (частей речи) — прилагательного по сравнению с существительным, абстрактных существительных по сравнению с конкретными существительными и т. д.

Слово, указывает В. И. Ленин, уже обобщает. Следовательно, слово всегда будет выражать понятие и даже в тех случаях, когда слово «живописует», т. е. когда слово служит средством изображения, иными словами, когда слово способствует возникновению представления. В этих случаях представление, (образ) является опосредствованным, т. е. таким, который возникает как результат сознательного преломления понятия в конкретной изобразительной форме.

105

Это можно пояснить следующим образом: понятие возникает в результате отвлечения признаков от конкретного предмета или явления действительности и, тем самым, служит наиболее общим выражением всех признаков явления. Оно является вторичным по отношению к представлению. Это и есть один из процессов познания действительности: от конкретного созерцания — к абстрактному мышлению. Создание же представления, образа словесноизобразительными средствами представляет собой сложный путь обратного порядка; познанная уже действительность, отраженная в нашем сознании тем или иным понятием, реализуется в целях художественного воздействия в качестве создаваемых средствами языка представлений и образов. Иными словами, представление, образ в художественном изображении является вторичным, понятие — первичным.

Каким же образом, какими языковыми средствами могут быть созданы конкретные представления об абстрактных понятиях? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо выяснить, какие виды значения имеет слово. Термин «значение» объединяет 1) предметно-логическое значение слова, 2) назывное значение слова, 3) эмоциональное значение слова. Кроме перечисленных лексических значений, термин «значение» употребляется также и для грамматического значения. Решение проблемы значения слова усложняется тем, что эти различные явления исследователями часто смешиваются, не разграничиваются, не рассматриваются в их единстве и взаимосвязанности.1

Иногда смешиваются значения, закрепленные за словом практикой общественного употребления, с случайными значениями, которые придаются слову контекстом, индивидуальным употреблением, т. е. смешиваются вышеперечисленные основные типы значений с т.н. контекстуальным значением.

Рассмотрим каждый тип лексических значений.

1) Предметно-логическое значение слова — это выражение словом общего понятия о предмете или явлении

1 Интересный анализ типов лексических значений дан в статье акад В. В. Виноградова «Основные типы лексических значений слова». «Вопросы языкознания» 1953 г , № 5.

106

через один из признаков, который, в силу исторических условий развития значений, стал на данном этапе «представителем» всего понятия. Этот тип значений в лингвистической литературе называют также вещественным значением, основным значением, прямым значением, номинативным значением и т. п.

Предметно-логическое значение может изменяться в соответствии с изменением понятия, при сохранении звуковой, материальной оболочки слова.

Так, например, слово — deer обозначало раньше животное вообще, позднее — олень; fowl — птица вообще, позднее — домашняя птица; meat — раньше пища вообще, позднее — мясо; charge — груз, позднее — ответственность, цена; citizen — раньше городской житель, позднее — гражданин; clerk — раньше священник, а затем, последовательно — ученый, грамотный, чиновник, писарь.

Как известно, слово в процессе своего исторического развития может обрастать дополнительными (производными) предметно-логическими значениями. Так, например, heavy основное предметно-логическое значение которого тяжелый, имеет также значение сильный {обильный) — heavy rain; толстый — о материи, броне — heavy armour; трудный — heavy task; высокий (большой) — heavy price; мрачный (страшный) — heavy villain и т. д. Все эти значения по существу являются разными предметно-логическими значениями одного слова heavy.

Сущность многозначности заключается в том, что одно слово может иметь, кроме основного предметно-логического значения, ряд производных предметно-логических значений, связанных между собой единым семантическим стержнем и различаемых в слове характером его употребления в контексте. Так слово start имеет следующие значения в современном английском яыке:1

  1. A sudden and transient effort of movement;

  2. a sudden involuntary movement of the body;

  3. a setting out on a journey or race;

  4. a signal for starting in a race;

1 Значения слова приводятся по словарю "The Shorter Oxford English Dictionary on Historical Principles."

107

e) an opportunity or an assistance given for starting on a career.

Слово get зафиксировано в Оксфордском словаре в следующих значениях:

  1. to obtain possession of;

  2. to gain (a victory);

  3. to win;

  4. to learn, commit to memory;

  5. to find out, obtain as a result by calculation or experiment;

  6. to get hold of, to capture (of a person); to become; to grow (with comparatives);

  7. to reach; h) to receive и др.

Слово hand употребляется в следующих разнообразных значениях:

  1. The terminal part of the arm below the wrist;

  1. possession, charge, power, authority; c) part or change in the doing of something; d) side (right or left);

e) one employed to do any manual work; f) the pointer of a clock or watch и др.

Таким образом, каждое из этих слов имеет основное и производные предметно-логические значения, которые в совокупности образуют смысловую структуру данного слова. В процессе развития смысловой структуры слова иногда происходит перегруппировка основных и производных предметно-логических значений. Переносное (образное) значение слова, если оно апробировано общественным употреблением, также рассматривается как частный случай полисемии. Например, слово fox в значении хитрый человек является одним из значений слова fox — лиса.

Предметно-логические значения слова могут быть свободными или связанными. Свободные предметно-логические значения существуют в слове вне зависимости от сочетания этого слова с другими словами. Связанные предметно-логические значения появляются как производные от основного только в определенных словосочетаниях. Так, например, слово grow в сочетании с прилагательным (чаще всего со сравнительной степенью) приобретает фразеологически

108

связанное значение становиться,1 — grow smaller, grow older и др. Глагол to come приобретает связанное значение достигать в сочетании to come to terms и т. д.

Предметно-логические значения слова (основные, производные, связанные и свободные) представляют собой постоянную и устойчивую семантическую структуру слова на данном этапе развития лексической системы языка.

Однако процесс накопления нового качества в значении слова проходит и в этой системе устойчивых предметно-логических значений. В связи с теми или иными историческими событиями, фактами общественной жизни данного народа в языке появляется необходимость выразить новое понятие, возникшее в данный период. В таких случаях используются два способа: либо создается новое слово, либо старое слово начинает обрастать новыми значениями. Иногда эти новые значения настолько близки по содержанию к уже устоявшимся значениям данного слова, что можно сказать, что они не образуют нового значения, а лишь сообщают новый оттенок значения. Так, например, слово appease вообще обозначает: умиротворять, успокаивать; в английском словаре оно имеет следующее определение: to conciliate by political, economic or other means.

После Мюнхена и бесславного пакта с Гитлером, который был предложен Чемберленом, в американском словаре Вебстера появилось следующее добавление к определению этого слова now usually signifying a sacrifice of moral principle in order to avert aggression.

Точно также слово collaborator после второй мировой войны приобрело оттенок значения — изменник родины — в связи с тем, что это слово использовалось для обозначения тех, кто сотрудничал с гитлеровской администрацией.

Предметно-логические дополнительные значения, еще не полностью закрепившиеся в словарном составе языка и тесно связанные с основным значением, принято называть оттенками значения.

Оттенки значений наряду с производными, связанными с основными значениями слова, входят в его смысловую структуру.

1 Оно в этом случае приобретает и особое грамматическое значение — глагола-связки.

109

Но многие слова в связи с особыми условиями употребления, приобретают в контексте такие значения, которые не входят в их смысловую структуру. Эти значения появляются на данный случай, имеют преходящий характер и возможны только в условиях данного контекста. Такие значения мы будем называть контекстуальными значениями. В отличие от основных, производных и других предметно-логических значений слова, контекстуальное предметно-логическое значение является наиболее подвижной, неустойчивой, колеблющейся в своем содержании категорией. Первые закреплены в словаре, как результат языковой общественной практики коллектива, говорящего на данном языке. Они реализуются в данном контексте. Контекстуальное значение не реализуется, а возникает в данном контексте.

Проблема контекстуального значения слова тесно связана с такими понятиями лексикологии, как многозначность слова, перенос значения, оттенки значения слова, фразеологически связанные значения и т. п.

Контекстуальное значение появляется только в связи с наличием у слова объективного значения. Контекстуальное значение слова возникает в связи с употреблением слова в речи, начиная от простых сочетаний слов до развернутого контекста. В. В. Виноградов по этому поводу пишет:

«Употребление — это лишь возможное применение одного из значений слова, иногда очень индивидуальное, иногда более или менее распространенное. Употребление не равноценно со значением, и в нем скрыто много смысловых возможностей слова.»1

Необходимо отличать контекстуальное предметно-логическое значение слова от других предметно-логических значений, закрепленных за словом (часто в результате их контекстуального употребления)

Например, такие предметно-логические значения слов, как know — знать и know — узнавать, life — жизнь и life — образ жизни являются разными предметно-логическими значениями.

1 Виноградов В. В. Русский язык. Учпедгиз, 1947 стр. 21.

11О

Другое дело значение слова job, которое получается в следующем контексте: at the door of each job he...

Здесь job получает значение контора, учреждение. Такое значение слова еще не апробировано общественной практикой.

Это значение контекстуальное.

Точно так же слово assert в предложении It was only when he crawled to bed at night, or to breakfast in the morning, that she asserted herself to him in fleeting memories. (J. London.) получает контекстуальное значение — появляться, — значение, которого это слово вообще не имеет. Глагол to walk в английском литературном языке имеет значение прогуливаться. В просторечном употреблении глагол to walk в сочетании with a girl имеет значение ухаживать за девушкой с намерением жениться. В стихотворении Киплинга "If" слово walk в предложении ... or walk with kings nor loose your common touch приобретает контекстуальное значение, а именно — встречаться, водить компанию.

Переходными случаями являются значения слов to excuse и thought в следующих примерах:

Soames excused himself directly after dinner. (J.Galsworthy.) и A thought more fashionably than usual. (J. Galsworthy).

В этих примерах to excuse oneself имеет значение — уходить; a thought — получает значение немного. Некоторые словари уже закрепляют за этими словами указанные значения. Другие еще эти значения не считают объективно существующими в данных словах.

Контекстуальное значение слова может в ряде случаев сосуществовать с основным. Происходит как бы одновременная реализация в предложении с одной стороны предметно-логического значения слова, закрепленного общественной практикой, с другой стороны, потенциально возможного значения, не закрепленного общественной практикой. Потенциальная возможность слова иметь контекстуальное значение вытекает непосредственно из содержания основного предметно-логического значения слова, которое, как указывалось выше, выражает понятие, т. е. наиболее обобщенную сущность явления. Но известно, что основным пред111

метно-логическим значением слова нельзя выразить понятие о явлении во всем многообразии присущих этому явлению признаков, познанных человеком. Еще Н. Г. Чернышевский писал: «в слове (в понятии)... выпущены все случайные, и оставлены одни существенные черты предмета»1.

Поэтому в предложении слово может в целях более полного выражения понятия, реализовать не одно, а несколько значений. Оно может порождать и контекстуальное значение.

В повести Диккенса "Christmas Carol" в сентенции "But the wisdom of our ancestors is in the simile" в слове wisdom появляются два значения: первое значение — это мудрость (основное предметно-логическое значение, которое реализуется в данном высказывании); второе значение — знания, эрудиция, философия (контекстуальное значение, основанное на ранее существовавшем значении слова — wisdom).

В комедии Шекспира ("Much Ado About Nothing") особое контекстуальное значение имеет слово losses в предложении "A fellow that hath had losses," где слово loss в форме множественного числа выступает не только в значении — потеря, но и в значении — удары судьбы, трудности.

Понятно, что слова в контекстуальном значении могут выступать в качестве синонимов к словам, которые не являются синонимами основных предметно-логических значений. Так, в приведенном примере слово losses может рассматриваться как синоним слова hardships. В первом примере слово wisdom в контекстуальном значении является синонимом к слову science.

Слово в предложении может получить контекстуальное значение, расходящееся с основным предметно-логическим значением. К таким случаям относятся различные виды взаимодействия между лексическими значениями. В метафоре, где, например, это взаимодействие основано на сходстве каких-либо отдельных признаков явлений; в других видах отношений значений основное предметно-логическое значение как бы насильно вытесняется, затемняется

1 Чернышевский Н. Г. Эстетические отношения искусства к действительности. Госполитиздат, 1948, стр. 122.

112

контекстуальным значением (например, в иронии, где взаимодействие основано на противоположности понятий).1 Проанализируем следующие примеры из романа Диккенса "Dombey and son".

". . . the dawn of her new life seemed to break cold and grey."

В метафоре dawn появляется значение, основанное на одном из второстепенных признаков самого понятия, а именно — начало. Это значение — контекстуальное. Отдельно взятое слово dawn выражает общее понятие — рассвет.

Возьмем другой пример:

"Miss Tox's hand trembled as she slipped it through Mr. Dombey's arm, and felt her self escorted up the steps, preceded by a cocked hat and a Babylonian collar."

В этом предложении cocked hat и Babylonian collar — тоже

1 Проблема образности в языке и связанное с ней понятие переноса значения до сих пор по-разному понимается разными учеными. Расхождения в этом вопросе являются следствием разного понимания соотношения понятия и значения. Некоторые ученые склонны вообще отождествлять понятие и значение в слове. Другие, усматривая единство понятия и значения, стараются провести демаркационную линию между этими категориями. Данное нами выше определение понятия и значения слова, не может решить ряд существенных вопросов, важных для понимания природы образных средств языка. Известно, что одним словом можно выразить совершенно разнородные понятия. Это бывает тогда, когда мы имеем метафору, метонимию, иронию и т. д. Является ли этот процесс образованием нового значения в слове, значения на данный момент? Если да, то можно сказать, что одним словом, но разными значениями (одним — основным предметно-логическим, другим — контекстуальным) выражаются разные понятия. Но может быть мы имеем здесь дело не с появлением нового значения (случайного, контекстуального), а с одним значением, которое в силу своей лингвистической природы способно выражать не одно, а два и более понятий. Таким образом, если слово может обладать многозначностью, то с другой стороны, значение может обладать «многопонятийностью». Поясним это. Возьмем для примера следующую метафору:

The sky lamp of the night

Слово lamp — метафора. Имеет ли оно в данном контексте только одно значение — лампа, но это значение способно выразить одновременно два понятия — лампа и луна? Или слово lamp получило дополнительное, контекстуальное значение — луна.

8 — 323 113

имеют контекстуальное значение. Они обозначают людей, которые носят эти предметы одежды.

В романе "Pickwick Papers" Диккенс, воспроизводя совершенно бессвязную речь Джингля, следующим образом характеризует ее: "This coherent speech was interrupted by..."

Слову coherent контекстом навязано обратное значение, исключающее первое.

Итак, слова в связной речи могут выступать как в своих предметно-логических значениях, так и в контекстуальных предметно-логических значениях.

В стиле научной прозы основная масса слов используется в предметно-логических значениях. Случаи контекстуальных значений слов здесь редки. Наоборот, в стиле художественной речи часты случаи контекстуальных значений слов.

Контекстуальное значение — способ создания образного изображения абстрактных понятий. Оно также может способствовать возникновению эмоционального значения в слове. В дальнейшем изложении при анализе стилистических лексических средств нам часто придется пользоваться термином «контекстуальное значение» слова, определяя в каждом конкретном случае характер этого значения и способы его возникновения.

* * *

2) В словарном составе английского языка выделяется также группа слов, имеющих эмоциональное значение. Эмоциональное значение, как и любое другое значение, — способ реализации понятия в слове. Но в отличие от предметно-логического значения эмоциональное значение реализует в слове выражение самих эмоций, ощущений, вызванных предметами, фактами, явлениями объективной действительности. Таким образом, в эмоциональном значении выражается субъективно-оценочное отношение говорящего к фактам объективной действительности.1

1 Деление на эмоциональное и логическое в языке проведено в работе Вандриеса «Язык» и в книге Шарля Балли «Трактат о французской стилистике». Вандриес, как известно, делит язык на

114

В словообразовательной системе языка постепенно вырабатываются определенные формально-структурные элементы, придающие эмоциональное значение слову. Эмоциональное значение может существовать в слове наряду с предметно-логическим. Оно может существовать и самостоятельно. Эмоциональное значение может быть и контекстуальным, т. е. появляющимся только в данном контексте.

В современном английском языке есть ряд суффиксов, способных передавать наряду с предметно-логическим значением и эмоциональные значения. Например, суффикс -у, -ie (girlie, birdie, sonny); суффикс -let (kinglet, ringlet, streamlet) и др. суффиксы.

В словарном составе английского языка есть такие слова, которые вообще не имеют предметно-логического значения, а обладают только эмоциональным значением. Эти слова выделяются в особый разряд слов, который называется междометиями. Действительно, такие слова, как alas, oh, ah, gosh, gee и др. фактически не имеют предметно-логических значений и являются теми словами, которые выражают понятие о чувствах. Выражение чувств при помощи языка есть опосредствованное выражение чувств через соответствующие понятия об этих чувствах. Акад. Мещанинов в своей книге «Члены предложения и части речи» пишет, что «В частности, эмоциональные выкрики, передающие индивидуальное настроение или ощущение, становятся словами только тогда, когда они утрачивают индивидуальное значение, получают общественную значимость и входят в общественную практику».1

Эта же мысль была высказана акад. Виноградовым в работе, посвященной дальнейшим задачам исследования

логический, волевой и аффективный. Ш. Балли считает, что различение между логическим и аффективным в языке является чуть ли не основным предметом стилистики. (см. Ch. Bally. Traité de Stylistique Française, p. 155).

Оставляя в стороне спорность этих положений Ж Вандриеса и Ш. Балли, нельзя не оценить глубокие и разносторонние наблюдения этих лингвистов над тем, что мы называем эмоциональным значением слова.

1 Мещанинов И.И. Члены предложения и части речи. Из-во АН СССР, 1945, стр. 113.

8* 115

синтаксиса простого предложения: «... выражение эмоций в языке не может не быть осознанным».1

В качестве интересного примера употребления междометий, « ... утративших индивидуальное значение и получивших общественную значимость», можно привести следующее место из «Дон Жуана» Байрона:

All present life is but an interjection,

An "Oh!" or "Ah!" of joy or misery,

or a "Ha! ha!" or "Bah!" — a yawn, or "Pooh!"

of which perhaps the latter is most true."

Здесь не разъясняется значение междометий На ha! и Pooh!

Оно предполагается известным. На! ha! — выражает оттенок удовольствия; Pooh — безразличия или насмешки. В то же время другие междометия, использованные в этих строках, сопровождаются пояснительными словами, раскрывающими их эмоциональные значения.

Эмоциональное значение в словах бывает иногда настолько значительным, что эти слова обособляются как своеобразный лексический пласт. Так же, как и слова с чисто грамматическим значением обособились в качестве грамматического класса слов (например, в английском языке вспомогательные глаголы to be, to do, to have, определенный и неопределенный артикль, ряд предлогов и союзов), так и некоторые полнозначные слова языка, постепенно потеряв свое предметно-логическое значение, образовали особый слой слов с эмоциональным значением. Этот слой иногда называют аффективной лексикой, иногда эмоциональной лексикой.

Ж. Вандриес замечает по этому поводу, что «... эффективность проникает в грамматический язык, вынимает из него логическое содержание и его разрушает».2

Процесс затухания предметно-логического значения заметен в развитии значения качественных прилагательных и наречий. Смысловая структура прилагательного, особен-

1 Виноградов В. В. Некоторые задачи изучения синтаксиса простого предложения. «Вопросы Языкознания», № 1, 1954, стр. 12.

2 Вандриес Ж. Язык. Соцэкгиз, М., 1937, стр. 149.

116

но качественного, очень широка. Уже в самом акте выделения определенного признака из суммы признаков, составляющих данный предмет, заложено субъективное, индивидуальное начало. Особую эмоциональность приобретают прилагательные тогда, когда субъективно-оценочные значения развиваются у них на базе дальнейшего наслоения, углубления, модального оттенка, сопутствующего какому-либо предметно-логическому значению признака, качества; т. е. в процессе дальнейшего «окачествления» значения у прилагательного получается своего рода затемнение основного предметно-логического значения субъективно-оценочным. Семантическая граница слов становится более расплывчатой, менее определенной. Иначе говоря, слово оказывается приложимым к большему кругу понятий.

Благодаря неопределенному предметно-логическому значению и большой модальной нагруженности высоко эмоциональные прилагательные могут приближаться в своих значениях к междометию, что и имеет место в группе так называемых субъективно-оценочных прилагательных широкой семантики.

Возьмем для примера такие прилагательные, как wonderful, horrible, terrible, nice, awful, great и др. Большинство этих прилагательных уподобляются междометиям с точки зрения того субъективно-эмоционального значения, которое они несут в разном употреблении. Недаром словари часто отмечают как особые значения этих слов (кроме предметно-логических) и значения, которые они называют "intensives" — «усилители», признавая за этими словами эмоционально-усилительные значения. Возьмем для примера следующее предложение: 1) Не classified him as a man of monstrous selfishness. 2) He did not want to see that knife descend but he felt it for one great fleeting instant. (J. L о n d о n.)

Как видно из приведенных примеров, предметно-логические значения качественных прилагательных monstrous и great затемнены эмоциональными значениями этих слов.

Однако, не следует думать, что эмоциональные значения, приобретаемые словом в процессе своего семантического развития, всегда либо подавляет предметно-логиче-

117

ское значение, либо сопровождает это предметно-логическое значение. Иногда появившееся эмоциональное значение в слове не только не вытесняет предметно-логическое, но в борьбе с ним оказывается побежденным, т. е. само вытесняется предметно-логическим. В этих случаях можно говорить об устаревших эмоциональных значениях слов в современном английском языке.

Так, слово vast — обширный еще в XVIII веке употреблялось в эмоциональном значении как прилагательное положительной оценки, например: Their wise heads go ... nodding with vast solemnity,1 или у Дж. Лондона: " ... He was on the instant invested with a vast faith."

В современном английском языке слово vast в этом значении почти не употребляется. Эмоциональное значение в этом слове теперь считается архаическим. Точно так же слово intolerable, которое имело значение отрицательной эмоциональной оценки, теперь употребляется лишь в своем основном, предметно-логическом значении — невыносимый. Кроме прилагательных широкой семантики, к словам, которые имеют тенденцию терять свое предметно-логическое значение и компенсировать эту потерю сильным эмоциональным значением, относятся также и бранные слова, проклятия, клятвы и т. п. Например: damn; bloody; upon my word и др.

Есть некоторые, очень тонкие различия между эмоциональным значением и эмоциональной окраской, хотя иногда и трудно провести разграничение между этими двумя понятиями. Эмоциональное значение — это присущее слову выражение чувств, отношения, оценки. Иногда это эмоциональное значение, сопутствуя предметно-логическому, выражает отношение говорящего к понятию, заключенному в этом последнем значении. Эмоциональное значение становится особенно очевидным в тех случаях, когда оно одно присутствует в слове, например, в междометиях.

Эмоциональная окрашенность — это только зачатки эмоционального значения. Эта окрашенность может быть подсказана интонацией. Она может возникать по ассоциативной связи, в результате частого употребления в опре-

1 Пример заимствован из "The Shorter Oxford English Dictionary on Historical Principles".

118

деленных контекстах. Она может быть связана и самим содержанием понятия. Так, например, слова, обозначающие чувства, почти всегда (если они только не употребляются в научной прозе в качестве терминов) эмоционально окрашены, например, слова hatred, love, anger и др. Эмоциональная окрашенность иногда тождественна контекстуальному эмоциональному значению. Однако эмоциональная окрашенность понятие более широкое, чем эмоциональное контекстуальное значение. Все высказывание может быть эмоционально окрашенным благодаря наличию в нем слова с эмоциональным значением. Например:

And, Oh, the city is a general in the ring. Not only by blows does it seek to subdue you. (О. Н e n r y.)

Здесь междометие oh дает эмоциональную окраску всему высказыванию. Оно последовательно выявляется и в инверсии, которая появляется в следующем предложении.

Интересно привести одно место из романа Голсуорси "The Man of Property", где автор сам обращает внимание читателя на широкий смысловой диапазон слова, особенность, порождающая эмоциональное значение:

She was not a flirt, not even a coquette — words dear to the heart of his generation, which loved to define things by a good, broad, inadequate word — but she was dangerous.

Чем шире такой смысловой диапазон слова, тем больше возможностей для данного слова обрасти эмоциональными обертонами, под влиянием которых растворяется предметно-логическое значение.

Слово home имеет предметно-логические значения — дом, родина, семья, очаг и т. д. Оно имеет и некоторую эмоциональную окрашенность, возникающую в связи с ассоциациями, вызываемыми самим понятием. В предложении Don't worry your silly little head a moment longer. (S. Maugham) слова silly и little имеют эмоциональное значение.

* * *

3) В языке имеются и такие слова,, которые, выражая понятие о явлении или предмете действительности, только .

119

называют единичный предмет, лицо или географическое понятие с целью выделить его из других, таких же предметов, например, George, Smith, Byron, London, England.

Такие значения мы определим как назывные.

Есть существенная разница между словами типа pen, distance, morale, т. е. именами нарицательными, с одной стороны, и словами типа Harry, Jimmy, Thomas, т. е. именами собственными с другой.

В имени нарицательном заключено, кроме частного, отдельного также общее понятие о предмете, явлении объективной действительности (родовое). В собственном имени заключено только понятие единичности обозначаемого (частное, отдельное). Отсюда и различие в функциях. Имена существительные нарицательные — называя, обозначают; имена существительные собственные, — только называют.

Маркс в работе «Замечания на книгу Адольфа Вагнера» так описывает процесс создания наименований понятий:

«Как и всякое животное, они (люди — И. Г.) начинают с того, чтобы есть, пить и т. д., т. е. не 'стоять' в каком-нибудь отношении, а активно действовать, овладевать при' помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности (они, стало быть, начинают с производства). Благодаря повторению этого процесса способность этих предметов 'удовлетворять потребности' людей запечатлеваются в их мозгу, люди и звери научаются и 'теоретически' отличать внешние предметы, служащие удовлетворению их потребностей, от всех других предметов. На известном уровне дальнейшего развития, после того, как умножились и дальше развились тем временем потребности людей и виды деятельности, при помощи которых они удовлетворяются, люди дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличают на опыте от остального внешнего мира. Это неизбежно наступает, так как они находятся в процессе производства, т. е. в процессе присвоения этих предметов, постоянно в трудовой связи между собой и с этими предметами ... Но это словесное наименование лишь выражает в виде представления то, что повторяющаяся деятельность превратила в опыт, а именно, что людям, уже жи-

120

вущим в определенной общественной связи (это — предположение, необходимо вытекающее из наличия речи), определенные внешние предметы служат для удовлетворения их потребностей. Люди дают этим предметам особое (родовое) название, ибо они уже знают способность этих предметов служить удовлетворению их потребностей...

Итак: люди фактически начинают с того, что присваивают себе предметы внешнего мира как средства для удовлетворения их собственных потребностей и т. д. и т. д., позднее они приходят к тому, что и словесно обозначают их ...».1

Следовательно, словесное обозначение есть результат познавательной работы человека.

Слова, имеющие назывное значение, тоже результат познавательной работы человека: необходимость выделить разряд слов, которые могут быть закреплены за единичными предметами. Обычно это закрепление происходит путем превращения предметно-логического значения слова в назывное, например: Smith — имя собственное от smith — кузнец; Chandler от candle-maker — делающий свечи, Chester от Castra (лат.) — лагерь и др. (ср. русские имена Вера, Надежда, Любовь, Краснодар, Челябинск, (челяба — по башкирски дыра).

Появление слов с назывным значением представляет собой дальнейшее развитие некоторых слов, имеющих предметно-логическое значение, с целью выделения отдельного, частного, конкретного. В процессе развития своих значений слова могли пройти такой сложный путь, что в настоящее время их исходное значение забыто, и поэтому назывные значения многих слов кажутся совершенно немотивированными.

В английском языке, как и в других языках, наблюдается и обратный процесс. Слова, имеющие назывное значение, могут наряду с этим значением приобретать и предметно-логическое значение: так, например, английское слово dunce — тупица, hooligan — хулиган, boycott — бойкот, quixotic — донкихотствующий и др. получили предметно-логическое значение от слов, имевших ранее только назывное значение (Duns, Hooligane, Boycott, Don Quixote).

lK. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XV, стр. 461 — 462

121

Теперь назывные значения этих слов забыты и восстанавливаются этимологическим анализом. Так же как предметно-логические и эмоциональные значения, назывные значения тоже могут быть контекстуальными. В соответствующем разделе будет показано как предметно-логические значения некоторых слов взаимодействуют с приданным контекстом назывными значениями. Здесь важно отметить, что как и другие случаи контекстуальных значений, назывные контекстуальные значения не существуют самостоятельно. Они сосуществуют с основными предметно-логическими, эмоциональными или назывными значениями.

ЛЕКСИК0-ФРАЗЕ0Л0ГИЧЕСКИЕ СТИЛИСТИЧЕСКИ E

СРЕДСТВА

А. СТИЛИСТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ РАЗЛИЧНЫХ ТИПОВ ЛЕКСИЧЕСКИХ ЗНАЧЕНИЙ.

Лексико-фразеологические стилистические средства современного английского языка представляют собой разнообразные выразительные средства языка и стилистические приемы, в основе которых лежит использование семантических, стилистических и других особенностей отдельного слова или фразеологической единицы.

Наблюдения над лингвистической природой и функциями этих выразительных средств языка и стилистических приемов позволяют разбить их на несколько групп. К первой группе лексико-фразеологических стилистических средств можно отнести все случаи взаимодействия разных типов лексических значений:

1. СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ, ОСНОВАННЫЕ НА ВЗАИМОДЕЙСТВИИ СЛОВАРНЫХ И КОНТЕКСТУАЛЬНЫХ ПРЕДМЕТНО-ЛОГИЧЕСКИХ ЗНАЧЕНИЙ

Выше мы разобрали различные типы лексических значений слова. Предметно-логическое значение слова, как было указано, развиваясь, может дать производные предметно-логические значения. Слова в контексте могут приобретать дополнительные значения, обусловленные контекстом, не апробированные еще общественным употреблением. Эти контекстуальные значения могут иногда-настолько далеко отходить от предметно-логического зна-

123

чения слова, употребленного вне контекста, что иногда представляют собой значения, обратные предметно-логическому. Особенно далеко отходят от предметно-логического значения слова так называемые переносные значения.

То, что известно в лингвистике как перенос значения фактически является отношением между двумя типами лексических значений: одного из предметно-логических значений и контекстуального значения, возникшего в силу тех или иных ассоциативных связей между данными явлениями объективной действительности. Так, например, в предложении Не is now in the sunset of his days слово sunset, предметно-логическое значение которого — заход солнца, приобретает контекстуальное значение — конец, поздняя пора (жизни).

Оба значения, как и оба понятия, сосуществуют в данном контексте. Оба значения достаточно четко воспринимаются сознанием. Предметно-логическое значение выражает общее понятие захода солнца, контекстуальное значение выявляет только один из признаков этого понятия, а именно, признак окончания, конца.

Таким образом, никакого переноса значения по существу нет; налицо лишь отношение двух типов лексических значений: предметно-логического и контекстуального. Ниже мы увидим, что почти все приемы, основанные на стилистическом использовании различных типов лексических значений, строятся на выявлении характера отношения между сосуществующими в слове двумя типами лексических значений.

Отношения между предметно-логическим и контекстуальным значениями являются одним из средств создания образного представления о явлениях жизни.

Действительно, в приведенном выше примере слово sunset создает образное представление об абстрактном понятии конца, окончания. (Сравни вышеприведенный пример с его «логическим эквивалентом» Не is now rather old или His life is coming to an end). Отношение значений является общеязыковым средством обогащения словарного состава языка. Многие предметно-логические значения слов современного английского языка являются результатом процессов изменения значения, в основе которых лежит взаимодействие разных типов лексических значений. На-

124

пример, turnkey — тюремщик, to grasp — понимать, handle — рукоятка и др. Это общеязыковое средство образования новых слов используется и как стилистический прием.

Отношения между различными типами лексических значений, используемые в стилистических целях, могут быть разделены на следующие виды:

  1. Отношения по сходству признаков (метафора),

  2. Отношения по смежности понятий (метонимия).

  3. Отношения, основанные на прямом и обратном значении слова (ирония).

Метафора

Отношение предметно-логического значения и значения контекстуального, основанное на сходстве признаков двух понятий, называется метафорой.

My body is the frame wherein 'tis (thy portrait) held.

Эта строка из сонета Шекспира, в которой в слове frame реализуется отношение двух значений — предметно-логического рама (конкретный образ) и контекстуального — то, что обрамляет, место для хранения. В контексте дается возможность сопоставления таких понятий как «Мое тело как сосуд, в котором хранится твой образ» и «рама», в которую обычно заключен портрет. Метафора выражена существительным в синтаксической функции предикатива.

В предложении: As his unusual emotions subsided, these misgivings gradually melted away метафора выражена глаголом, который выступает в функции сказуемого в предложении. Опять мы видим, что в глаголе to melt (в форме melted) реализуется отношение двух значений. Одно значение предметно-логическое — таяние; второе значение контекстуальное — исчезновение (один из признаков таяния). Образность создается взаимодействием предметно-логического значения с контекстуальным; причем, основой образности всегда является предметно-логическое значение.

Метафора может быть выражена любой значимой частью речи.

В предложении: "And winds are rude in Biscay's sleepless bay" (G. Byron) метафора выражена прилагательным.

125

Для реализации метафоры необходим контекст, в котором члены сочетания выступают только в одном предметно-логическом значении, уточняя то слово, которое несет двойное значение — метафору.

Иногда метафора не ограничивается одним образом, а реализует несколько образов, связанных между собой единым, центральным, стержневым словом. Такая метафора носит название развернутой. Например:

Mr. Dombey's cup of satisfaction was so full at this moment, however, that he felt he could afford a drop or two of its contents, even to sprinkle on the dust in the by-path of his little daughter.

(Ch. Dickens. Dombey and Son.)

Слова drop, contents, to sprinkle создают дополнительные образы к основному образу cup (of satisfaction).

Дополнительные образы связаны с центральным образом разного рода отношениями. Их можно назвать метонимическими связями развернутой метафоры (см. ниже — метонимия). Имеются, однако, такие развернутые метафоры (prolonged or sustained metaphor), в которых нет центрального образа, от которого отходят дополнительные образы развернутой метафоры. Он лишь подсказывается выраженными дополнительными образами. Так в "I have no spur to prick the sides of my intent" (W. Shakespeare) слова, выделенные курсивом, являются дополнительными образами развернутой метафоры. Центрального образа нет. Он только подсказывается метонимическими связями со словами spur, prick, sides. Центральным образом является конь, которому уподобляется или, вернее, с которым отождествляется понятие намерения, желания (intent).

В следующих строках из поэмы Шелли "The Cloud" тоже дана развернутая метафора:

In a cavern under is fettered the thunder, It struggles, and howls at fits . . .

Здесь образы, создаваемые словами fettered, in a cavern, howls воспроизводят центральный образ («зверя»).

Такие развернутые метафоры довольно часто встречаются у символистов, где расплывчатость и туманность создаваемого образа является одной из характерных черт этого направления.

126

Развернутая метафора чаще всего используется в целях оживления уже стершейся или начинающей стираться образности.

Для примера возьмем следующую развернутую метафору Диккенса:

. . .the indignant fire which flashed from his eyes, did not melt he glasses of his spectacles.

Метафора часто определяется как сокращенное сравнение. Это не совсем верно. Метафора есть способ отождествления двух понятий благодаря иногда случайным отдельным признакам, которые представляются сходными. Сравнение же сопоставляет предметы, понятия, не отождествляя их, рассматривая их изолированно.

Однако, степень отождествления двух понятий в метафоре зависит, в значительной степени от того, какую синтаксическую функцию несет слово-метафора в предложении и от того, какой частью речи это слово является. Если метафора выражена в именной части сказуемого, полного отождествления нет. Это естественно. Именная часть сказуемого выделяет один признак, которым характеризуется подлежащее.

Отождествления почти нет в том случае, если именная часть сказуемого выражена не существительным, а прилагательным. Так в предложении My life is cold, and dark and dreary. (Lоngfellоw.) слова cold и dark едва ощущаются как метафоры. Иными словами в них почти нет взаимодействия двух лексических значений (основного и контекстуального), обязательного условия возникновения метафоры.

Когда именная часть сказуемого выражена существительным, степень отождествления повышается, хотя и здесь нет полного слияния двух понятий.

Этому препятствует положение метафоры, как предицирующего фактора. Элемент сравнения здесь больше, чем в других случаях. Действительно в предложениях "She (fame) is a gipsy" (J. Keats); "My body is a frame (W. Shakespeare) понятия fame-gypsy и body-frame не полностью отождествляются хотя бы потому, что каждое из понятий представлено отдельным словом и является той же частью речи.

127

Другое дело, когда сказуемое выражено глаголом. Здесь мы получаем почти полное отождествление понятий. Так, в вышеприведенном примере misgivings melted away в слове melted слились два понятия: таяние и исчезновение. Таким образом, melted здесь имеет два предметно-логических значения: основное и контекстуальное.

