Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Лекции'
Знать основные положения науки логики и теории аргументации; иметь представление о сферах и способах применения теоретических положений логики и теор...полностью>>
'Реферат'
Чорне море є внутрішньоконтинентальним морем Атлантичного океану. Омиває береги України, Росії (Краснодарський край), Грузії, Румунії, Болгарії, Туре...полностью>>
'Документ'
На виконання наказу МОН від 17.04.2009 № 341 «Про затвердження Плану дій щодо вдосконалення викладання дисципліни «Українська мова (за професійним сп...полностью>>
'Закон'
В соответствии с постановлением Правительства Российской Федерации от 23 мая 2 года N 399 "О нормативных правовых актах, содержащих государственн...полностью>>

Анатолий Григорьевич Каплунов неизвестный илизаров: штрихи к портрету записки очевидца книга

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Анатолий Григорьевич Каплунов

НЕИЗВЕСТНЫЙ ИЛИЗАРОВ: ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ

Записки очевидца


Книга повествует о годах совместной работы автора с известным российским ученым хирургом-новатором академиком Г. А. Илизаровым. В ней раскрыты черты личности Илизарова как человека, наставника и руководителя на этапе становления разработанного им метода лечения и обретения первого признания в отечественной медицинской науке. Приводятся некоторые неизвестные ранее факты его биографии. Издание иллюстрировано фотографиями из личного архива автора.

Книга адресована как медикам, так и широкому кругу читателей.

Мне дорог Гавриил Абрамович Илизаров, и я с большим уважением отношусь к его талантливым сотрудникам. Гавриил Абрамович обладает удивительным даром: возвращать людям здоровье, работоспособность, радость. Он не просто врачует болезнь, он исцеляет человека.

Было бы отрадно, если бы у нас в стране побольше работало таких преданных медицине и людям одаренных врачей, как приверженцы учения Илизарова.

Д. Д. Шостакович

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие

1

Часть первая. Знакомство. Работа в госпитале.

4

Часть вторая. Проблемная лаборатория.

24

Часть третья. Ленинградский филиал и курганский институт.

41

Часть четвертая. Последняя встреча

65

Постскриптум

67

Предисловие

Все в мире, как известно, результат действия господина Великого Случая. И эта книга не исключение. Цепь случайностей, приведшая к ее появлению, примерно такова: случайно избран стезю врачевания и окончив Сталинградский мединститут, автор из весьма цивильного города-героя случайно попал работать по распределению в «тму-Курганский» госпиталь инвалидов Великой Отечественной войны, отделением травматологии и ортопедии которого по велению все того же Случая руководил мало кому известный в те годы хирург Гавриил Илизаров. В результате этой последовательности совпадений автору выпала редчайшая удача — быть знакомым, учеником, сподвижником, известной мере другом и доверенным лицом этого весьма незаурядного, во многом гениального человека. Общение с выдающимся хирургом на протяжении почти 20 лет я считаю большим подарком судьбы и поэтому попытаюсь сказать о нем то, что посчитал важным и необходимым для исторической объективности и, надеюсь, — справедливости.

Эта книга — не просто описание жизни Илизарова. Автор не ставил своей целью в очередной раз подробно перечислить известные вехи его биографии и развития метода, пропеть еще одни запоздалые дифирамбы Учителю. Нет, книга — слабая попытка рассказать о той части жизни всемирно известного академика, возможно главной, которую, пользуясь известным латинским афоризмом, можно охарактеризовать «per aspera», то есть через тернии, а также о тех чертах его многогранной натуры, которые позволили ему достичь «ad astra», то есть звезд.

Об Илизарове написано и много и ничего. Мне известно около двух сотен печатных работ о нем художественного и научно-публицистического жанра, несколько документальных и две художественные киноленты, где он либо главное, либо одно из главных действующих лиц. Большая часть написанного и созданного относится к эпохе социализма, поскольку после его падения Гавриил Абрамович прожил лишь семь лет. Последняя большая информация о нем опубликована в журнале «Гений ортопедии» за 2006 год и приурочена к 35-летию созданного им курганского научного центра. Опять сухие факты биографии и творческого пути, даты и этапы его научно-практической деятельности и развития института. Что ее, собственно, можно ждать от статьи специального научного журнала, пусть даже посвященной юбилейной дате?

Обращаясь к объемному и разнопрофильному масс-медийному материалу о нем, невольно задаешься вопросом: кто же были авторы тех строк и кадров? Насколько длительно и близко был знаком им герой их творчества? Какими мотивами были движимы они в своей работе? И после недолгих размышлений приходится констатировать: практически во всех случаях это малознакомые с ним лично журналисты-профессионалы, в работе которых так или иначе просматривается заказ. Большей частью позитивного свойства, но именно социально-политический заказ написать о передовике, о положительном герое-примере, причем в последние годы его жизни — с привкусом сенсации.

Надо отдать должное большинству авторов — с поставленной задачей они справились весьма неплохо. Образ великого Ученого, большого Организатора, Титана ортопедической мысли в представлении обывателя создан достаточно профессионально. Горец с Кавказа, самородок из маленького сибирского городка, чудак и авантюрный упрямец с упорством, достойным, может быть, лучшего применения. Как-то вскользь, мимолетом упомянуты «некоторые», «известные», организационные трудности, «бюрократические препоны» на его пути к созданию и развитию своего метода. Метода органовосстанавливающего лечения, в числе немногих официально получившего известное во всем мире и ставшее нарицательным имя — «метод Илизарова». Метода медико-социальной реабилитации ортопедотравматологических больных, основанного на использовании аппарата из легированной, или, как говорили раньше, — закаленной стали. Но вот заказа написать о том, в каких условиях, вопреки каким обстоятельствам и благодаря каким качествам автора закалялась эта сталь, по-видимому, никому не поступило.

По истечении почти пятидесяти лет с момента знакомства с этим человеком и пятнадцати лет со дня его смерти мне показалось, точнее, я почувствовал, что должен кое-что добавить к написанному о нем ранее, до меня. Время уходит, оно стирает многие детали, важные, сокровенные и яркие черты его человеческого портрета. Это был гениальный и одновременно обычный человек, и я оказался причастным к его Гению, к его человеческим радостям и слабостям и еще ко многому другому человеческому. А коснувшемуся великого нельзя об этом умалчивать. Это исторически несправедливо, поскольку именно Гений и достоин максимально возможного сохранения в истории.

Такие личности — штучный товар исторического процесса. В последнем из прошедших веков их было, вероятно, не более ста из нескольких миллиардов. Планк, Ферми, Пикассо, Дали, Шаляпин, Королев, Сахаров, Винер, Кафка, Мечников, Тесла, Черчилль, Барнард, Басов, Фрейд, Флеминг, Эйзенштейн. Сколько десятков еще? Об этих людях мы знаем не только от профессиональных литераторов и историков, но и главным образом — из свидетельств их современников: близких, друзей, сподвижников, учеников. Именно они оставили нам ценную в документальном отношении информацию о том, как задатки этих людей трансформировались в талант, какими гранями он сверкал, какие изъяны в этих гранях были им заметны. Так создается достаточно определенное представление о крупной личности, ее пути и роли в истории. Конечно, каждое из свидетельств в отдельности не лишено доли субъективизма, но в совокупности они достаточно правдивы и объективны.

С этой точки зрения об Илизарове написано чрезвычайно мало, почти ничего, кроме библейского «Абрам родил Гавриила, Гавриил родил аппарат». Возможно, у людей из первого, близкого круга общения с ним еще идет процесс осмысления этого общения. Кто-то, возможно, счел, что написанного уже достаточно для себя и потомков. Иных уж нет... Но после просмотра упомянутого номера журнала мне показалось — нужно и пора. К тому же оба моих взрослых сына, хирурги высокой квалификации, давно уже «грызут» меня — пиши, ты обязан это сделать. И я взялся за эту книгу, мой первый и, скорее всего, единственный историко-публицистический труд. Хотелось бы надеяться на снисходительность читателя к этой попытке, к ее слогу и некоторой сумбурности повествования. К своему огорчению, в Кургане я не вел записей или дневника, поэтому при написании мне не раз пришлось обратиться к воспоминаниям о той поре моей супруги, некоторых курганских сотрудников, а также старшего сына. Последний приложил немало усилий к подготовке и изданию этой книги. Огромная признательность всем за соучастие и помощь в работе.

С чего же начать?..

Часть первая

ЗНАКОМСТВО. РАБОТА В ГОСПИТАЛЕ

Начну, пожалуй, с краткой предыстории случайного моего эскулапства. Окончив вполне прилично одну из сталинградских десятилеток, я в порыве общенационального тогда послевоенного энтузиазма (шел 1954 год) мечтал о карьере военного летчика. В последнем классе активно занимался в школе ДОСААФ, летал на учебном ЯКе, имел даже два самостоятельных полета с инструктором. Прыгал с парашютом. В общем, как тогда говорилось, был готов. Но при прохождении медкомиссии врачи обнаружили какой-то шум в моем сердце. Как я понял позже, скорее всего, функциональный, поскольку впоследствии он никогда больше не обнаруживался. И случилась ли врачебная ошибка, или возымел свое действие отрицательный настрой мамы к моему выбору профессии, но комиссия выдала мне отрицательное заключение. Мама призналась мне много позже, что просила начальника комиссии найти какую-нибудь зацепку и не допустить меня к службе в летных войсках.