Сложнее обстоит дело, когда метафора выражена в определении. Здесь также надо различать определения, выраженные прилагательным и выраженные существительным посредством of-phrase. Метафора sleepless в sleepless bay более «однозначна», чем iron в muscles of iron, т. е. степень отождествления двух понятий в слове sleepless (бессонный и беспокойный) больше; признак в таком определении больше слит с определяемым, чем это имеет место в случае с of-phrase.

Как известно, метафора — один из путей образования новых значений слов и новых слов. Этот процесс, как и другие процессы изменения значения слов — область лексикологии. Однако в этом процессе есть стадия промежуточная. Нового значения еще нет, но употребление стало привычным, начинает входить в норму. Появляется «языковая» метафора, в отличие от «речевой» метафоры.1

Речевая метафора является обычно результатом поисков точного адекватного художественного выражения мысли. Речевая метафора всегда дает какой-то оценочный момент высказыванию. Она по природе своей, поэтому, предикативна и модальна. Интересно привести следующую мысль акад. Виноградова относительно роли метафоры в творчестве писателей. «... метафора, если она не штампована, — пишет В. В. Виноградов, — есть акт утверждения индивидуального миропонимания, акт субъективной изоляции. В метафоре резко выступает строго определенный, единичный субъект с его индивидуальными тенденциями мировосприятия. Поэтому словесная метафора — узка, субъектно замкнута и назойливо «идейна», то есть слишком навязывает читателю субъективно-авторский взгляд на предмет и его смысловые связи»2.

1 В некоторых работах разграничиваются понятия «языковой метафоры» и «поэтической метафоры».

2 Виноградов В. В. Стиль Пушкина». М.: Худ.лит, 1945, стр. 89.

128

Таким образом, речевая метафора всегда должна быть оригинальной (свежей), а языковая метафора приобретает оттенок штампованности. Первый тип метафоры является обычно созданием творческого воображения автора; второй тип — выразительное средство языка, существующее в языке наряду с другими средствами выражения мысли для более эмоциональной, образной интерпретации описываемых явлений. Необходимо иметь в виду, что отношение между двумя типами значений — предметно-логического и контекстуального — является обязательным условием как для оригинальной метафоры, так и для метафоры штампованной, обычной. Однако, эффект от использования того или иного типа метафоры различен.

Например: the ray of hope, floods of tears, storm of indignation, flight of fancy, gleam of mirth, shadow of a smile являются языковыми метафорами. Их употребление привычно. Такие метафоры часто употребляются в разных стилях речи. Их особенно много в стиле газетном, стиле публицистики. В этих метафорах «не утверждается индивидуальное», оценочное, столь типичное для оригинальной метафоры.

Как штампованные метафоры, так и метафоры оригинальные являются предметом стилистического анализа. Их лингвистическая природа одна и та же. Но их стилистические функции различны.1

Метафора является, таким образом, одним из средств образного отображения действительности. Значение этого стилистического приема в стиле художественной речи трудно переоценить. Метафора часто рассматривается как один из способов точного отображения действительности в художественном плане. Однако, это понятие точности весьма относительно. Именно метафора, создающая конкретный образ абстрактного понятия, дает возможность разного

1 Кроме оригинальных и штампованных метафор принято различать и, так называемые, стершиеся метафоры типа the branch of a bank и другие приведенные выше Однако, как было указано, такого рода явления не являются достоянием стилистики, а принадлежат к области лексикологии, трактующей о путях изменения и развития значений слова. В этих примерах, по существу, взаимодействия между двумя типами значений уже не ощущается. Здесь нет реализации двух значений в контексте.

9 — 323 129

толкования содержания сообщения. «Положение: 'поэтический образ неподвижен относительно к изменчивости содержания' — пишет Потебня — выдерживает всяческую поверку. Само собою, относительная неподвижность есть относительная изменчивость»1.

То, что Потебня понимает под «изменчивостью содержания» и есть возможность разного толкования основной мысли высказывания.

Метонимия

Метонимия так же как и метафора, с одной стороны, — способ образования новых слов и стилистический прием, с другой. Таким образом, и метонимия делится на «языковую и речевую».

Метонимия по-разному определяется в лингвистике. Некоторые лингвисты определяют метонимию как перенос названия по смежности понятий. Другие определяют метонимию значительно шире, как замену одного названия предмета другим названием по отношениям, которые существуют между этими двумя понятиями. Второе определение настолько широко, что позволяет под метонимию подвести самые разнообразные случаи замены одного понятия другим. Так, например, замену причины следствием или целого частью, или конкретного абстрактным можно соответственно этому определению подвести под метонимию.

Метонимия это отношение между двумя типами лексических значений — предметно-логического и контекстуального, основанное на выявлении конкретных связей между предметами. В. И. Ленин указывал: «Люди из субъективных потребностей заменяют конкретное абстрактным, созерцание понятием, многое одним, бесконечную сумму причин одной причиной»2. Это указание помогает вскрыть сущность метонимии.

Для того, чтобы лучше уяснить себе стилистические функции речевой метонимии, приведем сначала некоторые

1 Потебня А. А. Из записок по теории словесности. Харьков, 1905, стр. 139.

2 Ленин В. И. Философские тетради. Партиздат, М., 1936, стр. 61.

130

примеры общеязыковой метонимии, иными словами, таких новых значений слов, которые появились в языке путем метонимических отношений. В английском языке слово bench, основное значение которого — скамья, употребляется как общий термин для понятия юриспруденции; слово hand получило значение — рабочий; слово pulpit — кафедра (проповедника) означает духовенство; слово press — от значения типографский пресс получило значение пресса, печать, а также — газетно-издательские работники.

Так же, как и речевая метафора, речевая метонимия всегда оригинальна, языковая метонимия — штампована. Метонимии gray hairs вместо old age; bottle вместо drunkenness — языковые метонимии.

Речевые метонимии могут быть художественно-осмысленными или случайными.

В предложении:

Wherefore feed, and clothe, and save, From the cradle to the grave Those ungrateful drones who would Drain your sweat — nay, drink your blood!

(Shelley.)

слова cradle и grave являются художественно-осмысленными метонимиями. Здесь совершенно очевидны отношения между конкретным понятием могила и абстрактным понятием смерть. То же и в слове cradle — конкретное понятие колыбель выступает в качестве замены абстрактного — рождение. Конкретное здесь является символом абстрактного. Отношения такого типа можно назвать заменой по отношениям между конкретным выражением абстрактного понятия и самим абстрактным понятием. Точно также слова реn и sword в предложении: "Sometimes the pen is mightier than the sword." обозначают конкретные предметы. И здесь они выражают абстрактные понятия: pen — слово, речь, литература, пресса; sword — армия, война, сражение и т. д.

Другим типом отношений, выявляемым в метонимии, является отношение части к целому или целого к части. В таких предложениях, как "You've got a nice fox on" слово fox (целое) употреблено вместо — мех лисы (части). В предложении The round game table was so bois-

9* 131

terous and happy речевая метонимия game table (люди, сидящие за столом) показывает отношение смежности. То же можно сказать и о предложении:

Miss Fox's hand trembled she slipped it through Mr. Dombey's arm, and felt herself escorted up the steps, preceded by a cocked hat and a Babylonian collar (Ch. Dickens.)

где слова hat и collar обозначают соответственно людей, носящих эти предметы туалета.

В следующем предложении мы видим другой тип отношений:

"And the first cab having been fetched from the public house, where he had been smoking his pipe, Mr. Pickwick and his portmanteau were thrown into the vehicle." (Dickens.)

Здесь словом cab, употребленным вместо cabman, выражается отношение орудия производства и деятеля. (Ср. также "Не is a good whip".)

Метонимия может выражать отношение между содержимым и содержащим, как например, в предложении "... to the delight of the whole inn-yard..." (Ch. Dickens.)

Особенности метонимии по сравнению с метафорой заключаются в том, как это правильно отмечает А. А. Потебня, что метонимия, создавая образ, при расшифровке образа сохраняет его, в метафоре же расшифровка образа фактически уничтожает, разрушает этот образ. Метонимия обычно используется так же, как и метафора, в целях образного изображения фактов действительности, создания чувственных, зрительно более ощутимых представлений об описываемом явлении. Она одновременно может выявить и субъективно-оценочное отношение автора к описываемому явлению.

Действительно, часто какая-то одна черта явления или предмета, будучи выделенной, усиленной, типизированной, больше скажет о самом явлении, чем сопоставление этого предмета с другим или прямое выражение отношения автора к предмету. Метонимия является способом косвенной характеристики явления путем выделения одного из постоянных, переменных или случайных признаков этого явления,

132

причем художественная метонимия чаще всего строится на выделении случайного признака, который в данной ситуации представляется автору существенным.

Ирония

Ирония — это стилистический прием, посредством которого в каком-либо слове появляется взаимодействие двух типов лексических значений: предметно-логического и контекстуального, основанного на отношении противоположности (противоречивости). Таким образом, эти два значения фактически взаимоисключают друг друга.1 Например, It must be delightful to find oneself in a foreign country without a penny in one's pocket. Слово delightful как видно из контекста, имеет значение, противоположное основному предметно-логическому значению. Стилистический эффект создается тем, что основное предметно-логическое значение слова delightful не уничтожается контекстуальным значением, а сосуществует с ним, ярко проявляя отношения противоречивости.

Для стилистической иронии иногда необходим широкий контекст. Так, например, в «Записках Пиквикского клуба» Диккенс, впервые представляя читателю м-ра Джингля, дает его речевую характеристику следующим образом:

"Never mind," said the stranger, cutting the address very short, "said enough — no more; smart chap that cabman — handled his fives well; but if I'd been your friend in the green jemmy — damn me — punch his head — 'cod I would — pig's whisper — pieman too, — no gammon."

Далее следует речь автора:

"This coherent speech was interrupted by the entrance of the Rochester coachman, to announce that ..."

Слово coherent которым Диккенс характеризует манеру речи м-ра Джингля, является иронией.

1 Термин «ирония», как стилистический приём, не следует смешивать с общеупотребительным словом «ирония», обозначающим насмешливое выражение.

133

Иронию не следует смешивать с юмором. Как известно, юмор — это такое качество действия или речи, которое обязательно возбуждает чувство смешного. Юмор — явление психологического характера. Ирония не обязательно вызовет смех. В предложении "How clever it is", где интонационное оформление всего предложения дает слову clever — обратное значение — stupid не вызывает чувства смешного. Наоборот, здесь может быть выражено и чувство раздражения, недовольства, сожаления и др.

Юмор может использовать иронию как один из своих приемов, и в этом случае ирония, естественно, будет вызывать смех.

Смешное обычно является результатом неоправданного ожидания, некоторого столкновения положительного и отрицательного. В этом смысле ирония как языковый прием имеет много общего с юмором. Использование контекстуальных значений, обратных основным предметно-логическим, также есть своеобразное сталкивание положительного и отрицательного, причем это столкновение всегда бывает неожиданным. Вот почему чаще всего ирония вызывает чувство смешного. Таким образом, основная функция иронии (хотя, как было указано выше, и не исключительная) — вызвать юмористическое отношение к сообщаемым фактам и явлениям.

Ирония иногда используется в целях создания более тонких, едва уловимых оттенков модальности, т. е. выявления отношения автора к фактам действительности. В этом случае ирония не столь прямолинейно реализует отношение контекстуального значения слова к предметно-логическому.

Так, в следующих строках из "Верро" Байрона слово like употребляется то в основном предметно-логическом значении, то в контекстуальном (ироническом). Только в последней строке полностью раскрывается ирония.

XLVII.

I like a parliamentary debate, Particularly when 'tis not too late.

XLVIII.

I like the taxes, when they're not too many; I like a seacoal fire, when not too dear;

134

I like a beef steak, too, as well as any;

Have no objection to a pot of beer; I like the weather, when it is not rainy,

That is, I like two months of every year. And so God save the Regent, Church, and King! Which means that I like all and everything.

2. СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ, ОСНОВАННЫЕ

НА ВЗАИМОДЕЙСТВИИ ПРЕДМЕТНО-ЛОГИЧЕСКИХ

И НАЗЫВНЫХ ЗНАЧЕНИЙ

Антономазия и ее разновидности

К числу стилистических приемов, основанных на выявлении отношений двух типов лексических значений можно отнести и использование собственных имен в значении нарицательных, и, наоборот, нарицательных в значении собственных. В таком стилистическом использовании мы имеем дело с одновременной реализацией двух типов лексических значений: предметно-логического и назывного, основного предметно-логического и контекстуально-назывного.

Так собственное имя Пикскилл — название небольшого местечка в одном из штатов Северной Америки, в связи с происходившими там событиями (попытка линчевать Робсона), стало символом, с одной стороны, борьбы прогрессивных элементов Америки против фашистского разгула в современной Америке, с другой стороны, названием самого события, которое произошло в Пикскилле. Такое использование собственного имени в значении нарицательного или нарицательного в значении собственного называется антономазией.

Антономазия — это один из частных случаев метонимии, в основе которой лежит отношение места, где произошло какое-либо событие и само событие, лицо, известное каким-либо поступком, деятельностью и сам поступок, деятельность. Это отношение проявляется во взаимодействии назывного и предметно-логического значения.

Антономазия тоже делится на языковую и речевую. Слово «Седан» в современных литературных языках имеет значение — разгром, слово «Панама» — имеет значение — крупная афера, мошенничество. Это — языковые антономазии.

135

Характерно, что эти слова, хотя за ними и закреплены новые предметно-логические значения, не потеряли своего назывного значения. Соотнесенность предметно-логического и назывного значений в этих примерах еще ясна. Все же здесь можно говорить о постепенном затухании основного назывного значения за счет все более закрепляющегося' нового, ранее контекстуального предметно-логического значения.

Этот процесс иногда заходит так далеко, что назывное значение слова полностью исчезает, уступая место новому предметно-логическому значению. Таковы слова hooligan, boycott, dunce и другие языковые антономазии. О различных стадиях таких качественных изменений можно судить, в частности, и по орфографии: слова Quisling (a traitor), Dunkirk (a desperate evacuation under bombardment), Coventry пишутся с заглавной буквы даже тогда, когда они употребляются в предметно-логических, а не назывных значениях; слова hooligan, dunce, boycott с заглавной буквы уже не пишутся.

Известно, что самый процесс образования назывных значений в словах, как было указано в соответствующем разделе, происходит путем отвлечения от общих (абстрактных) признаков понятий для обозначения частного, единичного предмета (ср., например, такие собственные имена, как Smith, William, Hope и др.).

Это заложенное в языке свойство обозначения единичного путем использования уже существующих слов, обозначающих общие понятия, находит своеобразное стилистическое применение. Возьмем для примера следующий отрывок из "American Notes" Диккенса:

Among the herd of journals which are published in the States, there are some, the reader scarcely need be told, of character and credit. From personal intercourse with accomplished gentlemen connected with publications of this class, I have derived both pleasure and profit. But the name of these is Few, and of the others Legion; and the influence of the good is powerless to counteract the mortal poison of the bad.

В этом примере слова Few и Legion даны с заглавной буквы; они как бы служат собственными именами двух групп журналистов, с которыми Диккенсу пришлось встретиться в Америке. Существенно важным является то, что

136

предметно-логическое значение здесь взаимодействует с назывным. Такое взаимодействие также создает стилистический прием антономазии.

Вот пример антономазии из "Don Juan" Байрона.

Society is now one polished horde,

Form'd of two mighty tribes, the Bores and Bored.

И в этом примере стилистический эффект достигается взаимодействием основного предметно-логического и контекстуального назывного значений в словах Bores и Bored.

В приведенных двух примерах в самом тексте есть указания на назывные значения слов Bores, Bored, Few, Legion.

Однако, иногда назывное значение, приданное обычным словам с предметно-логическим значением, появляется совершенно неожиданно. В романе Диккенса "Bleak House" есть следующее место:

"Alfred . . . has voluntarily enrolled himself in the Infant Bonds of joy and is pledged never, through life, to use tobacco in any form."

Несколько ниже Диккенс, используя выражение "the bonds of joy", называет героя этим сочетанием, которое приобретает ярко выраженное назывное значение:

And the Bond of Joy who, on account of always having the whole of his little income anticipated, stood in fact pledged to abstain from cakes as well as tobacco, so swelled with grief and rage when we passed a pastry-cook's shop, that he terrified me by becoming purple.

Bond of Joy стало именем.

Известно, какую сильную эмоциональную нагрузку обычно несет на себе кличка. Она, подмечая какую-нибудь случайную, но характерную черту, прилипает к человеку, иногда успешно конкурируя с собственным именем. Антономазия этого типа (использование предметно-логических значений в качестве назывных) уподобляется кличке и поэтому так эффективно используется в стиле художественной речи.

137

3. СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ, ОСНОВАННЫЕ

НА ВЗАИМОДЕЙСТВИИ ПРЕДМЕТНО-ЛОГИЧЕСКИХ

И ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ ЗНАЧЕНИЙ.

Эпитет

Эпитет — это выразительное средство, основанное на выделении качества, признака описываемого явления, которое оформляется в виде атрибутивных слов или словосочетаний, характеризующих данное явление с точки зрения индивидуального восприятия этого явления. Эпитет всегда субъективен, он всегда имеет эмоциональное значение или эмоциональную окраску. Эмоциональное значение в эпитете может сопровождать предметно-логическое значение, либо существовать как единственное значение в слове. Эпитет рассматривается многими исследователями как основное средство утверждения индивидуального, субъективно-оценочного отношения к описываемому явлению. Посредством эпитета достигается желаемая реакция на высказывание со стороны читателя.

Действительно, в таких сочетаниях, как destructive charms, glorious sight, encouraging smile везде налицо элемент утверждения индивидуального ощущения, субъективной оценки описываемых явлений. В примере destructive charms прилагательное destructive помимо своего предметно-логического значения приобретает и эмоциональную окраску, поскольку оно выявляет отношение автора к действию charms. С другой стороны, в сочетании glorious sight эпитет glorious потерял свое предметно-логическое значение и имеет лишь эмоциональное значение — передает восхищение. Сочетание encouraging smile показывает использование прилагательного в его предметно-логическом значении, где, однако, имеется и определенная эмоциональная окраска.

В английском языке, как и в других языках, частое использование эпитетов с конкретными определяемыми создает устойчивые сочетания. Такие сочетания постепенно фразеологизируются, т. е. превращаются в фразеологические единицы. Эпитеты как бы закрепляются за определенными словами. Так, например, в английском языке такие сочетания, как bright face, ridiculous excuses, valuable connec138

tions, amiable lady, sweet smile, deep feelings и многие другие становятся общеупотребительными словосочетаниями. В них функция эпитета несколько изменяется: эпитет по-прежнему выполняет свою основную стилистическую функцию — выявления индивидуально-оценочного отношения автора к предмету мысли. Но для выражения этого отношения автор не создает свои собственные, так сказать, творческие эпитеты, а пользуется такими, которые из-за частого употребления стали «реквизитом» выразительных средств в общей сокровищнице языка. Таким образом, эпитеты также можно делить на языковые и речевые. Прилагательные, использованные как языковые эпитеты, постепенно теряют свое предметно-логическое значение и все больше сращиваются со своим определяемым. Этот процесс закрепления эпитетов за конкретными определяемыми иногда заходит так далеко, что получаются неразложимые фразеологические единицы, в которых определяемое и определение сливаются в одно понятие, например, true love, dark forest и др.

В такого рода сочетаниях эпитеты называются постоянными эпитетами (fixed epithets). Чаще всего постоянные эпитеты встречаются в народной изустной поэзии. О постепенной потере основного предметного значения в эпитете писал еще А. Н. Веселовский. Он называл это «забвением» реального смысла эпитета, а его приклеенность к определяемому — процессом «окаменения».1

Эпитеты являются мощным средством в руках писателя для создания необходимого эмоционального фона повествования; они рассчитаны на определенную реакцию читателя.

Так, в стихотворении Э. По «Ворон», мрачном, мистическом, тревожном, подбор эпитетов сделан так, чтобы создать такое именно настроение у читателя:

Once upon a midnight dreary, while I pondered weak and weary Over many a quaint and curious volume of forgotten lore —

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December

And each separate dying ember wrought its gost upon the floor.

1 См. Веселовский А. Н. Историческая поэтика. Гос. изд. худ. лит-ры. Л., 1940, стр. 81.

139

Эпитет и логическое определение противопоставлены. Логические определения выявляют общепризнанные объективные признаки и качество предметов, явлений. В сочетаниях round table, green leaf, large hand, little girl, blue eyes, solid matter и т. д. слова round, green, large, little, blue, solid — логические определения. Однако, любое из этих определений может стать эпитетом в том случае, если оно будет использовано не только или не столько в предметно-логическом, сколько в эмоциональном значении. Так, например, прилагательное green в сочетании а green youth является эпитетом, поскольку в этом сочетании реализуется производное предметно-логическое значение "green" молодой и связанное с ним эмоциональное значение.

То же можно сказать и о таких сочетаниях, как little house, где little имеет эмоциональное значение (уменьшительно-ласкательное), а не предметно-логическое.

Эпитеты могут быть выражены в различных морфолого-синтаксических категориях. Чаще всего эпитеты выражаются прилагательным в атрибутивной функции, препозиционно или постпозиционно. Постпозиционные эпитеты обладают значительно большей степенью предикативности и тем самым стилистической экспрессии, чем препозитивные эпитеты. Например, "with fingers weary and worn" (см. об этом раздел «Инверсия»). Эпитеты также могут быть выражены и существительными в функции определения, чаще всего в так называемых of-phrases. Например, an hour of bliss: muscles of iron и т. п.

Во втором примере эпитет — метафорический, поскольку в основе определения лежит метафора.

В английском языке широкое распространение получает другой структурный тип эпитета, который строится на алогическом соотношении определения и определяемого. То, что заключено в определении, является определяемым; то, что синтаксически есть определяемое, по содержанию представляет собой эпитет. Например: A devil of a sea rolls in that bay (G. Byron); a little Flying Dutchman of a cab (J. Galsworthy.); a dog of a fellow (Ch. Diсkens); her brute of a brother (J. Galsworthy.)

Как видно из приведенных примеров, эпитеты заключены в синтаксической категории определяемых, а не опре-

140

делений. Определение и определяемое как бы поменялись ролями.1

Эпитеты могут быть выражены существительными и целыми словосочетаниями в синтаксической функции приложения. Например, lightning my pilot sits (P. Shelley); the punctual servant of all work, the sun (Ch. Dickens).

Очень часто эпитеты выражаются не одним словом, а словосочетаниями, которые, в связи с их атрибутивной функцией и препозитивным положением, приобретают характер сложного слова. Например, well-matched, fairly-balanced, give-and-take couple.

В качестве крайних случаев можно привести и целые предложения, которые выступают в качестве эпитетов. Приведем пример такого эпитета из повести Джерома К. Джерома «Трое в одной лодке»:

There is a sort of Oh-what-a-wicked-world-this-is-and-how-I-wish-I-could-do-something-to-make-it-better-and-nobler expression about Montmorency that has been known to bring the tears into the eyes of pious old ladies and gentlemen.

Эпитеты могут быть выражены качественными наречиями поскольку эти последние характеризуют признаки действий (и предметов). В предложении "Не laughed heartily" — heartily выступает в качестве эпитета.

Эпитеты в английском языке могут быть выражены в своеобразной синтаксической конструкции. Она очень эмоциональна по содержанию и обычно употребляется в разговорном типе речи,2 хотя и встречается в литературно-поэтических стилях в целях выявления субъективного оценочного отношения автора к предмету мысли. Например: a fool that you are; a wicked person that he is.

Здесь fool и wicked person представляют особый тип эпитета, оформленного не в атрибутивных сочетаниях, а в сочетаниях инвертированно-предикативных. Однако, по существу здесь нет предикации. Сильный оценочный момент в этих сочетаниях дает основание отнести инвертированный предикатив к эпитету.

1 Такое же явление наблюдается и в немецком языке, например, "Ein Kleines Ding von Mädchen".

2 См. стр

141

Наиболее существенной функцией эпитета является, как это указывалось выше, функция выявления личного, оценочного отношения к описываемым фактам. Эта роль эпитета в значительной степени определяется синтаксическими особенностями: употреблением эпитета чаще всего в синтаксической функции определения. Эпитет остается выразительным средством лишь постольку, поскольку он выполняет эту свою основную функцию.

Однако в некоторых случаях эпитеты не так прямолинейно служат выявлению личного, оценочного отношения к фактам действительности. Это становится особенно очевидным, когда эпитет метафорический, т. е. когда в качестве эпитета употребляется метафора. Здесь функция оценочная занимает второстепенное положение, она подчинена функции создания образности.

Так, в sleepless bay эпитет лишь опосредствованно выражает отношение автора к предмету мысли. Здесь, как и в любой метафоре, образ требует разъяснения, толкования, анализа.

Эпитеты можно разделить на две группы:

1) такие, которые наделяют описываемое явление какой- нибудь чертой, признаком, несвойственным этому явлению. Например: ridiculous excuse; sleepless bay; dazzling beauty; a butterfly girl.

Особенно четко такое навязывание признака видно в оксюморонах (см. ниже).

2) такие, которые выделяют один из признаков явления, иногда несущественный, второстепенный, но свойственный данному явлению, и им определяют это явление. Например: fantastic terrors (Е. Р о е); dark forest; gloomy twilight; slavish knees (J. Keats); thoughtless boy (J. Keats); midnight dreary (E. P о е.)

Необходимо заметить, что и простые определения, которые выделяют присущий предмету основной признак, часто, будучи вовлечены в орбиту действия эпитетов, сами начинают приобретать качества эпитета. Это связано с тем, что такие прилагательные-определения начинают под влиянием «радиации» эмоциональных значений, сами окрашиваться в определенные чувственные тона. Например, в следующем предложении из рассказа О. Генри «Поединок»

142

все прилагательные — эпитеты: "Such was the background of the wonderful, cruel, enchanting, bewildering, fatal great city."

В строфе XIX первой песни "Childe Harold's Pilgrimage" Байрона не все прилагательные — эпитеты:

The horrid crags, by toppling convent crown'd, The cork-trees hoar that clothe the shaggy steep, The mountain-moss by scorching skies imbrown'd, The sunken glen, whose sunless shrubs must weep, The tender azure of the unruffled deep, The orange tints that gild the greenest bough

Orange и greenest — логические определения, а не эпитеты. Однако, они могут быть отнесены к последним, так как все другие прилагательные с сильным эмоциональным значением накладывают и на них отпечаток эпитета.

Проблема эпитета как средства выражения личного, оценочного момента в высказывании, является одной из ведущих проблем стилистики. Недаром А. Н. Веселовский считал, что «история эпитета есть история поэтического стиля в сокращенном издании».1

Сфера употребления эпитета — стиль художественной речи. Здесь он почти безраздельно господствует. Чем меньше какой-либо стиль речи допускает в качестве характерных черт проявление индивидуального, тем реже встречаются в нем эпитеты. Их почти нет в деловой документации, газетных сообщениях и других стилях, лишенных индивидуальных черт в использовании общенародных средств языка.

Оксюморон

Под оксюмороном обычно понимается такое сочетание атрибутивного характера, в котором значение определения по смыслу противоречит или логически исключает значение определяемого. Например, sweet sorrow, nice rascal, low skyscraper. Члены такого атрибутивного сочетания как бы насильно связываются в одно понятие, несмотря на

1 В е с е л о в с к и й А. Н. Историческая поэтика. Гос. изд. худ. лит-ры. Л., 1940, стр. 73.

143

то, что в них заметна скорее тенденция к отталкиванию друг от друга, чем к соединению.

Оксюмороны так же, как и другие стилистические приемы, обычно используются для более яркой характеристики, описания предмета, явления, фактов окружающей жизни. Они встречаются редко. Однако, редкость их употребления не умаляет их большой выразительной силы. Это зависит главным образом от того, что оксюмороны способны иногда вскрывать внутренние противоречия, заложенные в самих явлениях и фактах действительности.

В оксюморонах основное предметно-логическое значение определений в большей или меньшей степени подавляется эмоциональным. Действительно, в. таких сочетаниях, как a pleasantly ugly face; beautiful tyrant; fiend angelical! первый компонент фактически теряет свое основное предметно-логическое значение и является средством выражения субъективного отношения автора к описываемому предмету. Это особенно заметно в примере low skyscraper (О. Henry). Слово low здесь не имеет предметно-логического значения, а выражает оценочное отношение автора к предмету (skyscraper).

Однако предметно-логическое значение определения в оксюмороне не всегда затухает полностью. На этом, собственно, и основан эффект оксюморонных сочетаний. Если бы предметно-логическое значение было полностью утрачено, то мы имели бы сочетания, аналогичные таким, как awfully nice, terribly glad to see you, где awfully, terribly являются словами только с эмоциональным значением.

Однако есть случаи, когда не эпитет изменяет свое значение, а слово определяемое этим эпитетом. Рассмотрим следующее оксюморонное сочетание из рассказа О. Генри «Поединок»:

I despise its very vastness and power. It has the poorest millionaires, the littlest great men, the haughtiest beggars, the plainest beauties, the lowest skyscrapers, the dolefulest pleasures of any town I ever saw.

Оксюмороны, использованные в этом отрывке, разнородны с точки зрения значений, которые они имеют. В the

144

слова слабый, духовно опустошенный и т. д., в то время как слово millionaires сохраняет свое основное предметно-логическое значение. Следующее оксюморонное сочетание представляет собой другой случай. В сочетании the littlest great men сложное слово great men теряет основное значение под влиянием эпитета little, использованного в форме превосходной степени. Значение этого эпитета the littlest становится столь сильным, что оно подрывает семантические основы сложного слова great men, которое приобретает в этом сочетании значение маленькие люди, мелкие люди. То же самое можно сказать и об оксюморонах the plainest beauties и the dolefulest pleasures, где значения определяемых beauties и pleasures несколько подорваны соответствующими эпитетами plainest и dolefulest.

Речевые (оригинальные) оксюмороны — это такие, в которых основное предметно-логическое значение определения взаимодействует с его контекстуальным эмоциональным значением, причем эмоциональное значение легко сочетается с предметно-логическим и, поэтому, не противоречит логическому осмыслению сочетания; с другой стороны, соединяясь с предметно-логическим значением определяемого, само предметно-логическое значение определения выделяется более конкретно и создает впечатление внутреннего смыслового противоречия.

Так, например, ниже приведенные строки особенно ярко показывают взаимоисключающие предметно-логические значения слов silent и thunder, соединенные в одно словосочетание:

I have but one simile, and that's a blunder, For wordless woman, which is silent thunder.

(G. Byron)

В оксюмороне слова оказываются сближенными в первый раз, потому что такое сочетание заставляет оба компонента сочетания одновременно выявлять два разнотипных значения — предметно-логическое и эмоциональное Если такой одновременной реализации значений нет, то логическое взаимоисключение понятий не создает оксюморона и рассматривается как логическая ошибка.

Интересны по этому поводу мысли А. М. Горького о возможностях соединения разнородных, взаимоисключаю-

10 — 323 145

щих понятий: «Товарищ Золотухин, — пишет Горький, — приводит в письме своем фразу мою «Я страдал тогда фанатизмом знания». Эта фраза весьма яркий пример непродуманного пользования словами, ибо в ней противоестественно соединены понятия, враждебные одно другому и взаимно отрицающие друг друга.

Во-первых: неправильно и неуместно употреблен глагол „страдать": познание это удовольствие, наслаждение, а не страдание. Но главная ошибка — в соединении „знания" и „фанатизма".1 Таким образом, здесь „фанатизм знания" является логической ошибкой, а не стилистическим средством, сознательно применяемым писателем в художественных целях.

Оксюмороны не могут по своей природе образовать фразеологические единицы. Семантические отношения между компонентами оксюморонных сочетаний можно определить скорее как центробежные, чем центростремительные, а именно центростремительные семантические отношения являются условием образования фразеологических единиц

Оксюмороны никогда не воспроизводятся в речи, они всегда заново создаются.

В некоторых оксюморонных сочетаниях второй компонент — определяемое — используется не в прямом, а в переносном значении. Например:

She might have been alone with the living corpse in the house and yet she knew, that Kosy and half-dozen servants were in various rooms of it ..."

(А. В e n n e t, Fantasia on Modern Themes.)

By that time the occupant of the monogamistic harem would be in dreamland, the bulbul silenced, and the hour propitious for slumber. (O. Henry, "Dougherty's Eye-opener.")

В этих примерах слова corpse и harem употреблены не в своих основных значениях, а как метафоры. Поэтому фактически противоположение значений снимается здесь особым контекстуальным значением, которое определяемое получает в этих сочетаниях.

1 Цитируется по статье К. Д. Муратовой «Горький в борьбе за язык как орудие культуры», «Вопросы советской литературы». АН СССР, 1953, "т. II, стр. 37.

146

Основная функция оксюморонов — функция выражения личного отношения автора к описываемым явлениям.

Использование междометия

В разделе об эмоциональных значениях мы уже частично касались вопроса о природе и употреблении междометий.

Эмоциональная сторона речи еще мало подвергалась исследованию. Поэтому неудивительно, что многие вопросы, связанные со средствами выражения эмоциональных значений и с эмоциональной окраской слов остаются еще мало разработанными. В последнее время эти вопросы начинают все больше привлекать внимание исследователей языка.

Некоторые лингвисты считают междометие не частью речи, а предложением. Есть, действительно, много аргументов в пользу этого мнения. Ведь известно, что предложение может состоять и из одного слова; что слово, с другой стороны, не имеет интонационного оформления; и что одним из признаков предложения является интонация; и т. п. Однако при более внимательном анализе ряда синтаксических конструкций, в которых имеются междометия, убеждаешься в том, что во многих случаях междометия, являются неотъемлемой частью предложения, которое окрашивает все высказывание в соответствующие эмоциональные тона.1

Вот несколько примеров. Стихотворение Киплинга "Big Steamers" начинается с междометия Oh!

Oh, where are you going to, all you Big Steamers?

Междометие oh не только является составной частью предложения, но придает ему и особый оттенок, оттенок просьбы, мольбы.

Или же:

"And what" is the opinion of Brooks of Sheffield, in reference to the projected business?"

1 См. по этому поводу интересную статью ("раздел докторской диссертации) Н. Ю. Шведовой «Междометия как грамматически значимый элемент предложения». «Вопросы языкознания>. 1957 г. № 1.

10* 147

1 Н. Ю. Шведова. Цит. соч. стр. 87

148

Как известно, междометия можно разделить на две группы: а) первичные и б) производные.

Среди первичных междометий особенно часто встречаются Ah! Oh! Gosh! Bah! Pooh! Hush! Hullo! и др. Несколько устаревшими являются Lo! Hark!

Производные междометия не так четко выделяются в словарном составе языка как первичные. К ним относятся слова и словосочетания, которые раньше были полнозначными словами или словосочетаниями, но в современном английском языке используются как единицы, потерявшие свое предметно-логическое значение. Например: good gracious!; heavens; dear me!; there, there!; Come on!; look here!; hear, hear!; by Lord!; Lord!; God knows!; Away! Away! Bless me; Alas!; Humbug!; и многие другие.

Можно сказать, что нет существенного различия между прилагательными типа nice, beautiful, terrible, wonderful, charming, т. е. прилагательными широкой семантики, которые используются в речи в качестве общеупотребительных эпитетов и выражают чувства восхищения, удовольствия, отвращения, ужаса и др. и производными междометиями, выражающими те же или другие чувства и волеизъявление. Первые выражают эти чувства, выделяя какой-нибудь признак предмета; вторые выражают их в общем смысле.

Производные междометия могут образоваться и контекстуально. Так, например, terrible!, произнесенное с соответствующей интонацией, выявляющей реакцию собеседника на услышанное, приобретает черты междометия. Прилагательное здесь используется в функции, свойственной междометию.

Стилистическое использование междометий вытекает из их лингвистической природы. Прежде всего, необходимо указать на сильную «радиацию» эмоциональных значений, которую междометия распространяют на все высказывание. Поставленное в начале отрывка, междометие придает всему высказыванию окраску, вытекающую из самого значения междометия. Например:

Oh! but he was a tight-fisted hand at the grind-stone, Scrooge! — a squeezing, wrenching, grasping, scraping, clutching, covetous old sinner!

(Ch. Dickens.)

149

Начальное Oh! возможно и вызывало те особенности эмоционального синтаксиса (эллиптические обороты, тавтологическое подлежащее, инверсии и др.). о которых речь будет идти ниже. Поэтому междометие часто можно рассматривать как начальный сигнал эмоционально напряженного отрезка высказывания.

Связь между междометием и последующим высказыванием иногда настолько сильна, что семантика междометия выявляется этим высказыванием, как, например, в приведенном отрывке из «Рождественской песни» Диккенса.

Иногда, однако, связь между междометием и частью высказывания, которая следует за ним, не столь прямая и непосредственная, например в сонете 90 Шекспира:

Ah do not, when my heart hath 'scaped this sorrow, Come in the rearward of a conquer'd woe . . .

Здесь междометие ah связано с общим настроением поэта, выраженным в эпиграмматических строках сонета.

Интересный пример одновременной реализации предметно-логического и эмоционального значения в слове представляет собой нижеследующее место из романа Моэма "The Razor's Edge", в котором сам автор обращает внимание на такое двустороннее использование. Ситуация: разговор между двумя лицами о сомнениях, исканиях третьего.