Так или иначе, но к моменту получения мною этого отказа документы для поступления принимали только два вуза — педагогический и медицинский. А поскольку учителем я себя совершенно не представлял, попробовал в мед. И поступил. Без всяких проблем. Стране нужны были врачи-мужчины, как и вообще любых специальностей и рода деятельности мужчины, которых жестоко проредила недавняя война.

Учеба на первых курсах института давалась мне не просто. Дело было вовсе не в постижении таинства врачебных знаний — это было не так сложно, но в преодолении моего восприятия анатомички. Возможно, сказались при этом детские воспоминания жутковатых картин города и его окрестностей в период Сталинградского сражения. Мне, шестилетнему тогда пацану, довелось увидеть и пережить его от начала до конца. Сыграло, наверное, свою роль и довольно богатое юношеское воображение. Сейчас все это вспоминается с улыбкой, но первые полтора года учебы меня мучили ночные кошмары и я серьезно подумывал оставить институт.

Не делать этого убедил меня мой дядя, мамин брат, военный хирург. К тому времени он был опытным высококвалифицированным специалистом с неповторимой школой военно-полевой хирургии за плечами. Впоследствии дядя заведовал гнойным отделением в Киевском научно- исследовательском институте хирургии академика Амосова. Именно он и убедил меня набраться терпения и пройти этот этап учебы. Спасибо ему за это огромное. Его участие в числе других позитивных причин позволило мне обрести любимую профессию.

Последующие курсы учебы в вузе вспоминаю с удовольствием, как, наверное, каждый окончивший институт в те годы. Время было трудное, но веселое, годы духовного подъема, ударных пятилеток, восстановления страны из военной разрухи. Мне, в частности, довелось после пятого курса поднимать целину в акмолинских степях.

Студенчество закончилось быстро. Встал вопрос, куда идти работать? Механизм распределения молодых специалистов на работу был в то время довольно демократичным. Прислушивались к мнению студента. Помимо заочного распределения существовал механизм «рекрутства», то есть предложения, как правило, от лица руководителя, работать в его мед- учреждении. Именно так попали на свое будущее место работы я и еще группа наших выпускников.

К нам на распределение приехал начальник Курганского госпиталя инвалидов Отечественной войны Фельдман. Перед собравшимися выпускниками он стал расписывать романтику жизни и работы в его госпитале в далеком сибирском городке. В беседе он упомянул и о малоизвестном тогда травматологе Илизарове, творящем-де чудеса с костями пациентов с помощью сконструированного им аппарата. Вспоминая те события, я не раз размышлял о том, что в наш вуз мог бы приехать какой угодно другой «рекрутер» из сотен других городов страны, но приехал именно Григорий Израилевич Фельдман из Кургана. Случайность?

Для меня его предложение показалось заманчивым: Сибирь, ее необжитые просторы, заснеженные поселки в тайге... К тому же буквально незадолго до этого один из друзей-сокурсников показал мне газету, теперь уже не помню какую точно, с небольшой статьей об Илизарове, произведшей на меня сильное впечатление. В ней шла речь о новых лечебных возможностях, разрабатываемых этим хирургом. На мой вопрос, смогу ли я попасть в отделение Илизарова, Фельдман ответил утвердительно. Как не поехать на этот участок трудового фронта Родины? Родители собрали мне немудреные пожитки в фанерный чемодан, перетянутый хабэшными ремнями, и я поехал.

Двое суток в пути, лето, прекрасные пейзажи Волги, Уральских гор. Веселая компания таких же, как я, молодых специалистов в плацкарте. Замечательно. Несколько понизил настроение вид привокзальной части города, куда мы прибыли за полночь. После красивого, недавно восстановленного центра Сталинграда с его знаменитой на всю страну улицей Мира и Аллеей Героев двух-трехэтажные постройки малоосвещенного Кургана не впечатляли. Но что за кручина для молодого, полного сил и энтузиазма хирурга, коим я себя мнил, — унылый вид города?!

Дорогу в госпиталь мне объяснили предварительно, тем более что располагался он неподалеку от вокзала. Нашел я его без труда. Меня встретила дежурившая в ту ночь доктор Бронислава Павловна Васильева, Броня, как в последующем я стал уважительно-ласково называть ее про себя. Эта женщина, как и большинство других хирургов госпиталя, помимо многолетней работы в нем имела за плечами несколько лет военно-хирургического стажа. Будучи опытным специалистом, она оказалась к тому же и прекрасной души человеком. По-матерински встретив и накормив, Бронислава Павловна разместила меня на ночь в свободной двухместной палате. Утром в ординаторской я впервые встретился с Илизаровым.

Гавриил Абрамович быстро, почти стремительно вошел в ординаторскую. Эта его черта — энергичность, резкость и порывистость движений — была одной из самых характерных и присущих ему на протяжении всех лет нашего знакомства. Он, поздоровавшись с присутствующими и обратившись ко мне, спросил, тот ли я молодой доктор, что прибыл для работы по распределению. Я подтвердил. «Ну что же, давайте работать», — сказал он в ответ. С этих слов начались без малого двадцать лет нашей совместной работы. Рассказ о них невозможно вести, не описав вкратце его предшествующей биографии, поскольку многое из впечатлений и представлений о нем как о личности зиждется и исходит конечно же оттуда. Нужно сказать, что сведения о его детских и юношеских годах несколько путаны и противоречивы. Изложу их в известной мне лично версии, по данным, к которым я имел отношение, будучи доверенным лицом Гавриила Абрамовича при выдвижении его в Верховный Совет РСФСР.

Общеизвестно, что Илизаров родился 15 июня 1921 года в семье крестьян-татов (одна из национальностей Дагестана) в городе Беловеж Белорусской ССР. Это первая и достаточно серьезная неточность. Дело в том, что в конце 1920 — начале 1921 года в результате военной интервенции Польша аннексировала часть территорий Западной Украины и Западной Белоруссии, входивших в СССР. По Рижскому (более известному как Брест-Литовский) мирному договору от 18 марта 1921 года советско-польская граница прошла значительно восточнее «линии Керзона», расположенной по оси Гродно — Брест. В состав Польши были включены территории, которые входили в нее до раздела 1793 года, и небольшой городок Беловеж оказался довольно глубоко на ее новой территории. Он, кстати, и сейчас принадлежит Польской Республике. Следовательно, исторически правильно говорить о том, что Илизаров, великий советский и российский ученый-медик — уроженец Польши. И хотя это обстоятельство ничего не меняет по сути, тем не менее это факт, ранее неизвестный в его биографии. Знал ли об этом сам Гавриил Абрамович, тоже неизвестно.

В довольно бедной семье помимо него, старшего ребенка, было еще пятеро детей — три сына и две дочери. В Кургане я познакомился с двумя из его братьев, Елисеем и Исаем, и сестрой Марией. Это были простые и приятные люди, с которыми сам Гавриил Абрамович общался довольно тесно и имел хорошие близкородственные отношения. Илизаровы-мужчины были, надо отметить, крепкой породы. В этом я лично убедился через несколько лет знакомства с Илизаровым.

Как-то вскоре после рождения дочери Гавриила Абрамовича, в связи с прибавкой в семье и конечно же ростом его популярности и авторитета, администрацией города чете Илизаровых была предоставлена новая, улучшенная квартира. Как обычно в те годы, переезд в нее стал веселым приключением для участвующих в нем помощников. Я тоже вызвался тогда помочь шефу. Так вот, когда пришел черед тащить на третий этаж холодильник, это вызвался сделать младший из братьев, Исай. Холодильник был самым большим по тем временам — «ЗИЛ-Москва». Он и сегодня кажется весьма громоздким. Исай с нашей помощью взвалил его себе на спину и быстро, почти бегом занес в квартиру. При этом внешне он богатырем вовсе не выглядел.

Каким образом и по каким причинам семья Илизаровых через семь лет после рождения первенца перебралась в солнечный Дагестан, точно неизвестно. Вероятно, в поселке Хусары неподалеку от Дербента, где обосновалась семья, жили родственники, и жизнь там была несколько сытнее и спокойнее, чем в зоне российско-польской границы. Здесь он окончил восьмилетку, затем Буйнакский медрабфак (существовавшая в 30-е годы вечерняя форма обучения). За год до войны поступил в Крымский (Симферопольский) медицинский институт. Годы студенчества совпали с военной порой. Перед занятием немцами Крыма мединститут был эвакуирован в Кзыл-Орду, где выпускники 1944 года и получили дипломы врачей. Илизаров рассказывал мне, что жизнь студентов в этом казахском городке в войну была более чем трудной. Чтобы хоть как-то прокормиться при жиденьком студенческом пайке, им приходилось искать любые приработки. Он, в частности, и еще один его товарищ, работавший впоследствии в одной из курганских гор-больниц, подрядились шить и продавать примитивную обувь, что-то вроде домашних тапок.

Получив диплом, он был направлен на работу в только что сформированную тогда Курганскую область, точнее — в село Долговка, в центральную районную больницу Косулинского района. Конечно же большинство выпускников-медиков тех лет стремились на фронт, в передовые госпитали. Но война шла к победному концу, а в тылу тоже нужно было кому-то лечить людей, специалистов не хватало. В Долговке он в течение пяти лет был единственным доктором и работал во всех ипостасях — главный врач, терапевт, хирург, педиатр, акушер-гинеколог и т. д. и т. п. Хорошо зарекомендовав себя на этом месте, был переведен на работу в Курган, сначала на должность хирурга в областную больницу, а в 1955 году — заведующим ортопедотравматологическим отделением областного госпиталя инвалидов Великой Отечественной войны.

К этому времени тяга и приверженность бурно развивавшейся тогда ортопедии стала для него главным приоритетом и основным направлением работы. Этот раздел хирургической специальности был по понятной причине весьма актуален: после войны в стране имелась огромная армия инвалидов с патологией опорно-двигательной системы, требовавшая скорейшей и эффективной реабилитации. Размышляя над подходами и средствами их лечения, Гавриил Абрамович понимал: имевшиеся тогда на вооружении хирургов лечебные методы не в состоянии качественно решить эту проблему. Он вел собственный поиск и в 1952 году подал заявку, а в 1954-м получил патент на аппарат оригинальной конструкции для сращивания костей. Впервые аппарат был применен для лечения пациентки с тяжелой патологией коленного сустава еще в таежной Долговке. В самом первом и самом простом его варианте. Полученный результат удивил даже самого автора. Сращение костей произошло за какие-то три недели, причем пациентка по его рекомендации ходила в аппарате со второго дня после операции. Это переворачивало все существовавшие тогда стандарты лечения подобной патологии и представления о сращении костей. Однако одно наблюдение — это еще не довод с научной точки зрения. Операции продолжались, число их в Долговке превысило двадцать, и все окончились положительно благодаря применению аппарата.

Того самого аппарата Илизарова... Как же автор пришел к его созданию? Наивно думать, что истинным поводом для этого стала упоминаемая в некоторых публикациях о нем примитивная байка об упряжи лошади — хомуте и огло6лях. Якобы неоднократно присматриваясь к ним в годы свой работы на селе, Илизаров и увидел «схожую» внешне конструкцию аппарата. Не знаю, откуда взялась эта история, но мне лично Гавриил Абрамович о ней ни разу не поведал. Однако нет сомнения в том, что аппарат явился плодом долгих поисков и размышлений. И конечно же Пристального знакомства с массой аналогов и прототипов. Да-да, большим числом похожих в какой- то мере устройств внешней фиксации, известных к тому времени. В аспекте чрескостного остеосинтеза как подхода к сращиванию костей следует четко понимать, что приоритет его создания принадлежит не Илизарову. Такие конструкции начали появляться, по разным сведениям, еще в XVII веке, а к середине ХХ их было известно более двадцати. Но почему же именно аппарат Илизарова получил такое развитие и применение? Ответу в том числе и на этот вопрос посвящен мой скромный труд.

Итак, к моменту моей встречи с Учителем его можно было охарактеризовать как состоявшегося многопрофильного хирурга, избравшего стезю ортопеда-травматолога, начинающего ученого, не имевшего к своим сорока годам ни признания, ни ученого звания или степени. Несколько слов о внешности. Это был довольно крепкого сложения плотный мужчина среднего роста, выглядевший, пожалуй, моложе своих лет. В те годы он был в хорошей физической форме, с отменным, «горским» здоровьем. Несколько порывистый, как упоминалось, в движениях, он имел характерную неспешную обычно и слегка отрывистую речь. Какой-либо акцент в его речи слышен не был, однако интонациями она изобиловала.

Представьте себе не столько красивое, сколько очень выразительное лицо: под густыми бровями крупные, чуть навыкате, темно-карие глаза с огоньком — взгляд внимательный, часто пронзительный, а иногда и грозный, весьма характерный нос с горбинкой. Овал лица был довольно широким, крупные прижатые уши отстояли далеко кзади. Выделялись большой выпуклый лоб и четко очерченный подбородок. Все лицо обрамляла непослушная, слегка вздыбленная шевелюра упрямых, колечками, черных волос средней длины. За свою непокорность она часто наказывалась пребыванием в шляпе, в теплое время года — в соломенной. И конечно же усы, черные, густые, на всю верхнюю губу. Они стали причиной одной из двух негласных кличек — Усы, употребляемой в основном, когда речь шла о его неодобрительной или негативной реакции. Последняя проявлялась в привычке забавно шевелить выражая свое сомнение или недовольство, реже — удовлетворение. С ними же, кстати, связана одна забавная история, произошедшая несколькими годами позже, уже в бытность Илизарова руководителем филиала Ленинградского НИИТО.

В отделении детской ортопедии лечилась и была прооперирована по поводу врожденного ложного сустава голени пациентка Олечка, трехлетняя москвичка. В послеоперационную программу лечения входили этапные подкрутки в системе аппарата, весьма небезболезненная процедура. Гавриил Абрамович лично производил их, что ребенок, по-видимому, хорошо запомнил. Так вот, когда кто-то из московских родственников передал ей прекрасно иллюстрированную детскую книжку, большую редкость в то время, Оля при первом же просмотре обнаружила в ней картинку кота с большими усами. Девочка яростно порвала эту страницу. Такие вот детские ассоциации...

Несколько позже у Гавриила Абрамовича появилось еще одно часто употреблявшееся среди сотрудников прозвище — ГАИ. Являясь его инициалами, оно было созвучно с названием известного подразделения милиции, И не просто созвучно - была между ними и другая логическая параллель.

Одевался Гавриил Абрамович в те годы весьма скромно, как, впрочем, и большинство советских людей. Жил он тогда на холостяцком положении. Галстуков не носил. Позже, достигнув определенной известности и статуса, побывав на встречах достаточно высокого уровня, он обратился как-то ко мне с просьбой научить завязывать галстучный узел. Я показал ему последовательность движений, которую он сразу усвоил.

Рабочий вид его внушал симпатию и вызывал уважение пациентов и коллег. Всегда накрахмаленный и подсиненный кипенно-белый наглаженный халат, такой же колпак, как тогда было принято, высокий, как поварской, только без отворота. Черные брови, усы, внимательный и доброжелательный к больным... Словом, добрый доктор Айболит.

В ту пору он проживал один в двухкомнатной квартире неподалеку от вокзала. Квартира по тем временам была весьма приличная, а один жил потому, что вторая супруга оставила его некоторое время назад, И первая, кстати, тоже. До конца с ним была третья его жена, Валентина Алексеевна, семью с которой он создал в 1961 году, но это отдельная история.

Обстановка в квартире также ничем не отличалась от таковой в средней советской семье шестидесятых годов. В зале незатейливая мебель, ковер и пианино. В спальне — кровать и невысокий румынский шифоньер, на котором лежала скрипка. Кто играл на музыкальных инструментах, неизвестно. Возможно, они приобретались для детей, но Гавриил Абрамович на них точно не играл, лишь ради шутки «пиликал» иногда «Собачий вальс».

Я бывал в этой квартире несколько раз в сугубо мужском коллективе. Но вот история еще одного ее посещения заслуживает подробного рассказа. Заканчивался декабрь 1960 года, приближался Новый год. Один из самых радостных, действительно народных праздников, очень, кстати, тогда немногочисленных. Готовясь к этому событию, женская половина врачей отделения — упомянутая Бронислава Павловна и Раиса Семеновна Мозолевская, терапевт, приписанный в штат для патронажа пожилых израненных фронтовиков с массой сопутствующих болячек, — попросили Илизарова «достать по блату» мандарины на базе горпищеторга. Стоили они дешево, но «достать» их мог далеко не каждый. Тем более в заштатном сибирском городке. Мы с Гавриилом Абрамовичем, съездив на базу, на деньги в складчину купили ящик мандаринов, килограммов двадцать. Делить фрукты он пригласил нас к себе домой и произвел это весьма оригинальным образом. Рассадив всех по периметру ковра, он стал катать по мандарину последовательно каждому сидящему, не пропуская и себя. Вот так в течение примерно получаса и разделил.

Эта история — пример и свидетельство особенности его характера, которая была привлекательной для меня все годы нашего знакомства, — простоты личного общения. Действительно, при всем честолюбии, амбициозности и сложности натуры, он никогда не позволял себе снобизма или заносчивости, в его действиях и поведении не чувствовалось апломба. И еще, пожалуй, следует назвать корректность. Никого, кроме близких друзей, он не называл на «ты», была в нем такая природная, внутренняя какая-то интеллигентность. Ни разу за все годы общения я не услышал от него ни одного нецензурного слова. Бранным выражением у него было лишь «шут побери!».

Но продолжу о годе шестидесятом. Единственным и главным символом его к тому времени «избранности» среди других докторов госпиталя был личный автомобиль, причем какой... «Волга ГАЗ-21» бежевого цвета. Это была в известной степени роскошь и несбыточная мечта многих советских граждан. Тогда я не задумывался о том, как такое авто могло оказаться у Илизарова. Сейчас, понимая, что покупка «Волги» без участия властных и партийных чиновников произойти не могла (машины тогда «распределялись»), прихожу к выводу, который подтверждается и рядом других фактов, о чем позже: курганское руководство, нужно отдать ему должное, уже тогда разглядело в нем большие задатки и пыталось его как-то поощрить. В том числе квартирой и машиной.