"Perhaps he won't. It's a long, arduous road he's starting to travel, but it may be that at the end of it he'll find what he's seeking."

"What's that?»

"Hasn't it occurred to you? It seems to me that in what he said to you he indicated it pretty plainly. God."

"God!" she cried. But it was an exclamation of incredulous surprise. Our use of the same word, but in such a different sense, had a comic effect, so that we were obliged to laugh. But Isabel immediately grew serious again and I felt in her whole attitude something like fear." "What on earth makes you think that?"

(S. Maugham. The Razor's Edge.)

И здесь, как во многих других случаях, автору приходится описать характер интонации (an exclamation of incredulous surprise) для того, чтобы раскрыть семантику междометия. Чтобы сделать из полнозначного слова междометие, было бы достаточно слова cried. Но оно не точно бы определило характер эмоционального значения.

150

Гипербола

Гипербола — это художественный прием преувеличения, причем такого преувеличения, которое с точки зрения реальных возможностей осуществления мысли представляется сомнительным или просто невероятным. Гиперболу нельзя смешивать с простым преувеличением, которое может выражать эмоционально-возбужденное состояние говорящего. Так например, "I've told you fifty times" не является гиперболой, т. е. стилистическим приемом преувеличения, а лишь таким преувеличением, которое выражает эмоциональное состояние говорящего.

When people say, 'I've told you fifty times' They mean to scold and very often do.

(G. Byron)

В разговорной речи, которая всегда эмоционально окрашена, такие преувеличения частое явление: I beg a thousand pardons; scared to death; tremendously angry; immensely obliged; I'll give the world to see him. Их иногда называют разговорными гиперболами Такие гиперболы — достояние языка. Они воспроизводятся в речи в готовом виде.

Преувеличение здесь основано, главным образом, на взаимодействии двух типов лексических значений слов. Предметно-логические значения слов thousand, tremendously и др. обрастают эмоциональными значениями.

Совершенно другой характер имеет преувеличение в следующем примере:

Those three words (Dombey and Son — И. Г.) conveyed the one idea of Mr. Dombey's life. The earth was made for Dombey and Son to trade in, and the sun and moon were made to give them light. Rivers and seas were formed to float their ships; rainbows gave them promise of fair weather; winds blew for or against their enterprises; stars and planets circled in their orbits, to preserve inviolate a system of which they were the centre. Common abbreviations took new meanings in his eyes, and had sole reference to them. A. D. had no concern with Anno Domini, but stood for Anno Dombey — and Son.

(Ch. Dickens, Dombey and Son.)

Это гипербола — стилистический прием. Акад. Виноградов, вспоминая замечания Горького о том, что «подлинное искусство обладает правом преувели-

151

чивать», пишет, что «гипербола — это закон искусства, 1 доводящий до наибольшей ясности и отчетливости то, что существует в жизни в рассредоточенном виде».1

Тонкие замечания по поводу существа гиперболы, ее эмоционального значения сделаны А. А. Потебней:

«Гипербола есть результат как бы некоторого опьянения чувством, мешающим видеть вещи в их настоящих размерах. Поэтому она редко, лишь в исключительных случаях, встречается у людей трезвой и спокойной наблюдательности. Если упомянутое чувство не может увлечь слушателя, то гипербола становится обыкновенным враньем».2

Писатель, употребляя гиперболу, всегда рассчитывает на то, что читатель поймет преувеличение как умышленный стилистический прием. Иными словами, художественная гипербола предусматривает как бы взаимный договор между создателем гиперболы и читателем. Оба понимают, что данное высказывание имеет определенный подтекст. Оба соглашаются, что это есть одна из форм более красочно, ярко, выпукло, эмоционально выразить отношение к описываемым явлениям.

В гиперболе происходит столкновение обычного, естественного в отношениях между явлениями и предметами и невозможного, нереального, гротескного. В гиперболе реализуются одновременно два значения: основные, предметно-логические значения слов и контекстуально-эмоциональные значения слов.

В гиперболе, пожалуй, больше, чем в других приемах, проявляется разница между эмоциональным значением и эмоциональной окраской. В гиперболе слова сохраняют свое предметно-логическое значение, но алогичность придает всему высказыванию эмоциональный оттенок (окраску). В оксюмороне, наоборот, алогичность высказывания снимается подавлением предметно-логического значения одного из компонентов сочетания, причем это подавление влечет за собой усиление эмоционального значения.

1 «Вопросы языкознания» № 1, 1953, стр. 16. 2 Потебня А. А. «Из записок по теории словесности», Харьков, 1905, стр. 355.

152

4. СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ, ОСНОВАННЫЕ

НА ВЗАИМОДЕЙСТВИИ ОСНОВНЫХ И ПРОИЗВОДНЫХ

(ВКЛЮЧАЯ НЕСВОБОДНЫЕ) ПРЕДМЕТНО-ЛОГИЧЕСКИХ

ЗНАЧЕНИЙ.

Анализ стилистических средств, разобранных нами выше, показал как назывные, контекстуальные и эмоциональные значения слов появляются в контексте и взаимодействуют с предметно-логическим значением. Эти значения то вытесняют предметно-логическое значение полностью, то сопутствуют ему. Но есть и такие стилистические приемы, которые образуются путем взаимодействия разных предметно-логических значений.

Стилистические приемы, основанные на взаимодействии свободных и несвободных предметно-логических значений, рассчитаны на то, что по крайней мере два значения обязательно должны быть одновременно и одинаково реализованы. Внимание читателя умышленно фиксируется на двух значениях одновременно. Для этой цели автор то повторяет данное слово в разных сочетаниях, то своеобразно использует синтаксические связи данного слова с другими словами в предложении. Иногда прием реализации двух значений одновременно основан на разложении фразеологических единиц (в особенности фразеологических единств и сращений).

В строке шекспировского сонета "Then hate me if thou wilt, if ever now" глагол hate реализует несколько значений: ненавидеть, питать отвращение, презирать. В поэтических произведениях такая одновременная реализация нескольких близких значений — явление обычное. Можно сказать, что такая одновременная реализация двух и более значений является характерной особенностью использования лексики в стиле художественной речи.. Но иногда эта тенденция использовать слово в многообразии его различных значений приобретает и организованные формы стилистических приемов. К числу таких выкристаллизовавшихся стилистических приемов относятся зевгма, игра словами и прием использования полисемии, еще не получивший специального названия.1

1 Игра словами, или каламбур, как известно строится чаще всего на стилистическом использовании омонимии, а не полисемии. Од-

153

Так например, в романе Диккенса "Oliver Twist" имеется следующее место:

"Bow to the board," said Bumble, Oliver brushed away two or three tears that were lingering in his eyes; and seeing no board but the table, fortunately bowed to that.

Здесь мы имеем дело с игрой словами, построенной на двух различных словах — омонимах. Первое слово board — правление, второе слово board — доска, стол (случай омонимии, возникший в результате разрыва полисемии). Композиционно игра словами построена здесь на повторении звукового комплекса (board). Но этот прием может быть реализован и без повторения звукового комплекса (т. е. второго омонима). Так, например, заглавие пьесы О. Уайльда «The Importance of Being Earnest» строится на одновременном использовании двух различных слов — имени собственного и прилагательного «серьезный».

В следующем примере стилистический прием основан на взаимодействии фразеологического сочетания to stand on и его омонимичной формы свободного сочетания, а именно стоять, находиться на чем-нибудь (свободное сочетание) и придерживаться каких-то взглядов (фразеологическое сочетание). Первое значение — это основное предметно-логическое значение, второе — производное (несвободное) предметно-логическое значение.

. . . and May's mother always stood on her gentility; and Dot's mother never stood on anything, but her active little feet.

(Ch. Dickens)

Такой же случай реализации основных и производных значений мы имеем в следующем примере:

Clara . . . was not a narrow woman either in mind or body.

(J. Galsworthy. The Freelands.)

Этот пример по своей композиции представляет собой сти-

нако в связи с тем, что омонимия в таком стилистическом использовании обычно является результатом разрыва полисемии, и что иногда трудно установить имеем ли мы дело с разными значениями одного слова или с разными словами, мы решили этот прием включить в группу средств, основанных на использовании значений одного слова.

154

листический прием, который носит название зевгмы. Зевгма — это отношение одного слова одновременно к двум другим в разных смысловых планах. Обычно это достигается при наличии однородных членов предложения, причем семантические связи данного слова с рядом однородных членов не одинаковы. Например:

The close of this creation brought him and the plate to the table.

(Ch. Dickens.) или

He had taken three weeks off and a ticket to Mentone.

(J. Galsworthy.)

Сказуемое каждого из этих предложений имеет два дополнения. Каждое из дополнений реализует разные значения глагола.

Близким к зевгме является прием разложения фразеологических сращений. Его стилистический эффект строится на подчеркивании немотивированности сращения. Например, в рассказе Диккенса: "A Christmas Carol":

Mind! I don't mean to say that I know, of my own knowledge, what there is particularly dead about a door-nail. I might have been inclined, myself, to regard a coffin-nail as the deadest piece of ironmongery in the trade. But the wisdom of our ancestors is in the simile; and my unhallowed hands shall not disturb it, or the Country's done for. You will, therefore, permit me to repeat emphatically that Marley was as dead as a door-nail.

Здесь фразеологическое сращение dead as a door-nail подвергается разложению. Иными словами, в компонентах сращения восстанавливается их первоначальное значение, и все сочетание переосмысляется.

В английском языке имеется фразеологическое сращение to have no bowels, означающее быть бессердечным, безжалостным. В рассказе "A Christmas Carol" Диккенс разлагает это фразеологическое сращение следующим образом:

"Scrooge had often heard it said that Marley had no bowels, but he had never believed it until now."

Фразеологическое сращение здесь распадается и воспринимается читателем в самостоятельных значениях компонен-

155

тов этого сращения, и немотивированность сращения, таким образом, предстает перед читателем во всей своей логической несуразности. Неожиданность столкновения привычного употребления фразеологического сращения и «навязанного» ему контекстом буквального значения и создает юмористический эффект.

Необходимо различать два структурных типа одновременной реализации разных значений слова, когда одно слово реализуется в разных значениях, соотносясь с разными словами в предложении, и когда слово само, вне зависимости от отношения к другим словам в предложении, одновременно реализует два значения.

В следующей строфе "Song of the Shirt" Томаса Гуда

"О men with sisters dear!

О men with mothers and wives! It is not linen you're wearing out,

But human creatures' lives!

глагол to wear out использован одновременно в прямом значении (to wear out linen) и в переносном (to wear out one's life).

Иногда в качестве зевгмы употребляются два значения слова или словосочетания, одно из которых (обычно основное, предметно-логическое значение) находится в соответствии с литературным употреблением, другое значение относится к нелитературному употреблению (просторечие, жаргонизм). Например:

The heaviest rain, and snow, and hail, and sleet, could boast of the advantage over him in only one respect. They often "came down" handsomely, and Scrooge never did. (Ch. Dickens).

Глагол to come down, поставленный Диккенсом в кавычки, одновременно означает падать, опускаться при употреблении со словами rain, snow, sleet, с другой стороны, сочетание come down означает раскошеливаться — значение просторечного характера, в котором оно относится к слову Scrooge.

К зевгматическому построению принадлежат и такие случаи, где слово в предложении относится ко всему ряду

156

однородных членов, хотя по смыслу оно не может быть отнесено ко всем. Например, в «Записках Пиквикского клуба», Диккенс пишет:

The principal production of these towns . . . appear to be soldiers, sailors, Jews, chalk, shrimps, officers and dockyard men.

В этом предложении слово production фактически может быть связано только со словами chalk и shrimps.

Мы уже говорили, что разложение фразеологических единиц может осуществляться по-разному: одновременной реализацией разных значений многозначного слова, использованием омонимии, оживлением стершихся метафор и др. Функции этих приемов зависят, главным образом, от конкретного контекста, от цели, которую ставит перед собой писатель.

В большинстве случаев основной функцией всех этих приемов является функция более глубокого раскрытия черт описываемого понятия. В зевгме и разложении фразеологических единиц этому сопутствует сатирическая функция. В использовании же полисемии слов чаще всего заложена тенденция более разнообразно осветить то или иное явление в его опосредствованных связях с окружающей действительностью.

Приемы одновременной реализации разных значений слова особенно широкое применение получили в произведениях Диккенса, Теккерея, Байрона, Голсуорси. У Диккенса эти приемы составляют одну из характерных черт его индивидуально-художественного стиля.

Эти приемы применяются и в русской художественной литературе. Однако здесь они не получили столь широкого распространения. Русской художественной литературе более свойственно использование тонких нюансов значений, которые само слово содержит в себе потенциально. Поэтому в русской литературе, если можно характеризовать ее в целом, имеется стремление избежать резких контрастов словесного употребления, столь свойственных английской литературе соответствующих периодов. Такие приемы как зевгма, оксюморон, разложение фразеологических единиц, игра словами — довольно редкое явление на страницах произведений русских писателей XIX — XX вв.

157

Б. СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ ОПИСАНИЯ ЯВЛЕНИЙ И ПРЕДМЕТОВ

Перифразы

Среди стилистических средств, которые по-новому определяют понятие, выступая в качестве синонимического оборота по отношению к ранее существующему слову — обозначению данного понятия, относится перифраз.

Наиболее общее определение этого стилистического приема мы находим в работе Маркса и Энгельса «Немецкая идеология», где перифраз определяется, как «особая форма речи, описание одного какого-нибудь отношения как выражения, как способа существования другого».1 В отличие от эпитета перифраз определяет понятие, одновременно называя его. Иными словами, перифраз кроме характеризующей функции имеет и номинативную функцию. Эпитет же (см. выше) имеет лишь характеризующую функцию.

Таким образом, перифраз это такой стилистический прием, который в форме свободного словосочетания или целого предложения заменяет название соответствующего предмета или явления. Перифраз обычно выделяет одну из черт явлений, которая представляется в данном конкретном случае характерной, существенной. Такое выделение новой черты описываемого явления одновременно показывает и субъективное отношение автора к описываемому.

В романе Диккенса "Dombey and Son» мы находим следующее определение понятия мать:

I understand you are poor, and wish to earn money by nursing the little boy, my son, who has been so prematurely deprived of what can never be replaced.

Сочетание what can never be replaced является перифразом. Здесь выделяется черта описываемого понятия, которая Диккенсу представляется наиболее существенной, а именно — незаменимость.

В этом же романе мы находим и следующий перифраз:

The Lamp-lighter made his nightly failure in attempting to brighten up the street with gas.

1

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. IV, стр. 279.

158

Несмотря на некоторую претенциозность, сложность этого перифраза, художественная функция его вполне ясна. Диккенс не только сообщает факт, но и дает косвенную характеристику, оценку, описание «яркости> света, излучаемого фонарями.

Перифразы делятся на оригинальные и традиционные. Приведенные выше перифразы являются перифразами оригинальными. Традиционными перифразами называются такие, которые понятны и без соответствующего контекста, т. е. для раскрытия значения которых не требуется пояснительного текста.

К таким перифразам относятся, например, сочетания типа: cap and gown (student), a gentleman of the long robe (lawyer), the fair sex (women), my better half (wife) и др. Эти традиционные перифразы являются синонимами соответствующих слов, заключенных в скобках. Они входят в словарный состав языка как фразеологические единицы. К таким перифразам-синонимам могут быть отнесены также и следующие установившиеся фразеологические сочетания: a pillar of the state (statesman), the ship of the desert (camel) и др.

Перифразы — синонимы обычно ограничены в своем употреблении определенной сферой применения и эпохой, в которую те или иные традиционные перифразы (перифрастические синонимы) употреблялись. Так например, эпоха феодализма создала много перифрастических синонимов для такого понятия как the king например, the leader of hosts, the giver of rings, the protector of earls, the victory lord; слово battle имело перифрастический синоним the play of swords; слово saddle — the battle-seat; слово warrior — the shield-bearer и т. д.

Как видно из приведенных выше примеров перифрастические синонимы имеют ту же номинативную функцию, что и слова, которые они заменяют. Синонимы являются одним из средств по-новому определить описываемое явление и поэтому сами стилистические функции синонимов оказываются тесно связанными с функцией перифразов, эвфемизмов и сравнений. Само использование синонимов для определения одного понятия по характеру своему близко как к перифразу, так и к сравнению. Раскрывая случайные черты явления, перифразы выступают в качестве сино-

159

нимических средств языка для обозначения одного и того же понятия. С другой стороны, синонимы, т. е. наличествующие уже в языке средства по-разному называть одно и то же явление, выделяют для нужд данного конкретного высказывания те или иные черты. Иными словами, синонимы по своей природе являются теми же перифразами, но выраженными не словосочетанием, а отдельным словом.

В дальнейшем изложении мы будем пользоваться терминами: перифрастические синонимы, или языковые перифразы, которые мы сейчас описали, и художественные или речевые перифразы, которые представляют собой оригинальное, новое название предмета, не использованное еще раньше и являющееся достоянием индивидуально-художественного стиля автора, творческим применением заложенного в языке способа называния явлений.

Речевые перифразы по-разному используются в разных стилях речи и имеют разнообразные стилистические функции.

Одной из функций перифраза, создавшей этому стилистическому приему дурную славу, является функция придания возвышенности, торжественной приподнятости речи. Чрезмерное пользование этим приемом применительно к обыденным явлениям жизни, столь характерное для стиля Делиля и других французских писателей XVIII века, вызвало отрицательное отношение многих писателей к неумеренному, художественно немотивированному использованию перифраза.

Пушкин высмеивал многословные вычурные перифразы Карамзинской школы. Известно следующее замечание Пушкина о перифразах «... Что сказать о наших писателях, которые, почитая за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами? Эти люди никогда не скажут дружба — не прибавя: сие священное чувство, коего благородный пламень и пр. Должно бы сказать: рано поутру, — а они пишут: Едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба — ах как это все ново и свежо, разве оно лучше потому только, что длиннее».1

1 Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 16 томах, Изд-во АН СССР, 1937, т. 11, стр. 18 — 19.

160

Отношение Пушкина к перифразу может служить подлинной художественной оценкой вообще всех стилистических приемов. Они могут быть использованы только тогда, когда они художественно мотивированы, эстетически оправданы, когда они действительно дополняют мысль, придают ей нужный художнику оттенок, выявляют личное субъективное отношение к описываемому предмету.

Высокопарные, торжественные перифразы из «Записок Пиквикского клуба» как, например:

And Mr. Snodgrass bore under his arms the instruments of destruction; или "many of the hearts that throbbed so gaily then have ceased to beat; many of the looks that shone so brightly then have ceased to glow; the hands we grasped have grown cold; the eyes we sought have hid their lustre in the grave." (Ch. Dickens).

мотивированы целью, художественным заданием всего произведения. Сатирическая функция этих перифразов вытекает непосредственно из художественного замысла писателя.

В следующем перифразе, взятом из "Castle of Indolence" Томсона, A little round fat oily man of God (clergyman) характеристика священника настолько жива, красочна и рельефна, что приобретает обобщенный характер.

Перифраз из «Венецианского купца» Шекспира:

A stage where every man must play a part

дает своеобразную интерпретацию понятия мир. В этом примере субъективно-оценочное усилено по сравнению с абстрактным и обобщающим понятием мир.

Интересно высказывание В. Г. Белинского об индивидуальном слоге плохого писателя, которого Белинский называет писателем-простяком: «Особенно поражает вас в его слоге искусства парафразирования: одна и та же мысль, и притом простая и пустая, как например, то, что деревянные столы делаются из дерева, одна и та же мысль тянется у него длинною вереницею предложений, периодов, тропов, фигур; он переворачивает ее с боку на бок, плодит ее на целых страницах и пересыпает многоточиями. Все у него так кудряво, во всем такое изобилие эпитетов, амплификации, что неопытный читатель дивится этой живописности, этой рельефности, этим разноцветным и блестящим

11 — 323 161

переливам слога, — и его очарование только тогда исчезнет, когда он задаст себе вопрос о содержании бойко и затейливо написанной статьи: ибо, вместо всякого содержания, он замечает, к удивлению своему, только одно пухлое самолюбие и одни пухлые слова и фразы. Это особенно часто является на Западе, особенно с тех пор, как Запад начал гнить; у нас на Руси, где еще писательство не обратилось в привычку, такие явления пока еще едва ли возможны».1

Художественные перифразы требуют особых приемов, при помощи которых можно раскрыть значение этих перифразов. Чаще всего перифразы раскрываются в широком контексте. Это может быть и в ситуации, в которой протекает общение и отношение данного слова к другим словам в предложении и т. д.

В качестве примера такого перифраза может служить описание понятия мать, приведенное нами выше из романа Диккенса "Dombey and Son".-

Есть перифразы, значения которых выявляются указанием на общеизвестные признаки предмета или явления. Эти перифразы — как бы развернутые определения существующих понятий. (Ср. пример, данный выше: the instruments of destruction).

Часто раскрытию перифраза помогает метафора или метонимия, на которой строится перифраз. Таким образом, взаимодействие значений оказывается средством раскрытия перифраза. Например:

Blue roll the waters, blue the sky Spreads like an ocean hung on high Bespangled with those isles of light So wildly, spiritually bright.

(G. В у r о n.)

В этих строках слова isles of light понятны в связи с метафорическим значением слова isles; или "the sky-lamp of the night", где понятие "the moon" расшифровывается метафорическим перифразом "lamp". Иногда автор сам поясняет свой перифраз при помощи описания. Обычно эти описания следуют не непосредственно после перифраза, а бывают удалены от него. Так например,

1 Белинский В. Г. Собр. соч. в трех томах, Гос. изд. худ. лит-ры, 1948, т. II, стр. 407.

162

"Papa, love. I am a mother, I have a child who will soon call Walter by the name by which I call you." (Ch. Dickens.)

Здесь употребление слова papa является своего рода ключом к перифразу "by the name by which I call you."

Для раскрытия значения некоторых перифразов необходимо знакомство с литературными фактами, библейскими образами, историческими героями и событиями и т. д.

Использование художественных перифразов и перифрастических синонимов в художественных произведениях имеет разнообразные стилистические функции, по-разному эстетически мотивированные. Наиболее частой и одновременно наиболее характерной функцией перифраза является функция дополнительной характеристики описываемого явления или предмета действительности. В этом смысле перифраз может быть в какой-то степени приравнен к эпитету. В романе Сэкстона "The Great Midland" мы находим следующий перифраз:

Stephanie saw the stacks of the steel mills, out of which jets of flame flickered up now and then into the blanket of smoke, which hung over them. Barometer of war, she thought . . .

Перифраз barometer of war употреблен вместо steel mills и дает индивидуально-художественную оценку роли, которую сталелитейные заводы играют в создании военного потенциала страны. К художественным перифразам относятся и такие, в которых описывается следствие и опускается причина или действие, вызвавшее это следствие. Так например:

Of his four sons, only two could be found sufficiently without the e to go on making ploughs. (J. Galsworthy)

Здесь отношение между тем, что выражено, и тем, что подразумевается, еще сложнее. Дело в том, что буква е в собственных именах (фамилиях) иногда является косвенным показателем аристократического происхождения (ср. Моreton и Morton). Отсюда sufficiently without the e — выражает понятие — достаточно плебейского происхождения. Перифраз часто употребляется для саркастического, юмористического описания предмета или явления. Например, в «Записках Пиквикского клуба» дается следующий перифраз, рассчитанный на этот эффект. Понятие swallowed

11* 163

a glass of liquor воспроизводится несколько ниже высокопарным перифрастическим оборотом transacted a similar piece of business. Использование такого перифраза, созданного в стиле делового документа, вместо простого слова drink (drank) рассчитано на юмористический эффект.

Перифразы можно разделить на логические и образные. Логическими перифразами мы будем называть такие, которые, выделяя какую-то черту предмета, определяя по-новому понятие, не имеют в своей основе какого-либо образа. К таким перифразам относятся вышеприведенные the instruments of destruction; what can never be replaced и др.

В основе образного перифраза лежит метафора или метонимия. Различие между метафорическими перифразами и метафорой и соответственно между метонимическим перифразом и метонимией заключается лишь в различии между словом и словосочетанием. Перифраз — • это всегда оборот речи, т. е. словосочетание; метафора или метонимия — это всегда слово. Таким образом, принципиального различия между метафорой и метафорическим перифразом нет; различие между ними лишь структурного порядка. К метафорическим перифразам можно отнести the sky-lamp of the night (moon), где в основе перифраза лежит метафора. К метонимическому перифразу может быть отнесен вышеприведенный пример the gentleman of the long robe, где в основе перифраза лежит отношение понятий, а не их сравнение.

Эвфемизмы

Эвфемизмы — • это слова и словосочетания, появляющиеся в языке Для обозначения понятий, которые уже имеют названия, но считаются почему-либо неприятными, грубыми, неприличными или низкими. Они находятся в словарном составе языка и являются синонимами слов, ранее обозначавших эти понятия.

Способы образования эвфемизмов весьма разнообразны. Наиболее распространенный способ — это употребление метонимии, т. е. выражение каким-нибудь одним признаком самого понятия. Например, to glow в значении to

164

sweat; rear вместо lavatory. Эвфемизмы также образуются и посредством метафор, перифразов и других средств. Особенно часто эвфемизмы образуются путем использования иностранных слов. «Заимствование из чужого языка смягчает грубость выражаемого понятия, иностранное слово в таких случаях становится эвфемизмом».1

В английском языке существует группа слов, которые называются дисфемизмами или какофемизмами. Их стилистическая функция обратна той, которую выполняют эвфемизмы. Они выражают понятие в более резкой и грубой форме, — обычно нелитературной форме, — по сравнению с тем словом, которое закреплено за данным понятием. Так например, понятие смерти в английском языке имеет следующие какофемизмы: to kick the bucket, to go off the hooks и др. (ср. в русском: «дать дуба», «сыграть в ящик»). К таким какофемизмам можно отнести и слово benders вместо legs, to be wrong in the upper storey вместо to be mad и другие.

Большинство приведенных выше примеров представляют собой эвфемистические синонимы и эвфемистические перифразы, уже закрепленные в языке, и поэтому являющиеся частью его словарного состава. Но эвфемизмы могут быть созданы, так сказать «на данный случай» (речевые эвфемизмы). Это уже средство по-новому обозначить понятия для конкретных художественных целей, т. е. такие эвфемизмы выступают в качестве контекстуальных синонимов уже существующих слов в языке. В большинстве случаев это — эвфемистические перифразы, которые раскрываются только в широком контексте. Их стилистическая функция остается той же, что и функция эвфемистических синонимов, т. е. функция смягчения слов и выражений, почему-либо кажущихся автору или герою произведения грубыми. Так в предложении ... they think we have come by this horse in some dishonest manner. (Dickens.) Come by this horse in some dishonest manner является эвфемистическим перифразом "we stole the horse". В рассказе Уэллса "The Truth About Pyecraft", вместо выражения getting rid of fat автор употребляет эвфемистический оборот reducing weight.

Вандриес Ж. Язык. М.: Соцэкгиз, 1937. С. 205

165

Так же, как и перифразы, художественные эвфемизмы требуют соответствующих условий для своей расшифровки. Обычно это контекст. Действительно, слово altogether никогда не будет обозначать нагая (натурщица). Только в контексте, приведенном ниже, оно приобретает это значение:

"Of course, there are many very nice models indeed", — said the voice of Mrs. Tallents Small peace, "I don't mean that they are necessarily at all — if they are girls of strong character, and especially if they don't sit for the — the altogether."

Некоторые исследователи выделяют еще так называемую группу политических эвфемизмов, что, однако, является ошибочным. Эвфемизмы — это замена одного обозначения понятия другим, смягченным. Это смягчение не искажает понятия, не ведет к неправильному толкованию понятия. Как тот, кто использует эвфемизм, так и тот, кто его воспринимает, понимают значение этой замены. То, что называют политическим эвфемизмом, фактически не несет функции эвфемизма. "Политический" эвфемизм в английском языке — это попытка исказить факты.

Показательны в этом отношении многие заголовки английских и американских газет. Так например, заголовок "Tension in Kashmere" фактически обозначает восстание, а не напряженное положение в Кашмире. Статья под заголовком "Difficulties of the Canadian Farmer" рисует катастрофическое положение канадских фермеров, вынужденных вырубать фруктовые сады для того, чтобы сеять пшеницу, т. е. difficulties обозначает разорение, а не трудности канадских фермеров.

В романе Кронина "The Stars Look Down" один из персонажей, выступая в Палате общин, говорит: "Honorable Members of the House understand the meaning of this polite euphemism."

Имеется в виду словосочетание "undernourishment of children". Определяя слово undernourishment как эвфемизм, оратор раскрывает подлинное значение этого слова — голод.

Подобные «политические эвфемизмы» явились своего рода лозунгами экспансионистской политики германского фашизма. Так например, лозунг Lebens Interessen Deutschlands — жизненные интересы Германии — использовался для прикрытия истинного понятия — экспансия на

166

Восток. Anschluß фактически означало оккупацию. В отличие от бытовых и религиозных эвфемизмов «политические эвфемизмы» не являются синонимами слова, выражающего основное понятие, а выражают другие понятия. Происходит замена одного понятия другим. Так, например, слова slump и depression заменяются следующими синонимами: recession, a rolling readjustment, a correction, a slippage, an easing, a downswing, a mild dip, a normal adjustment, a levelling off, a lull, a return to normalcy, an industrial trouble.

В статье "Economics of American Domination" Маргарет Хейнеман пишет об Англии следующее:

Large American military and economic missions are permanently established in this country under the American Embassy, enjoying diplomatic privileges and Status, continuously "advising" Government department on the grounds that they ?re supervising the use of American aid.

В этом примере глагол to advise, помещенный автором в кавычки, является эвфемизмом. Функция его ироническая. Он заменяет глагол to order. Интересно, что эвфемизм здесь выявляется кавычками или, иначе говоря, через стилистический прием иронии (см. выше). Глагол to advise начинает восприниматься как эвфемизм. Ирония здесь неполная. Мы можем лишь говорить об ироническом характере высказывания. Полная ирония всегда предполагает обратное значение. Глагол же to advise не имеет обратного значения to order.

Сравнение

К числу стилистических приемов, в какой-то степени родственных эпитету (по функции, но не по лингвистической природе), относится сравнение (simile).

Сущность этого стилистического приема раскрывается самим его названием. Два понятия, обычно относящиеся к разным классам явлений, сравниваются между собой по какой-либо одной из черт, причем это сравнение получает формальное выражение в виде таких слов, как: as, such as, as if, like, seem и др.

Обязательным условием для стилистического приема сравнения является сходство какой-нибудь одной черты

167

при полном расхождении других черт. Более того, сходство, обычно усматривается в тех чертах, признаках, которые не являются существенными, характерными для обоих сравниваемых предметов (явлений), а лишь для одного из членов сравнения. Например:

The gap caused by the fall of the house had changed the aspect of the street as the loss of a tooth changes that of a face.

Единственным признаком, общим в этих двух разнородных понятиях (street и face) является пустое пространство. Естественно, что пустое пространство (между домами) не является характерной чертой понятия — улица; в равной степени оно не является характерной чертой, признаком понятия лицо. Случайный признак поднят сравнением до положения существенного.

В следующей фразе ". . .a square forehead as coarse in grain as the bark of an oak" — coarse in grain является характерным, постоянным признаком коры дуба; в то же время он является случайным, несущественным внешним признаком для понятия forehead.

В качестве признака, который в сравнении является общим для двух сравниваемых членов предложения, может выступать как качество предмета (явления), так и действие. Например:

"Susan Nipper detached the child from her new friend by a wrench — as if she were a tooth. "(Ch. Dickens)

Здесь в основу сравнения положен характер действия (образ действия): detached ... by a wrench. Характер движения вызывает сопоставление с двумя объектами, на которые это действие может быть направлено: ребенок на руках у приятельницы Сюзанны Ниппер и — больной зуб, который нужно удалить. Опять же основной принцип стилистического сравнения сохраняется: образ действия (by a wrench) является характерным в применении к больному зубу; такой образ действия является случайным, неожиданным в применении к ребенку.

"Mr. Dombey took it (the hand) as if it were a fish, or seaweed, or some such clammy substance."

В этом примере один член сравнения (the hand) сравнивается с рядом разнородных предметов (fish, seaweed и др.).

168

Причем, во втором ряду сравнения даны такие предметы, у которых имеются общие постоянные признаки (clammy).

В сравнении предметы и явления действительности выступают не в тождестве, а в разграничении. Это разграничение и поддерживается формальными средствами языка. Однако, как в метафоре, так и в сравнении сходным признаком является один признак, характерный для одного ряда явлений, и случайный для другого.

Сравним два следующих предложения:

1) My verses flow like streams и 2) My verses flow in streams.

В первом предложении слова verses и streams употреблены в своих основных значениях: каждое слово независимо от другого. Во втором предложении первое слово verses употребляется в своем предметно-логическом значении, в то время как слово streams употреблено во взаимодействии двух значений: предметно-логического и контекстуального. Признак flow здесь как бы становится характерным для понятия verses. In streams выступает здесь в качестве обстоятельственного оборота к глаголу-признаку to flow.

Сравнение, также как и метафора, является мощным средством характеристики явлений и предметов действительности и в значительной степени способствует раскрытию авторского мироощущения, выявляя субъективно-оценочное отношение писателя к фактам этой объективной действительности.

В. СТИЛИСТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ФРАЗЕОЛОГИИ

В каждом языке имеются сочетания слов, в которых значение целого доминирует над значением составных частей или, иными словами, значение целого сочетания не совсем точно, а иногда и совсем не выводимо из суммы составляющих это сочетание частей. Такого рода сочетания носят название фразеологических единиц1.

1 Акад. В. В. Виноградов классифицирует эти фразеологические единицы по степени спаянности компонентов и выводимости значе-

169

Для стилистических целей подробная классификация фразеологических единиц не является необходимой. Поэтому мы будем пользоваться термином «фразеологическое сочетание» для разных типов фразеологических единиц вне зависимости от степени спаянности составных частей сочетания. Особо, однако, будут выделены такие фразеологические сочетания, в которых значение всего сочетания не только не выводится из значения отдельных частей, но которые логически совершенно не мотивированы.

Одной из наиболее характерных черт фразеологических сочетаний является их устойчивость, т. е. устойчивость местоположения составных частей сочетания и семантическое единство всего сочетания. Фразеологические сочетания являются достоянием языка и входят наряду с отдельными словами в лексический инвентарь данного языка. Они используются в речи как готовые единицы языка, т. е. воспроизводятся в речи, но не организуются вновь, как это имеет место в случаях так называемых свободных сочетаний.

Фразеологические сочетания так же, как и слова, могут быть разделены по сферам употребления. Наибольшее количество фразеологических сочетаний (особенно сращений) относится к сфере живой разговорной речи.

Большинство фразеологических сочетаний, возникших в сфере живой разговорной речи, как и весь разговорный словарь языка, обладает определенными эмоциональными значениями.

Существует постоянное взаимодействие аналитических тенденций, которые имеют целью расчлененное понимание словесных сочетаний, и синтетических тенденций, ускоряющих процесс образования фразеологических единиц (В. В.Виноградов).

В соответствующем разделе мы показали, как фразеологические единицы могут быть разложены и что стилистический эффект такого разложения связан с расчлененным пониманием словесных сочетаний, которые уже превратились в фразеологические единицы. Рассмотрим другие способы использования фразеологизмов.

ния целого сочетания из составляющих его частей. Соответственно этому акад. Виноградов выделяет фразеологические сочетания, фразеологические единства и фразеологические сращения.

170

Использование поговорок и пословиц

К числу фразеологических сочетаний, которые являются эмоционально-образными ресурсами языка, относятся также пословицы и поговорки.

Разница между поговоркой и пословицей заключается в следующем: поговорка — это обычно такое сочетание слов, которое выражает понятие, т. е. обладает лишь номинативной функцией. Пословица, в отличие от поговорки, выражает законченное суждение. Общее в поговорках и пословицах то, что они в большинстве случаев образны по своей природе. Например: adding fuel to fire; as mad as a March hare; an ass in a lion's skin; to put all one's eggs in one basket; to be more sinned against than sinning и др. Использование таких поговорок служит, главным образом, целям более образного, эмоционального отображения фактов объективной действительности. Так в нижеследующих предложениях:

"Frank was far more sinned against than sinning" (Dreiser); He's young and I have no doubt he wants to sow his wild oats before he settles down to married life (S Maugham); Walter knew which side his bread was buttered (S. Maugham); It may be that like most of us he wanted to eat his cake and have it (S. Maugham.)

Пословицы, как было указано выше, отличаются от поговорок тем, что представляют собой законченное суждение. Однако, суждения, выраженные в пословице, являются суждениями особого рода. Они представляют собой обобщение накопленного человечеством опыта. Обобщения в пословицах строятся на конкретном образе. Пословицы глубоко национальны по форме и этим отличаются от обобщений философского характера. Раскрытие образа не представляет труда для тех, для кого язык является родным. Эти образы обычно мотивированы и поэтому легко раскрываются.

«В простоте слова — самая великая мудрость», — пишет Максим Горький, — Пословицы и песни всегда кратки, а ума и чувства вложено в них на целые книги».1

1 М. Горький. Материалы и исследования. Изд. АН СССР, 1934, т. I, стр. 114.

171

Действительно, пословицы всегда характерны своей эпиграмматичностью, т. е. способностью в чрезвычайно сжатой, краткой форме выразить огромной емкости мысль — результат накопленного народом опыта.

"... пословицы и поговорки образцово формируют весь жизненный, социально-исторический опыт трудового народа".1

Пословицы и поговорки могут быть использованы в разных стилях речи. Причем функции их мало чем рознятся. Они могут служить членом сравнения. Например:

"As the last straw breaks the laden camel's back this piece of underground information crushed the sinking spirits of Mr. Dombey.» (Ch. Dickens)

Иногда в тексте делается лишь ссылка на пословицу. В этом случае с пословицей обращаются довольно свободно. Воспроизводятся только отдельные слова или сочетания слов. Так, в романе Голсуорси "Freelands" мы читаем: "Come", he said. "Milk's spilt".

Как известно в английском языке имеется пословица "It is no use crying over spilt milk." Обобщенное значение этой пословицы эквивалентно русской пословице Слезами горю не поможешь.

Такой ссылкой на пословицу достигается максимальная сжатость высказывания. Этот прием очень распространен в различных стилях английской литературной речи. Особенно часто аллюзии (ссылки) на пословицы и поговорки используются в газетном стиле и фельетонах. Например:

". . and whether the Ministry of Economic Warfare was being allowed enough financial rope to do its worst."

В английском языке существует поговорка: "to give a person rope enough" или: "The waters will remain sufficiently troubled for somebody's fishing to be profitable."

Такое использование поговорок не то же самое, что прием разложения фразеологических единиц, описанный выше. Поговорка "to fish in troubled waters" остается в своем основном значении, несмотря на нарушение ее син-

1 М. Горький Литературно-критические статьи Гос. изд -во Худ. лит-ры, М., 1937, стр. 346 — 347

172

таксической структуры. Когда же мы имеем дело с приемом разложения фразеологических сращений, то разрушение синтаксической структуры или другой способ разложения влечет за собой и переосмысления значения фразеологической единицы.

Другое дело поговорка из романа Гейма "The Crusaders", где одно определение collective, вставленное в поговорку to stick one's nose into (эквивалентную русскому совать свой нос (в чужие дела)., чрезмерно интересоваться тем, что не должно интересовать), фактически не разрушает фразеологическое сочетание to stick one's nose into somebody's business:

However, he was much interested in the information that the new French Government was sticking its collective nose into the business of Delacroix.

И в других стилях литературной английской речи такое использование поговорок и пословиц довольно распространенный стилистический прием. Им часто пользуются писатели и в стиле художественной речи. Так, в романе Голсуорси "Freelands":

"Yes," he said, "let'em look out, I'll be even with 'em yet!" "None o' that," I told him, "you know which side the law's buttered."

Английская поговорка "to know on which side one's bread is buttered" в значении умело использовать все с выгодой для себя, в вышеприведенном примере изменена: вместо слова bread введено слово law, что, однако, не меняет общего значения поговорки. Все выражение приобретает значение знать, как выгодно использовать закон в своих интересах.

В английском языке есть поговорка: to have all one's eggs in one basket. Значение этой поговорки — рискнуть своим достоянием. В том же романе Голсуорси эта поговорка использована как средство характеристики одного из персонажей:

Nedda had that quality ... found in those women who .. though they do not say much about it, put all their eggs in one basket

Таких примеров можно привести много. Поговорка out of the frying-pan into the fire представлена в одном из романов С. Моэма следующим образом:

173

We were dashed uncomfortable in the frying-pan, but we should have been a damned sight worse off in the fire.

В некоторых случаях даже переосмысление значения, связанное с логической перестановкой компонентов пословицы или поговорки, все же не влечет за собой разложения фразеологического сочетания. Так в том же романе a dark lining to the silver cloud фактически является вновь созданной сентенцией, понятной только в соотношении с известной пословицей Every cloud has a silver lining.

Таким образом, фразеологические сочетания, включая поговорки и пословицы, используются в качестве выразительных средств языка в своем неизмененном виде (ср. вышеприведенный пример пословицы, использованной в качестве элемента сравнения). Если они подвергаются каким-то изменениям, то они выступают в качестве стилистических приемов. Эти изменения формы пословицы и поговорок могут быть различного характера: от включения одного определения в сочетание, уточняющего характер применения его (см. выше "financial rope"), до полного разрушения фразеологической единицы и восстановления основных, прямых значений в фразеологическом сращении.

Сентенции

Пословицы и поговорки характеризуются и своими структурно-лингвистическими чертами. Они обычно аллитерированы, как, например, to rob Peter to pay Paul; cut the coat according to the cloth: betwixt and between и др. Они также часто рифмованы и ритмически организованы. Например, by hook or by crook; eat at pleasure, drink with measure; every country has its customs; he that has a house of glass must not throw stones.

Они всегда предельно кратки и поэтому характеризуются отсутствием союзной связи: first come, first served; easy come, easy go; grasp all, lose all; out of sight, out of mind.

Характерные признаки пословицы легли в основу особого стилистического приема, который носит название сентенции (epigram).

Сентенция — это та же пословица, но созданная не народом, а каким-то отдельным его представителем — писателем, мыслителем и т. п.

174

Используя наиболее характерные лингвистические черты пословицы, т. е. ее краткость, ритмическую организацию и другие указанные выше черты, писатели создают свои «пословицы». Сентенции могут войти в словарный состав языка наряду с народными пословицами. Таково большинство сентенций Шекспира, например, to be or not to be — that is the question; he jests at scars that never felt a wound и множество других.

В повести Диккенса "A Christmas Carol" — no eye at all is better than an evil eye звучит как народная пословица как с точки зрения ритмической организации, так и с точки зрения эпиграмматичности. Иногда трудно определить, если нет на то более конкретных данных историческо-фольклорного характера, является ли предложение, впервые встреченное в произведении того или иного классика литературы, использованной им народной пословицей или собственным его созданием (сентенцией). Так например: he makes no friend who never made a foe обычно рассматривается как сентенция Теннисона в его "Idylls of the King", хотя, возможно, это народная пословица, впервые записанная Теннисоном.

Некоторые из сентенций носят слишком литературно-книжный характер и поэтому не так легко соотносимы с народной пословицей. Сентенция Байрона "Sweet is revenge, especially to women" ("Don Juan") является примером такого рода сентенции. Другим примером может служить сентенция Попа из его "Essay on Criticism": "A little learning is a dangerous thing. Drink deep or taste not the Pierian spring." Сентенция Юнга — Procrastination is the thief of time ("Night's Thoughts") является также примером литературно-книжной сентенции. Такие сентенции образуют как бы литературно-книжные эквиваленты народных пословиц.

В качестве примеров стилистического использования сентенции можно привести следующее интересное место из романа Кронина "The Keys of the Kingdom". Описывая одного из персонажей романа, Кронин характеризует его следующим образом:

Не had a number of such clichès, from "Women and beer don't mix" to "A man's best friend is his own pound note", which, through frequency and profundity of utterance, had been hallowed into epigrams.

175

Аллюзии (ссылки) и цитаты

Аллюзии — это ссылки на исторические, литературные, мифологические, библейские и бытовые факты. Цитата — это точное воспроизведение отрезка какого-либо текста. Ни аллюзия, ни цитаты, как стилистические приемы, не сопровождаются указанием на источники. Аллюзии и цитаты становятся фразеологическим сочетанием только в том случае, если они воспринимаются как аллюзии и цитаты, т. е. если они соотносимы с теми произведениями, где они были использованы впервые.

Иными словами, составные части свободного словосочетания в тексте, на который делается ссылка, становятся связанными, если они используются в другом контексте.

В романе Диккенса "Dombey and Son" есть такое место

Little Paul might have asked with Hamlet "into my grave?" so chill and earthly was the place.

Сочетание "into my grave?" является аллюзией, т. е. становится фразеологическим сочетанием, правда, временного характера, на данный случай. В тексте же "Hamlet", из которого эта аллюзия взята, "into my grave?" является свободным сочетанием. Можно сказать, что аллюзия это речевой фразеологизм в отличие от языковых фразеологизмов, которые фиксируются словарями как единицы словарного состава языка. Аллюзия обычно делается на широко известные литературные факты. Например:

The mention of Marley's funeral brings me back to the point I started from. There is no doubt that Marley was dead. This must be distinctly understood, or nothing wonderful can come of the story I am going to relate. If we were not perfectly convinced that Hamlet's Father died before the play began, there would be nothing more remarkable in his taking a stroll at night, in an easterly wind, upon his own ramparts, than there would be in any other middle-aged gentleman rashly turning out after dark in a breezy spot — say Saint Paul's Churchyard, for instance — literally to astonish his son's weak mind.

(Ch. Dickens. A Christmas Carol.)

Здесь ссылка делается на то же произведение Шекспира "Hamlet". Эта аллюзия имеет свои специфические черты. Как видно из приведенного выше отрывка, дух отца Гамлета представлен в несколько саркастическом плане специальными стилистическими приемами.

176

В английских газетах часто делаются ссылки на факты я события дня, которые могут быть понятны только тем, кто знаком с этими событиями. Особенно популярны аллюзии на персонажи и эпизоды из библии, народных песен, баллад и детских стихов. Таковы, например, аллюзии на стихотворение "The House that Jack Built" и сказку "Tom Thumb", использованные Диккенсом при описании школы в Стоун Лодж в романе "Hard Times". Вот этот отрывок:

No little Gradgrind had ever associated a cow in a field with that famous cow with the crumpled horn who tossed the dog who worried the cat who killed the rat who ate the malt, or with that yet more famous cow who swallowed Tom Thumb; it had never heard of those celebrities...

В романе Сомерсета Моэма "The Painted Veil", муж, который привез свою неверную жену в город, где свирепствовала холера, сам заболевает и перед смертью произносит: The dog it was that died. Эта цитата взята из поэмы О. Голдсмита "An Elegy on the Death of a Mad Dog", которая кончается словами: The man recover'd of the bite; The Dog it Was that died.

Здесь аллюзия является ключом к пониманию сложных душевных переживаний героя.

Г. СМЕШЕНИЕ СЛОВ РАЗЛИЧНОЙ СТИЛИСТИЧЕСКОЙ

ОКРАСКИ

Особый стилистический эффект может быть достигнут соединением слов, которые принадлежат к разным стилистическим пластам словарного состава языка. Так, например, если в одном сочетании соединить слова, которые относятся к поэтизмам, со словами, относящимися к терминам, эффект получится близкий к тому, который мы имели в оксюмороне. Например:

But oh, ambrosial cash! Ah! who would loose thee? When we no more can use, or even abuse thee!

(G. Byron.)

Эпитет ambrosial относится к поэтическому лексикону, т. е. сфера его употребления ограничена поэтическими произведениями. В этом слове очень четко реализуется

12-323 177

соотнесенность самого понятия, выражаемого этим словом, с другими понятиями этого ряда, а именно, понятиями из области мифологии. В сочетании с коммерческим термином cash наличные деньги, получается эффект неожиданного столкновения двух совершенно разнородных слов.

По существу говоря, это явление можно условно назвать лингвистическим оксюмороном в отличие от логического оксюморона, который мы рассмотрели выше.

В лингвистических оксюморонах слова не теряют своей стилистической окраски. В отличие от логических оксюморонов они не приобретают каких-то дополнительных оттенков значения. Они насильственно соединяются, несмотря на то, что их связи не являются органическими.

В «Записках Пиквикского клуба» имеется следующее место: "The honourable gentleman is a humbug." Возвышенное "honourable gentleman", обычно употребляемое в официальных выступлениях, парламентских речах, официальной переписке и имеющее характер очень вежливого обращения, соединяется с ругательным словом humbug. Естественно, что такое соединение нарушает обычные нормы употребления слов и производит юмористический эффект.

Интересным примером лингвистического оксюморона служит следующее место, уже приведенное нами выше, из "A Christmas Carol" Диккенса:

But the wisdom of our ancestors is in the simile; and my unhallowed hands shall not disturb it, or the Country's done for.

Возвышенные слова ancestor, simile, unhallowed литературно-книжные по своей стилистической характеристике соединены с такими разговорными словами и формами, как Country's done for.

Функции этого приема весьма разнообразны: в основном это сатирическое изображение пристрастия к возвышенной, оторванной от действительности лексики и фразеологии, свойственной поэтам определенного направления.

Очень ярко эта функция выявляется в нижеследующей строфе байроновского "Don Juan". Восторженный, поэтически настроенный, влюбленный юноша испытывает приступы морской болезни. Его напыщенные риторические обращения к возлюбленной сменяются криками о помощи и бранью.

178

"Sooner shall heaven kiss the earth — (here he fell sicker)

Oh, Julia! what is every other woe? —

(For God's sake let me have a glass of liquor;

Pedro, Battista, help me down below)

Julia, my love! — (you rascal, Pedro, quicker) —

Oh, Julia! (this curst vessel pitches so) —

Beloved Julia! hear me still beseeching!"

(Here he grew inarticulate with retching)

Лингвистические оксюмороны могут строиться на соединении следующих групп слов: терминологические ряды и поэтизмы; литературно-книжные слова и бытовые разговорные слова; поэтизмы, литературные возвышенные слова, иностранные слова и жаргонизмы. Наиболее часто этот прием встречается в сочетании живых бытовых разговорных элементов словаря с высоко книжными литературными словами и выражениями. Именно такие сопоставления дают наибольший стилистический эффект.

12*

СИНТАКСИЧЕСКИЕ СТИЛИСТИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА

Известно, что учение о предложении, о его типах и, главным образом, о характере связей между отдельными частями высказывания возникло исторически в сфере риторики, и только сравнительно поздно стало предметом изучения грамматики.

В риторике главным образом рассматривалась проблема местоположения членов предложения (инверсия) и характер построения сложных отрезков высказывания (период). Учение о предложении в сфере грамматики значительно расширило материал исследования, выдвинув на первое место проблему синтаксических отношений членов предложения и проблему взаимосвязей между предложениями.

Стилистика языка изучает синтаксические выразительные средства языка и синтаксические стилистические приемы, создающие особую организацию высказывания, отличающую такое высказывание от высказывания в условно называемой нами «нейтральной» форме изложения. Вот это «особое» по отношению к «нейтральному» и будет составлять предмет рассмотрения в разделе «Синтаксические стилистические средства английского языка».

В области синтаксиса значительно менее четко, чем в области морфологии или словообразования, выступают разграничение стилистического от грамматического, отклонения от нормы и самая норма.

В самом деле, проблема инверсии рассматривается и в грамматике и в стилистике.

Так, конструкция типа "Only then have I made up my mind to go there" называется стилистической инверсией в курсах грамматики и грамматической инверсией (поскольку

180

она не допускает синонимического варианта при начальном положении ограничительных наречий) в курсе стилистики.

Точно так же конструкция типа "It was . . . that", рассматривается и в грамматике и в стилистике как эмфатическая конструкция, т. е. такая, которая, служит средством логического или эмоционального выделения части высказывания.

В связи с этим уместно привести следующее высказывание проф. Винокура: «Здесь, (в области синтаксиса — И. Г.), снова создаются не новые материалы, (как в лексике — И. Г.), а только новые отношения, так как вся синтаксическая сторона речи представляет собой не что иное, как известное соединение грамматических форм, и в этом смысле существенно нематериальна. Поэтому синтаксические отношения это — та сторона речи, где почти все представляется только реализуемыми возможностями, актуализацией потенциального, а не просто повторением готового, особенно же в условиях поэтической и притом стихотворной речи».1

Существенно необходимы для понимания природы синтаксических средств стилистики является определение нормы языка. Известно, что норма языка — категория историческая. Ее установление иногда представляет собой процесс, который длится весьма долго и который, в силу своей длительности, не на всех этапах дает ясные представления о границах данной нормы.

Под нормой языка следует понимать те установившиеся в данный период его развития в литературном языке морфологические, фонетические, синтаксические и стилистические правила употребления, нарушение которых ощущается не как ошибка, а как результат проявления индивидуально осознанных отклонений. Так например, когда В. Маяковский употребляет слово «серпастый», то он осознанно нарушает норму в русском языке.

Акад. Виноградов по этому поводу пишет: «Чем определеннее и устойчивее норма, тем ярче и выразительнее стилистически оправданные уклонения от нее и тем интенсивнее процесс стилистического развития и стилистической

1 Винокур Г. Маяковский — новатор языка. СП. 1943, стр. 15 — 16.

181

дифференциации языка».1 «Оправданные уклонения», о которых говорит акад. Виноградов, фактически то же, что проф. Винокур называет «реализуемыми возможностями», «актуализацией потенциального».

Как уже было сказано, уклонения от нормы нельзя рассматривать как ошибки. Именно в такого рода отклонениях, основанных на живых процессах языка, иногда сказывается индивидуально-творческая манера автора. Если подобное отклонение часто используется в индивидуально-художественном стиле разных писателей, оно может постепенно типизироваться, получив право на существование в стилистике языка, а затем при выработке определенных и твердых норм использования такого рода отклонений, и в области грамматики. Поэтому четкую демаркационную линию между грамматическим и стилистическим в синтаксисе провести трудно, а иногда и невозможно.

Сама проблема синтаксических выразительных средств в языке и основанных на них стилистических приемах синтаксического построения предложения оказывается тесно связанной с проблемой интонационного оформления предложения. В этом отношении правильной представляется мысль проф. Пешковского, который говорит что «... Интонационные средства ... так сказать блуждают по грамматической поверхности языка: они могут наслаиваться ... на любой формальной субстрат».2 В дальнейшем изложении это положение проф. Пешковского будет проиллюстрировано на ряде примеров. Здесь же можно ограничиться лишь ссылкой на такого рода выразительные синтаксические средства, как обособление, инверсия, умолчание и др., в которых синтаксическое оформление настоятельно требует соответствующей интонационной интерпретации, иначе сам прием теряет свое качество.

Далее, проблема синтаксических выразительных средств языка и стилистических приемов синтаксиса оказывается также тесно связанной с проблемой предикации в широком

1 Виноградов В. В. Язык Гоголя и его значение и истории русского языка, Сб. «Материалы и исследования по истории русского литературного языка», АН ССР, 1953. т. III. стр 8.

2 Пешковский А. М. Вопросы методики родного языка, лингвистики и стилистики. М. — Л., 1930. С. 107.

182

смысле этого слова, т. е. с проблемой данного и нового, известного и сообщаемого в предложении. Известно, что в английском языке обычный порядок слов в «нейтральной» форме изложения это — подлежащее, сказуемое и далее второстепенные члены предложения, причем подлежащее обычно является данным, а следующие за ним члены предложения сообщают новое. Однако в английском языке уже полностью грамматикализованы такие случаи, когда на первом месте оказываются другие члены предложения, и подлежащее переставляется на другое место. Сравним два предложения:

"Не, his wife and brother were standing at the French window ready to rush out at any moment ...

Standing at the window ready to rush out at any moment were he, his wife, and brother... .

Здесь новое ("standing" и т. д.) предшествует группе подлежащего, но от этого предшествующая группа не становится данным, она остается новым в высказывании. И только желание автора сильнее выделить новое, сделать на нем больший упор, ведет к такого рода перестановке членов предложения. Интересно попутно отметить, что подобное синтаксическое построение необязательно влечет за собой необходимость особого интонационного оформления предложения. Сама постановка сказуемого на первое место уже выделяет это сказуемое. Но эти факторы нельзя смешивать с особым интонационным оформлением, которое вызывается к жизни самим содержанием высказывания.

Возвратимся к так называемому инвертированному порядку слов. Само понятие инверсии появилось только в результате сопоставления не-эмфатического строя предложения с эмфатическим, «нейтрального» — со стилистическим, «нормы» и «отклонения». Правомерно ли рассматривать порядок слов, задачей которого является выделение какого-либо члена предложения, какой-либо части высказывания, как отклонение от существующих норм, и называть его инверсией? Нам представляется такого рода терминология, установившаяся в языкознании в разделе синтаксических типов построения предложения, неправомерной, искажающей действительные факты языка, противоречащей разнообразным путям развития и становления синтакси-

183

ческих норм языка. По существу мы имеем здесь дело с различными способами оформления высказывания письменного и устного типов речи, их взаимообусловленности и взаимосвязи. Здесь особо ярко выступает процесс типизации, обобщения и кристаллизации определенных приемов эмоционально-эмфатической речи, с одной стороны, и логически-эмфатической речи с другой.

Рассмотрение различных типов синтаксических выразительных средств и различных приемов стилистического синтаксиса на конкретных примерах проиллюстрирует высказанное здесь положение.

А. СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ КОМПОЗИЦИИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

1. ИЗМЕНЕНИЕ ТРАДИЦИОННОГО ПОРЯДКА СЛОВ В ПРЕДЛОЖЕНИИ

Стилистическая инверсия

Как уже упоминалось, традиционный порядок слов предложения в современном английском языке это — подлежащее, сказуемое, дополнение, другие члены предложения. Еще раз оговоримся, что под традиционным мы будем понимать такой порядок слов, который не преследует какой-либо особой дополнительной цели сообщения. Его, как мы условились, можно назвать «нейтральным». Этот традиционный порядок слов может быть изменен соответственно целям автора. Например, Отелло начинает свою речь перед сенатом следующей фразой: "Rude am I in my speech. . .". Здесь прилагательное rude в синтаксической функции именной части сказуемого вынесено на первое место. По сравнению с нейтральным I am rude. . . здесь отношение обратное: подлежащее и именная часть сказуемого поменялись своими местами. К чему привела такая перестановка? По принятому определению это — эмфаза, т. е. усиление элемента rude. Но верно ли это в данном конкретном случае? Действительно ли Отелло хотел в своей речи подчеркнуть именно то, что его речь груба, или, может быть, инверсия здесь служит каким-то иным целям?

184

При более детальном анализе ситуации, в которой протекает общение, может быть дана иная интерпретация этого факта. Отелло произносит речь в сенате. Он сохраняет уверенность в себе; благородство его поступков придает соответствующую торжественность, приподнятость, значительность его речи. Использование приема инверсии сообщает речи Отелло именно такой характер. Синтаксическое оформление предложения вполне естественно подсказывает и соответствующее интонационное оформление. Впечатление торжественности, приподнятости создается взаимоположением отдельных частей предложения, в котором не выделяется ни один из элементов.

В предложении Talent Mr. Micawber has; capital Mr. Micawber has not (Dickens.) дополнения talent и capital стоят в начале. С точки зрения взаимоотношения данного и сообщаемого здесь наблюдаются интересные модуляции: если сравнить этот инвертированный порядок слов с традиционным, то подлежащее (Mr. Micawber) является данным; дополнения (talent, capital) и сказуемое has и has not являются сообщаемым: Mr. Micawber has talent; Mr. Micawber has no capital. Однако в традиционном порядке слов сказуемые has и has not обычно оказываются в безударном положении и не несут на себе логической эмфазы. Вся сила логического выделения падает на дополнения.

В инвертированном же порядке слов выделимым оказывается все новое, сообщаемое, как сказуемое, так и дополнение: дополнения потому, что они поставлены на первое место, сказуемое потому, что оно оказывается под ударением как конечный элемент высказывания. Это особенно заметно в поэтических произведениях, в которых сказуемое оказывается в положении на конце строки.

Таким образом равновыделимыми являются не только противопоставляемые стилистически talent и capital, но и has и has not. Конечно, в этом примере необходимо учесть и те дополнительные стилистические приемы, которые усиливают эффект инверсии, а именно параллелизм и антитезу (has — has not), которые стоят в таком же семантически противительном отношении, как и capital и talent.

Высказанные соображения о стилистических функциях инверсии применимы ко всем видам стилистической инвер-

185

сии. Общая стилистическая функция обычно выявляется из более широкого контекста, чем предложение. Как было показано, стилистическая функция инверсии иногда не может быть выявлена только взаимоположением частей предложения, хотя именно это взаимоположение частей и подсказывает особый оттенок значения всего высказывания.

Стилистическая инверсия в современном английском языке, таким образом, является реализацией потенциально возможного. Эти потенциально возможные способы размещения членов предложения в тех или иных стилистических целях можно ограничить следующими наиболее общими случаями.

Первый: дополнение ставится в начале предложения (см. вышеприведенный пример),

второй: определение следует за определяемым (постпозиция определений). Например: with fingers weary and worn (T h. H о о d),

третий: а) именная часть сказуемого стоит перед подлежащим: A good generous prayer it was (Twain),

б) именная часть сказуемого стоит перед связкой, и оба они — перед подлежащим: Rude am I in my speech.

четвертый: обстоятельство стоит перед подлежащим предложения: Eagerly I wished the morrow. (P о е). My dearest daughter, at your feet I fall. (Dryden.) A tone of most extraordinary compassion Miss Tox said it in, though she had no distinct idea why, except that it was expected of her. (Dickens).

пятый: обстоятельство и сказуемое стоят перед подлежащим предложения: In went Mr. Pickwick. (Dickens.) Down dropped the breeze. (Coleridge.)

Небезынтересно привести здесь высказывание английского грамматиста Генри Суита, который в своей работе "New English Grammar" говорит следующее: «Но имеется и более общий принцип для эмфазы, а именно, сделать слово более выделимым, ставя его в любое необычное (abnormal), иными словами, неожиданное положение.» Оставляя в стороне несколько странное смешение понятий

186

«необычного» и «неожиданного», которое мы находим у Суита, нужно указать на то, что никакого различия между тем, что является нормой языка и нарушением этой нормы, Суит не проводит.

Вызывает недоумение еще одно обстоятельство. Слово любое (any) подчеркнуто автором. Однако совершенно очевидно, что в современном английском языке слово можно поставить не в «любое» положение, а только в такое, которое предопределено законами построения предложения данного языка. Очевидно Суиту свойственно заблуждение, распространенное в некоторых западно-европейских лингвистических школах и состоящее в том, что стилистика имеет дело лишь с нарушениями общепринятых норм языка.

Такая концепция является следствием того, что объектом стилистики принято считать лишь поэтические произведения, где порядок слов действительно часто представляет собой отклонение от норм прозаической речи. Это особенно заметно в произведениях представителей салонно-аристократической поэзии.1

Конечно, поэтические произведения содержат значительно большее количество типов инверсии, нежели произведения прозаические, хотя любые типы инверсии появляются как в прозаических, так и в поэтических произведениях. Однако требования ритма и рифмы могут в некоторых случаях вызвать инверсию. В этих случаях инверсия несет особую функцию — ритмико-эвфоническую. В подлинно художественном произведении использование инверсии всегда мотивировано целью высказывания. Иногда эта цель высказывания может сочетаться в поэтическом произведении с определенными требованиями ритмической организации стиха, но она всегда остается ведущей.

В прозе инверсия нередко придает особое ритмическое звучание предложению. Однако, в отличие от поэтических произведений, в прозе не ритм вызывает инверсию, а инверсия, мотивированная целью высказывания, может придать ритм предложению.

Так в следующем предложении из "The Titan" Драйзера положение предикатива Healthy man в начале вызвало более

1 См раздел «Стиль художественной речи».

187

сильное ударение на глаголе-связке were, придавая всему высказыванию определенный ритмический рисунок:

Healthy men they were, in blue or red shirt-sleeves, stout straps about their waists, short pipes in their mouths, fine, hardy nuttybrown specimens of humanity.

Интересны функции инверсии в следующем примере из "Little Dorrit" Диккенса:

"Bright the carriage looked, sleek the horses looked, gleaming the harness looked, luscious and lasting the liveries looked."

На первый взгляд может показаться, что основной стилистический прием, использованный в этом предложении и придающий ему определенную эмоциональную окраску, — это повтор слова looked. Однако при более внимательном анализе видно, что повтор здесь выступает не в своей основной стилистической функции, а в дополнительной (см. раздел «Повтор»), — в функции фона, на котором отчетливее выступают, вынесенные на первое место обстоятельственные слова bright, sleek, gleaming, luscious and lasting являются основным средством стилистического воздействия на читателя. Интересно попутно отметить, что когда повтор имеет функцию усиления, то предложение подсказывает соответствующую эмфатическую интонацию (см. раздел «Повтор»); когда же повтор имеет функцию фона, как в данном примере, то повторяемые слова не имеют эмфатической интонации. Интонация во всех случаях — падающая.

Анализируя разнообразные стилистические функции инверсии, необходимо иметь в виду, что всякая перестановка, нарушающая, в большей или меньшей степени, привычный порядок слов, влечет за собой либо изменение логического содержания предложения, либо сообщает дополнительную эмоциональную окраску всему высказыванию. Как было указано выше, это главным образом связано с тем, что в литературном английском языке, имеющем длительную историю развития, постановка главных и второстепенных членов предложения более или менее локализуется. «Даже в тех языках», — пишет акад. Мещанинов, — «в которых все члены предложений получают полную возможность своего отличительного друг от друга оформления, все же сохраняется тенденция к соблюдению

188

общепринятого в пределах каждого языка размещения слов».1

Тенденцию к соблюдению общепринятого размещения слов в английском языке нельзя рассматривать как строгую фиксированность элементов предложения. Понятие «строгая фиксация» и «общепринятое» — понятия неравнозначные. В этой связи трудно согласиться с проф. Адмони, который, сравнивая порядок слов в русском, английском и немецком языках, пишет: «В этом отношении, т. е. с точки зрения переплетения фиксированных и нефиксированных элементов, немецкий язык отличается как от русского языка, в котором вообще отсутствует строгая фиксированность элементов предложения, так и от некоторых других западноевропейских языков (например, английского), в которых строгая фиксация (курсив наш — И. Г.), охватывающая значительно большее число элементов предложения, определяет по сути дела все слово, расположение в предложении в целом».2

В современном литературном английском языке за инверсией постепенно закрепляется стилистическая функция выделения одного из членов высказывания в логическом плане, либо выделение всего высказывания в целом в эмоциональном плане. Как правило, в современном английском языке инвертированный порядок слов, преследующий стилистические цели, — достояние письменного типа речи. Редко можно встретить перестановки атрибутивно-предикативные в устной речи даже возбужденного характера.

Обособление

Под обособлением в советской лингвистической литературе понимают такие интонационно-смысловые отрезки речи, которые образуются путем выделения того или другого второстепенного члена предложения — одного или с относящимися к нему и зависящими от него словами. Таким образом, обособленные второстепенные члены предложения

1 Мещанинов И. И. Члены предложения и части речи. АН СССР, 1945, стр. 95.

2 Адмони В. Г. Введение в синтаксис современного немецкого языка. - М.: Изд-во лит. на ин. яз., 1955. - С. 366.

189

представляют собой одну из разновидностей выделяемых в предложении интонационно-смысловых отрезков, но обязательно таких, которые представляют собой грамматически связанное целое.1 Такое определение обособления нельзя полностью применить к английскому языку в связи с характерными особенностями строя этого языка, его значительной аналитичностью и более тесной структурно-синтаксической связью между компонентами высказывания.

В русском языкознании под обособление попадают такие обороты, как «обольщенный моею славою, он стал было искать моего дружества». (Пушкин), или «Довольный праздничным обедом, сосед сопит перед соседом (Пушкин),2 и другие обороты, отражающие привычные синтаксические связи. Таким образом, в русской лингвистике под понятие обособления попадает всякий интонационно выделенный отрезок речи.

Под обособленными членами предложения в современном английском языке мы будем понимать такие части высказывания — обычно второстепенные члены предложения, — которые в силу разрыва привычных синтаксических связей оказываются изолированными от тех главных членов предложения, от которых они обычно зависят. В этом отношении обособление родственно инверсии. Например,

... Steyne rose up, grinding his teeth, pale, and with fury in his looks. (Thackeray.)

Sir Pitt came in first, very much flushed, and rather unsteady in his gait. (Thackeray.)

And he walked slowly past again, along the river — an evening of clear, quiet beauty, all harmony and comfort, except within his heart. (Galswоrthy.)

Сущность приема обособления и его стилистические функции достаточно полно определены акад. Виноградовым: «Обособленные члены и обособленные конструкции представляют собой своеобразные смысловые синтаксические единства внутри предложения (курсив наш — И. Г.), выделяемые средствами инверсии и интонации, — с целью

1 См. Грамматику русского языка, т. II, ч I, АН СССР, стр 643.

2 Примеры заимствованы из «Грамматики русского языка», АН СССР.

190

придать более сильную выразительность содержащемуся в них понятию, образу, характеристике. Обособленные члены предложения обычно наполнены живой экспрессией, подчеркиваются логически или эмоционально; но от этого они не перестают быть второстепенными членами в грамматическом смысле. Хотя обособленный член предложения интонационно ставится в своеобразные синтаксические отношения к остальной — и вместе с тем основной — части предложения, хотя он приобретает относительно больший синтаксический вес по сравнению с соответствующим членом предложения, не подвергшимся обособлению, но он не перестает быть в структуре целого предложения вторичным и второстепенным его членом, синтаксически связанным с его основным предикативным ядром».1

Между главными членами предложения и обособленными второстепенными членами предложения существует связь, хотя и прерванная. Эта связь становится тем менее заметной, чем резче само обособление ощущается.

Действительно, обособленные члены предложения обладают большей самостоятельностью, большей смысловой выделимостью, большей выразительностью. Как известно выразительность во многих случаях определяется интонационными средствами. Обособление является приемом письменного типа речи и поэтому интонационное выделение лишь подсказывается соответствующим местоположением обособленных членов предложения в составе всего предложения. Иными словами, интонационное выделение является функцией синтаксического положения обособленного члена предложения. Основным же содержанием обособления является разрыв существующих привычных традиционных связей между членами предложения. Разрыв синтаксических связей вызывает и более длительную паузу перед обособленным членом, изменение интонационного рисунка при произнесении, более сильного ударения и т. д.

Однако такой разрыв синтаксических связей не нарушает логической цельности высказывания, а лишь «... позволяет иногда отсрочивать появление восполняющего

1 Виноградов В. В. Некоторые задачи изучения синтаксиса простого предложения // «Вопросы языкознания» № 1, 1954, С. 26.

191

его члена, создавая как бы большую протяженность всей группы»1

Конечно, иногда, выделение определенной части высказывания влечет за собой и переосмысление того, что является главным в сообщении. Обычно второстепенные члены предложения не могут быть приравнены по степени предикации к главным членам предложения. Однако столь сильна бывает выразительность интонации, вызванная положением обособленного члена предложения, что в ряде случаев синтаксически зависимые члены предложения, благодаря обособленности, выражают основное содержание высказывания.

Как было указано выше, обособление в английском языке представляет собой явление родственное инверсии. Это сходство признаков инверсии и обособления проходит по двум линиям: а) по линии структурно-синтаксической и б) по линии стилистически-смысловой. Как инверсия, так и обособление выделяют определенные члены высказывания благодаря нарушению привычных связей в предложении, тем самым выделяя их интонационно. Интонационное выделение в свою очередь ведет за собой более сильную стилистически-смысловую нагрузку выделенных членов предложения.

Почему же слово или словосочетание, которое оказывается изолированным в предложении, обладает большей выразительностью и большей смысловой емкостью? По той же причине, по которой всякое изолированно взятое слово оказывается в значительно большей степени обобщенным, включающим в себя все, а не какие-то отдельные признаки обозначаемого явления. Писатели поэтому часто прибегают к нарушениям синтаксических связей слов, так как подобное нарушение придает, как принято говорить, большую «самостоятельность» словам или словосочетаниям.

В примере, приведенном выше, предложение: an evening of clear, quiet beauty, all harmony and comfort, except within his heart, оказывается почти самостоятельным назывным предложением. Однако оно выступает в роли обособленного оборота по отношению ко всему высказыванию

1 В. Н. Ярцева. Основной характер словосочетания в английском языке. ИАН, ОЛЯ, 1947 г. в. 6 стр. 508.

192

именно потому, что оно связывает все высказывание в единое целое. Приведем еще один интересный пример обособленного оборота: Daylight was dying, the moon rising, gold behind the poplars. (Galsworthy.) Анализируя этот пример, можно, конечно, усмотреть здесь не обособление, а эллиптический оборот. Действительно, можно себе представить, что это предложение является в своем полном виде примерно таким: Daylight was dying, the moon like gold was rising behind the poplars. Но в этом случае структура предложения у Голсуорси явно противоречит созданной конструкции, потому что кроме опущения элемента сравнения like, мы наблюдаем также и особое взаимоположение членов предложения. Поэтому в данном примере мы имеем дело не с эллипсисом, а с обособлением. Обособлению подверглось все словосочетание gold behind the poplars. Несколько иной характер носит обособление в следующем примере: "I want to go," he said, miserable. (Galswоrthу). Здесь прилагательное miserable выступает в качестве определения местоимения he. Но будучи оторвано от него, прилагательное miserable приобретает особые черты, свойственные обособленным словам. Степень предикации здесь чрезвычайно высока. Это предложение может быть условно приравнено к Не became miserable and said....

Вот еще пример аналогичного построения: She was lovely, all of her — delightful. (Dreiser.) И здесь слово delightful может рассматриваться как второй предикатив в предложении she was lovely, который синонимически усиливает эффект высказывания. Но будучи оторван от своего синонима lovely вводным, также обособленным all of her (которое может рассматриваться как плеонастическое подлежащее), слово delightful приобретает особую самостоятельность, примерно равнозначную самостоятельности восклицательного предложения.