И было за что. Классический трудоголик, причем рьяный и ревностный к предмету своей деятельности, Илизаров оперировал много и преуспевал в разных областях хирургии. Неоднократно проводил операции по коррекции дефектов носа, применяя кожно-хряшевую аутопластику. Одним из первых на Урале он произвел вертебротомию на средне-грудном уровне у пациента с «круглой спиной» с последующей постепенной коррекцией оси позвоночника. Я ассистировал ему при этом. Интересно, что, получив вполне неплохой результат, Гавриил Абрамович в дальнейшем совершенно не рекламировал факт проведения этой операции, вероятно, по причине нестыковки ее направленности со своим глобальным научным интересом. Не раз оперировал пациентов с реберным горбом при сколиозе различного происхождения. Ну и конечно же операции и многочасовые манипуляции со своим аппаратом.

Работа, больница, операционная были для него профессией, хобби, нередко домом, заменяя семью, жену и детей. Последнее в переносном смысле, конечно. То есть жены у него были. И дети тоже были — по одному от каждого из браков: сын Александр — от первого и дочь Маша — от второго. Но все эти близкие люди долгие годы не являлись приоритетом в шкале его ценностей. Безраздельно там господствовала Ее Величество Ортопедия. Именно вокруг нее строился весь калейдоскоп его интересов, надежд и желаний. И, как известно, небезответно. Ему многое удавалось. И кое-каких высот, пусть и региональных, он уже сумел достичь. К моему приезду его личность и начальный вариант его идей уже были знакомы медицинским кругам Урала, не говоря уже о местных медиках и их руководящих кадрах.

Он накопил более 130 наблюдений по применению своего аппарата в основном с целью артродеза коленного сустава, а также лечения переломов и ложных суставов сегментов конечностей. Их результаты были впечатляющими. Сроки и надежность достижения анкилоза суставов и сращения костей с помощью аппарата в несколько раз превосходили известные и общепринятые к тому моменту данные. С этими результатами, не очень успешно, но громко заявив о себе, он выступил на конференции по применению металлов в хирургической практике, устроенной в конце пятидесятых годов Свердловским институтом ВОСХИТО (восстановительной хирургии, травматологии и ортопедии). Интересно, что первая реакция тогдашних уральских корифеев, более чем сдержанная, а точнее — сдержанно-негативная, нисколько не смутила Гавриила Абрамовича. Напротив, их замечания об отсутствии теоретико-экспериментального обоснования полученных клинических результатов заставили его задуматься над этой стороной развития своей идеи.

Забавно, что при всей своей погруженности в работу приходил он на службу почти постоянно с опозданием. Пять-десять минут, как правило. Иногда больше, несмотря на то, что жил совсем неподалеку. Эта его черта в совокупности с рядом других — рассеянностью, легкой несобранностью, чуть-чуть взбалмошностью и сумбурностью — также сопровождали его по жизни. Бывали ситуации, когда, например, он забывал время начала запланированной операции, если, конечно, она не была связана с применением аппарата. В этот момент он мог оказаться в каком-то из отделений госпиталя на консультации. Повседневность, не связанная с ортопедией и аппаратом, занимала его поверхностно. Но в отношении научно-практической работы и главной своей идеи все нити он держал твердой рукой, отлично помнил их ход и перспективу, никогда не выпуская из внимания. Например, многие сведения, почерпнутые из литературы, или пришедшие в голову интересные мысли он нередко записывал на первом попавшемся под руку клочке бумаги. Эти клочки и обрывки никогда не терял, напротив, все это тщательно систематизировал и раскладывал по специальным тематическим папкам. Многие из этих записей и даже вид их «носителей» хорошо помнил долгие годы. Вспоминается кстати, как однажды он неистовствовал, не обнаружив в нужный момент в одной из таких папок реферата статьи известного рентгенолога Задгенидзе. Чуть позже он все-таки нашел эту работу и был очень обрадован.

Вообще в отношении врачебного дела в педантичности ему было не отказать. Я удивлялся, например, как подробно красивым почерком записывал он в амбулаторную карту данные пациента на приеме. Это ведь не история болезни, действительно важный медицинский документ, а всего-то амбулаторная карточка, думал я. Но нет, четким разборчивым почерком он терпеливо выписывал все нюансы и детали патологии. Более чем подробно выглядели написанные им истории болезни. Досконально заносились сведения анамнеза, педантично вымерялись объем движений исследуемых суставов, длина сегментов, степень атрофии тканей. По написанным им медицинским документам можно было учить студентов. В то же время некоторые очевидные для всех требования мог проигнорировать, если видел в них какую-либо угрозу своему детищу.

Да, отношение к работе, как, впрочем, и ко многим другим сферам жизни, у него было своеобразным. Я упомянул эпитет «ревностное». Действительно, долгое время немыслимо было представить, чтобы кто-нибудь посмел без него наложить аппарат. Или провести с аппаратом на больном какие-либо манипуляции, подкрутку, например. Ни-ни! Реакция последует незамедлительная и острая. По большому счету это обстоятельство в определенной степени сдерживало универсализацию конструкции аппарата. Ну, если не сдерживало, то не допускало более быстрых темпов этого процесса. На этот счет много позже один из ленинградских профессоров в узком кругу коллег пошутил, что главным тормозом на определенном этапе развития метода Илизарова был… сам его автор. В этой шутке доля правды ничтожна, но все-таки присутствует. Следует заметить к слову, что история научного прогресса изобилует примерами того, как в коллективном варианте развития та или иная авторская идея, подвергаясь огранке в головах сподвижников, превращалась из алмаза в бриллиант. Известнейший пример — полет в космос.

Еще о ревности. Гавриил Абрамович очень трепетно следил за независимостью и неприкосновенностью своей «епархии», особенно в первые годы. Без его ведома никому не было дозволено знакомиться с работой отделения и ее результатами или пытаться каким-либо иным способом в ней участвовать. Вспоминается, как на второй или третий год моей работы в отделение с плановым выездом приехали сотрудники Свердловского ВОСХИТО во главе со старшим научным сотрудником. Свердловский институт был головным научным учреждением для Уральского региона и центром методической поддержки профильных клиник. Согласно утвержденному Минздравом плану научно-методической работы, его сотрудники проводили выезды в «подшефные» города с научно-практическими целями — курсом лекций, показательными операциями, проверками и т. д. Как-то так получилось, что Гавриил Абрамович не был поставлен в известность о запланированном визите.

Гости приехали ранним поездом и сразу к нам. Целью их визита было продемонстрировать новую методику удлинения голени, предложенную сотрудниками института. И это в отделении, руководимом Илизаровым! В его отсутствие был проведен предоперационный разбор пациента, начали готовить операционную. Но вот, как всегда опаздывая, появился «сам». Узнав новость, зашевелил усами и решительно запретил оперблоку приготовления к работе. Затем в ординаторской «напал» на главу делегации, выдержанно и корректно, правда, но твердо заявив, что, поскольку в отделение он их не приглашал и в помощи их не нуждается, гости должны покинуть клинику.

И никакие доводы о плановом характере и согласованности визита с облздравом не принял во внимание, выдворив свердловчан несолоно хлебавши. Их последующее обращение в облздрав ни к чему не привело, и показательная операция так и не состоялась. В облздраве Илизарова в тот же день серьезно пожурили, пригрозив выговором, но тем и закончилось.

О твердости его характера написано достаточно много, и об этой черте я еще не раз скажу в своих записках. А сейчас приведу пример его личной смелости. Как-то в отделении оказался на лечении алкоголик с переломом голени, у которого в одну из первых же ночей развился делирий (белая горячка). Он начал буйствовать, крушить все вокруг, напал на медсестру. Дежурил по госпиталю в ту ночь пожилой хирург, побоявшийся вступить в единоборство с «белогорячим» хулиганом. Он вызвал Илизарова как заведующего отделением, чтобы разрешить создавшуюся нешуточную проблему. Непонятно, почему доктор не обратился тогда в милицию, вероятно, пребывал в стрессе. Но так или иначе, Илизаров, живший поблизости, тут же прибыл и попытался образумить буяна. Тот вместо успокоения схватил с подоконника стоявшую там бутылку с фурациллином емкостью, между прочим, 0,7 литра и ударил ею врача по голове. Пошатнувшись, Илизаров нашел в себе силы взять больного «в захват», повалить и связать с помощью подоспевших сестер и пациентов.

В этом столкновении Гавриил Абрамович помимо довольно обширного рассечения кожи головы получил перелом теменной кости и сотрясение мозга. Пришлось лечиться и четыре месяца пробыть на больничном. Анализируя его действия в ту ночь, задумываешься, как бы ты сам поступил в подобной обстановке? Ведь милицию все-таки можно было вызвать...