В английском языке чаще всего обособляются такие второстепенные члены предложения, которые сами еще имеют пояснительные слова, определительные обороты и т. д. Например:

June stood in front, fending off this idle curiosity — a little bit of a thing, as somebody once said, "all hair and spirit..." (Galsworthy.)

13-323 193

Иногда между инверсией атрибутивного типа и обособленными определениями трудно провести границу. Так например, в предложении "She admired her husband, strong, brave, and victorious." (Thackeray.) прилагательные strong, brave, victorious являются инвертированными по отношению к определяемому ими слову husband. Но может быть именно в силу инверсии интонационное выделение столь сильно, что последние определения уже становятся в положение обособленных членов предложения.

Своеобразный случай обособления представляет собой следующий пример:

Не told her his age, twenty-four; his weight, ten stone eleven, his place of residence, not far away ... (Galswоrthy.)

Здесь обособление приобретает особую стилистическую функцию: оно вводит несобственно прямую речь. Обособленные twenty-four; ten stone eleven; not far away фактически представляют собой нечто среднее между прямой и косвенной речью. С некоторым основанием можно рассматривать эти члены предложения как обрывки прямой речи, воспроизводимой автором.

Обособление, как стилистический прием, является типизацией особенностей синтаксиса устного типа речи. В этом типе речи особо часты случаи разрыва привычных синтаксических связей, нарушения управления, согласования и т. д.

Обособлению могут подвергаться не только отдельные слова и словосочетания, но и целые высказывания, отдельные номинативные предложения, которые, если бы они не оказались в составе сложного синтаксического целого могли бы представлять собой самостоятельные назывные предложения.1 Их обособление, таким образом, является лишь функцией логических, а не синтаксических связен. С другой стороны, иногда синтаксическая разорванность предложений, фрагментарность способствует большему логическому выделению отдельных частей предложения, фактически не имеющих этой смысловой независимости. Таким

1 Так называемые вводные предложения (parenthetical sentences) по существу представляют особые случаи обособления целых предложений в составе синтаксического целого.

194

образом, обособление — это прием, который влечет за собой логическое выделение одной части высказывания в связи с местом, которое занимает это высказывание в предложении, местом, которое приводит к разрыву обычных синтаксических связей между частями высказывания. Этот разрыв предполагает соответствующее интонационное оформление и вызывает, соответственно, дополнительные смысловые оттенки вплоть до значительно большей степени предикации в самом содержании высказывания.

Формы обособления еще недостаточно изучены. Приведенные выше примеры показывают, что не всякий разрыв синтаксической формы ведет к обособлению. Логическая связь между разорванными частями предложения подсказывает возможные неоформленные синтаксические связи. Как она может быть осуществлена, какими языковыми средствами, — вопрос, который еще ждет своих исследователей.

2. СТИЛИСТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ОСОБЕННОСТЕЙ СИНТАКСИСА УСТНОГО ТИПА РЕЧИ

Как мы уже говорили, каждый из типов речи, письменный и устный, имеет свои характерные особенности как в использовании словарного состава языка, так и в синтаксических конструкциях.

Не всякая особенность синтаксиса устной речи может выступать в качестве определенного стилистического приема. Напомним, что стилистическим приемом мы называем такое использование типических для языка особенностей синтаксического и лексического характера, которые представляют собой обобщение, типизацию имеющихся в языке фактов.

Проанализируем стилистические приемы, которые возникают в результате типизации особенностей устного типа речи.

Эллипсис

Под эллипсисом понимается умышленное опущение какого-либо члена предложения в литературно-письменном типе речи. Следовательно, не всякое опущение членов пред-

13* 195

ложения выступает в качестве стилистического приема, а только такое, которое появляется в литературно-письменном типе речи. Термин «эллипсис» не относится к неполным предложениям, которые характерны для устного типа речи, поскольку здесь ничего не опускается. Термин «неполные предложения», хотя и неадекватно выражающий суть явления, все же более точно характеризует структурный тип предложения, свойственный устной речи, чем термин «эллипсис». Этот последний мы будем применять только к такого рода случаям, где имеется не отсутствие какого-либо члена предложения (понятного из ситуации высказывания), а умышленное опущение какого-либо члена предложения в определенных стилистических целях. Поясним это примером. В предложениях

See you tomorrow! Had a good time? Won't do. You say that!

отсутствуют различные члены предложения. Отсутствие членов предложения в вышеприведенных примерах вызвано различными причинами. Так например, в первых двух примерах отсутствие подлежащего и части сказуемого обусловлено ситуацией, в которой происходит общение и которая позволяет такого рода построение.1 В третьем примере отсутствие подлежащего вызвано некоторой небрежностью, характерной вообще для устного живого общения. Интересно, что эта небрежность вызывается иногда и быстрым темпом живой разговорной речи. Последний пример вызван возбужденным состоянием говорящего, о чем свидетельствует восклицательный знак, графически подсказывающий соответствующее интонационное оформление возбужденного высказывания.

Другое дело эллипсис в следующем предложении:

So Justice Oberwaltzer — solemnly and didactically from his high seat to the jury. (Dreiser.)

1 Некоторые рассматривают это как отклонение от «норм» языка. Как указывалось выше (см. стр 29), никакого нарушения норм языка здесь нет. Мы имеем дело с особыми нормами устной разговорной речи.

196

В этом предложении опущено сказуемое. Интересно разобрать структуру этого предложения несколько более подробно. В этом предложении имеется группа подлежащего, обстоятельственные обороты и косвенное дополнение to the jury. Один из главных членов предложения — сказуемое — опущен. Прежде всего необходимо отметить что здесь мы имеем опущение, а не отсутствие, и, следовательно, стилистический прием, а не норму. Причины, вызвавшие такого рода опущение, уже не могут быть идентичны тем причинам, которые вызывают отсутствие отдельных членов предложения в живой разговорной речи. Здесь опущение, хотя и основанное на типическом в разговорной речи, преследует цели осознанного воздействия на читателя. Иными словами, если отсутствие членов предложения в живой разговорной речи не имеет цели воздействия на читателя и слушателя, а лишь характеризует либо условия, в которых протекает общение, либо внутреннее состояние говорящего, то в данном случае, т. е. когда мы имеем дело со стилистическим приемом, выступает другое качество, а именно заранее намеченное и реализованное эмоциональное воздействие на читателя. Другой пример:

King stalked round them impatiently, but they took no note for the world was theirs. The earth and everything it held, and the beauties of the earth, the kind and the warm things.

(P. Abrahams.)

Здесь мы имеем дело со спорным случаем. Это и прямая речь героя и высказывание автора. Но даже в прямой речи героя здесь явно пробиваются черты литературно-книжной речи, поэтому опущение связки is может рассматриваться как стилистический прием, т. е. эллипсис. Такое опущение способствует значительно более эмфатическому выделению предикативной части сказуемого, уподобляя весь оборот приему обособления.

Особенно часто эллиптические обороты мы находим в поэтических произведениях. Здесь эллипсис не всегда является результатом стилистически оправданного, мотивированного применения. В ряде случаев эллиптический оборот вызван ритмико-мелодическими условиями стиха. Конечно, по своей природе такого рода опущения всегда значительно повышают эмоциональную напряженность вы-

197

сказывания. Так, например, в примере Each kiss a heart-quake, — for a kiss's strength, I think, it must be reckoned by it length (Вуrоn.) опущение связки is возможно вызвано ритмико-мелодическими соображениями. Это подтверждается тем фактом, что в двух цитированных строках мы имеем два взаимно исключающих стилистических приема: эллипсис, с одной стороны, и антипод эллипсиса — плеонастическое подлежащее strength и it. Таким образом, с одной стороны — • опущение для достижения сжатости высказывания, с другой — повторение, растягивающее высказывание.

Умолчание

Другой особенностью живой разговорной речи, используемой как стилистический прием, является так называемое умолчание. В живой разговорной речи умолчание обычно является следствием сильного наплыва чувств, мешающего закончить речь, или иногда, — нежелания продолжать мысль. Например: If you continue your intemperate way of living, in six months' time. ... В данном случае умолчание является результатом нежелания продолжить мысль. Из придаточного предложения условия становится более или менее ясным, что должно быть высказано в главном предложении. Умолчание здесь смягчает силу приговора. С другой стороны, в таком предложении, как You just

come home and I'll сказанном рассерженным отцом

по телефону своему сыну, умолчание является результатом наплыва чувств, сильного возбуждения, которое мешает говорящему логически закончить мысль. Для говорящего самого мысль не совсем ясна. Но можно сказать, что основное содержание этого сильно эмоционально-окрашенного высказывания — угроза. В живой речи умолчание часто сопровождается жестом и мимикой. Кроме того интонация тоже в значительной степени раскрывает содержание той части высказывания, которое остается невысказанной. Ни мимика, ни интонация не могут быть изображены средствами письменной литературной речи. Да это и естественно. Само умолчание, как было указано выше, является характерной чертой устного типа речи, где лишь ситуация способна раскрыть содержание высказывания. Однако,

198

умолчание может выступить в качестве стилистического приема, сильно повышающего эмоциональную напряженность высказывания. Обычно умолчание проявляется в авторской речи и в стихах. Например:

And oh! if e'er I should forget, I swear — But that's impossible, and cannot be.

(Byron)

Характерно, что как стилистический прием, умолчание чаще всего употребляется после придаточных предложений условия. Это и понятно. Само условие бывает настолько ясным и четким с точки зрения возможностей его реализации, что нет необходимости его уточнять.

Умолчание не следует смешивать с теми случаями, когда, в реальных условиях общения двух лиц, речь одного из них оказывается незаконченной из-за того, что собеседник его перебивает. Так например:

А — I shall never

В — You always "shall never "

Умолчание не обязательно реализуется в сложноподчиненных предложениях. Конечно, придаточные условия создают наиболее благоприятную обстановку для использования этого стилистического приема, в особенности, когда сама формулировка подсказывает, хотя бы приближенно, содержание результативной части. Но бывают такие формы умолчания, которые ничего не подсказывают. Раскрытие содержания возможно только при привлечении очень широкого контекста. Так одно стихотворение Шелли называется "То — ". Здесь умолчание может быть расшифровано только узким кругом людей, для которых содержание самого стихотворения подскажет адресат.

В разговорной английский речи обособилось фразеологическое сочетание good intentions but, построенное на умолчании, значение которого выявляется в противительной функции but. Таким образом, характерная черта живой разговорной речи — незаконченность высказывания — будучи типизированной, оседает в словарном составе языка в качестве фразеологической единицы, являющейся выразительным средством языка

199

Несобственно-прямая речь

В стиле художественной речи существуют три типа передачи речи: прямая речь, косвенная речь и несобственно-прямая речь. Под термином несобственно-прямая речь объединяются две ее разновидности: косвенно-прямая речь и изображенная речь.

К компетенции стилистики относится только несобственно-прямая речь. Но поскольку этот стилистический прием имеет две разновидности, одна из которых является смешением прямой и косвенной речи, необходимо коротко остановиться на выяснении характерных особенностей этих двух форм речи.

Прямая речь

Термин «прямая речь» возник в связи с передачей чужой речи. Фактически прямая речь есть цитирование. Отсюда этот термин перенесен в стиль художественной речи, где он применяется в целях разграничения речи автора от речи персонажа. Поэтому прямая речь обычно выделяется кавычками. Например:

"You want your money back, I suppose," said George, with a sneer. "Of course I do — I always did, didn't I," says Dobbin.

(W. M. Thackeray.)

Как видно из этого примера, прямая речь вводится авторскими ремарками, по-разному оформляемыми.1

В прямой речи обычно типизируются характерные особенности устного типа речи. В прямой речи больше всего находит свое выражение литературно-художественный прием, который носит название речевой характеристики. Прямая речь, таким образом, отражает индивидуальные черты, свойственные тому или иному персонажу при использовании общенародного языка. Поэтому в прямой речи героев больше всего появляются всякого рода отклонения от норм литературного языка. Здесь встречаются и профессионализмы, и диалектизмы, и неправильности словоупотребления и синтаксической организации речи.

1 Интересно попутно отметить различные формы времени глагола to say в авторских ремарках.

200

В художественном произведении в прямой речи, если она преследует цели речевой характеристики героев, можно найти и способы графического изображения неправильностей фонетического характера, типичных для того или иного персонажа. Например:

"Ain't we been try in' to get work?" He clutched at Blessy's arm. "Peelin' spuds, — hustlin' the white sheets..."

"Ah don't know," he replied. "A good tahrn, ah reckon."

(A. Maltz.)

В прямой речи, как речи письменно оформленной, огромную роль играют способы интерпретации интонации высказывания. Здесь на помощь приходит графическое оформление. В художественных произведениях автор пользуется разнообразным ассортиментом графических средств для передачи прямой речи. Мы находим здесь и курсив, и жирный шрифт, и разрядку, и другие типографские шрифты, а также кавычки, тире, многоточие, восклицательный знак и другие знаки. Все это служит целям интонационного оформления высказывания.

Наряду с графическими средствами имеются также и лексические способы, содействующие восполнению разрыва между живой и письменной речью. Так, интонация прямой речи нередко подсказывается значением вводящего глагола, а также наречиями в функции обстоятельства образа действия к вводящему глаголу. Например: shout, cry, yell, gasp, babble, chuckle, murmur, sigh, call, exclaim, beg, implore, comfort, assure, protest, object, command, admit, query, explain и т. д.; eagerly, gaily, heartily, gently, testily, uneasily, cheerfully, shrewdly и др.

Правильному толкованию интонационного рисунка предложения и всего высказывания в целом в значительной степени помогает авторский текст, который обычно предшествует прямой речи (иногда — заключает ее). В драматургических произведениях этот авторский текст выступает в качестве ремарок. Например:

Undershaft (scandalised): My dear!

Barbara (with intense conviction): I will never forgive you that. Stephen (embarrassed): Mother —

L о m a x (to Undershaft, strongly — remonstrant): Your own daughter, you know. (B. Shaw. Major Barbara.)

201

И, несмотря на многообразие приемов, способствующих правильной интерпретации интонационного рисунка прямой речи, все же, поскольку она остается напечатанной, существуют различные способы толкования тех оттенков значения, которые придаются основному содержанию высказывания средствами интонационного оформления. Именно на этом и строится в значительной степени работа режиссера и актеров в раскрытии образов драматургического произведения.

Прямая речь, т. е. собственно высказывание персонажей литературного произведения, может быть не воспроизведена, а передана. Для такой передачи существует косвенная речь.

Косвенная речь

Косвенная речь — это прежде всего речь авторская и, следовательно, она противопоставлена прямой речи. Поэтому в этом способе передачи прямой речи часто происходит замена слов, выражений, синтаксического рисунка предложения. Та эмоциональность, которая в прямой речи иногда выражена графическими средствами, в косвенной речи получает лексическое оформление, т. е. объясняется обстоятельствами, определительными и другими оборотами.

Часто косвенная речь является лишь передачей краткого содержания прямой речи и поэтому может носить характерные черты, типичные для авторского слога. Так например:

Marshall asked the crowd to disperse and urged responsible diggers to prevent any disturbance which would prolong the tragic farce of the rush for which the publication of inaccurate information was chiefly responsible. (C. S. Pritсhard. The Roaring Nineties.)

Косвенная речь здесь введена глаголами ask и urge. Если представить себе прямую речь Маршалла, обращенную к золотоискателям, то вряд ли в этой прямой речи найдут себе место какие бы то ни было слова из только что приведенного отрывка, за исключением, может быть, rush и disturbance. Здесь автор передает слова Маршалла, фактически интерпретируя содержание высказывания. Никаких указаний на характер, особенности, живые интонации речи в этом отрывке не содержится. Поэтому приведенный

202

пример может вообще рассматриваться как крайний случай косвенной речи, иначе называемой просто авторским описанием.

Несобственно-прямая речь

В научной лингвистической литературе термин «несобственно-прямая речь» применяется и к своеобразным способам передачи чужой речи, отличающимся от косвенной речи, и к авторскому изображению чувств, переживаний и мыслей персонажей. Изображение внутреннего состояния героя, его мыслей, чувств и переживаний представляет собой совершенно особое явление, которое не следует в силу его специфических особенностей смешивать с произнесенной речью и способами передачи произнесенной речи. Поэтому в несобственно-прямой речи выделяется косвенно-прямая речь, как один из способов передачи произнесенной, реально звучащей речи, и изображенная речь, которая служит способом художественного изображения внутреннего состояния героя, но не является формой передачи речи персонажа.

Проблема несобственно-прямой речи в зарубежной лингвистической литературе мало разработана. В немецкой лингвистической литературе она называется erlebte Rede, uneigentliche Rede (Лерх и др.), в английской reported speech, represented speech (Jespersen), semi-indirect speech (Kruisinga), independent form of indirect discourse (Curme). Во французской литературе употребляется термин 1е style indirect libre (Балли и др.).

Косвенно-прямая речь

В английской художественной литературе в последнее время развился особый прием передачи чужой речи, занимающий переходное положение от косвенной к прямой речи. Характерные черты и той и другой речи в нем настолько перемешаны, что разграничить их можно только после тщательного лингвистического анализа каждого компонента высказывания. Важно здесь то, что передается реально звучащая речь, т. е. речь ранее произнесенная. Такую смешанную форму передачи чужой речи мы будем называть косвенно-прямой речью.

203

Интересный пример можно привести из романа Голсуорси "The Man of Property", где прямая речь персонажа, косвенно-прямая речь и косвенная речь переплетаются в одном связном авторском повествовании, передающем диалог между двумя персонажами:

Old Jolyon was on the alert at once. Wasn't the "man of property" going to live in his new house, then? He never alluded to Soames now but under this title.

"No" — June said — "he was not; she knew that he was not!"

How did she know?

She could not tell him, but she knew. She knew nearly for certain.

It was most unlikely; circumstances had changed!

Предложение, которое начинается словами Wasn't the "man of property" представляет собой косвенно-прямую речь. От прямой речи здесь инвертированный порядок слов, сокращение wasn't и обособленное наречие then. От косвенной речи здесь сдвиг временных форм глагола — прошедшее вместо настоящего. Вопрос, заданный персонажем, как бы проходит через уста автора и получает легкий оттенок передачи вопроса. После этого идет авторская речь: Не never alluded. . ., за которой следует прямая речь: "No" — оформленная вводящим глаголом to say в прошедшем времени и выделенная кавычками "No", June said, и далее, хотя и выделенная кавычками, речь Джун дается в косвенно-прямой речи. Глагол стоит в прошедшем времени, согласуясь с временным планом, соответствующим авторскому повествованию, которое выдерживается с самого начала отрывка. Это поддерживается и местоимением в третьем лице, относящимся к персонажу, прямая речь которого может быть использована только в косвенной речи, т. е. в речи автора, передающего диалог. Здесь особо интересен прием использования косвенно-прямой речи, графически оформленной как прямая речь (кавычки, тире и т. д.). Приведем еще примеры косвенно-прямой речи:

Was over head and ears in love with her, Sir, and that it would be a good match on both sides.

Mr. Toodle, enlightened, shook his head, and said he had heerd it said and, for his own part, he did think, as Mr. Dombey was a difficult subject. (Ch. Dickens)

Сближение косвенной и прямой речи в этих примерах осуществляется путем вкрапления отдельных слов, харак-

204

терных для персонажа (например, слово heerd во втором примере) или изображением процесса речи (слово Sir в первом примере).

В некоторых случаях косвенно-прямая речь занимает положение прямой речи, т. е. она вводится авторским текстом и заканчивается соответствующим авторским замечанием, например:

Aunt Juley spoke again Dear Soames was looking so well, hardly a day older than he did when dear Ann died, and they were all there together, dear Jolyon, and dear Swithin, and dear Roger. She paused and caught the tear which had climbed the pout on her right cheek. (J. Galsworthy.)

Косвенно-прямая речь введена предложением Aunt Juley spoke again и закончена предложением She paused ... Сама косвенно-прямая речь реализуется введением слова dear, его повтором, бессоюзием (so well, hardly a day. . .), многосоюзием (and) и другими средствами изображения прямой речи.

Особенностью синтаксиса английского языка вообще, как известно, является возможность опущения союзов, связывающих главное предложение с придаточными. Это явление особенно часто встречается при передаче сообщения косвенной речью. Именно это обстоятельство особенно сближает нормы прямой и косвенной речи в английском языке и обогащает художественно-стилистические приемы различных способов изложения чужой мысли. Переходы от одного вида к другому виду речи здесь не только облегчаются, но грани между ними в значительной степени стираются.

Косвенно-прямая речь нашла своеобразное применение в литературе XVIII века. В романе Филдинга "History of Tom Jones the Findling" этот прием оформляется по графическим нормам прямой речи, т. е. кавычками. Однако по содержанию и лингвистическим чертам, это косвенная речь, т. е. речь автора. Это объясняется общими нормами стиля художественной речи этого периода, в соответствии с которыми резкие различия между письменным и устным типами речи сглаживались. Например:

When dinner was over, and the servants departed, Mr. Allworthy began to harangue. He set forth, in a long speech, the many iniquities of which Jones had been guilty, particularly those which this day has

205

brought to light; and concluded by telling him, "That unless he could clear himself of the charge, he was resolved to banish him from his sight for ever."

Ответ персонажа, к которому была обращена эта речь, передан точно таким образом: сначала косвенная речь, т. е. авторская передача содержания высказывания, а затем цитирование в косвенной речи части этого высказывания:

His heart was, besides, almost broken already; and his spirits were so sunk, that he could say nothing for himself; but acknowledge the whole, and, like a criminal in despair, threw himself upon mercy; concluding, "that though he must own himself guilty of many follies and inadvertencies, he hoped he had done nothing to deserve what would be to him the greatest punishment in the world."

Ответ мистера Олворси тоже строится по этому образцу:

Allworthy answered, "That he had forgiven him too often already, in compassion to his youth, and in hopes of his amendment: that he now found he was an abandoned reprobate, and such as it would be criminal in any one to support and encourage " "Nay," said Mr. All-worthy to him, "your audacious attempt to steal away the young lady, calls upon me to justify my own character in punishing you."

И далее следует длинная речь мистера Олворси, ничем не отличающаяся ни в лексическом, ни в синтаксическом отношении от косвенной речи. Интересно, что кавычки объединяют как форму косвенно-прямой речи, так и прямой речи, причем косвенно-прямая речь всегда начинается с союза That, который пишется с заглавной буквы.

Таким образом грани между косвенной речью, косвенно-прямой речью и прямой речью в языке Филдинга (как и в языке других писателей этого периода) весьма нечетки. В некоторых случаях лишь кавычки служат средством разграничения косвенной речи от косвенно-прямой речи. Объяснение этому можно найти в истории развития литературного английского языка.

Как будет показано ниже, в XVIII веке нормы стиля художественной речи не допускают использования характерных особенностей устного типа речи с его живой интонацией, эллиптическими оборотами, фрагментарностью, бессоюзием и другими типичными чертами. Достаточно для примера взять любой отрывок из художественного произведения XVIII века, в котором передается прямая речь персонажа, чтобы убедиться, что разница между нормами уст-

206

ной и письменной речи в них отсутствует. Устная речь обычно подгонялась под нормы письменной речи. Поэтому и различие между косвенной и прямой речью стиралось в стиле художественной речи. Поставленная в кавычки косвенная речь, если изменить морфологический аспект высказывания, может стать прямой. Чем больше писатели начинали использовать особенности живой разговорной речи в языке художественных произведений, тем более благоприятные условия создавались для введения косвенно-прямой речи.

В современной английской художественной прозе этот прием получил большое распространение. Виды косвенно-прямой речи множатся и получают различные формы. У некоторых писателей диалоги в виде косвенно-прямой речи преобладают над обычной формой диалога. Особенно часто этим приемом пользуется Т. Драйзер, причем, характерной индивидуальной манерой этого писателя является передача диалога в краткой, лаконичной форме, в которой, однако, неизбежно появляются авторские слова. Вот несколько примеров из "An American Tragedy" Драйзера:

Could he bring a reference from where he now was? He could. In consequence he was quick to suggest a walk ... Didn't Clyde want to go?

She must be back in Kansas city again. He could have sworn to it. He had seen her near Eleventh and Baltimore, or thought he had. Had his mother heard anything from her?

В косвенно-прямой речи авторский план повествования реализуется не только морфологическими (главным образом временными формами глагола и местоимением 3-го лица), но и лексическими средствами: пояснительными словами и оборотами.

В последнее время прием косвенно-прямой речи начал проникать и в газетный стиль речи. Однако функция этого стилистического приема в газетных сообщениях отличается от его функции в стиле художественной речи. В последнем он имеет образно-эмоциональную функцию, в газетных сообщениях он применяется для передачи чужой речи в наиболее краткой форме. Здесь можно избежать вводящих слов, кавычек: можно слегка сократить высказывание. Следующий пример из сообщения газеты Daily Worker

207

под заголовком "Eden to Defy MPs on Hanging" может служить иллюстрацией косвенно-прямого вопроса в газетном стиле:

Mr. Silverman, his Parliamentary language scarcely concealing his bitter disappointment, accused the Government of breaking its pledge and of violating constitutional proprieties.

Was the Government basing its policy, not on the considered judgment of the House of Commons, but on the considered judgment of the House of Lords?

Would it not be a grave breach of constitutional duty not to give the House a reasonable opportunity of exercising its rights under the Parliament Act?

"Wait for the terms of the Bill," was Eden's reply.

Только временной сдвиг глаголов и отсутствие кавычек свидетельствуют о косвенной речи. Порядок слов и, очевидно, вся фразеология оформлена соответственно прямой речи М-ра Сильвермана.

Таким образом, и этот прием вышел за рамки одного стиля речи.

Изображенная речь

В последнее время в английской художественной литературе получил распространение прием авторского изображения чужих мыслей и чувств, который мы будем называть изображенной речью1.

1 На своеобразный языковый прием передачи внутреннего состояния героя обратил внимание Н. Г. Чернышевский. В его статье под заглавием «Детство и отрочество. Военные рассказы. Сочинение графа Л. Н. Толстого, СПБ, 1856 г.», Чернышевский пишет: «Внимание графа Толстого более всего обращено на то, как одни чувства и мысли развиваются из других; ему интересно наблюдать, как чувство, непосредственно возникающее из данного положения или впечатления, подчиняясь влиянию воспоминаний и силе сочетаний, представляемых воображением, переходит в другие чувства, снова возвращается к прежней исходной точке и спять и опять странствует, изменяясь по всей цепи воспоминаний; как мысль, рожденная первым ощущением, ведет к другим мыслям, увлекается дальше и дальше, сливает грезы с действительными ощущениями, мечты о будущем рефлексиею о настоящем». (Чернышевский Н. Г Литературно-критические статьи, Гос. изд. худ. лит-ры, М , 1939, стр 246 — 247)

Оценивая индивидуально-творческую манеру Л. Н. Толстого в описании психического состояния героев, Чернышевский пишет, что «... та сторона таланта графа Толстого, которая дает ему возможность уловлять эти психические монологи, составляет в

208

В изображенной речи, так же как и в косвенно-прямой речи реализуются два плана изложения: авторский план и план персонажа. Например:

Anette! Ah! but between him and Anette was the need for that wretched divorce suit! and howl

"A man can always work these things, if he'll take it on himself," Jolyon had said.

But why should he take the scandal on himself with his whole career as a pillar of the law at stake? It was not fair! It was quixotic!

(J.Galsworthy.)

В этом отрывке можно найти и передачу мыслей Сомса Форсайта, и прямую речь, и элементы авторской речи. Изображенная речь начинает этот отрывок, далее следует прямая речь, введенная авторским Jolyon had said ... и после этого снова изображенная речь, передающая мысли Сомса.

В изображенной речи находят свое типизированное, обобщенное выражение характерные черты внутренней речи. Как известно, внутренняя речь выполняет лишь одну функцию языка: реализацию мысли. Она не имеет коммуникативной функции. Внутренняя речь — категория не лингвистики, а психологии. Превращаясь в изображенную речь, внутренняя речь становится категорией языкознания (стилистики). Изображенная речь, типизируя характерные черты внутренней речи, приобретает функцию коммуникации. Передавая мысли и чувства, она фактически является и авторской интерпретацией этих мыслей. Однако, так тесно переплетены эти два плана повествования, что отделить один от другого почти не представляется возможным. Они являются органически спаянными в новом качестве.

Авторский план обычно оформляется за счет морфологических особенностей: повествование ведется в третьем

его таланте особенную, только ему свойственную силу» (там же, стр. 249).

Как видно из приведенных цитат, Чернышевский подмечает нечто новое в творческой манере Толстого. Это те характерные черты, которые в дальнейшем определяют сущность приема изображенной речи. Здесь «уловление драматических переходов одного чувства в другое, и анализ «психического возникновения мыслей», и желание передать «полумечтательные, полурефлективные сцепления понятий и чувств, которые растут, движутся, изменяются перед нашими глазами».

14 — 323 209

лице, глагол обычно стоит в прошедшем времени; план героя реализуется обычно синтаксическими средствами языка: инвертированным порядком слов в вопросительных предложениях, фрагментарностью высказывания, наличием эмоциональной окрашенности высказывания, обычно выражаемой графическими средствами, умолчанием, присоединительными конструкциями, обособлением и другими особенностями прямой речи.

Изображенная речь по сравнению с косвенно-прямой речью значительно более фрагментарна, непоследовательна, обрывиста. Она всегда более эмоциональна, хотя бы потому, что выражает чувства и переживания героя. Косвенно-прямая речь, изображая действительную речь, всегда более логически оформлена. Изображенная речь, рисуя невысказанные мысли и чувства, может со значительно большей свободой обращаться с логическим построением высказывания. Например,

An idea had occurred to Soames. His cousin Jolyon was Irene's trustee, the first step would be to go down and see him at Robin Hill. Robin Hill! The odd — the very odd feeling those words brought back. Robin Hill — the house Bosinney had built for him and Irene — the house they had never lived in — the fatal house! And Jolyon lived there now! H'm! (J. Galsworthy.)

В этом отрывке интересно проследить постепенный переход от авторского повествования к изображенной речи и дальше — переход изображенной речи в прямую речь персонажа. Все эти переходы сделаны едва заметно. Никаких вводящих авторских слов, сигнализирующих о переходе от одного типа передачи мысли и чувств героя к другому, в отрывке нет. И тем не менее крайние случаи совершенно ясно очерчены. Первое и второе предложения являются авторским повествованием. Однако, уже в конце второго предложения повтор Robin Hill реализует переход к изображенной речи. Дальше начинается изображенная речь. Автор излагает мысли и чувства героя — Сомса. Появляется эмоциональный повтор, восклицательные предложения, оценочные слова — the fatal house — все это характеризует план героя. С другой стороны, временная форма глаголов had built, brought; had never lived — lived there now, а также местоимение третьего лица him передают авторский план повествования. Наконец, по-

210

следнее предложение, выраженное одним междометием Н'm, можно рассматривать как произнесенное вслух слово междометия, т. е. прямую или косвенно-прямую речь.

Косвенно-прямая речь допускает такого рода отклонения от нормы косвенной речи, которые приближают ее к прямой. Иными словами можно сказать, что косвенно-прямая речь есть прием приближения косвенной речи к прямой в авторском повествовании. Изображенная же речь есть способ образно-эстетической трансформации психологического явления, известного под названием внутренней речи. Она служит для передачи мыслей и чувств героя в форме, доступной для внешнего восприятия.

Наибольшее развитие эти приемы получили в произведениях писателей XIX-XX вв. Теккерей, Диккенс, Бронте, Остин, Голсуорси, Джек Лондон и многие другие классики английской и американской литературы по-разному используют несобственно-прямую речь. Косвенно-прямая речь и изображенная речь имеют свои закономерности. Так, например, косвенно-прямая речь почти всегда вводится, т. е. ей большей частью предшествуют слова и выражения, указывающие на то, что речь была произнесена. Косвенно-прямая речь в XVIII веке еще сохраняет синтаксические особенности косвенной речи, хотя и оформляется как прямая; в последующие периоды развития приемов несобственно-прямой речи косвенно-прямая речь оформляется как косвенная, но имеет морфологические, лексические и синтаксические черты прямой речи.

Изображенная речь может быть введена автором специальными словами и оборотами; она может и незаметно появляться в авторском повествовании. Иногда изображенная речь вклинивается в авторское повествование в середине высказывания, иногда даже в середине предложения. Она может начинать отрывок; она может завершать авторское описание.

Изображенная речь обычно вводится глаголами, выражающими мысли, чувства, настроения: feel, think, wonder и др. Например:

As he slogged through the baking streets he thought of Christine. What was she doing? Was she thinking of him, perhaps, a little? And

14* 211

what of the future, her prospects, their chance of happiness together (Cronin, The Citadel.) Или "Why weren't things going well between them?" he wondered. (A. Maltz. Selected Stories)

Изображенная речь введена, соответственно, глаголами to think, to wonder.

В нижеследующем отрывке изображенная речь представлена в виде вопроса и введена оборотом he was asking himself:

Over and over he was asking himself: would she receive him? Would she recognise him? What should he say to her?

(A St. John A d с о с k, The Last Chapter.)

Каждый писатель имеет свою индивидуально-художественную манеру использования несобственно-прямой речи. По-разному используются и способы ее введения в авторское повествование.1 Для Голсуорси, например, характерны едва уловимые переходы от авторского повествования к косвенно-прямой и изображенной речи. Для Драйзера, с другой стороны, характерны вводящие слова и обороты. Например: Clyde began to understand that . . ., переходящее далее в изображенную речь. Или — He had told himself . . . Иногда, правда, Драйзер использует и другие приемы введения изображенной речи. Так например, в нижеприведенном отрывке эмоциональное состояние героя произведения, усиленное и подчеркнутое повторением наречия so создает соответствующие условия для перехода к изображенной речи. Эмоциональное состояние героя как бы вызывает поток мыслей, чувств, которые передаются автором без всяких вводных слов и оборотов.

And yet the world was so full of so many things to do — so many people were so happy and so successful. What was he to do? Which way to turn? What one thing to take up and master — something that would get him somewhere. He could not say. He did not know exactly. And these peculiar parents were in no way sufficiently equipped to advise him.

Несобственно-прямая речь с ее разновидностями является порождением стиля художественной речи. До послед-

1 См. интересную статью Н.Ю. Шведовой «К вопросу об общенародном и индивидуальном в языке писателя». «Вопросы языкознания» № 2, 1952.

212

него времени сфера ее применения в литературном английском языке была ограничена стилем художественной речи. Однако, как указывалось выше, разновидность несобственно-прямой речи, косвенно-прямая речь уже начинает проникать и в другие стили, в частности в стиль газетных сообщений. Не исключена возможность и более широкого применения этого приема, т. е. использования его в других стилях английской литературной речи.

Вопросы в повествовательном тексте

К числу стилистических приемов, основанных на своеобразном использовании особенностей устного типа речи, относится также и употребление вопросительных предложений в повествовательном тексте. Эти вопросы не следует смешивать с риторическими вопросами (см. раздел «Риторические вопросы»). Известно, что наиболее обычная ситуация для вопроса — это диалог, иными словами, вопросы обычно используются в живой, разговорной речи, в непосредственном общении. Заданный вопрос обычно требует ответа. Ответ ожидается от того лица, к которому обращен вопрос. Сам вопрос свидетельствует о том, что ответ для спрашивающего неизвестен.

Вопросительные предложения в повествовательном тексте существенно изменяют природу этого типа предложения.

Вопросительное предложение в монологической речи является средством привлечения внимания читателя или слушателя к утверждению, которое следует за вопросом. Иными словами такие предложения — средство придания высказыванию эмфатического оттенка. Приведем несколько примеров из поэмы Байрона "Don Juan":

For what is left the poet here? For Greeks a blush -for

Greece a tear. He wishes for "a boat" to sail the deeps — Of ocean? — No,

of air;

And starting, she awoke, and what to view? Oh, Powers of Heaven. What dark eye meets she there? 't is — 't is her

father's — fix'd upon the pair.

He was "free to confess" — (whence comes this phrase? Is't English? — 't is only parliamentary).

Из анализа приведенных выше примеров видно, что не все они одинаковы по выполняемой ими функции. Так

213

вопрос во втором примере употреблен лишь для того, чтобы создать каламбур. В следующем примере вопросительное предложение использовано, чтобы подчеркнуть смятение героини. Последний пример в значительной степени имитирует обычный диалог. Здесь как бы воспроизводится разговор поэта с читателем (недоуменный вопрос читателя и разъяснения автора).

Совершенно другой характер имеет вопросительное предложение в рассказе Диккенса "A Christmas Carol":

Scrooge knew he was dead? Of course he did. How could it be otherwise? Scrooge and he were partners for I don't know how many years.

Подобное использование вопросительного предложения создает впечатление будто вопрос задан читателем. Автор повторяет заданный вопрос и дает на него ответ.

Вопросительное предложение в вышеприведенном примере создает особую манеру повествования, известную в английской стилистике под названием " familiar style" (как бы дружеской беседы писателя с читателем). Поэтому само вопросительное предложение в этом тексте построено по нормам устного типа речи, т. е. вместо инвертированного использован прямой порядок слов.