Между прочим, с тем событием и больничным листом, если уж о нем зашла речь, оказались связаны весьма далеко идущие последствия в его судьбе. К тому времени он все чаще находил повод встретиться с одной из молодых сотрудниц госпиталя, врачом-рентгенологом Валентиной Золотухиной. Моложе его на полтора десятка лет, эта привлекательная сотрудница пользовалась симпатией многих окружающих мужчин. Не обошел ее вниманием и Гавриил Абрамович. Однако ухаживания его были достаточно неуклюжи: во-первых, он был старше, во-вторых, его конечно же смущали собственный ранг и положение, в-третьих, не было у него особенно и времени на такие глупости — вздохи, свидания. Работать надо было, а точнее — «жать», как он любил говаривать. Кстати, лет до пятидесяти Гавриил Абрамович нередко смущался по совсем, казалось бы, беспричинным поводам. Это могла быть комичная ситуация или встреча с положением, в котором ему не доводилось ранее бывать. И он мог как-то смешно так растеряться, принять такой беспомощно-недоуменный вид, что в душе становилось даже немного жаль его. Позже он научился увереннее вести себя в подобных ситуациях, а может быть, поглубже прятать свое смущение. Но тогда в общении с Валентиной эти его внезапные «приступы» робости наряду, конечно, с массой других факторов сыграли, возможно, не последнюю роль в ее выборе. Недолго повстречавшись, вскоре после того больничного они объявили о своей помолвке. Так начался еще один семейный марафон Гавриила Абрамовича, на сей раз по-настоящему серьезный и окончательный.

Эта сторона его жизни, как и у каждого из нас, — весьма деликатный раздел. В связи с непростым характером Илизарова его семейные взаимоотношения складывались, на мой взгляд, достаточно сложно. Свидетельство тому — два первых его брака. Обе жены не просто оставили его — они уехали из Кургана. Я не берусь нисколько быть ему судьей в семейной жизни, но думаю, что его психологическое давление было, наверное, слишком ощутимым и неприемлемым для эмоционального мира тонкой женской души. И для скорейшего обретения душевного равновесия обе супруги решили дистанцироваться от бывшего мужа.

Дети от двух первых браков, Саша и Маша, жили с матерями вдали от отца. Как переживал внутри такое положение вещей Гавриил Абрамович, трудно сказать. Внешне без особых эмоций. Сын с мамой жил в Новосибирске. Окончил школу, вуз. К отцу приезжал нечасто, в основном в связи с круглыми датами со дня его рождения. Старшую дочь отец явно привечал, особенно с годами. Она часто приезжала к нему в гости из соседнего Челябинска, где жила с мамой, еще будучи школьницей. Все летние каникулы она почти полностью жила у отца. Он даже брал ее с собой в командировки показать столицу и другие города. Уже будучи взрослой она частенько проведывала Гавриила Абрамовича. Последняя супруга, Валентина Алексеевна, и младшая дочь, Светлана, сводная сестра, хорошо относились к этому его «колену», радушно принимая и тепло общаясь с нею.

Светлана, самая младшая из детей, родившаяся, когда ему было уже за сорок, жила постоянно с отцом и получала от него наибольшее внимание и тепло. Щупленькая, похожая на родню по отцовской линии, не блещущая здоровьем девочка вызывала в нем глубокое чувство и сама была к нему очень привязана. Он часто отправлял ее в черноморские санатории и пионерские лагеря, что было весьма престижно в советское время, баловал дорогими подарками. Как не без зависти однажды поведал мне мой сын, учившийся в параллельном со Светой классе, у нее первой в школе (а вероятно, и во всем Кургане) появились фотоаппарат «Полароид» и магнитофон «Панасоник», и было это, между прочим, в 1976 году.

Но это все позже, а в шестидесятом он производил впечатление немножко «бирюка», убежденного холостяка-одиночки. До встречи, повторюсь, с Валентиной Алексеевной. Эта женщина задела какие-то струны в его душе и нашла какие-то резервы в своей, чтобы пронести ровные и уважительные супружеские взаимоотношения через всю их совместную жизнь. Правда, если быть точным, то шторм в их семейной жизни однажды все-таки случился. Ну конечно, иначе это не был бы Гавриил Абрамович. После одной из серьезных размолвок на втором или третьем году брака жена забрала дочь и уехала к матери в Оренбург. Их отсутствие было длительным и обратило на себя внимание даже городского руководства. А может, доброжелатели постарались, времена-то были... Илизарова вызвали в горком и в ультимативной форме потребовали восстановить семью. Мотивировка была известной: негоже идти не в ногу с партией, ячейка социалистического общества у такого видного человека должна соответствовать кодексу строителя коммунизма или что-то в этом духе. Пришлось Гавриилу Абрамовичу, смирив свою недюжинную гордыню (не стоит забывать, устои какого народа он впитал с детства), ехать к теще с челобитной. Вскоре семья Илизаровых в соответствии с оным кодексом в полном составе вернулась в Курган. Больше подобных эксцессов не повторялось.

Валентина Алексеевна окружила мужа домашним теплом и уютом. Очень спокойного, «непробиваемого» нрава, она умела мягко сгладить его экпрессию, а с годами стала находить способы особым образом влиять на него. Зная это, некоторые близкие знакомые-сослуживцы иногда обращались к ней за советом, стоит ли, например, подходить к шефу с тем или иным вопросом. В каких-то крайних ситуациях просили попытаться замолвить словечко. Это ни в коей мере не могло касаться профессиональных вопросов, куда он ее категорически не допускал, но какие-нибудь социально-бытовые сложности таким способом решать порою удавалось.

Нередко сам Гавриил Абрамович прибегал к ее помощи в качестве секретаря. Чаще всего в ситуациях, когда чувствовал, что «перегибает» в отношениях с подчиненными. Так, например, в последние годы моей работы в Кургане группа ведущих специалистов института под его руководством была занята написанием базовой монографии по чрескостному остеосинтезу. График рабочего дня этой группы, и мой в том числе, наряду с обычным дневным рабочим временем включал ежедневные вечерние часы творчества. Обычно 3—4 часа после ужина. Выходных и праздников при этом практически не было. Так вот, часто в выходные по заданию мужа именно Валентина Алексеевна приглашала участников «мозгового штурма» на сбор, прозванивая их по очереди. Шеф, тонкий психолог, знал, что мы не станем отнекиваться, — не ее компетенция. Но об этом времени речь еще зайдет.

А сейчас о способностях Илизарова к психологическому воздействию на людей. Легенды об этом переходят из одной книги о нем в другую почти слово в слово. Что-де он специально занимался этим вопросом, читал литературу по гипнозу и приемам гипнотического воздействия, чуть ли не посещал какие-то курсы. Не буду категорически отрицать такую версию, но я лично не слышал от него прямых этому свидетельств. Вот что, по-моему, следует однозначно сказать на этот счет — он действительно был сильным психоаналитиком. С учетом масштаба его личности мне больше импонирует мысль о природном даре моего Учителя читать в людских душах и умело использовать эти свои способности как в приложении к врачеванию, так и с иными, более прагматичными целями. Думается, что, если бы не это дарование, он едва ли смог добиться всего, что ему удалось.

Скажу об этом аспекте его отношений с пациентами. С самого начала работы с шефом особенности его психологического воздействия на больного обратили мое внимание. В институте нас этому практически не учили. Говорилось, конечно, о необходимости настраивать пациента на выздоровление, о попытке вселить в него уверенность в положительном исходе лечения. Но не более. А здесь все было иначе: незаметный, но тонкий анализ психоэмоционального статуса больного, уровня его интеллекта, мыслительных способностей, культуры. Причем анализ, как правило, мгновенный и меткий, за которым следовал столь же быстрый и безошибочный вывод. Какие при этом критерии использовал Гавриил Абрамович, мне было в большинстве случаев непонятно. Лишь приобретя собственный жизненный, и особенно врачебный, опыт, я понял «фокус Илизарова» тех лет.

Многолетняя лечебная практика вырабатывает у врача некое профессиональное «чутье» к личности пациента, «телепатический радар», если хотите. В кругу медиков не секрет, что, длительно общаясь со своими пациентами, врач подсознательно начинает делить их на группы и подгруппы по мыслительно-поведенческим особенностям. Если задуматься, то в основе этого деления лежит общеизвестная классификация типов нервной деятельности и характерологии личности. Определенную специфику ей придает воздействующий фактор — имеющаяся проблема со здоровьем. Но тем не менее холерик, сангвиник, флегматик, экстраверт, интраверт, оптимист, пессимист, истерик, ипохондрик — сегодня эти определения в большинстве своем хорошо известны практически каждому грамотному человеку. Их трафарет, наложенный на личность того или иного человека, позволяет дать ей качественную оценку и — более того — выработать действенный стиль поведения для достижения желаемого эффекта от общения. Так гласит теория. А на практике?..

На практике «телепатический радар» дарован отнюдь не каждому врачу. К сожалению, конечно, ибо успехи медиков были бы на каждом из этапов развития нашей науки существенно большими. Но во врачебной гильдии, думается, не более одной пятой или шестой части ее состава может доказательно продемонстрировать такую способность. Из них очень немногие, буквально единицы, обладают выраженной способностью к психоанализу и психотерапии. Именно к такой редкой категории эскулапов относился мой Учитель. Причем эти способности в нем развивались не какими-то специально предпринимаемыми мерами, тренингом, как модно сейчас говорить, а по причине природно заложенного потенциала.

Он излечивал взглядом. Фразой, сказанной в нужный момент, с определенными интонацией и порядком слов. Беседой. Речь, безусловно, в первую очередь идет не об истинных анатомо-органических дефектах, а о коррекции психогенного компонента патологии, скажем — о параистероидных контрактурах суставов или сколиозе. Кстати, и в первом случае он мог своей непререкаемой уверенностью безграничных возможностях аппарата, умело высказанной в присутствии пациента, действенно повлиять на лечебный процесс. Не исключено, что энергетика его воздействия на психику пациента активизировала реактивность организма и опосредованно стимулировала в нем репаративные процессы. Это как хорошо известный эффект плацебо: когда, принимая лекарства, пациенты не знают, что они получают — препарат или «пустышку», положительный эффект лечения все равно достигается у 45-50 и более процентов лечившихся.

При оценке этой стороны его образа нельзя не учитывать и эффекта массовых психоэмоциональных состояний, или эффекта «толпы», возникшего вокруг его имени. Этот эффект имеет в своей объективной основе качественный прорыв в лечебных возможностях, достигнутый разработанным Илизаровым методом.

Вокруг первого успеха как волна нарастает молва, приносящая новых пациентов. Они дают почву новым волнам прибоя у «камня открытия». Таков известный сюжет развития событий практически вокруг каждого крупного изобретения в медицине. Его подхватывают и поддерживают средства массовой информации всех видов, по незнанию, а нередко в погоне за сенсацией приукрашивая суть дела собственными домыслами. В итоге перечисленные обстоятельства работают на образ изобретателя технологии, придавая ему ореол «кудесника» (особенно при определенном стиле его общения с репортерами). Применительно к нашему случаю не надо забывать и об особенностях массовой психологии советского народа в те годы — все запросто принималось на веру. Да и сказками неспроста русский национальный фольклор богат, как ни один другой. А ведь «кудесник» — это волшебник, каждое его слово имеет магическую силу и весомый эмоциональный заряд.

Но нужно уметь всем этим воспользоваться, нужно за повседневной текучкой и титанической занятостью не пропустить случая продемонстрировать этот эффект. Нужно, в конечном счете, иметь такой особый склад ума и тип личности.

Можно привести конкретные, весьма характерные примеры его телепортации во внутреннюю жизнь пациентов. Мне известно точно, что нескольких подростков, лечившихся в детской ортопедии, Гавриил Абрамович избавил от заикания. В чем заключалась процедура исцеления, не знает никто, но для создания особой, «ритуальной» атмосферы логопедические сеансы он проводил в рентгенкабинете при свете красной фотолабораторной лампы.

Демонстративен и такой пример. Как-то к нему на прием, который он вел коллегиально, часто со мною в том числе, приехала из Краснодарского края пациентка лет тридцати в сопровождении участкового фельдшера. Это была довольно симпатичная молодая женщина с последствиями якобы перенесенного в детстве туберкулеза тазобедренного и коленного суставов. «Патология» проявлялась у нее в форме тяжелой контрактуры названных суставов одной из ног такой степени, что пятка этой ноги почти касалась противоположной ягодицы. Туберкулез в те годы действительно «свирепствовал», масса людей перенесла костную форму этого заболевания, но Гавриил Абрамович по первому впечатлению от ее поведения заподозрил совсем иную природу патологии.

Многозначительно похмыкав и пошевелив усами, незаметно подав нам при этом сигнал, он выразил сомнение в туберкулезном поражении суставов. С многозначительным видом, как бы поучая нас, молодых коллег, шеф предположил у пациентки «ущемление структур эпиконуса на уровне пояснично-крестцового перехода». Та, не сводя с него испуганных и преданных глаз, прослушала такой диагноз как абракадабру, а сопровождавший ее фельдшер — как откровение. Затем шеф провел довольно оригинальное обследование пациентки, во время которого, используя отвлекающие приемы, как бы невзначай оценил подвижность «пострадавших» суставов. Его предположение о невротической природе патологии при этом подтвердилось — суставы вполне сохранно двигались. Тут же, не теряя темпа, он напомнил нам о возможности применения у данной пациентки нового японского препарата, якобы полученного буквально недавно для проверки клинической эффективности, и поинтересовался наличием этого препарата в остатках. Мы, подыгрывая Учителю, ответили, что какое-то количество ампул осталось для высокопоставленной персоны из соседней области. Илизаров поинтересовался остатком точнее, и когда «выяснилось», что есть еще несколько ампул, он решительно заявил:

— Мы — врачи и поэтому не можем оставить в беде человека, тем более с таким «стажем» и выраженностью заболевания. Женщина со столь редкой патологией приехала за тридевять земель с последней, может быть, надеждой, и мы должны ей помочь! Анатолий Григорьевич, попросите, пожалуйста, принести две ампулы препарата, — обратился он ко мне.

Я, сходив в отделение, вернулся со старшей сестрой, шприцем и двумя ампулами хлористого кальция. Это практически безобидный препарат умеренного антигистаминного и гемостатического действия. Пациентку уложили и предупредили, что если при внутривенном введении чудо-препарата она почувствует ощущение жара за грудиной и, главное, внизу живота и бедрах — значит, мы не ошиблись в диагнозе и эффект, судя по уже полученному нами опыту, обязательно будет достигнут. Причем вероятнее всего — непосредственный. После чего начали введение. Пациентка конечно же почувствовала описанные эффекты, поскольку они являются характерной реакцией нашего организма на инъекцию этого препарата.

— Вот! Вот, я так и знал, я был уверен, что сработает, — сказал Гавриил Абрамович, а мы дружно подтвердили. Он продолжил: — Ну теперь, голубушка, давайте пробовать вставать на ноги. Держите меня за руки.

С сомнением и страхом пациентка сначала выпрямила «искалеченную» ногу, затем, пытаясь слегка приступать на нее, сделала несколько неуверенных шажков с глазами, полными восторга и недоумения. Сопровождавший ее фельдшер был ничуть не меньше удивлен увиденным.

— На сегодня достаточно. Но для закрепления эффекта необходимо повторное введение препарата завтра, и тогда недуг точно отступит полностью, — сказал «кудесник».

Назавтра процедура была повторена с не меньшим зарядом эмоций, а на третий день псевдотуберкулезница отправилась в Краснодарский край своим ходом. Несколько следующих лет подряд она слала Гавриилу Абрамовичу и нам открытки с благодарностями и поздравлениями.

Понятно, что в этом случае речь шла именно о неврогенной природе контрактур. Ребенком, очевидно, при каких-то впечатляющих детскую психику обстоятельствах вроде неосмотрительно оброненной фразы местного эскулапа об ужасной болезни, от которой ребенок если и выживет — будет калекой, она пережила стресс, нашедший выход в столь причудливой форме «калечества». Но ведь это нужно было разглядеть, причем с невероятной точностью и с первого взгляда. И нужно было соответствующим образом быстро повлиять на психику пациентки, внушить ей веру в чудесную возможность выздоровления. Кстати, до Илизарова ее осматривало немало докторов, в том числе и из солидных клиник, но никто из них, видимо, не заподозрил такую причину патологии. Не сработал их профессиональный «радар».

Справедливости ради в рассматриваемом аспекте взаимоотношений с пациентами небольшая ремарка о внушаемости некоторых из них. Известно, что степень внушаемости напрямую связана с уровнем образованности и личной культуры. И сегодня, в третьем тысячелетии, в российской глубинке да и, к сожалению, в крупных городах человек с невысоким интеллектуально-культурным уровнем — далеко не редкость. Эти личности особо подвержены внешнему мнению и влиянию, тем более целенаправленно оказываемому. А что уж говорить об образованности жителей глубинки тех лет. Воздействовать на них было достаточно несложно, поскольку большинству из них человек в белом халате — «дохтур» — представлялся отчасти святым. Его слова, рекомендации и советы принимались как заповеди.

Можно назвать и другие примеры «экстрасенсорных» возможностей шефа. Следует отметить, что использовал он их, как я упоминал, не только в лечебных целях. Другим и важными сферами их применения были управление большим и постоянно растущим коллективом своего учреждения, конструктивное взаимодействие с вышестоящим начальством разного профиля и уровня, общение в быту. Но об этом позже. А сейчас для разрядки несколько слов о его взаимоотношениях с животными. Да-да, с братьями нашими меньшими, ибо и эти его отношения также заслуживают отдельных слов.

Во-первых, к животным он относился с большой любовью. Особенно любил собак. Одна или две собачки, породистые и нет, постоянно жили у него дома. Занимался он с ними или нет, я точно не знаю, но все они без исключения отличались почему-то особой сообразительностью. Так, одним из первых его четвероногих подопечных был симпатичный песик смесовой с пинчером породы. Маленький, на тонких ножках, с остренькой мордочкой и очень выразительными глазами, он явно жил душа в душу с хозяином и был ему безумно предан. Какие «фокусы» он вытворял? Самые разнообразные. Вызывал улыбку такой из них, например.

Для пришедшего гостя Гавриил Абрамович просил его принести тапочки, поухаживать, так сказать. Пес мчался в прихожую, откуда приносил сначала один, а затем второй тапок. Причем в половой принадлежности гостя не ошибался никогда, мужчине неся танки большего размера, женщине — меньшего. Но нередко ошибался в парности обуви. Тогда Илизаров делал недоуменное лицо и говорил: «Посмотри, ты же разные принес?!» Тот виновато наклонял голову и, поджав обрубок хвоста, бежал в прихожую за парным тапком. Принеся, с радостью выслушивал похвалу.