Вопросительные предложения часто употребляются в ораторской речи с той же функцией эмфазы. Иногда такие вопросы остаются без ответа. От этого они не становятся риторическими вопросами, сущность которых заключается в том, что они вообще не вопросы, а утверждения, оформленные в синтаксической форме вопросительного предложения. Те вопросы, о которых сейчас идет речь, действительно вопросы, и если иногда остаются без ответа, то потому, что оратор, писатель заставляют свою аудиторию ответить на поставленный вопрос. Таковы, например, вопросы из речи Преслея, одного из персонажей романа Норриса "Octopus":

How long must it go on? How long must we- suffer? Where is the end? What is the end?

Вопросительные предложения, на которые не даются ответы, часто следуют один за другим.

«Специфика вопросительных предложений, пишет проф. П. С. Попов, — как актов, характеризующих момент пе-

214

рехода от того, что мы знаем, к тому, чего мы еще не знаем, отражается во взаимной связи вопроса с ответом. Вопросительное предложение связано с предложением, представляющим собой ответ, гораздо более тесно, чем даже вывод из двух посылок (суждений), ибо две посылки имеют сами по себе смысл; смысл же вопросительных предложений только в том, чтобы искать, т. е. в конечном счете добиваться ответа. В связи с этим высказывания в форме вопроса в диалоге гораздо больше сближают участников беседы, чем обмен мнений в порядке высказываний-суждений. Поэтому мы говорим, что вопрос всегда обращается к кому-нибудь и более насыщен моментами эмоциональ-

3. СТИЛИСТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ВОПРОСИТЕЛЬНОЙ И ОТРИЦАТЕЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

В системе синтаксических стилистических средств английского языка имеются два приема, основанные на том, что их синтаксическая форма не соответствует их логическому содержанию.

Эти два приема носят названия: а) риторического вопроса и б) литоты. В риторическом вопросе синтаксическая форма вопросительного предложения использована для утверждения. В литоте форма отрицания служит для утверждения.

Риторический вопрос имеет целью усиление эмоциональной окраски высказывания; цель литоты уменьшить силу эмоциональной окраски или ослабить силу положительного признака.

Разберем каждый из этих стилистических приемов отдельно.

Риторический вопрос

Риторический вопрос, это особый стилистический прием, сущность которого заключается в переосмыслении грамматического значения вопросительной формы. Иными сло-

1 Попов П. С. Суждение и предложение. Сб. «Вопросы синтаксиса современного русского языка». Учпедгиз, М., 1950, стр. 20.

215

вами, предложение, которое по своему содержанию является утверждением, облечено в вопросительную форму. Например: Are these the remedies for a starving and desperate populace? (Byron.)

Известно, что вопрос всегда больше нагружен эмоционально, чем утверждение или отрицание. Таким образом, естественно, что утверждение, будучи облечено в вопросительную форму, становится более эмоционально окрашенным, более эмфатичным, и поэтому оно полнее раскрывает отношение говорящего к предмету мысли.

«... искусственное превращение утверждения в вопрос, вопрос риторический, — пишет по этому поводу П. С. Попов, — имеет целью присоединять эмоциональный момент к категорическому суждению, холодному по своей природе».1

И дальше «...риторический вопрос равносилен категорическому суждению плюс восклицание».2

В английском языке риторические вопросы часто представлены сложноподчиненными предложениями. Например:

Is there not blood enough upon your penal code, that more must

be poured forth to ascend to Haven and testify against you? (Вуron.)

Who is here so vile that will not love his country?(Shakespeare.)

В английском языке восклицательные предложения иногда имеют ту же синтаксическую форму, что и вопросительные предложения. Поэтому некоторые риторические вопросы нельзя отличить от восклицательных предложений. Так, вышеприведенный пример: Are these the remedies for a starving and desperate populace? (Byron.) можно с равным основанием считать и риторическим вопросом и восклицательным предложением.

Когда риторический вопрос имеет форму сложноподчиненного предложения, суждение заключено в главном предложении. Например:

Shall the sons of Chimari, who never forgive the fault of a friend, bid an enemy live? (Вуron.)

1 Попов П. С. Суждение и предложение. Сб. «Вопросы синтаксиса современного русского языка». Учпедгиз, М., 1950, стр, 20. 2 Т а м ж е, стр. 22.

216

Все это предложение становится риторическим вопросом только в связи с придаточным определительным. Без этого придаточного определительного предложения риторического вопроса нет, поскольку в этом вопросе ничего не утверждается. Само же утверждение подсказывается той характеристикой подлежащего, которая выражена в определительном предложении и исключает всякое сомнение относительно природы рассматриваемого предложения. Мысль, выраженная этим предложением, фактически следующая: The sons of Chimari will never bid an enemy live.

В таких сложноподчиненных предложениях обязательно необходимо условие, которое превращает обычный вопрос в риторический, иными словами, вопросительное предложение в эмоционально-утвердительное.

Но риторические вопросы могут быть реализованы и в структуре простого предложения. В этом случае чаще всего употребляются вопросительно-отрицательные предложения. Так в примерах:

Did not the Italian Musico Cazzani. Sing at my heart six month at least in vain? и (Byron.)

Have I not had to wrestle with my lot? Have I not suffered things to be forgiven?

(Вуrоn.)

в которых риторические вопросы выявляются в составе целого высказывания благодаря намекам, ссылкам на предшествующие факты из жизни героев.

Риторические вопросы чаще всего используются в устной разновидности публицистического стиля — ораторской речи и в стилях художественной речи (особенно поэзии).

Частое употребление риторических вопросов в ораторской речи связано с тем, что риторический вопрос все же не теряет признаков вопроса. Можно сказать, что в риторическом вопросе реализуются два синтаксических значения одновременно: значение вопроса и значение утверждения. Так же, как и в метафоре мы имеем здесь отношение двух значений. В метафоре отношение двух типов лексических значений, в риторическом вопросе — синтаксических значений,

217

Характеристика риторического вопроса будет неполной, если не сказать несколько слов об интонации. Интонация зависит от содержания высказывания. Однако интонация вопроса непосредственно зависит от формы предложения. Она подчиняется тем общим законам интонационного оформления высказывания, которые предопределяются типами предложений в английском языке. Поэтому в риторическом вопросе, несмотря на содержание высказывания, интонация остается вопросительной, там где форма вопроса требует такой интонации.

Литота

Мы уже говорили, что литота обычно используется для ослабления положительного признака понятия. Так вместо It is good появляется It is not bad; вместо Не is a brave man употребляется Не is no coward. Из этих синонимичных средств выражения мысли конструкции с отрицательной частицей по или not явно ощущаются как сознательное преуменьшение. Сила выразительности этого стилистического приема заключается главным образом в том, что это сознательное преуменьшение понятно участникам коммуникации.

Литота есть способ утверждения положительного признака. Поэтому в ее составе нередко появляется слово, выражающее понятие, признаки которого могут быть охарактеризованы как отрицательные. Ведь для того, чтобы получить положительный признак через отрицание, надо отрицать отрицательный признак.

Отрицание в литоте нельзя рассматривать как простое снятие признака, заключенного в отрицаемом понятии. Здесь происходит столь тесное слияние отрицательной частицы и последующего слова, что оба эти элементы становятся неотделимыми друг от друга. Они образуют новое смысловое единство.

Степень утверждения положительного признака в литотах зависит от значения отрицаемого слова и от структуры отрицания. Рассмотрим следующие литоты:

And when Glyde was introduced to her, she beamed upon him in a melting and sensuous way which troubled him not a little.

(Dreiser,)

218

Soames, with his set lips and his squared chin was not unlike a bulldog (Galsworthy.)

Sissy Jupe had not an easy time of it, between Mr. M'Choakum- child and Mrs. Gradgrind, and was not without strong impulses, in the first months of her probation, to run away. It hailed facts all day long so very hard, and life in general was opened to her as such a closely — ruled ciphering book, that assuredly she would have run away, but for only one restraint. " (Dickens.)

Сочетания not a little, not unlike, not without (в русском языке — не без....) становятся в известной степени фразеологическими сочетаниями, т. е. они становятся синонимическими средствами выражения. Однако нельзя поставить знака равенства между not an easy time и difficult time, или между not a little и very much. Литота не только преуменьшает признак, но и иначе эмоционально окрашивает высказывание.

На литоте можно проследить интересные пути взаимодействия формы и содержания. Отрицательная форма оказывается небезразличной к выражаемому содержанию. Она воздействует на это содержание, видоизменяя его. В примере, где имеется литота not without strong impulses, значение отрицательной конструкции можно по-разному толковать. Основное содержание мысли заключается в утверждении, что у героини появлялось «сильное желание убежать». Однако, это основное содержание расцвечивается дополнительными оттенками, иногда едва уловимыми и противоречивыми: а) это желание то появлялось, то исчезало, б) это желание ее не покидало и т. д.

В литоте возникает значение качества. Это значение всегда контрастно. Здесь сталкиваются два понятия положительное и отрицательное, например: bad и good; little и much и т. д., причем одно качество выражено в литоте, в ее знаменательной части, другое возникает через отрицание.

Такое контрастное сопоставление препятствует полному снятию выраженного в литоте качества через его отрицание.

Литота должна быть отнесена к фонетико-синтаксическим средствам. В ее оформлении немаловажную роль играет интонация. Отрицательная частица в литоте всегда находится под сильным ударением. Это само по себе спо-

219

собствует переосмыслению всей конструкции, так как в обычных отрицательных конструкциях неэмфатического характера отрицание не выделяется.

С литотой как фактом лингвистики нельзя смешивать отрицание логического характера. Приведем для иллюстрации сонет Шекспира:

My mistress' eyes are nothing like the sun;

Coral is far more red than her lips' red;

If snow be white, why then her breasts are dun;

If hairs be wires, black wires grow on her head.

I have seen roses damask'd, red and white,

But no such roses see I in her cheeks;

And in some perfumes is there more delight

Than in the breath that from my mistress reeks.

I love to hear her speak, yet well I know

That music hath a far more pleasant sound:

I grant I never saw a goddess go,

My mistress, when she walks, treads on the ground;

And yet, by heaven, I think my love as rare

As any she belied with false compare.

(Shakespeare. Sonnet CXXX.)

Этот сонет построен на отрицании ряда положительных качеств возлюбленной, причем отрицание проводится на снятии привычных сравнений, в которых утверждается предельно высокая степень положительного признака (глаза как звезды; губы как кораллы; грудь белее снега; щеки — розы; дыхание — аромат духов; голос — музыка и т. д.).

В эпиграмматических строках выясняется, что все отрицательные предложения несут в себе похвалу. Однако в этом сонете нет литоты. Литота — средство языковое. В сонете же используются средства логические. Отрицание качеств, перечисленных в сонете, не несет в себе, подобно литоте, утверждение о наличии этих признаков; иными словами, отрицания остаются отрицаниями. В последних строках лишь делается умозаключение о том, что отсутствие данных качеств не уменьшает прелести возлюбленной. На этом примере особенно четко выступает различие между отрицанием, как приемом лингвистической стилистики и отрицанием, как фактом логики. Последнее, однако, тоже может использоваться в художественно-эстетической функции.

220

Б. СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ КОМПОЗИЦИИ ОТРЕЗКОВ ВЫСКАЗЫВАНИЯ

Сложное синтаксическое целое

В составе высказывания имеются иногда значительно более сложные отрезки, чем предложение или два предложения, соединенные между собой.

Каковы же принципы выделения более крупных отрезков высказывания? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо в самых общих чертах определить само понятие высказывания. Под высказыванием мы будем понимать такой отрезок связной речи, который, кроме сообщения определенных фактов, отражения «кусочка действительности», одновременно выявляет личное, индивидуальное отношение говорящего (пишущего) к излагаемым фактам. Иногда целое высказывание представляет собой ряд предложений, по-разному соединенных друг с другом. Это могут быть предложения, соединенные между собой способом сочинения или способом подчинения, либо предложения, связанные между собой присоединением, либо, наконец, предложения, связанные между собой бессоюзно. Однако во всех этих случаях можно установить тесную смысловую связь между предложениями, какое-то целое, какую-то единицу коммуникации. Возьмем следующий пример:

But a day or two later the doctor was not feeling at all well. He had an internal malady that troubled him now and then, but he was used to it and disinclined to talk about it. When he had one of his attacks he only wanted to be left alone. His cabin was small and stuffy, so he settled himself on a long chair on deck and lay with his eyes closed. Miss Reid was walking up and down to get the half hour's exercise she took morning and evening. He thought that if he pretended to be asleep she would not disturb him. But when she had passed him half a dozen times she stopped in front of him and stood quite still. Though, he kept his eyes closed he knew that she was looking at him.

(S. Maugham. Winter Cruise.)

Это один абзац. В нем 8 самостоятельных предложений. Однако степень этой самостоятельности относительна. Первые три предложения, при внимательном анализе оказываются тесно связанными в смысловом отношении. Эта связь настолько очевидна, что, скажем, первое и второе

221

предложения могли бы быть соединены союзом because; связь здесь причинно-следственная. Третье предложение тоже оказывается связанным со вторым, так как предложение but he was used to it and disinclined to talk about it определяет причину, следствие которой выражено в третьем предложении. Оно могло бы, с равным основанием, быть соединенным с предыдущим предложением союзными словами that is why.

Таким образом все три предложения образуют тесное смысловое единство, хотя и никак не оформленное синтаксическими средствами связи. Однако интонационно эта связь должна быть выражена. При правильной интерпретации содержания этого отрывка, интонационное членение всего абзаца бесспорно определит эту связь. После первых трех предложений, представляющих собой единый ритмический ряд, будет сделана длительная пауза, тональность предложения следующего за этой паузой тоже будет отличаться от той, в которой оформлены три первые предложения. Со слов He thought that. . . начинается новое смысловое единство, поддержанное ритмико-мелодическими особенностями.

Такой крупный отрезок высказывания, состоящий из ряда предложений, которые представляют собой структурно-смысловое единство, поддержанное ритмико-интонационными факторами, называется сложным синтаксическим целым.

Сложное синтаксическое целое обычно является частью абзаца, но оно может и совпадать с абзацем как структурно, так и в смысловом отношении. С другой стороны, сложное синтаксическое целое может быть выражено в одном предложении. Так например, сентенции, парадоксы, пословицы могут внутри абзаца образовать самостоятельное синтаксическое целое. В качестве примера можно привести первые две фразы из эссе Оливера Голдсмита "National Prejudice":

The English seem as silent as the Japanese, yet vainer than the inhabitants of Siam. Upon ray arrival I attributed that reserve to modesty, which I now find has its origin in pride.

Далее следует ряд предложений, развивающих мысли, высказанные в этих двух. Однако эти два предложения

222

совершенно самостоятельны и независимы в смысловом отношении от других предложений абзаца. Будучи изъяты из абзаца, они не теряют своей смысловой независимости. Особенно часты случаи совпадения сложного синтаксического целого и предложения в поэтических произведениях. Это понятно. Одной из характерных черт поэзии, как известно, является краткость, эпиграмматичность. Поэтому и сложные синтаксические целые в поэтических произведениях могут выражаться как в отдельных предложениях, если эти предложения представляют собой сентенции, так и в ряде предложений внутри одной строфы. Так например, в следующей строфе Байрона, первая строка, будучи сентенцией, выступает в качестве самостоятельной структурно-смысловой единицы:

History can only take things in the gross;

But could we know them in detail, perchance

In balancing the profit and the loss,

War's merit it by no means might enhance,

To waste so much gold for a little dross,

As hath been done, mere conquest to advance.

The drying up a single tear has more

Of honest fame, than shedding seas of gore.

(Byron. Don Juan, С VIII, St. III)

Последние две строки, эпиграмматичные почти во всех строфах этой поэмы, также совпадают с понятием сложного синтаксического целого.

Вопрос и ответ представляют собой своеобразную форму синтаксического целого. Иногда в композиционном отношении сложное синтаксическое целое может объединить значительное количество строф поэтического произведения, в особенности, если на поставленный вопрос ответ дается не сразу. Так, в поэме Шелли "The Mask of Anarchy", вопрос: "What is Freedom" и ответ: "Then it is to feel revenge", обрамляют 10 строф в одно синтаксическое целое.

Таким образом, сложное синтаксическое целое представляет собой более крупный отрезок высказывания, чем предложение, и более мелкий отрезок, чем абзац. Единство смысловой структуры отрезка высказывания, если это единство не укладывается в предложении, в стиле художественной речи находит свое выражение в сложных синтаксических целых. Несколько таких сложных синтак-

223

сических целых могут образовать абзац. Однако абзац в стиле художественной речи не обладает таким единством содержания, каким он обладает в публицистических стилях и в стиле научной речи (см. ниже). Это понятно. Переход от одного сложного синтаксического целого к другому предполагает, хотя бы и небольшой, но все же разрыв смыслового единства. Если внутри абзаца имеются несколько таких сложных синтаксических целых, то естественно, что смысловая цельность абзаца нарушается.

В следующем абзаце несколько сложных синтаксических целых объединены в абзац:

After dinner they sat about and smoked. George took his chair over to the open window and looked down on the lights and movement of Piccadilly. The noise of the traffic was lulled by the height to a long continuous rumble. The placards of the evening papers along the railings beside the Ritz were sensational and bellicose. The party dropped the subject of a possible great war; after deciding that there wouldn't be one, there couldn't. George, who had great faith in Mr Bobbe's political acumen, glanced through his last article, and took great comfort from the fact that Bobbe said there wasn't going to be a war. It was all a scare, a stock market ramp... At that moment three or four people came in, more or less together, though they were in separate parties. One of them was a youngish man in immaculate evening dress. As he shook hands with his host, George heard him say rather excitedly.

Анализ этого абзаца из романа Олдингтона "Death of a Hero" может показать, насколько сложна композиция такого рода синтаксических единств. Не вызывает сомнения тот факт, что весь абзац имеет один смысловой стержень. В нем описывается беспокойство и неуверенность, охватившие английскую интеллигенцию в предвоенный период. Однако, внутри этого абзаца, вокруг этого основного смыслового стержня расположены отдельные части, которые представляют собой более или менее самостоятельные отрезки высказывания. Так, например, легко выделить группу предложений, начинающуюся словами After dinner и кончающуюся: . . . and bellicose. Этот отрезок высказывания является как бы фоном, на котором выступает более отчетливо мысль автора, изложенная им в двух последующих группах предложений, а именно, вторая группа от слов The party dropped до ... a stock-market ramp и третья — от At that moment ... до ... rather excitedly.

224

Художественно-творческий замысел автора раскрывается здесь именно в соотношении этих трех сложных синтаксических целых одного абзаца. Они связаны между собой органически: и сенсационно-воинственные лозунги, и плакаты на улицах Лондона, и убеждение, что войны не будет, что ее не может быть, подкрепленное таким «бесспорным» аргументом, как статья м-ра Бобба.

Сложные синтаксические целые не всегда четко выделяются в составе абзаца, иными словами, смысловое единство этих более крупных отрезков высказывания не так легко обнаруживается. В некоторых произведениях художественной литературы, в связи с индивидуально-творческой манерой автора, одно сложное синтаксическое целое переходит в другое едва заметными смысловыми гранями и, только если сравнить начало абзаца и его конец, можно увидеть, что такой абзац не обладает смысловой целостностью, типичной для абзацев в других стилях речи.

Особенно разнообразны по своей структуре сложные синтаксические целые в поэтических произведениях. Возьмем для примера следующую строфу из стихотворения Шелли "The Cloud":

I bring fresh showers for the thirsting flowers,

From the seas and the streams;

I bear light shade for the leaves when laid

In their noonday dreams.

From my wings are shaken the dews that waken

The sweet buds every one,

When rocked to rest on their mother's breast,

As she dances about the sun.

I wield the flail of the lashing hail,

And whiten the green plains under,

And then again I dissolve it in rain,

And laugh as I pass in thunder.

Здесь сложные синтаксические целые отделены друг от друга точками. Однако и внутри первого четверостишия, в отличие от второго и третьего, имеются два самостоятельных сложных синтаксических целых. Единство сложного синтаксического целого в композиции поэтической строфы обычно поддерживается единством образа, через который передается основная мысль.

Наиболее четко сложные синтаксические целые выделяются в сонете (см. ниже). Традиционная схема компо-

15 — 323 225

зиции этого вида поэтических произведений чаще всего предопределяет выделение трех сложных синтаксических целых: в октаве, секстете и в эпиграмматических строках.

Абзац

Слово абзац представляет собой полиграфический термин. Абзацем, как известно, называют группу предложений, расположенных от красной строки до красной строки. Однако такое графическое изображение отрезка высказывания совершенно очевидно вытекает из логической структуры последнего. Композиционно-графическое оформление отрезка высказывания является лишь письменным изображением более общих принципов выделения.

Абзац может объединять и несколько высказываний, если они отвечают тем требованиям, которые являются характерными для такой сложной синтаксической композиционной единицы, какой является абзац.

Для того, чтобы ту или иную мысль сделать более ясной или более убедительной, или более детализированной, в процессе речи нам часто приходится приводить причины, обстоятельства, иллюстрации, доказательства и пр. Для этого нам приходится сравнивать или противопоставлять одну мысль другой, расширять содержание мысли путем анализа фактов с различных точек зрения, выражать ее различными синонимическими средствами. Иногда нам нужно привести в качестве аргумента мысль того или иного авторитета. Все это требует объединения самостоятельных предложений или сложных синтаксических целых в то, что на письме обозначается абзацем, т. е. в более крупную графическую единицу, представляющую собой более крупную логическую единицу сообщения.

Таким образом абзац становится композиционным приемом. Он обычно объединяет группу предложений, развертывающих какую-то данную мысль. Выделяя в речевом потоке отдельные отрезки речи, автор старается облегчить читателю процесс восприятия высказывания. Абзац является средством выделения отдельных мыслей, частей высказывания, в которых проявляется своеобразная авторская творческая манера объединения отдельных смысловых единиц в отдельные логические целые.

226

Как было указано выше, абзац в стиле художественной литературы подчиняется другим закономерностям, нежели абзац в научной прозе или в других стилях речи. С другой стороны, абзац в научной прозе характеризуется своими особенностями, отличными от абзаца в деловых документах. То же можно сказать и об абзацах в стиле газетных сообщений. Здесь абзацы подчиняются особым закономерностям, о которых речь будет идти ниже.

Однако, во всех стилях есть нечто общее для абзаца, и это общее есть логическая целостность высказывания, его единство.

Проанализированный нами выше абзац из романа Олдингтона, если его перевести в стиль научной прозы, должен был бы представлять собой три отдельных абзаца. Объединенные в один абзац, отдельные части высказывания становятся подчиненными друг другу и не обладают той выделимостью в составе речи, той самостоятельностью, которой они обладают как отдельные предложения. Следовательно, можно сделать вывод, что в приведенном выше абзаце основным содержанием или тем, что называется основной мыслью абзаца (topical sentence) является фраза, помещенная в середине абзаца, а именно, мысль о том, что войны не будет.

Абзацы, которые характеризуются четким логическим единством и логической последовательностью, наиболее часто встречаются в стилях научной прозы и деловых документов. Такие абзацы обычно имеют главную мысль (topical sentence), чаще всего расположенную в самом начале абзаца и представляющую собой как бы сжатое изложение основного содержания всего абзаца. Эту главную мысль образно называют «вывеской над абзацем». Действительно, она информирует читателя, о чем речь будет идти дальше. Некоторые абзацы эту основную мысль, расположенную в начале предложения, в синонимической форме повторяют в самом конце абзаца. Таким образом, абзац становится обрамленным основной мыслью, выраженной дважды. Это делается в целях усиления основной мысли.

Искусство составления абзацев, облегчающих понимание текста, нашло свое особенно яркое проявление в разно-

227

видности публицистического стиля, носящего название «эссе» (essay1). Интересна в этом отношении творческая манера известного эссеиста Дж. Маколея. Его своеобразная манера составления абзацев заключается в следующем: главная мысль абзаца обычно расположена в начале и представляет собой сложноподчиненное предложение. В придаточном предложении излагается то, что было сообщено в предыдущем абзаце, и таким образом, придаточное предложение служит связующим звеном между данным абзацем и предыдущим. Основная же мысль всего абзаца изложена в главном предложении. Эта основная мысль дальше подкрепляется примерами, доказательствами, снабжается иллюстрациями, цитатами, фактами и т. п. Например:

While Goldsmith was writing the Deserted Village and She Stoops to Conquer, he was employed in works of a very different kind, works from which he derived little reputation but much profit. He compiled for the use of schools a History of Rome, by which he made £ 300; a History of England, by which he made 600; a History of Greece, for which he received £ 250; a Natural History, for which the booksellers covenanted to pay him 800 guineas. These works he produced without any elaborate research, by merely selecting, abridging and translating into his own clear, pure, and flowing language what he found in bocks well known to the world, but too bulky or too dry for boys and girls. He committed some strange blunders; for he knew nothing with accuracy. Thus in his "History of England" he tells us that Nasehy is in Yorkshire; nor did he correct this mistake when the book was reprinted. He was nearly hoaxed into putting into the History of Greece an account of a battle between Alexander the Great and Montezuma. In his Animated Nature he relates, with faith and with perfect gravity, all the most absurd lies which he could find in book» of travels about gigantic Patagonians, monkeys that preach sermons, nightingales that repeat long conversations. "If he can tell a horse from a cow", said Johnson, "that is the extent of his knowledge of zoology." How little Goldsmith was qualified to write about the physical sciences is sufficiently proved by two anecdotes. He on one occasion denied that the sun is longer in the northern than in the southern sings. It was vain to cite the authority of Maupertuis, "Maupertuis!" he cried, "I understand those matters better than Maupertuis." On another occasion he, in defiance of the evidence of his own senses maintained obstinately, and even angrily, that he chewed his dinner by moving his upper jaw.

Yet, ignorant as Goldsmith was, few writers have done more to make the first steps in the laborious road to knowledge easy and pleasant .... (M а с a u l e y. Oliver Goldsmith.)

Cm. стр. 409 и далее.

228

И далее следуют предложения, развивающие мысль, изложенную в главном предложении. Придаточное уступительное предложение ... yet ignorant as Goldsmith was . . . подытоживает то, что было сказано в предыдущем абзаце и является связующим звеном между данным абзацем и предыдущим. Учитывая это своеобразие творческой манеры Маколея, можно догадаться о содержании того абзаца, который предшествовал первому абзацу в настоящем примере. Если придаточным предложением к главному предложению анализируемого абзаца является while Goldsmith was writing "The Deserted Village" and "She Stoops to Conquer", то, естественно, что предыдущий абзац является сообщением о том, как, где и когда Голдсмит писал эти два произведения.

Интересно обратить внимание еще на одну особенность построения абзацев у Маколея. Основной мыслью абзаца, как нами было показано, является мысль о том, что Голдсмит получил много денег за компиляции, но подорвал свою репутацию. Сравнивая эти две мысли, естественно сделать заключение, что для Маколея, как критика-эссеиста, наиболее важно было указать на то, чем именно подорвал свою репутацию Голдсмит, а не на то, сколько именно он заработал. Действительно, сам анализ предложений, следующих за главным предложением, доказывает это. Заработку Голдсмита посвящено лишь одно предложение в составе этого длинного абзаца. Все остальные предложения представляют собой иллюстрацию другой мысли, изложенной в главном предложении.

Приведенный здесь анализ абзаца имеет целью лишь показать индивидуально-авторскую манеру композиции абзаца. Разнообразие абзацев почти безгранично. В. Н. Волошинов в своей книге «Марксизм и философия языка» пишет, что абзац — «это — как бы... вошедший внутрь монологического высказывания диалог. Установка на слушателя и читателя, учет его возможных реакций лежит в основе распадения речи на части, в письменной форме обозначаемые как абзацы. Чем слабее эта установка на слушателя и учет его возможных реакций, тем более нерасчлененной, в смысле абзацев, будет наша речь».1

1 Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка, изд 2-е, Л , 1930, стр. III.

229

Это очень хорошо сказано. Деление речи на абзацы в письменном типе речи — это учет возможностей читателя. Но одновременно с учетом возможностей читателя, легко воспринимающего отдельные части высказывания, в абзацах проявляется и стремление автора воздействовать на читателя в желаемом направлении. Задача здесь не только облегчить понимание, но и выделить те части, которые по тем или иным соображениям автора должны быть выделены.

В стиле художественного произведения абзац представляет собой соотношение логических и эмоциональных элементов. Эмоциональный элемент высказывания может потребовать выделения каждой части высказывания в отдельную графически оформленную единицу. В этом отношении интересно привести графику стихотворных строк Маяковского, в которых эмоциональное и ритмическое выделение ударных (опорных) элементов стиха потребовало особой графической структуры стихотворения (ступенчатости).

Эмоциональность, как известно, графически изображается разными шрифтами и знаками препинания: восклицательным знаком, многоточием, тире и др. В некоторой степени она может быть выражена и абзацами.

Выделение абзаца в процессе высказывания мысли объективирует мысль, заставляет смотреть на нее со стороны, с точки зрения воспринимающего эту речь. «Письмена, — пишет по этому поводу Потебня, — ...принуждают пишущего разлагать речь на периоды, предложения, слова, звуки, т. е. ведут его к раздельному пониманию речи».1

Чем больше автор принимает во внимание читателя, чем больше он заинтересован в том, чтобы добиться точного понимания, вызвать нужную ему реакцию на сообщение, тем более тщательно он будет подходить к проблеме членения речи и, соответственно, выделению абзацев. Поскольку абзацы являются средством логического членения отрезков высказывания, их можно классифицировать по типу логических отношений, которые можно наблюдать между главным (основным) предложением абзаца и допол-

1Потебня А. А. Из записок по теории словесности. Харьков, 1905. C. 144.

230

нительными предложениями. Так например, приведенный выше абзац из эссе Маколея «Оливер Голдсмит» может быть охарактеризован как абзац, построенный на принципе от общего к частному: мысль, изложенная в главном предложении, является общей. Мысли, проиллюстрированные в дополнительных предложениях, — частное проявление этой общей мысли.

В научной прозе очень часто встречаются абзацы, построенные по логическому плану: от утверждения к доказательствам. Таков, например, абзац из «Истории английской литературы» Кольера:

Hudibras is justly considered the best burlesque poem in the English language. For drollery and wit it cannot be surpassed. Written in the short tetrometre line, to which Scott has given so martial a ring, its queer couplets are readily understood and easily remembered — none the less for the extraordinary rhymes which now and then startle us into a laugh. What can we expect but broad satiric fun in a poem in which we find a canto beginning thus: —

"There was an ancient sage philosopher.

That had read Alexander Ross over."

The Adventures of Don Quixote no doubt suggested the idea of this work. Sir Hudibras, a Presbyterian Knight, and his clerk, Squire Ralpho, sally forth to seek adventures and redress grievances, much as did the chivalrous Knight of La Mancha and his trusty Sancho Panza. Nine cantos are filled with the squabbles, loves, and woes of master, and man, whose Puritan manners and opinions are represented in a most ludicrous light.

Абзацы могут строиться на выявлении отношения причины и следствия. Причина изложена в главном предложении абзаца, следствие следует за этим предложением. Иногда абзац может быть построен и на принципе противопоставления, контраста двух его частей. Таким является следующий абзац из произведения Дж. Конрада "An Outcast of the Islands":

The sea, perhaps because of its saltness, roughens the outside, but keeps sweet the kernel of its servants' soul The old sea; the sea of many years ago, whose servants were devoted slaves and went from youth to age or to a sudden grave without needing to open the book of life, because they could look at eternity reflected on the element that gave the life and dealt the death. Like a beautiful and unscrupulous woman, the sea of the past was glorious in its smiles, irresistible in its anger, capricious, enticing, illogical, irresponsible; a thing to love, a thing to fear It cast a spell, it gave joy, it lulled gently into boundless faith; then with quick and causeless anger it killed. But its cruelty was re-

231

deemed by the charm of its inscrutable mystery, by the immensity of its promise, by the supreme witchery of its possible favour. Strong men with childlike hearts were faithful to it, were content to live by its grace — die by its will. That was the sea before the time when the French mind set the Egyptian muscle in motion and produced a dismal but profitable ditch Then a great pall of smoke sent out by countless steamboats was spread over the restless mirror of the Infinite. The hand of the engineer tore down the veil of the terrible beauty in order that greedy and faithless landlubbers might pocket dividends. The mystery was destroyed. Like all mysteries, it lived only in the hearts of its worshippers. The hearts changed; the men changed. The once loving and devoted servants went out armed with fire and iron, and conquering the fear of their own hearts became a calculating crowd of cold and exacting masters. The sea of the past was an incomparably beautiful mistress, with inscrutable face, with cruel and promising eyes. The sea of to-day is a used up drudge, wrinkled and defaced by the churned-up wakes of brutal propellers, robbed of the enslaving charm of its vastness, stripped of its beauty, of its mystery and of its promise.

Начиная со слов Then a great pall of smoke . . . появляется мысль, контрастирующая с изложенным выше.

Примерами таких абзацев могут также служить сонеты, которые композиционно строятся на противопоставлении двух частей.

Абзацы в стилях художественной речи могут напоминать тип абзацев научной прозы (от общего к частному или от утверждения к доказательству). Но в стилях художественной речи частное по отношению к общему скорее проявляется как иллюстрация и детализация к основной мысли. Например:

In conjunction with a perfect stomach that could digest anything, he possessed knowledge of the various foods that were at the same time nutritious and cheap. Pea-soup was a common article in his diet, as well as potatoes and beans, the latter large and brown and cooked in Mexican style. Rice, cooked as American housewives never cook it and can never learn to cook it, appeared on Martin's table at least once a day. Dried fruits were less expensive than fresh, and he had usually a pot of them, cooked and ready at hand, for they took the place of butter on his bread. Occasionally he graced his table with a piece of round steak, or with a soup-bone. Coffee, without cream or milk, he had twice a day, in the evening substituting tea, but both coffee and tea were excellently cooked. (J. Lоndоn. Martin Eden.)

Абзацы могут быть построены и на принципах эмоционального или логического нарастания. Примером может служить первый абзац из "A Christmas Carol" Диккенса, приведенный нами на стр. 237.

232

Перечисленными структурно-композиционными типами абзацев отнюдь не ограничивается их разнообразие. В особенности разнообразны по своей смысловой структуре абзацы в стилях художественной речи. Это вполне понятно. Именно здесь, как было указано выше, наибольший простор дается индивидуально-творческой инициативе автора.

Параллелизмы

Параллелизмы или параллельные конструкции представляют собой такую композицию высказывания, в которой отдельные части построены однотипно. Иными словами структура -одного предложения (или его части) повторяется в другом предложении в составе высказывания (предложения, сложного синтаксического целого или абзаца).

Так например, если одно предложение представляет собой сложноподчиненное предложение с придаточным условия, в котором придаточное предложение предшествует главному, то второе предложение будет полностью повторять такую структуру высказывания. Иногда может повторяться не все сложноподчиненное предложение, а лишь его часть. Так, в следующем примере повторяется структура придаточного предложения определительного:

"It is the mob that labour in your fields and serve in your houses, — that man your navy and recruit your army, — that have enabled you to defy all the world..." (Byron.)

Параллельные конструкции особенно часто используются при перечислениях, в антитезах и в приеме нарастания. Параллелизмы могут быть полными и частичными. При полном параллелизме структура одного предложения полностью повторяется в следующих. Например:

"The seeds ye sow — another reaps, The robes ye weave — another wears, The arms ye forge — another bears."

(P. B. Shelley.)

Полный параллелизм часто сопровождается повторением отдельных слов (another и уе).

Прием параллелизма используется не только в стилях художественной речи. Повтор синтаксической конструкции

233

часто употребляется и в стилях научной прозы, в официальных документах (договорах, актах и т. п.).

Различие в функциях параллелизмов в этих стилях речи определяется их общими закономерностями. В стилях художественной речи параллелизм синтаксических конструкций несет художественно-эмоциональную нагрузку. Он создает, как и всякий повтор, ритмическую организацию высказывания и благодаря своему однообразию служит фоном для эмфатического выделения нужного отрезка высказывания или слова (см., например, выделенные на фоне параллельных конструкций резче противопоставленные уе и another в вышеприведенном примере).

В стилях научной прозы и деловых документах параллелизмы несут совершенно иную функцию. Они употребляются, так сказать, в логическом плане. Их назначение — выразить языковой формой равнозначность содержания высказывания.

Обратный параллелизм (хиазм)

К стилистическим приемам, которые построены на повторении синтаксического рисунка предложения, можно также отнести и обратный параллелизм (хиазм). Композиционный рисунок этого приема следующий: два предложения следуют одно за другим, причем порядок слов одного предложения обратный порядку слов другого предложения. Например, если в одном предложении порядок слов прямой: подлежащее, сказуемое, дополнение, обстоятельство, порядок слов в другом предложении обратный: обстоятельство, дополнение, сказуемое, подлежащее. Например: "Down dropt the breeze, the sails dropt down." (Coleridge.)