Он всегда пребывал в готовности выполнить какое-либо задание хозяина, вернее сказать — с нетерпением ждал этого задания. Семья Илизаровых жила на третьем этаже, но пес слышал шаги Гавриила Абрамовича, когда тот только входил в подъезд. И, как полагается, несмотря на свои размеры, ревностно охранял хозяина. В этой связи вспоминается такой эпизод. Выезжая с семьей и собачкой в выходной день на природу, шеф иногда брал за компанию и мое молодое семейство. Отдыхали чаще всего в близлежащем лесном массиве, которыми богаты курганские окрестности. В один из таких выездов, дело было весной, гуляя по лесу, Гавриил Абрамович нашел подснежник. Он, кстати, среди прочих своих «мистических» способностей отличался тем, что в любых лесных экспедициях — за грибами, ягодами, цветами — был самым удачливым, находя предметов поиска больше остальных участников в тех же самых, казалось бы, местах. Так вот, найдя цветок, он обратил на это внимание моего семилетнего сына Олега. Тот подошел и попросил посмотреть цветок. Пес в это время, как обычно, держался поблизости от Гавриила Абрамовича. Шеф протянул цветок сыну, и, как только тот попытался взять его, пес с громким лаем бросился на мальчишку. Это был, конечно, «холостой» наскок, кусать людей ему не разрешалось. Но взятые на себя охранные функции бодигарда он продемонстрировал отменно.

Прожив не так много лет, песик попал под машину и погиб. Нелепая ситуация на проезжей части произошла, к сожалению, также из-за его преданности хозяину. Гавриил Абрамович и его близкие долго переживали эту потерю.

В последующем у него были и другие питомцы. Японские хины попарно и поодиночке, сиамский кот, привезенный в подарок то ли из Бирмы, то ли из Таиланда. В течение суток кот спускался на пол только для того, чтобы поесть и справить надобности. Остальное время проводил на шкафах, полках и даже на люстре, в общем — на «камышах». Некоторое время в доме жила невесть откуда взявшаяся ворона, которую шеф научил говорить. Ее лексикон составлял несколько десятков слов, причем это была весьма говорливая особа. Был у него и попугай, красавец ара, тоже, естественно, говорящий. Словом, постоянно кто-нибудь из животных жил, а некоторой твари еще и по паре.

Еще примечательно то обстоятельство, что Гавриил Абрамович обладал особым воздействием на животных, в частности, на тех же собак. Он не задумываясь заходил в любой частный двор, невзирая на наличие там собаки. Та под его взглядом и, может быть, биополем смирела, забиваясь подальше в будку. Что-то в нем немного «сверхъестественного» все-таки было.

Но вернусь к событиям начала шестидесятых. Развивались они, как и все, что было связано с этим человеком, весьма стремительно. Гавриил Абрамович после первых публикаций и выступлений приобрел в научной среде, поначалу на региональном уровне, как противников, так и сторонников. Противников, естественно, больше. Среди них были как истинные приверженцы существовавших в то время консервативных представлений о регенерации костной ткани и лечении переломов, так и те, кто делал вид, что ничего не происходит, умышленно принижая рождающееся новое направление в нашей специальности. Некоторые из них, в том числе именитые корифеи, почувствовав в душе широту илизаровской идеи, увидели в нем потенциального конкурента. Сколько их еще будет потом, противников и недоброжелателей разного уровня и калибра...

Сторонники, вероятно, раньше других увидели перспективы нового метода и заинтересовались возможными результатами. Их поначалу были единицы, затем образовался некий кружок сочувствующих чрескостному остеосинтезу и его автору — некоторые ученые Свердловского ВОСХИТО: Стецула, Фишкин, Чиненков, Ржавина, Штин, Новицкая. Это были уже достаточно опытные клиницисты и теоретики в области морфологии и гистологии. Наибольшее участие и помощь в экспериментально-теоретическом изучении и обосновании лечебных возможностей разрабатываемого метода, а также его воздействия на костную ткань в условиях компрессии оказал конечно же Стецула. Но здесь следует сделать такую оговорку. Эта помощь фактически заключалась лишь в предоставлении Илизарову возможности проведения гистолого-морфологических экспериментов в лаборатории института, которой заведовал Стецула. Дизайн и постановка исследований, весьма оригинальные по своей идее, задумывались Гавриилом Абрамовичем, а Стецула и названные сотрудники, принимая участие в том или ином экспериментальном фрагменте, корректировали механизм и технологические тонкости их проведения.

Илизаров в единственном лице физически не смог бы сделать всю эту объемную, кропотливую и затратную по времени работу по той простой причине, что именно временем в необходимом для проведения экспериментов количестве он не располагал. Ведь, несмотря на относительную близость, поездом до Свердловска 9—10 часов езды. Самолетом не налетаешься, поскольку немалую часть этих «командировок» Гавриил Абрамович оплачивал из собственного кармана. А еще в Кургане ждут пациенты, коллеги, штат которых растет, и их необходимо обучать. В этой связи участие группы свердловских ученых в проводимых экспериментах было для него, безусловно, большим подспорьем.

Надо сказать, что вопросами регенерации костной ткани именно в Свердловском ВОСХИТО занимались до этого весьма серьезно и глубоко, и в определенном смысле идея Учителя попала на благодатную почву. В библиотеке института была собрана солидная подборка литературы по этой теме. Знакомство с нею оказалось полезным для Гавриила Абрамовича, дав почву для новых идей в организации исследований и экспериментов. Их результаты обеспечили известный всему миру прорыв в этой области знаний, который в дальнейшем вылился в открытие Илизаровым двух законов биологии — влияния напряжения растяжения тканей организма на их рост и развитие и зависимости кровоснабжения опорных тканей от фактора нагрузки.

Однако не надо думать, что свердловчане занимались этими исследованиями исключительно из альтруистических соображений, отнюдь. Эксперименты по инициативе Стецулы были включены в план научно-исследовательских работ института. Сотрудники лаборатории, согласно этому плану, вели научные темы, создавая базу собственных диссертационных исследований. Многие из них защитили кандидатские и докторские диссертации задолго до «генератора» положенных в их основу идей. И немудрено — ведь они, будучи научными сотрудниками института, занимались при этом своей основной работой, а для Илизарова это был лишь один из ее разделов. Он по-прежнему был увлечен разработкой новых методик применения аппарата, обучением молодых помощников, лечением больных, делал все что мог для развития клиники. И доказывал, доказывал, доказывал... Уже в те годы сторонники Гавриила Абрамовича, видя его самоотверженный повседневный труд и преодоление, неуемное стремление к новым рубежам и успехам в своем деле, отнюдь не в шутку считали его достойным боевой награды, как минимум, медали «За отвагу».

Как я уже говорил, курганские власти относились к Илизарову в те годы достаточно благосклонно. Но это не значит, что они только и размышляли над тем, как бы посодействовать «кудеснику» ортопедии. Обстановка в стране была сложной, развитие экономики и хозяйства требовало огромных вложений и затрат. Масштаб работ был колоссальным, средств на все конечно же не хватало. Надо понимать, что у областных чиновников (особенно тех, кто ответственно относился к работе) головы побаливали и без Илизарова. Но процессы и проблемы, не касающиеся главного его дела, как я уже говорил, мало беспокоили Гавриила Абрамовича. Он упорно двигал свое детище, пробивая развитие новой клинической базы. Меня, тогда еще молодого человека, воспитанного в духе социалистической идеи, удивляла такая безудержная напористость. Конечно, думал я, и он по-своему прав, но во власти и без него знают очередность решения стоящих проблем.

Позже я понял, что это и есть одна из особенностей характера делового человека в хорошем понимании этого слова. Илизаров мыслил глобальными величинами. По большому счету, он продвигал дело большой медико-социальной значимости в масштабе всей страны. Здоровье нации — главное богатство государства. Поэтому лечение людей, возвращение им здоровья рассматривалось им как самая неотложная задача.

К пониманию этой истины цивилизованные народы и страны пришли давно. Уже в то время они расходовали на эти цели серьезные бюджетные ассигнования. Кроме того, мощный частный сектор здравоохранения вносил свою лепту в борьбу за здоровье нации. В этих государствах, скрупулезно просчитывавших каждый бюджетный шиллинг, марку или риал, давно поняли, что здоровый человек социально более стабилен и с большей отдачей участвует в общественных процессах.

Но у России, как известно, свой путь. Здесь ценности и сегодня весьма своеобразны. Жизнь и здоровье людей были и остаются, к сожалению, отнюдь не главными приоритетами, несмотря на проводимые шумные кампании. И тогда, в советский период, важнее были индустриализация, подъем сельского хозяйства, развитие оборонки и армии, космос. Ради идеологических штампов и лозунгов поступались истинными ценностями. В Волгограде, например, на строительство колоссального скульптурного ансамбля на Мамаевом кургане около десяти лет работали все производящие железобетон предприятия. Естественно, в ущерб строительству жилья, больниц и школ. И только после торжественного пуска мемориала, приуроченного к 50-летию Октября (почему, собственно, так и спешили), строительные мощности заработали по прямому назначению. Кощунственно было бы думать, что этот мемориал в честь победы в величайшем сражении Второй мировой войны строить было не нужно. Но обязательно ли такими темпами, отодвигавшими финансирование не менее важных отраслей жизни? Медицина, в частности, оставалась, как, впрочем, и сегодня, где-то в самом хвосте бюджетных статей расходов. «Остаточный принцип финансирования» — очень меткая и разоблачающая красивые слова о заботе государства фраза. И Илизарова это совершенно не устраивало, он действовал вопреки государственной машине, добавляя чиновникам головной боли.