Порядок слов во втором предложении инвертирован по отношению к первому. Хиазм можно иначе назвать сочетанием инверсии и параллелизма. В вышеприведенном примере имеется также и лексический повтор: слово down образует кольцевой повтор. Однако, хиазм не всегда сопровождается лексическим повтором. Например:

"As high as we have mounted in delight In our dejection do we sink as low."

(Wordsworth.)

234

Иногда обратный параллелизм может быть реализован переходом от активной конструкции к пассивной конструкции и наоборот. Так, в примере, который мы уже приводили в целях иллюстрации нарастания, автор меняет конструкцию предложения: пассивная конструкция в первом предложении заменена активной во втором предложении:

"The register of his burial was signed by the clergyman, the clerk, the undertaker and the chief mourner. Scrooge signed it... (Dickens)

Таким образом, хиазм здесь выступает в функции подсобного средства для нарастания.

Хиазм может строиться на бессоюзном сочинении, как в вышеприведенных примерах. При союзном сочинении в качестве средства связи употребляется союз and. Например:

His light grey gloves were still on his hands, and on his lips his smile sardonic, but were the feelings in his heart?

Здесь все построено хиазматически: light grey gloves в первом предложении и smile sardonic — во втором; were ... on his hands и on his lips (was) his smile sardonic. Эллипсис здесь не нарушает обратного параллелизма.

Хиазм чаще всего используется в двух следующих друг за другом предложениях. Он едва ощущается в составе более крупных единиц высказывания.

Нарастание

Внутри абзаца (реже внутри одного предложения) в целях эмоционально-художественного воздействия на читателя часто применяется прием нарастания, сущность которого заключается в том, что каждое последующее высказывание сильнее (в эмоциональном отношении), важнее, значительнее, существеннее (в логическом плане), больше (в количественном отношении), чем предыдущее. Простейшим примером нарастания может служить следующее предложение Your son is very ill — seriously ill — desperately ill. В этом предложении нарастание реализуется лексическими средствами, значением наречий very, seriously, desperately, расположенных одно за другим по воз-

растающей силе значений. Эти слова, в какой-то степени, становятся контекстуальными синонимами. Вот другой пример нарастания:

The orator drew a grim picture of the Republican Party, vague in its ideas, unsettled in its policy and torn by internal strife.

Этот пример требует пояснения. Можно предположить, что отдельные части этого предложения не являются различными по силе, значимости эмоции, напряженности или другим качествам, которые могут обеспечить нарастание. Действительно, представляется несколько спорным утверждение, что unsettled in its policy сильнее, чем выражение vague in its ideas, или что мысль torn by internal strife сильнее, чем две предыдущие части предложения. Но такова природа нарастания: само расположение частей иногда подсказывает большую важность каждого последующего элемента. Это особенно четко реализуется в случае наличия перечисления.

Нарастание может быть логическим, эмоциональным и количественным.

Логическое нарастание — это такое, где каждое последующее предложение (или его часть) важнее предыдущего (или его части) с точки зрения содержания понятий, заключенных в словах. Так, в примере "Threaten him, imprison him, torture him, kill him; you will not induce him to betray his country" понятно, что каждая последующая часть сильнее предыдущей по содержанию понятия: imprison сильнее, чем threaten; torture сильнее по выраженному значению, чем imprison; и, наконец, kill сильнее всех предыдущих.

Эмоциональное нарастание обычно реализуется синонимами. Пример эмоционального нарастания дан выше (см. пример... very ill).

Примером количественного нарастания может служить следующее предложение: Little by little, bit by bit, and day by day, and year by year the baron got the worst of some disputed question. (Dickens.) В этом предложении в качестве компонентов нарастания выступают фразеологические единицы, каждая из которых, в связи с их расположением, выступает как более значительная в составе нарастания, чем предыдущая.

236

Особо интересны случаи эмоциональных нарастаний. Их реализация весьма разнообразна. В некоторых случаях нарастание реализуется не только лексическими средствами, но и синтаксической структурой двух следующих одного за другим предложений. Так, в уже приведенном ранее примере из "A Christmas Carol" Диккенса, нарастание осуществляется не только лексическими, но и синтаксическими средствами.

"Marley was dead, to begin with. There is no doubt whatever about that. The register of his burial was signed by the clergyman, the clerk, the undertaker, and the chief mourner. Scrooge signed it and Scrooge's name was good upon 'Change, for anything he chose to put his hand to. Old Marley was as dead as a door-nail."

Проследим, какими средствами осуществляется нарастание в этом абзаце после первого предложения, в котором налицо лишь констатация факта смерти Марлея. Следующее предложение уже начинает нарастание. Это нарастание реализуется лексическими средствами, в частности, словом whatever. Следующее предложение повышает степень нарастания перечислением. Само перечисление лиц, подписавших свидетельство о похоронах, приводится в качестве доказательства смерти Марлея.

Интересно проследить, как осуществляется дальнейшее нарастание. Автору как бы кажется, что приведенных фактов недостаточно для того, чтобы убедить читателя в смерти Марлея, а это важно в связи с художественным замыслом автора, реализованном в самом сюжете рассказа. Читателя необходимо убедить, что Марлей был мертв, и тем самым подготовить его к встрече с духом Марлея. Предложение, которое начинается со слов Scrooge signed, рассчитано на то, чтобы читатель почувствовал значительность приведенного доказательства, его важность. Это достигается особым синтаксическим приемом организации предложений, а именно: пассивная конструкция предыдущего предложения заменена активной. Имя Scrooge становится значительным, более весомым, существенным прежде всего потому, что оно начинает предложение. Значительность этого факта, конечно, поддерживается также и определительным предложением, начинающимся с союза and. Завершается этот абзац фразеологическим сращением as

237

dead as a door-nail, которое служит вершиной нарастания. Таким образом, общеизвестная народная поговорка является, с точки зрения автора, наиболее убедительным аргументом.

На приёме нарастания иногда можно проследить индивидуальное оценочное отношение писателя к фактам объективной действительности. То, что для автора является наиболее важным, более существенным, более значительным, более впечатляющим, он организует в форме нарастания. Например:

"Nobody ever stopped him in the street to say, with gladsome looks "My dear Scrooge, how are you? When will you come to see me?" No beggars implored him to bestow a trifle, no children asked him what it was o'clock, no man or woman ever once in all his life inquired the way to such and such a place, of Scrooge. Even the blind men's dogs appeared to know him; and when they saw him coming on, would tug their owners into doorways and up courts; and then would wag their tails as though they said, "No eye at all is better than an evil eye, dark master!"

Расположение частей в этом абзаце также представляет собой нарастание, но нарастание это чрезвычайно субъективно. Для Диккенса факт обращения на улице к знакомому человеку с обычным вопросом: "How are you? When will you come to see me?, с которого начинается нарастание, представляется совершенно обычным явлением.

Дальше по степени важности расположены следующие факты: нищий, который просит подаяние; ребенок, который останавливает вас вопросом: "Дядя, который час?"; чужеземец, спрашивающий дорогу и, наконец, собака — поводырь слепца, которая тянет своего хозяина в сторону при виде Скруджа. Таковы компоненты нарастания в их последовательности. Таким образом, объективный фактор стилистики языка — прием нарастания — может быть использован чрезвычайно субъективно и может выступать, в числе других стилистических приемов, как средство выявления индивидуального миропонимания и мироощущения автора.

Нарастание чаще всего строится на параллелизме синтаксических конструкций. Именно однотипность конструкций больше всего доводит до сознания читателя принцип нарастания излагаемых фактов по степени их важности.

238

Ретардация

Ретардация (от французского слова retarder — замедлять, задерживать) композиционный прием, сущность которого заключается в оттяжке логического завершения мысли под самый конец высказывания. Иногда ретардация появляется в сложноподчиненном предложении, в котором имеется длинная цепь однотипных придаточных предложений, выражающих условие, предположение и т. д., предшествующих главному предложению. Чаще же всего ретардация используется в крупных отрезках высказывания, в сложных синтаксических целых, в абзацах и даже в целых произведениях (стихотворениях).

Таково, например, стихотворение Киплинга "If", которое в самом заглавии содержит начало ретардации. Логическое завершение мысли появляется только в двух последних строках. Во всех 7 строфах, предшествующих последней 8-ой строфе, где появляется главное предложение и соответственно главная мысль, описываются условия, при выполнении которых, возможна реализация этой мысли. Поэтому каждая строфа не является законченным смысловым единством. Но каждая мысль, изложенная в придаточных предложениях условия, подготовляет разрешение ретардации. Вот это стихотворение:

IF

If you can keep your head when all about you Are losing theirs and blaming it on you, If you can trust yourself when all men doubt you, But make allowance for their doubting too;

If you can wait and not be tired by waiting, Or being lied about, don't deal in lies, Or being hated, don't give way to hating, And yet don't look too good nor talk too wise:

If you can dream — and not make dreams your master; If you can think — and not make thoughts your aim; If you can meet with Triumph and Disaster And treat those two impostors just the same;

If you can bear to hear the truth you've spoken Twisted by knaves to make a trap for fools, Or watch the things you gave your life to, broken, And stoop and build'em up with worn-out tools;

239

If you can make one heap of all your winnings And risk it on one turn of pitch-and-toss. And lose, and start again at your beginnings And never breathe a word about your loss;

If you can force your heart and nerve and sinew. To serve your turn long after they are gone, And so hold on when there is nothing in you Except the Will which says to them: "Hold on!"

If you can talk with crowds and keep your virtue, Or walk with Kings — nor lose the common touch, If neither foes nor loving friends can hurt you, If all men count with you, but none too much;

If you can fill the unforgiving minute With sixty seconds' worth of distance run, Yours in the Earth and everything that's in it, And — which is more — you'll be a Man, my son!

Иногда ретардация оформляется за счет вводных предложений. Например:

"But suppose it passed; suppose one of these men, as I have seen them, — meagre with famine, sullen with despair, careless of a life which your Lordships are perhaps about to value at something less than the price of a stocking-frame: — suppose this man surrounded by the children for whom he is unable to procure bread at the hazard of his existence, about to be torn for ever from a family which he lately supported in peaceful industry, and which it is not his fault that he can no longer so support; — suppose this man, and there are ten thousand such from whom you may select your victims, dragged into court, to be tried for this new offence, by this new law; still, there are two things wanting to convict and condemn him: and these are, in my opinion, — twelve butchers for a jury, and a Jeffreys for a judge!"

(G. G. Byron. Speech during the Debate on the Frame-Work Bill in the House of Lords, February 27, 1812).

Здесь ретардация реализуется рядом определительных предложений настолько длинных и настолько сложных по своей структуре (с дополнительным придаточным внутри определительного), что автору необходимо несколько раз повторить начало предложения suppose this man. Такое повторение создает соединение двух композиционных приемов: ретардации и нарастания.

Ретардация связана с развитием мысли в периоде. Она, замедляя повествование, не раскрывает содержания высказывания и держит читателя в напряжении на всем отрезке высказывания. Напряжение разрешается только

240

с окончанием ретардации. Этот прием обычно используется в целях максимальной концентрации внимания читателя на той части высказывания, которая представляет собой завершение ретардации. Столь напряженным бывает ожидание конца мысли, столь незаметно даются отдельные характеризующие черты, признаки описываемого явления, что само завершение мысли выступает в значительно более аргументированном виде.

Ретардация нередко реализуется сочетанием вопросительных предложений и утвердительного предложения, которое является ответом на все вопросы как, например, в следующем отрывке из "The Bryde of Abydos" Байрона:

Know ye the land where the cypress and myrtle

Are emblems of deeds that are done in their clime? Where the rage of the vulture, the love of the turtle, Now melt into sorrow, now madden to crime? Know ye the land of the cedar and vine. Where the flowers ever blossom, the beams ever shine; Where the light wings of Zephyr, oppressed with perfume, Wax faint o'er the gardens of Gúl in her bloom; Where the citron and olive are fairest of fruit, And the voice of the nightingale never is mute; Where the tints of the earth, and the hues of the sky, In colour though varied, in beauty may vie, And the purple of Ocean is deepest in dye; Where the virgins are soft as the roses they twine, And all, save the spirit of man, is divine — 'Tis the clime of the East — 'tis the land of the Sun —

Как видно из приведенного примера ретардации, ответ на вопрос, стоящий в начале строфы, дается лишь в самом конце. Все строки, расположенные между вопросом и ответом, вызывающие ретардацию, являются по-существу определительными предложениями к слову the land.

Антитеза (Противопоставление)

В целях создания контрастной характеристики описываемого явления, данное явление часто сопоставляется с другим, логически ему противоположным. Такое сопоставление выявляет не общие черты предметов и явлений, а противоположные, антагонистические черты. Факты объективной действительности не сближаются по общим при-

16 — 323 241

знакам, а отталкиваются друг от друга. Например: They speak like saints and act like devils.

Интересен мадригал, приписываемый Шекспиру, который весь построен на цепи противопоставлений:

Grabbed age and youth cannot live together:

Youth is full of pleasure, age is full of care;

Youth like summer morn, age like winter weather;

Youth like summer brave, age like winter bare.

Youth is full of sport, age's breath is short;

Youth is nimble, age is lame;

Youth is hot and bold, age is weak and cold;

Youth is wild, and age is tame

Age, I do abhore thee, youth I do adore thee;

Oh! My Love, my Love is young.

(W. Shakespeare. A Madrigal.)

Обычно противопоставляются факты и явления объективной действительности по всем признакам, главным и второстепенным. Так, например, в приведенном выше мадригале противопоставление старости и молодости проводится по всем характерным признакам того и другого понятия. Но иногда антитеза строится не на противопоставлении самих понятий, а на противопоставлении их отдельных признаков. Все слова, вовлеченные в антитезу, оказываются противопоставленными. Так, в вышеприведенном примере глаголы to speak, to act не являются антонимичными, но в составе целого высказывания, в котором противопоставлены saints и devils, эти глаголы также начинают восприниматься как антонимичные понятия. В предложении The proletarians have nothing to lose but their chains. They have a world to win, стилистический эффект получается не непосредственно на противопоставлении понятий world и chains, а на противопоставлении признаков, на основе которых образованы соответствующие метонимии: world — all, everything и chains — slavery. Эти метонимии втянуты в сферу противительных отношений, возникающих на столкновении антонимов to lose и to win.

Антитеза может быть реализована как в пределах одного предложения, так и в составе крупных отрезков высказывания. Внутри одного предложения антитеза обычно создает полную смысловую законченность высказыва-

242

ния — сентенцию. Антитеза почти всегда строится на параллелизме синтаксических конструкций или на хиазме. Например:

О! the more angel she,

And you the blacker devil

(W. Shakespeare. Othello.)

На однотипных структурно-синтаксических построениях особенно резко выделяется сопоставление по антонимичным признакам. Антитеза — явление пограничное между стилистикой и логикой. Как видно из приведенных примеров, часто в самом противопоставлении нет никаких языковых приемов реализации этого противопоставления. Иными словами, мы имеем дело с противоположными по своей логической природе фактами действительности. Здесь нет антитезы, как языкового приема. Когда же реализация антитезы осуществляется не только приемом соположения противоположных явлений, а вовлечением в орбиту противопоставления также и слов, не выражающих противительных понятий, мы имеем дело со стилистическим приемом. В этих случаях слова получают дополнительные оттенки значений. Контекстуальные значения, приобретаемые словами в процессе реализации антитезы, уже являются фактами лингвистики, а не логики. Поэтому в анализе антитезы необходимо учитывать те смысловые наслоения, которые появляются в словах в результате противопоставления сопоставляемых понятий.

В этой связи интересно привести следующие слова акад. В. В. Виноградова, которые относятся к особенностям антитезы у Пушкина: «С 1817-1818 годов изменяется в пушкинском стиле построение фразовых антитез. Вместо сочетаний по прямому контрасту, возникают сцепления слов на основе поточных семантических несоответствий, частичных противоречий, неполной смысловой согласованности, нередко восходящие, впрочем, тоже к нормам французской риторики».1

Контрастное противопоставление фактов, явлений действительности может формироваться в композиционном отношении и в составе двух абзацев, в которых один пред-

1 Виноградов В. В. Стиль Пушкина. Гос. изд. худ. лит-ры. 1941. C. 192.

16* 243

ставляет собой противопоставление другому. В этом случае в стилистике обычно используется термин контраст или контрастное противопоставление, термин же антитеза обычно применяется для противопоставлений, не выходящих за рамки абзаца. Так например, противопоставление, проводимое Лонгфелло в нижеследующих двух строфах, является логическим и едва ли может рассматриваться как стилистическая антитеза:

All things above were bright and fair,

All things were glad and free;

Lithe squirrels darted here and there, And wild birds filled the echoing air

With songs of Liberty! On him alone was the doom of pain,

From the morning of his birth; On him alone the curse of Cain Fell, like a flail on the gathered grain,

And struck him to the earth!

Точно также нельзя рассматривать как антитезы фразеологические единицы, образование которых основано на антонимах. Например: top and bottom, up and down, inside and out.

В этих образованиях, как и во всех фразеологических единицах, значение целого доминирует над значением компонентов. Следовательно, «отталкивания», обязательного условия антитезы, здесь не может быть, и поэтому нет антитезы.

Антитеза обычно строится на бессоюзном соединении предложений. Если связь между компонентами антитезы выражена союзной связью, то чаще всего используется союз and. Он по своей природе полнее выражает единство сопоставляемых явлений. Когда же появляется союз but, то стилистический эффект антитезы в значительной степени ослабляется. Противительное значение этого союза само по себе подготовляет читателя к контрастному высказыванию, которое должно следовать. Например:

The cold in clime are cold in blood, Their love can scarce deserve the name; But mine was like a lava flood That boils in Etna's breast of flame.

(Q. G. Вуrоn)

244

Антитеза часто встречается в стилях художественной речи и в публицистических стилях. Она редко употребляется в стиле научной прозы, где, однако, логические противопоставления обычное явление.

Для того, чтобы стать антитезой, всякое логическое противопоставление должно быть эмоционально окрашенным.

В. СТИЛИСТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ФОРМ

и типов связи

Анализ синтаксических построений высказывания невозможен без выявления особенностей форм связи между частями высказывания, внутри предложения, между предложениями и между более крупными отрезками высказывания. В грамматиках до сих пор рассматривались лишь две основные формы связи, под которые подводилось многообразие взаимоотношений между частями высказывания . Эти две формы связи — сочинение и подчинение.

Практика использования сочинения и подчинения не всегда следует этим правилам логического построения высказывания. Отношения между частями высказывания часто осложняются дополнительными соображениями. В таком случае союзы и союзные речения начинают обрастать новыми значениями, выявляют более широкие возможности их использования, определяют более тонкие и разнообразные связи между частями высказывания.

Все увеличивающееся количество слов и словосочетаний, которые начинают использоваться в качестве средств связи, свидетельствуют о том, что в языке отражается постоянный процесс дифференциации форм отношений.

С другой стороны, имеющиеся в распоряжении языка традиционные средства связи постепенно становятся полисемантичными. Они приобретают способность выражать не только перечисленные нами выше формы связи, но и многие другие. По этому поводу интересно привести следующее место из академической грамматики русского языка: «Принято считать, что предложения, входящие в состав сложносочиненного предложения, синтаксически самостоятельны и «равноправны». Но это утверждение яв-

245

ляется слишком общим, а для некоторых типов сложносочиненных предложений — неверным. Как правило, при любом типе соединительной связи только первое из предложений, объединяемых в составе сложносочиненного предложения, строится свободно; структура второго предложения бывает обусловлена характером выражаемых сложносочиненным предложением отношений».1

Сочинение и подчинение строго не разграничены в синтаксическом оформлении. Они требуют обязательного логического сопоставления двух частей высказывания. Иными словами, синтаксические средства выражения отношений строго не регламентированы. Не случайно многими грамматистами союзы вообще не выделяются в особую часть речи, а рассматриваются как служебные частицы. Потеря большинством союзов лексического значения приводит к тому, что они начинают выполнять формально-грамматическую роль, а известно, что грамматические значения более общи по своему характеру, чем лексические. Естественно поэтому, что за многими союзами закрепляются самые разнообразные функции выявления связи между предложениями. Акад. Виноградов считает, что «было бы осторожнее вместо сочинения и подчинения предложения говорить (как это предлагал акад. А. А. Шахматов) о разных видах сцепления предложений и о разных степенях их зависимости, выражаемых союзами и другими грамматическими средствами: формами наклонения, формами относительных времен, порядком слов, местоименными словами, интонацией и т. п.»2

Действительно, характер сцепления между предложениями никак не ограничивается сочинением и подчинением. Роль союзов, с другой стороны, совсем не ограничивается только необходимостью связывания предложений или более крупных частей высказывания. Часто союзы выполняют совершенно другую функцию, чем та, которая определена логическими грамматиками. Так например, союз and, с которого начинается каждая строка 66 сонета Шекспира, в основном, служит для выделения частей высказывания.

1 Грамматика русского языка. АН СССР т. II, ч. II, стр. 177, 2 Виноградов В. В. Русский язык. М.,Л.: Учпедгиз, 1947. C. 708.

246

Кроме того, языковое выражение сочинения и подчинения частей высказывания не обязательно связано с наличием союзов. Как было указано выше, есть и другие формы выражения этих отношений между предложениями. В современном английском языке причастные обороты, инфинитивные обороты и др. также могут служить целям подчинения одного предложения другому или одной части высказывания другой. Возьмем для примера следующее высказывание:

Не stood at the door, listening to the hum of voices from inside, and thinking comfortably of the cold bath that would come later in the day.

В этом предложении причастные обороты, начинаю щиеся словами listening и thinking являются также формой подчинения. Действительно, с точки зрения синтаксической формы этого предложения в причастных оборотах заключены подчиненные (второстепенные) мысли. Но с точки зрения логического содержания мысль, заключенная в главном предложении (или вернее в предложении со сказуемым в личной форме), представляется второстепенной по отношению к мыслям, выраженным в причастных оборотах. Но можно и считать, что в этом отрывке все три предложения — 1) Не stood at the door. 2) He listened to the hum of voices from inside. 3) He thought comfortably of the cold bath that would come later in the day являются равными по семантическому весу; иными словами, равными по своему значению в составе высказывания. Такого рода отношения между предложениями наводят на мысль, что причастные обороты формально выражая подчинение (в синтаксическом плане), могут иногда выражать иной характер логических отношений с главным предложением. В них может быть заключена наиболее существенная часть высказывания. Поэтому правильнее было бы говорить не о подчинении и сочинении, а об особых формах связи между частями высказывания, выраженными причастными и инфинитивными оборотами.

В современном английском языке особое место занимают причастные обороты, которые называются Nominative Absolute Constructions типа And the first cab having been fetched from the public house, . . . Mr. Pickwick and

247

his portmanteau were thrown into the vehicle. По существу эти две мысли в составе одного предложения можно рассматривать как особую синтаксическую форму сложно подчиненных предложений. Зависимость одной части от другой (причастного оборота от главного предложения) столь очевидна, что такого рода причастные обороты и классифицируются как причастные обороты цели, причины, времени и др. Иными словами конструкцию Nominative Absolute можно рассматривать как частный случай сложноподчиненных предложений, соединенных без подчинительного союза.

Такого рода подчинение в современном английском литературном языке все чаще встречается в официально-деловом, научном и газетном стилях речи. Оно все реже употребляется в устном типе речи. Такая дифференциация грамматических форм по сферам употребления (по стилям речи) — характерное явление для процесса выработки норм литературного языка в современном английском языке.

Инфинитивные обороты также могут выражать подчинение одной мысли другой. В таком предложении, как Не was too ill to attend the lecture инфинитивный оборот выполняет роль определительного придаточного предложения. Подобная форма связи между частями высказывания выражает значительно большую степень подчинения, нежели обычная форма подчинения двух предложений при помощи подчинительных союзов.

В современном английском языке есть разные степени подчинения, получающие соответствующее синтаксическое выражение. Наименьшая степень подчинения обычно выражается при помощи подчинительных союзов, т. е. в сложноподчиненном предложении.

Проанализируем следующий пример:

Three days after he was seventeen he got accepted for enlistment. Having been used to certain elemental comforts back in Harlan, he had already been turned down a number of times all over the country because he was too young. Then he would go back on the bum awhile and try some other city. He was on the East Coast at the time he was accepted and they sent him to Fort Myer. That was in 1936. There were lots of other men enlisting then.

(James Jones. From. Here To Eternity.)

248

Здесь представлены разные формы выражения подчинения:

а) подчинительными союзами (after he was seventeen, because he was too young);

б) сочинительными союзами (and they sent him to Fort Myer);

в) союзными речениями наречного типа (at the time);

г) причастным оборотом (having been used).

Подчинение одного предложения другому, выраженное союзами, подчинительными и в особенности сочинительными, проявляется весьма слабо, так как самостоятельность каждого предложения оформлена грамматически (глагол в личной форме) и интонационно.

Подчинение, выраженное причастными и герундиальными оборотами, более заметно подчеркивает подчиненность одного предложения другому. И это усиливается интонационно.

Подчинение становится едва заметным, когда оно выражено бессоюзно. В этих случаях сама проблема подчинения становится пограничной: в ней переплетаются вопросы логики и языкознания, поскольку отношения между частями высказывания выявляются только путем анализа самого содержания этих частей. Например:

Soames turned away; he had an utter disinclination for talk, like one standing before an open grave, watching a coffin slowly lowered. (J. Galsworthy.)

С такими случаями бессоюзия, в которых союзы намеренно опускаются для придания большей значимости логической подчиненной мысли, не следует смешивать случаи отсутствия (или опущения) союзов в быстром темпе живой разговорной речи; такое бессоюзие теперь проникает и в синтаксис литературной письменной речи, в особенности в стилях художественной речи: Например:

Bicket did not answer his throat felt too dry. (J.Galsworthy.)

Здесь предложение his throat felt too dry не представляется существенным для основной мысли, выраженной в предложении. Такого рода большая степень подчинения

249

подсказывается и интонационным оформлением: наличие союза всегда выделяет часть высказывания, находящуюся после союза. Отсутствие союза настолько тесно связывает придаточное предложение со словом, к которому оно относится, что иногда (если это придаточное предложение не очень большое) оно произносится как одна синтагма.

Перечисленными приемами не ограничиваются все возможные виды подчинения. Необходимо только иметь в виду, что формы подчинения здесь рассматриваются с точки зрения стилистической.

Присоединение (Cumulation)

Особой формой связи между предложениями является такая связь, которая называется присоединительной. Академическая грамматика современного русского языка называет присоединением такую «связь двух предложений в составе сложного, при которой содержание второго предложения является дополнительным сообщением, вызванным содержанием первого предложения или возникшим по поводу него».1

Присоединительная связь предложений может быть выражена различными способами: интонацией и паузой, союзами и другими средствами.

Такое определение не полностью раскрывает многообразие форм присоединения, типичного для английского литературного языка. Мы будем называть, вслед за акад. Виноградовым, присоединительными связями такие, которые объединяют предложения далекие по смыслу, но при неожиданном сближении образуют единое сложное понятие и применяются обычно для описания персонажа, события, «кусочка действительности».2 Например:

She and that fellow ought to be the sufferers and they were in Italy (J. Galsworthy.)

1 Грамматика русского языка. АН СССР, т. II. ч. II, стр. 257.

2 Виноградов В. В. Язык Гоголя и его значение в истории русского языка. Сб. «Материалы и исследования по истории русского литературного языка». АН СССР, т. III, 1953, стр. 29.

250

В этом предложении часть, присоединенная союзом and, представляется немотивированной, как бы логически разорванной. Но это лишь внешнее впечатление. Не требуется особого усилия, чтобы восполнить недостающее: «те, кто должен был страдать, наслаждаются отдыхом в Италии».

Следовательно, присоединение это такая форма сцепления предложений, где какая-то часть высказывания между двумя сцепленными предложениями ощущается как опущенная.

Здесь уместно будет напомнить интересное высказывание Людвига Фейербаха, приведенное В. И. Лениным в его философских тетрадях с замечанием на полях «метко»... «Остроумная манера писать состоит, между прочим, в том, что она предполагает ум также и в читателе, что она высказывает не все, что она предоставляет читателю самому себе сказать об отношениях, условиях и ограничениях, при которых высказанная фраза только и является действительной и может быть мыслимой».1

Прием присоединения типичен для устного типа речи, поскольку, как указывалось выше, условия общения легко разрешают такого рода опущения.

Для присоединительных конструкций в современном английском языке типично наличие союзной связи. Присоединение обычно осуществляется союзами and и but. Бессоюзное присоединение не типично для языка художественной прозы в современном английском языке, так как бессоюзная связь вообще осуществима лишь при наличии определенной смысловой связи, заменяющей наличие формально-грамматической, союзной связи. Бессоюзное присоединение является противоречием, поскольку сам прием присоединения предполагает какой-то разрыв «смысловой ткани», образует «неожиданный смысловой скачок»,2 а этот разрыв как бы снимается наличием связующей частицы. Чаще всего это союз and; он по своим функциям больше всего подходит для реализации присоединения.

1 Ленин В. И. Философские тетради. М.: Партиздат, 1936. - C. 73.

2 Виноградов В. В. Стиль Пушкина. Гос. изд. худ. лит-ры., 1941. - C. 194.

251

Возможность восстановления опущенного зависит от характера связи между двумя компонентами смыслового целого. Так в предложении: It was an afternoon to dream. And she took out Jon's letters (J. Galsworthy.) связь настолько тесная, что вряд ли требуется пояснить, что опущено.

При более тщательном анализе такой присоединительной конструкции можно придти к выводу, что мы имеем дело с особым стилистическим использованием союза and, где этот союз выступает в своей основной функции соединения, но соединения немотивированного, не вытекающего из содержания соединяемых частей. Как видно из вышеприведенных примеров, присоединение есть особая форма сцепления предложения. Это не сочинение и не подчинение.

Акад. Виноградов так описывает стилистический эффект присоединительных конструкций: «Сохраняя свою синтаксическую связность, такая фраза, где неожиданная прицепка какого-нибудь члена вызывает ощущение смыслового несоответствия или контраста, все же представляется пониманию двойственной, противоречивой».1

Иногда присоединительная конструкция используется в целях контраста. Например:

Darkness came down on the field and city and Amelia was praying for George who was lying on his face dead, with a bullet through his heart. (W. M. Thackeray, Vanity Fair)

Здесь присоединительная конструкция, начинающаяся с союза and не создает такого резкого разрыва с первым предложением, благодаря словам field и city, которые как бы связывают в единое целое все высказывание. Иными словами, the field связано с George who was dead; city связано с Amelia who was praying for George.

Само понятие «присоединительная конструкция» является понятием стилистическим. Это — определенный стилистический прием, используемый главным образом как средство стилистической связи между отдельными частями высказывания и в определенных целях высказывания.

1 Виноградов В. В Стиль Пушкина, Гос. изд. худ. лит-ры., 1941, стр. 194.

252

Если в живой разговорной речи союзами and, but и др., присоединяется неожиданно возникшая мысль, которая может быть оторвана от предыдущего высказывания, то в художественном произведении, литературно обработанном, такое присоединение является не случайно возникшим добавлением, а умышленно выработанным. Самый характер связи приобретает оттенок нарочито сближенный, т. е. преследующий определенные цели. Присоединительные конструкции имеют весьма большое разнообразие стилистических функций. Большинство из них выявляется главным образом в связи с той частью высказывания, которая является подразумевающейся. Вообще необходимо подчеркнуть, что в присоединительных конструкциях нет опущенного предложения или части высказывания, а только подразумеваемое, полностью невыраженное.1

Из этого подразумеваемого можно вывести характер стилистических функций присоединения. В примере из In Chancery, приведенном выше, стилистическая функция присоединительной конструкции — вызвать ощущение, эмоцию возмущения. Этому способствует также и восклицательный характер присоединительной конструкции. В предложении из «Ярмарки тщеславия» функция присоединительной конструкции — усилить созданное лексическими средствами противоречие (молитва о жизни человека, который уже мертв). Присоединительные конструкции часто употребляются для выражения состояния взволнованности, характерного для героя.

Как указывалось выше, присоединение это особая форма связи между предложениями, основанная на особенностях разговорной устной речи. В устной разговорной речи, в особенности в диалоге, часто отдельные части высказывания представляются немотивированно связанными. Такая связь осуществляется в русском языке союзом а. В статье доц. Крючкова указывается, что уже в XIX в. «К. С. Аксаков довольно точно описал присоединительные оттенки в значении союза а: а в устном вещании выражает именно добавление, речение как бы неожиданное, нечаянное, вдруг

1 Поспелов Н. С. О грамматической природе и принципах классификации бессоюзных сложных предложений. Сб. «Вопросы синтаксиса современного русского языка», Учпедгиз, 1950, стр 341.

253

пришедшее в голову, которое и соответствует характеру разговорной речи».1

Это замечание Аксакова важно для понимания природы присоединительной конструкции.

Нигде союзы так не обрастают дополнительными экспрессивными оттенками, как в присоединительных конструкциях. Таково, например, употребление союза and:

The Forsytes were resentful of something, not individually, but as a family; this resentment expressed itself in an added perfection of raiment, an exuberance of family cordiality, an exaggeration of family importance, and — the sniff. (J. Galsworthy.)

Присоединение and — the sniff в какой то степени мотивировано. Его связь с предыдущим высказыванием an exaggeration of family importance остается очевидной. Однако, столь многообразно по семантическим оттенкам слово sniff что оно оказывается логически несвязанным с перечисленным рядом описаний характерных черт семейства Форсайтов.2

Присоединительные конструкции обычно отделены от основного высказывания всякими графическими знаками: тире, многоточие, подсказывающими определенное интонационное выделение присоединяемых слов и выражений. В некоторых случаях тире следует за союзом иногда — до. Если тире следует за союзом and, то присоединяемое слово или конструкция обычно представляется наименее логически связанными. Например: and — the sniff в приведенном примере.

Или:

She says nothing, but it is clear that she is harping on this engagement, and — goodness knows what.

(J. Galsworthy.)

Если же тире (соответственно и пауза) находится перед союзом and, то смысловая мотивированность связи увеличивается. Например:

1 Крючков C. Е. О присоединительных связях в современном русском языке. Сб. «Вопросы синтаксиса современного русского языка», Учпедгиз, 1950. C. 397.

2 Интересно отметить также прием лингвистического оксюморона, использованный автором в этом примере. Высоко-литературные слова raiment, exuberance, cordiality, exaggeration и др. насильственно сближены с живым разговорным sniff.

254

Soames felt in excellent spirits when he arrived home, and confided to Irene at dinner that he had had a good talk with Bosinney, who really seemed a sensible fellow; they had had a capital walk too, which had done his liver good — he had been short of exercise for a long time — and altogether a very satisfactory day.

(J. Galsworthy.)

Противительный союз but по своей природе значительно более оправдывает немотивированное сближение частей высказывания, чем соединительный союз and.

В романе Абрахамса "The Path of Thunder" мы находим следующий пример присоединительной конструкции, которая начинается после союза but: It was not, Capetown, where people only frowned when they saw a black boy and a white girl. But here . . . And he loved her. Присоединение and he loved her оказывается довольно тесно связанным с but here. Подразумеваемое здесь становится достаточно ощутимым.

В примере же из романа Голсуорси, приведенном выше, . . . and they were in Italy автору самому приходится указать на разрыв в логическом построении мыслей Сомса.

Присоединительные конструкции, являясь по своей природе родственными характерному явлению устного типа речи, чаще всего встречаются в несобственно-прямой речи. Не будет преувеличением заметить, что одним из основных приемов, создающих несобственно-прямую речь, является присоединение.

Присоединительные конструкции используются как прием для введения несобственно-прямой речи. Они могут вводить высказывание, являющееся оценкой фактов и событий, изложенных раньше. Присоединительные конструкции могут выражать следствие, вытекающее из изложенного ранее и осуществлять неожиданное сближение символически обобщенных предметов или понятий. Во всех этих функциях присоединительных конструкций всегда налицо неожиданность сближения. Даже следствие, которое обычно вытекает из причины, изложенной ранее, в случае употребления присоединительной конструкции становится не столь очевидным.

В противовес точному логическому членению высказывания присоединение имеет целью возбудить в читателе те

255

предположения, ассоциации, при которых «высказанная фраза только и является действительной и может быть мыслимой».

Многосоюзие

Многосоюзие — это стилистический прием связи отдельных частей высказывания, в котором союз или союзное речение повторяются перед каждым компонентом. Многосоюзие всегда связано с перечислением однородных членов предложения и, в большинстве случаев, имеет функцию выделения каждой составной части ряда (которую можно также назвать разделительной функцией). Например:

"The heaviest rain, and snow, and hail, and sleet, could boast of the advantage over him in only one respect." (Ch. Dickens)

Повторение предлога with в поэме Лонгфелло "The Song of Hiawatha" использовано с той же целью:

"Should you ask me, whence these stories?

Whence these legends and traditions,

With the odours of the forest,

With the dew and damp of meadows,

With the curling smoke of wigwams,

With the rushing of great rivers,

With their frequent repetitions,

And their wild reverberations,

As of thunder in the mountains?"

Повторы союзов и союзных речений придают ритмически организованный характер высказыванию. Иногда ритм, вызванный многосоюзием, приближается к стихотворному. Союзы являются неударяемыми элементами предложения и, поставленные между словами полнозначными, образуют чередование неударных и ударных элементов. Таким образом, многосоюзие имеет и функцию ритмической организации высказывания.

Повторы союзов служат также для объединения высказывания в единое смысловое целое. Объединительная функция многосоюзия вытекает из самой природы союзов.

Многосоюзие иногда используется в функции типичной для наречия then, т. е. для выражения последовательности.

256

Так в отрывке из романа Диккенса "Our Mutual Friend", многосоюзие используется для обозначения ряда последовательных действий.

"Then Mr. Boffin ... sat staring at a little bookcase of Law Practice. and Law Reports and at a window, and at an empty blue bag, and a stick of sealing-wax, and at a pen, and a box of wafers, and an apple, and a writing-pad — all very dusty — and at a number of inky smears and blots, and at an imperfectly disguised gun case pretending to be something legal, and at an iron box labelled "Harmon Estate", until Mr. Lightwood appeared."

К многосоюзию как стилистическому приему откосится повторение всяких частиц, поскольку они, подобно союзам, не являются полнозначными словами и поскольку при повторении они выявляют те же функции, что и союзы. Например:

Not colour or creed or race or class whether he is white or blue or green. (P. Abrahams)

17-323

ПОВТОРЫ

Под лексическим повтором понимается повторение слова, словосочетания или предложения в составе одного высказывания (предложения, сложного синтаксического целого, абзаца) и в более крупных единицах коммуникации, охватывающих ряд высказываний.

«Повторение, — пишет Вандриес, — есть также один • из приемов, вышедших из языка эффективного. Этот прием, будучи применен к языку логическому, превратился в простое грамматическое орудие. Его исходную точку мы видим в волнении, сопровождающем выражение чувства, доведенного до его высшего напряжения».1

Действительно, повтор как стилистический прием является типизированным обобщением имеющегося в языке средства выражения возбужденного состояния, которое, как известно, выражается в речи различными средствами, зависящими от степени и характера возбуждения. Речь может быть возвышенной, патетической, нервной, умиленной и т. д. Возбужденная речь отличается фрагментарностью, иногда алогичностью, повторением отдельных частей высказывания. Более того, повторы слов и целых словосочетаний (также как и фрагментарность и алогичность построений) в эмоционально-возбужденной речи являются закономерностью. Здесь они не несут какой-либо стилистической функции. Например:

"Stop!" — she cried, "Don't tell me! I don't want to hear; I don't want to hear what you've come for. I don't want to hear"

(J. Galsworthy.)

1 Вандриес Ж. Язык. Соцэкгиз, М., 1937, стр. 147.

258

Повторение слов "I don't want to hear" не является стилистическим приемом. Эмоциональная экспрессивность повторения слов здесь основана на соответствующем интонационном оформлении высказывания и выражает определенное психическое состояние говорящего.

Обычно в тексте художественных произведений, где описывается такое возбужденное состояние героя, даются авторские ремарки (cried, sobbed, passionately и т. п.).

Совершенно другое значение имеют повторы отдельных слов и выражений в народно-поэтическом творчестве. Известно, что устная народная поэзия широко пользуется повторением слов в целях замедления повествования, придания песенного характера сказу, и часто вызывается требованиями ритма.

В некоторых художественных произведениях повторы используются в целях стилизации народно-песенной поэзии. Примеры такой стилизации фольклорно-песенных повторений мы находим, например, в следующем стихотворении Р. Бернса:

My heart's in the Highlands, my heart is not here, My heart's in the Highlands a-chasing the deer. Chasing the wild deer and following the roe, My heart's in the Highlands wherever I go.

Повтор может быть использован не только в стилистических целях, он может быть и средством придания ясности высказыванию, помогающим избежать туманности изложения. Так, в примере из «Записок Пиквикского клуба»:

"A casual observer, adds the secretary to whose notes we are indebted for the following account, a casual observer might have no ticed nothing extraordinary in the bald head of Mr. Pickwick ..."

повторяющееся сочетание a casual observer служит не целям эмфазы, а используется для придания ясности изложению. Такие повторения обычно появляются в сложноподчиненных предложениях, содержащих цепь придаточных определительных предложений, или при наличии развернутой авторской ремарки.

Повторы, использованные в стилистических функциях эмфазы, обычно классифицируются по композиционному принципу, то есть месту повторяющейся единицы в составе предложения или абзаца.

17* 259

Так выделяется повтор слов, словосочетаний и целых предложений, которые расположены в начале отрезков речи (предложений, синтагм, речевых групп). Такие повторы носят название анафоры (единоначатие). Например:

For that was it! Ignorant of the long and stealthy march of passion, and of the state to which it had reduced Fleur; ignorant of how Soames had watched her, seen that beloved young part of his very self fair, reach the edge of things and stand there balancing; ignorant of Fleur's" reckless desperation beneath that falling picture, and her father's knowledge there of — ignorant of all this everybody felt aggrieved.

(J. Galsworthy.)

Стихотворение Томаса Гуда "November" целиком построено на анафоре. Повторяющееся в начале каждого предложения отрицание по завершается каламбуром. Слово November воспринимается в цепи анафор как другие сочетания с "по".

No sun — no moon! No morn — no noon —

No dawn — no dusk — no proper time of day-No sky — no earthly view-No distance looking blue — No road — no street — no "t'other side the way" No end to any Row No indications where the Crescents go — No top to any steeple No recognition of familiar people! No warmth — no cheerfulness, no healthful ease, No comfortable feel in any member; No shade, no shine, no butterflies, no bees, No fruits, no flowers, no leaves, no birds, November!

Повторы в конце предложения (абзацев и т. д.) носят название эпифоры (концовка). В следующем отрывке из романа Диккенса "Bleak House" эпифора представляет собой целое словосочетание:

"I am exactly the man to be placed in a superior position, in such a case as that. I am above the rest of mankind, in such a case as that. I can act with philosophy, in such a case as that."

Повтор может быть оформлен и таким образом: повторяющаяся единица (слово, словосочетание, предложение) находится и в начале и в конце отрывка, образуя своеобразную рамку. Такой повтор носит название кольцевого повтора (framing). Например:

260

Poor doll's dressmaker! How often so dragged down by hands that should have raised her up; how often so misdirected when losing her way on the eternal road and asking guidance! Poor, little doll's dressmaker!

(Dickens.)

Из других композиционных форм повтора следует упомянуть анадиплосис (подхват или с т ы к). Слово, которым заканчивается предложение или короткий отрезок речи повторяется в начале следующего предложения или отрезка речи. Так, например, в «Манифесте Коммунистической партии» Маркса и Энгельса, слово fight выделено в высказывании подхватом:

"Freeman and slave. . . carried on an uninterrupted, now hidden, now open fight, a fight that each time ended, either in a revolutionary re-constitution of society at large, or in the common ruin of the contending classes."

Иногда в составе одного высказывания используется цепь подхватов. Такие повторы носят название цепных повторов.1

"A smile would come into Mr. Pickwick's face: a smile extended into a laugh: the laugh into a roar, and the roar became general."

(Dickens)

или:

"For glances beget ogles, ogles sights, sights wishes, wishes words, and words a letter." (Вуrоn.)

Каково же назначение повтора как стилистического приема? Каковы функции повторов в разных стилях речи?

Наиболее обычная функция повтора — функция усиления. В этой функции повтор как стилистический прием наиболее близко подходит к повторам как норме живой возбужденной речи. Так, например:

Those evening bells! Those evening bells! (Th. Moor e.)

Повторы, несущие функцию усиления, обычно в композиционном отношении очень просты: повторяющиеся

слова стоят рядом друг с другом. Другие функции повтора

1 См. Кухаренко В. А. Виды повторов и их стилистическое использование в произведениях Диккенса, канд. дисс., М., 1955.

261

не так прямо связаны с тем эмоциональным значением, которое эти повторы имеют в живой разговорной речи. Функция других повторов обычно выявляется в самом контексте высказывания.

Так в следующем отрывке из романа Диккенса "Our Mutual Friend" повтор имеет функцию последовательности. Она проявляется даже без конечного then, которое уточняет эту функцию.

"Sloppy . . . laughed loud and long. At this time the two innocents, with their brains at that apparent danger, laughed, and Mrs Hidgen laughed and the orphan laughed and then the visitors laughed."

Повторение слова laughed, усиленное многосоюзием, служит целям образного воспроизведения описываемой сцены.

Иногда повтор приобретает функцию модальности. Например:

"What has my life been? Fag and grind, fag and grind Turn the wheel, turn the wheel." (Ch. Dickens)

Повтор здесь использован для передачи монотонности и однообразия действий. Эта функция реализуется главным образом ритмом, который образуется из-за повторения слов и словосочетаний. Такую же функцию модальности имеют и разнообразные повторы в "The Song of the Shirt" Томаса Гуда. Например:

Work — work — work!

Till the brain begins to swim! Work — work — work!

Till the eyes are heavy and dim! Seam, and gusset, and band,

Band and gusset, and seam, — Till over the buttons I fall asleep,

And sew them on in a dream!

Утомительное однообразие и монотонность действий выражена разными средствами. Важнейшим, конечно, является само значение оборотов Till the brain begins to swim! и Till the eyes are heavy and dim! Но лексически переданное утомление, вызванное работой, еще не указывает на однообразие, монотонность самой работы. Это передается повторами слов work и seam, and gusset, and band.

262

Другая функция, которая довольно часто реализуется повтором, — это функция нарастания. Повторение слов способствует большей силе высказывания, большей напряженности повествования. Эта функция родственна первой функции, указанной выше. Разница состоит в том, что нарастание выражает постепенность увеличения силы эмоций. Например:

. . .I answer to all these questions — Quilp — Quilp, who deludes me into his infernal den, and takes a delight in looking on and chuckling while I scorch, and burn, and bruise, and maim myself — Quilp, who never once, no, never once, in all our communications together, has treated me, otherwise than as a dog — Quilp, whom I have always hated with my whole heart, but never so much as lately. (Ch. Dickens.)

Повторение имени Quilp дает нарастание напряженности высказывания. Такой повтор настоятельно требует интонационного усиления (повышения тона).

Анафора часто используется в связующей, объединяющей функции. Так, в нижеприведенном примере мысль писателя связать, объединить разрозненные объекты наблюдения своего героя в одно целое осуществляется при помощи повтора слова now.

There stood Dick, gazing now at the green gown, now at the brown head-dress, now at the face, and now at the rapid pen in a state of stupid perplexity. (Ch. Dickens.)

В ряде случаев повтор служит для выражения многократности или длительности действия. В этой функции повтор является типизацией фольклорных повторов. Например: Fledgeby knocked and rang, and Fledgeby rang and knocked, but no one came.

В функции многократности действия особенно часто повторяются наречия, разделенные союзом and. Например: Не played the unhappy tune over and over again.

Часто многократность действия или длительность действия поддерживается и значением пояснительных слов и словосочетаний. Например: "I sat working and working in a desparate manner, and I talked and talked morning noon and night." Здесь длительность выражена формой глагола, повтором и словосочетанием noon and night.

Иногда повтор приобретает функцию смягчения резкости перехода от одного плана высказывания к другому. Так, например, в следующей строфе из поэмы Байрона "Don

263

Juan" повторение слов and then служит целям такого смягчения перехода:

For then their eloquence grows quite profuse:

And when at length they're out of breath, they sigh,

And cast their languid eyes down, and let loose

A tear or two, and then we make it up:

And then — and then — and then — sit down and sup.

Бывают случаи, когда повтор выступает в функции, которая противоречит самому назначению повтора, как средству выделения отдельных частей высказывания. Повторяющиеся единицы, слова и словосочетания служат лишь фоном, на котором резко выделяются другие, неповторяющиеся единицы высказывания. Так в следующих примерах повторяющиеся слова не являются тем элементом высказывания, который должен быть выделен,

"I am attached to you. But I can't consent and I won't consent and I never" did consent and I never will consent to be lost in you."

(Ch. Dickens.)

или:

At last I hope you got your wishes realised — by your Boffins. You'll be rich enough — with your Boffins. You can have as much flirting as you like — at your Boffins. But you won't take me to your Boffins. I can tell you — you and your Boffins too! (Ch. Dickens.)

Перечисленные здесь функции повторов ни в какой степени не ограничивают потенциальных возможностей этого стилистического приема. Как и всякое средство, рассчитанное на эмоциональный эффект, — это средство полифункционально.

Особо нужно отметить функцию, которая является второстепенной, но которая сопровождает в большинстве случаев другие, вышеуказанные функции повтора. Это функция ритмическая. Повторение одних и тех же единиц (слов, словосочетаний и целых предложений) способствует более четкой ритмической организации предложения, часто приближающей такую ритмическую организацию к стихотворному размеру. Вот предложение, в котором повторение сочетания and upon his создает определенный ритм:

"The glow of the fire was upon the landlord's bold head, and upon his twinkling eye, and upon his watering mouth, and upon his pimpled face, and upon his round fat figure." (Ch. Dickens.)

264

В результате частого употребления некоторые сочетания, повторяясь в неизменном виде, образуют фразеологические единицы, например, again and again или better and better, worse and worse. Эти сочетания настолько спаяны в семантико-структурном отношении, что являются уже фразеологическими единицами английского языка. Они обычно используются в целях выражения протяженности процесса становления нового признака. В этом случае повтор приобретает чисто смысловую функцию. Это становится особенно очевидным, если сравнить ранее приведенные примеры со следующим примером, где повторяющееся слово again выступает не в составе фразеологической единицы:

". . . he arose and knocked with his staff again, and listened again and again sat down to wait." (Ch. Dickens.)

Особый тип повтора представляет собой так называемый корневой повтор.1 Сущность этого приема заключается в том, что к существительному или глаголу, расширившему свое значение, присоединяется в качестве определения слово той же основы, которая как бы возвращает своему определяемому истинный смысл. Например:

"То live again in the youth of the young." (J. Galsworthy.) или: "He loves a dodge for its own sake; being . . . the dodgerest of all the dodges." (Ch. Dickens.)

или:

Schemmer, Karl Schemmer, was a brute, a brutish brute.

(J. London.)

Последний пример представляет собой соединение разных видов повтора: начального повтора Schemmer, имени героя — и слова, характеризующего его — brute, усиленного корневым повтором. В корневых повторах особенно разнообразны оттенки значений. Корневые повторы в этом отношении приближаются по своим стилистическим функциям к приему игры словами и другим средствам, основанным на использовании многозначности слова.

1 Ср. Виноградов В.В. Язык Гоголя и его значение в истории русского языка. Сб. «Материалы и исследования по истории русского литературного языка». Акад. Наук СССР, 1953, т. III, стр 34. В. В. Виноградов называет такой повтор «мнимой тавтологией».

265

Синонимический повтор

Своеобразным видом повтора является повтор синонимический. Сущность его заключается в том, что для выражения одной и той же мысли используются синонимические средства. Такие синонимические повторы очень часто используются в поэзии, в ораторской речи и других стилях художественной и публицистической речи. Так в сонете Китса "The Grasshopper and the Cricket" мысль, изложенная в первой строке, повторяется синонимическими средствами в девятой строке:

The poetry of earth is never dead . . . The poetry of earth is ceasing never . . .

Как видно из этого примера, для синонимического повтора не обязательно употребление объективных синонимов. Понятия могут быть сближены всем ходом образного сопоставления явлений или логическим анализом. В таком случае в словах, выражающих эти понятия, появляются контекстуальные значения, которые могут оказаться синонимичными. Так, здесь синонимичными стали сочетания is never dead и is ceasing never.

Парные синонимы, о которых мы уже упоминали, тоже представляют собой разновидность синонимического повтора. Эмоционально-художественная функция таких повторов связана с фольклорными традициями. Как известно, синонимический повтор глубоко уходит корнями в народно-песенное творчество. Так в русском языке — путь-дорога; до поры до времени; печаль-горюшко; молодо-зелено; кабы знала я, кабы ведала. В английском языке — lord and master; clean and neat; act and deed; pure and simple; far and away; the rough-rude sea (W. Shakespeare); watchful and vigilant (W. Scott).

Иногда синонимический повтор осуществляется образными средствами, которые повторяют мысль, изложенную логическими средствами. Так в двух предложениях, следующих одно за другим, в речи Байрона в палате общин повторятся одна и та же мысль: в первом предложении в риторическом вопросе мысль изложена логически, т. е. без применения образных средств языка, во втором эта же мысль изложена средствами развернутой метонимии:

266

"Setting aside the palpable injustice and the certain inefficiency of the bill, are there not capital punishments sufficient in your statutes? Is there not blood enough upon your penal code, that more must be poured forth to ascend to Heaven and testify against you?"

Особенно разнообразны синонимические повторы в разновидности публицистического стиля — в ораторской речи. Они здесь несут не только художественно-эмоциональную, но и служебную функцию. Они замедляют повествование и, тем самым, дают возможность более внимательно следить за развитием мысли или системой аргументации.

Синонимические повторы, выражая одну и ту же мысль, дают возможность сделать то или иное добавление, так или иначе расширить, детализировать основное содержание высказывания.

Таково употребление compulsion и dictation; consent и voluntary agreement в речи виконта Крэнбирна, произнесенной в палате лордов 15 апреля 1943 г.

. .How far can an association of sovereign States achieve the objects which we all have in view?

. . .it seems to me our object must be to obtain respect for the decisions of the new International Authority not by compulsion but by consent . . . The new structure is more likely to endure if it is based on voluntary agreement than if it is based on dictation, artificially or arbitrarily imposed. (Viscount Cranborne: Speech on international Relations in Post-War Time to the House of Lords, April 15, 1943).

Синонимические повторы не менее часто встречаются в стиле художественной речи, и в особенности в его стихотворной разновидности. Если в стиле ораторской речи синонимический повтор обычно имеет функцию нарастания и убеждения, то в стихотворной речи функция синонимических повторов — функция детализации.

Плеоназмы

К синонимическому повтору близко примыкает явление, известное под названием плеоназма. Как и в синонимическом повторе при плеоназме повторяется не одно и то же слово, а повторяется мысль. Однако, в отличие от синонимического повтора, такое повторение не вызвано требованиями художественной выразительности, это как бы излишнее повторение, отягощающее речь, не придающее

267

высказыванию каких-либо дополнительных оттенков. Поэтому плеоназмы рассматриваются как своего рода недостаток речи. Например:

"It was a clear, starry night, and not a cloud was to be seen." "He was the only survivor; no one else was saved."

В каждом из этих двух примеров имеется совершенно излишнее добавление к основной мысли. Оно не имеет художественной ценности, не вызвано смысловой необходимостью. С. Кржижановский удачно назвал плеоназмы «слоновой болезнью стиля, от которой слово разрастается, но делается бессильным».1 Плеоназмы в письменных стилях художественной речи появились, как полагают, из стиля ораторской речи. Таким образом, можно сказать, что зачастую плеоназмы это синонимические повторы немотивированные с художественно-эстетической точки зрения.

Повторы, основанные на многозначности2

Среди разнообразных форм повторов, используемых в стиле художественной речи и почти не используемых в других стилях, встречается иногда и повтор, основанный на многозначности слова. Такой повтор близок по своему содержанию к каламбуру, так как в его основе лежит сопоставление основного и производного значения слова. В нижеприведенном примере глагол to retire выступает в трех разных предметно-логических значениях:

"Miss Witherfild retired, deeply impressed with the magistrate's learning and research; Mr. Nupkins retired to lunch, Mr. Jinks retired within himself — that being the only retirement he had . . . , and Mr. Grumner retired to wipe out . . . the insult which had been fastened upon himself." (Ch. Dickens)

В некоторых случаях глагол, выступающий в разных значениях, опускается, получается своего рода нулевой повтор. Так, например:

1 Литературная энциклопедия, Словарь литературных терминов. Изд-во Л Д. Френкель М — Л , 1925, т II, стр 596

2 См раздел «Стилистические средства, основанные на взаимодействии основных и производных значений», где такие повторы частично описаны.

268

"Then came the dessert and some more toasts. Then came tea and coffee, and then the ball."

В первых двух случаях слово came употреблено в одном значении, в последнем случае глагол опущен, но именно в этом эллиптическом обороте глагол выступает в другом значении. В первых двух значениях came означает принесли, подали, сервировали, в последнем случае имеет значение начался.

Основная функция такого рода повторов — функция каламбура. Эффект, достигаемый этим повтором, обычно юмористический. Повтор одного слова в разных значениях нередко способствует более четкой детализации основного значения повторяемого слова. В других повторах повторяемое слово начинает играть различными оттенками значения как бы невольно. Любой повтор заставляет слово светиться оттенками значений без особых намерений автора. В повторе, основанном на многозначности, писатель умышленно использует эту особенность слова.

Соединение разных видов повторов

В стиле художественной речи и в ораторском стиле одни виды повторов выступают в соединении с другими видами повторов и с другими стилистическими приемами. Мы уже приводили пример синтаксического повтора, сопровождаемого лексическим повтором (см. пример хиазма). Наиболее часто встречается комбинация различных структурных типов лексических повторов. Анафора часто сочетается с эпифорой, образуя таким образом кольцо. Подхват нередко сопровождается простым усилительным повтором. Многосоюзие почти всегда влечет за собой синтаксический повтор. В предложении, приведенном ниже, дано сочетание многосоюзия и эпифоры: Например:

.. and Mrs. Garland was there and Mr. Abel was there, and Kit's mother was there, and little Jacob was there, and Barbara's mother was seen in remote perspective.

Сочетание лексического повтора с обратным параллелизмом характерно для живой разговорной речи. Например:

It was an unearthly howl that made my skin prickle, and everyone at the table looked up sharply.

269

"It's Konrad," he said. "Someone was passed along the road, too near the gate to suit his taste. He's a faithful brute, is Konrad."

(M. G. Eberhart. While the Patient Slept.)

Или:

"Were you, damme? Well, and what of it? He's a stout fellow, is George Godolphin, one of my oldest friends."

(Daphnede Maurier.)

Тавтологическое подлежащее

Особой формой повтора, который можно отнести к синтаксическим повторам, является т. н. тавтологическое подлежащее. В предложении подлежащее, выраженное существительным, повторяется местоимением. Например:

Your limbs they are alive. (Wordsworth.) The Smith, a mighty man is he. (Longfellow.) And this maiden, she lived with no other thought. (E. Poe) Ou, but he was a tight-fished hand at the grind-stone, Scrooge.

(Ch. Dickens.)

Такие повторы типизируют обычные для возбужденной речи синтаксические формы и воспроизводят традиции английского народно-песенного творчества.

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ЗВУКОВОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ВЫСКАЗЫВАНИЯ

В стилистике английского языка немаловажное место занимают особые стилистические приемы, цель которых — произвести определенный звуковой эффект. Естественно, что такой прием рассчитан главным образом на устное воспроизведение написанного. Звуковая организация предложения (высказывания) реализуется только в звучащей речи. На письме такая звуковая организация речи принимает иногда особые формы, которые лишь подсказывают характер желаемой звуковой интерпретации.

Интонация

Как известно, одним из эффективнейших средств эмоционального воздействия на читателя, средств придания отдельным словам и словосочетаниям особой эмфазы, является интонация. Интонация представляет собой «сложное единство высоты, силы, тембра и темпа в речи, являющееся одним из главнейших средств выражения значения высказывания».1

Не следует думать, что интонация одна может определить содержание высказывания. Смысл всего высказывания определяется соотношением лексических, грамматических и интонационных средств, и тем не менее, в ряде случаев роль интонации столь значительна, что она может изменить основное значение слов, составляющих содержание выска-

1 Торсуев Г. П. Фонетика английского языка. Изд-во Литературы на иностранных языках. 1950. - C. 212.

271

зывания. Так, выше указывалось, что интонация является одним из средств реализации стилистического приема иронии.

Следовательно, характер интонационного оформления высказывания может вызвать переосмысление лексического значения слова, придать ему контекстуальное значение, помимо основного предметно-логического. Значительную роль интонация играет в реализации приема умолчания. Так в примере: Good intentions but ... интонация, завершающая предложение — падающая, в то время как союз but требует продолжения высказывания, т. е. повышающейся интонации.

В письменной речи интонацию обычно принято выражать средствами графики. Пунктуация есть одна из форм обозначения интонации. Однако, вопросительный знак (?), восклицательный знак (!), точка (.), многоточие (....), тире ( — ) и другие знаки пунктуации лишь приблизительно указывают на характер интонационного оформления высказывания. Многие особенности интонации, как тембр, темп, вообще остаются вне сферы изобразительности, иными словами, в графических средствах нет значков, могущих передать многообразие интонационного рисунка высказывания.

Некоторые писатели стараются использовать разнообразие типографских шрифтов для того, чтобы подсказать необходимость выделения желаемой части высказывания. Курсив, жирный шрифт, разрядка, крупный шрифт и другие способы графического выделения в какой-то степени подсказывают желательный характер интонации. В качестве одного из примеров можно сослаться на рассказ О. Генри "A City without Adventure". В этом рассказе есть отрывок, в котором описывается нарастающая радость человека. Это нарастание чувства выражается интонационными средствами. Интонация подсказывается последовательным применением все более крупного шрифта. Предложение Не knew повторяется три раза. В первый раз Не knew дано строчным шрифтом, во второй раз крупным светлым шрифтом и в третий раз — крупным жирным шрифтом.

В некоторых американских изданиях рассказов О. Генри третий повтор предложения Не knew дается столь круп-

272

ным жирным шрифтом, что он занимает одну треть страницы.

Соотношение интонационного и структурно-синтаксического оформления эмоционально окрашенной речи может по-разному толковаться. В нижеследующем предложении из речи Байрона имеется тире, подсказывающее паузу, после которой предполагается особое интонационное оформление слова "parish":

And here I must remark, with what alacrity you are accustomed to fly to the succour of your distressed allies, leaving the distressed of your own country to the care of Providence or — the parish.

(G. Byron. Speech during the Debate on the Frame-Work Bill in the House of Lords, February 27, 1813).

Но какова эта интонация, к сожалению, графикой не отображено, и только тщательный смысловой анализ всего отрывка может привести к догадке о значении иронии, которая заключена в этом высказывании.

При анализе особенностей устного и письменного типов речи указывалось, что устный тип речи значительно более эмоционален, нежели письменный. К числу интонационных приемов, способствующих большей эмоциональности устного типа речи, относятся растяжение слогов, преднамеренная, чрезвычайно точная артикуляция звуков, окраска тембра, дрожание человеческого голоса, которое может выразить иногда больше, чем все стилистические приемы вместе взятые.

Эвфония

Эвфония (благозвучие) является особым приемом звуковой организации высказывания, который рассчитан на желаемый ритмико-мелодический эффект.

Требования к эвфонии в поэзии и прозе различны. Они в некоторой степени противопоставлены друг другу. То, что рассматривается как нарушение принципов благозвучия в прозе, является закономерностью в поэзии. Так например, рифма не только не нарушает благозвучия в поэзии, но является закономерностью стихотворных произведений. Более того, рифма является одним из внешних признаков стихотворной формы. В прозе рифма рассматривается как нарушение благозвучия. Так, в прозе слова day

18 — 323 273

и decay поставленные на близком расстоянии, будут нарушать требование благозвучия в прозе. Нарушение благозвучия можно увидеть на следующем примере;

The speaker discussed the source of the force of international law.

Рифма вводится в прозаическом повествовании в стилистических целях. Например, в одном рассказе описывается объяснение в любви одного молодого человека, который, начитавшись поэтических произведений, говорит возвышенным слогом, однако он сам замечает, что речь его производит странный эффект в связи с появлением в ней рифм. Вот это место:

Until this voyage began I didn't know what life meant. And then I saw you. It was like the gate of heaven opening. You are the dearest girl I ever met, and you can bet, I'll never forget . . .

He stopped. "I'm not trying to make it rhyme," he said appologetically. "Billy, don't think me silly . . .

I mean, if you had the merest notion dearest ... I don't know what's the matter with me, Billy. Darling. You're the only girl in the world. Surely that doesn't come as a surprise to you? That is, I mean, you must have seen, that I have been keen...

Благозвучие в прозе не допускает звуковых повторов, т. е. одинаковых звуков или сочетаний звуков в словах, расположенных рядом.

Вот пример, в котором повторение звукови [s] представляет собой нарушение эвфонии в прозе: And she shuddered as she sat, still silent, in her seat, and he saw that she shuddered.

В эвфонию включается также учение о ритмической организации высказывания. Размер предложения, его построение должны в известной степени руководствоваться общими законами благозвучия. Совершенно правильной представляется мысль, высказанная Флобером и приведенная Мопассаном в его статье о Флобере: «Фраза будет жить, говорил он, — лишь в том случае, если она соответствует всем требованиям дыхания. Я знаю, что она хороша, если ее можно прочесть вслух». «Плохо написанные фразы не выдерживают этого испытания ... они давят грудь, стесняют бдение сердца и, следовательно, не приспособлены к условиям жизни.»1

1 Ги де Мопассан. Полн. собр. соч., т. XIII, стр. 202.

274

Вопросы звуковой и ритмической организации речи больше разработаны в отношении стиха, в отношении прозы они почти не подвергались исследованию. Поэтому до сих пор нет определения ритма прозы и даже само существование такого ритма подвергается сомнению. Насколько сложно и противоречиво явление ритма в прозе свидетельствует следующее высказывание Флобера: «В поэзии — говорил Флобер — поэт следует твердым правилам. У него есть метр, цезура, рифма и множество практических указаний, — целая теория его ремесла. В прозе же необходимо глубокое чувство ритма, ритма изменчивого, у которого нет ни правил, ни определенной опоры; необходимо врожденное дарование, нужны способность рассуждать и художественное чутье, бесконечно более тонкие, более острые: ведь прозаик ежеминутно меняет движение, окраску, звук фразы сообразно тому, о чем он говорит».1

Рассмотрим некоторые стилистические приемы и выразительные средства языка, основанные на особой звуковой и ритмической организации высказывания.

Аллитерация

Аллитерацией называется особый стилистический прием, цель которого создание дополнительного музыкально-мелодического эффекта высказывания. Сущность этого приема заключается в повторе одинаковых звуков или сочетаний звуков на относительно близком расстоянии друг от друга. Например:

Secret and self-contained and solitary as an oyster. (Ch. Dickens.) или:

The possessive instinct never stands still Through florescence and feud, frosts and fires it follows the laws of progression

(J. Galsworthy.)

Аллитерация, как и все другие звуковые средства, не несет в себе какой-либо смысловой функции. Она является лишь средством дополнительного эмоционального воздействия, своего рода музыкальным сопровождением основной мысли высказывания, весьма опосредствованно выявляющим настроение автора.

1 Ги де Мопассан. Поли. собр. соч.. т. XIII, стр. 203. 18* 275

Аллитерация в английском языке глубоко уходит корнями в традиции народного творчества. Литературная форма древней английской поэзии отличалась от современных литературных форм поэтических произведений. В этой поэзии опорными моментами стиха были ритм и аллитерация. Каждое значимое слово в строке народных песен, сказаний, находившееся под ударением, начиналось с одной и той же комбинации звуков. Так например, организована англосаксонская эпическая поэма «Беовульф»:

Аллитерация в древнесаксонской поэзии играла ту же роль, что в современной поэзии играет рифма. Аллитерация может быть названа начальной рифмой: рифмуется не последний слог слова, а начальные звуки слова.

В современном английском языке под аллитерацией понимается не только повтор начальных звуков, но и звуков в середине слова. Народная традиция, как известно, всегда жизненно устойчива и прием аллитерации, как художественная форма народных поэтических произведений, остался в английском языке как испытанное средство художественно-эмоционального воздействия на читателя. В отличие от русского языка, где аллитерация не имела столь глубоких корней в народном творчестве, в английском языке аллитерация широко применяется в качестве художественно-стилистического приема не только поэзии, но и в художественной прозе (см. выше пример из произведения Голсуорси).

Аллитерация часто используется в народных поговорках и в пословицах. Например:

Tit for tat; blind as a bat; betwixt and between; It is neck or nothing; To rob Peter to pay Paul и т. д.

Аллитерацию можно видеть в заголовках газет и в названиях литературных произведений, например:

Sense and Sensibility

Pride and Prejudice; School for Scandal;

A Book of Phable and Phrase.

275

Аллитерация не только не имеет самостоятельного смыслового значения, но и не подсказывает каких-либо дополнительных эмоциональных оттенков значения.

В этом отношении интересны некоторые теории, которые пытаются доказать, что отдельные звуки или комбинации звуков обладают дополнительными оттенками значений или особой выразительной силой. Так, Ж. Вандриес утверждает, что «различные звуки и их различные сочетания обладают различной выразительной силой».1 А. Морис идет дальше. Он наделяет отдельные звуки способностью выражать идеи и чувства и утверждает, что в творчестве подлинного поэта имеется соотношение между звуками слов, мыслями и чувствами, которые они выражают. Один из крупнейших специалистов по английскому стихосложению французский ученый Верье рекомендует произносить с закрытыми глазами какой-нибудь гласный звук (А, И, У), сильно и отчетливо его артикулируя. Так он приходит к тому, что звук (У) выражает обычно печаль, серьезность; звук (И) внушает радость и так далее.

Интересные данные приводит проф. Л. И. Тимофеев в своей работе «Теория литературы»: «П. А. Вяземский, — пишет Тимофеев, — опровергал эту теорию (о том, что звуки имеют определенный смысл — И. Г.) в споре с итальянцем, не знавшим русского языка, предложением определить по звуку смысл слов — любовь, дружба, друг. Итальянец предположил, что это «что-нибудь жесткое, суровое, может быть, бранное». А на вопрос что может означать по своим звукам слово телятина, он ответил, что нет сомнения, это слово ласковое, нежное, обращаемое к женщине».2

В английской художественной литературе и особенно в поэзии аллитерация из выразительного средства, широко используемого в народном творчестве, иногда перерастает в неотъемлемый прием декадентской, формалистической литературы. Аллитерация начинает рассматриваться как мощное средство выражения чувств и эмоций поэта. Звуки речи рассматриваются как имеющие собственное эмоциональное значение. Так, например, звук [d] рассматривается

1 Вандриес Ж. Язык. М.: Соцэкгиз, 1937. - C. 174. 2 Тимофеев Л И. Теория литературы. Учпедгиз, 1948 стр. 229 — 230.

277

как звук, который производит мрачный, зловещий эффект, [1], наоборот является выражением нежности и теплых чувств. Конечно, нельзя отрицать, что определенные звуки усиливают тот эффект, который достигается смыслом высказывания. Так повторение звука [d] в ниже следующих строках рассчитано на усиление подавленного, мистического настроения, создаваемого всей поэмой:

"... here I opened wide the door —

Darkness there, and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing, Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before."

(E. Poe. The Raven )

Теории о смысловой самостоятельности звуков основаны на субъективном толковании звуковых ассоциаций. Совершенно очевидно, что звуки сами по себе так же, как и специально организованные звуки-повторы, не могут быть носителями какого-либо идейного, смыслового содержания. Эти звуки-повторы, конечно, являются своеобразным средством художественной выразительности, они могут выполнять и определенную художественную функцию, например, усиливать эмоциональное воздействие на читателя, создавать определенный тон высказывания, а иногда, как это будет показано ниже, и вызывать определенную ассоциацию с объективно существующими в природе естественными звуками, но от этого они не становятся носителями определенного смысла.

В лингвистической литературе изучены разнообразные формы звуковых повторов. Соответственно формам словесных повторов определены также формы и звуковых повторов: анафора (начальные повторы звуков), эпифора (конечные повторы звуков), стык, кольцо и др.

Рифма

Рифма — это повторение (обычно через определенные интервалы) одинаковых или похожих друг на друга звуковых сочетаний в конце слов.

Возникновение рифмы в английском языке связано с развитием качественного стихосложения. Оно является результатом адаптации классического стихосложения к

278

английскому языку. Попытка приспособить греческую метрическую систему стихосложения к языкам с иной морфологической структурой привела к некоторому видоизменению классической метрической системы, в частности, к появлению рифмы.

С развитием качественного стихосложения рифма, до того неизвестная латинской поэзии, стала постоянной ее чертой. Из латинского языка она проникла в романские языки, а оттуда — в английский. Силлабо-тонический стих и рифма заменили первоначальную форму английской поэзии, основанную, как было указано, на аллитерации. Начиная с XII века вся английская поэзия за исключением аллитеративной поэзии второй половины XIV века (на севере Англии) строится на рифме.

Рифмы английской поэзии богаты и разнообразны как по звучанию, так и по структуре.

Рифма называется мужской, если звуковой повтор создается одним ударным слогом, завершающим стопу, например:

Palace-roof of cloudless nights! Paradise of golden lights!

(S h e l l e y.)

Если повторяются один ударный и один неударный слоги, то рифма называется женской, например:

Higher still and higher

From the earth thou springest;

Like a, cloud of fire

The blue deep thou wingest . . .

(Shelley.)

При звуковом повторе последнего в строке ударного и двух неударных слогов образуется так называемая дактилическая рифма:

"They have a number, though they never

exhibit 'em

Four wives by law, and concubines

at libitum "

(В y r o n.)

Употребление того или иного вида рифмы определяется стихотворным размером произведения.

Для двусложных размеров (ямб и хорей) наиболее характерными являются мужская и женская рифмы. Дакти-

279