Приведу в этой связи еще один пример твердости его характера и, пожалуй, гражданской смелости. В шестидесятые годы в больницах и роддомах страны «свирепствовал» стафилококк. Борьба с ним шла упорно, с переменным успехом, но возможности медиков были ограничены. Среди прочих причин, в том числе необоснованно широкого применения пенициллина и других антибиотиков, распространению инфекции способствовало и слабое материально-техническое оснащение стационаров. Они были переполнены, не обеспечены твердым и мягким инвентарем, недоставало современных санитарно-гигиенических средств обработки и многого другого. Сколько жизней унес этот гнусный микроб...

Не обошла проблема и стационар нашего госпиталя. И так случилось, что почти одновременно от стафилококкового сепсиса погибли один за другим трое пациентов. Относительно молодых еще людей, которым бы жить да жить. Это переполнило чашу терпения Илизарова. Он, собран во внушительных размеров саквояж рвано-штопаное белье и пижамы пациентов, пошел в обком партии. К первому секретарю обкома он буквально прорвался через опешивших от такого натиска милиционеров и в кабинете чиновника вывалил тряпье на пол в качестве вещественного доказательства безобразного снабжения больницы... Каково? Те, кто помнят советские порядки, хорошо поймут цену и смелость этого поступка.

Надо сказать, что мгновенной реакции властей, ни отрицательной, ни позитивной, за тем визитом не последовало. Но он однозначно внес свою лепту в изменение отношения обкома к Гавриилу Абрамовичу и возглавляемому им лечебному учреждению. Местная власть, в первую очередь в лице председателя областного комитета по здравоохранению Рокиной, стала все чаще прислушиваться к его мнению и запросам. Играли в этом свою роль и вполне прозаические причины. Жизнь есть жизнь, в ней есть личная дружба, благодарность вылеченных пациентов, среди которых были и власти предержащие и просто известные в стране люди разных профессий. Последнее обстоятельство, как известно, сыграло в судьбе Учителя весьма важную роль. А что касается дружбы, то в числе его немногочисленных близких друзей был, например, секретарь обкома партии по идеологии Павел Матвеев. Это при том, между прочим, что сам Гавриил Абрамович тогда и долгие годы потом оставался беспартийным. Все попытки партактива области обратить его в коммунистическую религию натыкались на упорные отговорки типа «не созрел духовно», «не готов теоретически» и т. п.

В партию он вступил лишь в середине семидесятых годов, уже будучи директором КНИИЭКОТа. Вступил, естественно, не без нажима властей и опять же с целью способствовать скорейшему развитию института.

Итак, популярность Илизарова растет. Он все более известен в среде страждущих, к его работе увеличивается интерес как научных работников, так и рядовых врачей, наслышанных о его успехах. На базе отделения госпиталя организованы курсы стажировки специалистов. Начали приезжать первые курсанты из разных городов страны — от Калининграда до Хабаровска и Владивостока. Их вначале было немного, но ехали на учебу действительно заинтересованные хирурги. Теоретические занятия с ними вел сам Гавриил Абрамович. Для этого в госпитале выделено помещение, по эскизам шефа созданы наглядные пособия — большие фанерные стенды с рисунками и схемами проведения спиц и монтажа компоновок аппарата. В проведении практической части учебы — клинических разборов пациентов, обходов, манипуляций с аппаратом, операций — помогаем ему мы, молодые ученики. А кто же это, собственно, мы? Первая пятерка в хронологическом порядке — Валя Грачева, Толя Девятов, Лера Трохова, Лида Пермякова (Попова в последующем) и ваш покорный слуга, оказавшийся первым среди них. Столь большое число работающих врачей в 60-коечном отделении — шестеро нас и еще Бронислава Павловна, переведенная в разряд детских ортопедов, — стало возможным благодаря росту популярности службы и ее руководителя. Создавались реальные предпосылки и перспектива трансформации ее в научно-исследовательскую структуру. А это новый уровень работы, он требует подготовленных кадров. Вот нас и готовят.

Вопрос о необходимости создания в Кургане подобного учреждения Гавриил Абрамович поднимает на всех уровнях и при каждом удобном случае. Использует официальные и неофициальные каналы для доведения такой идеи до Минздрава и Совмина. Всякий раз коллектив в поте лица трудится над ее обоснованием. А тем временем шеф напряженно работает над завершением экспериментально-теоретического раздела исследований в Свердловском ВОСХИТО. Оригинальность и новизна разработок и достигнутых результатов привлекает на его сторону практически все руководство института, информация о разрабатываемом им методе направляется в министерство. Параллельно туда же поступают поддерживающие его проект сигналы от руководства Курганской области.

Идет 1963 год. Клиника располагается еще в госпитале, но уже подготовлена программа курсов стажировки, наша молодая когорта учеников жадно впитывает его идею, шеф провел немало теоретических изысканий в Свердловске и наработал весомый клинический материал. Он берет творческий отпуск на четыре месяца для написания диссертационного труда. Это время он проводит в основном на базе ВОСХИТО, наведывается в Москву, Ленинград, занимается дома. Но дело не идет... Первая попытка, о которой он неохотно будет упоминать, оказалась преждевременной. Гавриил Абрамович меняет свое решение — откладывает диссертацию «до лучших времен», как он любил говорить. Что явилось причиной такой осечки?

Думаю, сыграли свою роль несколько факторов. Главный из них — ему не хватало масштаба полученных данных. Он видел массу нереализованных возможностей своего аппарата, представлял широкие перспективы дальнейшего изучения процессов костеобразования. Он чувствовал, что еще рано обобщать, рано делать выводы и давать рекомендации. Нужны дальнейшие исследования, глубокие, разносторонне выполненные в условиях более оснащенной экпериментально-исследовательской базы. Необходимо накопить разнородные клинические наблюдения, испытать и обосновать пока не изученные биомеханические аспекты компоновки и схемы аппарата применительно ко всем сегментам человеческого тела. Словом, требовалось неопровержимо и солидно доказать преимущества чрескостного остеосинтеза перед традиционными лечебными методами.

И он отказался от выхода на защиту диссертации, точнее — отложил вопрос. Как показали дальнейшие события, это было прозорливым решением. Тогда он с нарастающим темпом продолжил работу в избранном направлении. А ведь в случае провала диссертации шеф столкнулся бы с еще более сложными для себя условиями. Без сомнения, он продолжил бы трудиться, но с гораздо большими затратами и усилиями, начав как бы с нулевой точки.

Как я сказал, он вернулся к своим занятиям с удвоенной энергией. В это время шла работа над адаптацией аппарата для решения задач по удлинению бедра и плеча. Намучились мы с ними, помню, особенно с бедром. Если для монтажа верхней опоры на плече вполне подходили имевшиеся стандартные детали, а точнее, полукольцо с неким усовершенствованием в виде консольных приставок специальной формы, то на бедре этот вариант совершенно не работал. Габариты сегмента здесь таковы, что самое большое из имевшихся тогда полуколец оказалось недостаточным даже для пациента среднего телосложения, не говоря о крупных субъектах. Более того, до этого мы пользовались стандартными спицами Киршнера, предложенными автором еще в прошлом веке для скелетного вытяжения. Спицы выпускались повсеместно одного размера: диаметр 1,5 мм, длина — 15 см. Для плеча и голени вполне достаточные размеры, но для уровня вертельной области бедра их длины оказалось маловато. Заказали спицы вдвое длиннее — для крупного или полного пациента все равно маловато. Увеличили размер до 40 см — хватило по длине, но потеряли в жесткости фиксации натянутой спицы из-за относительно малого ее диаметра. Спица прогибалась даже при небольших поперечно направленных усилиях. Увеличили диаметр спицы сначала до 1,8 мм, а позже — до 2 мм, и жесткость фиксации существенно возросла.

Но как следует проводить спицы через такой большой массив мягких тканей, богатый крупными сосудисто-нервными образованиями? Долго решали эту проблему, в том числе на препаратах бедра. На анализе тех или иных возникавших в клинике осложнений делали выводы о мерах по их профилактике. Стали создавать алгоритм перемещения мягких тканей перед проведением спицы в той или иной области. В частности, пришли к выводу о необходимости соответствующим образом сгибать и разгибать коленный сустав во время проведения спиц через нижнюю треть бедра для профилактики прорезывания мягких тканей при разработке движений. Решалась масса других тактико-технических вопросов. Например, конфигурация проксимальной опоры — какой все-таки она должна быть? В результате размышлений Гавриил Абрамович предложил дизайн опоры, который и ныне наиболее часто применим, — дуга в 1/2 окружности от 3 до 4 см шириной, сечением 5 мм. Поначалу спицезажимы для нее представляли собою ползуны, перемещавшиеся в специальных прорезях по центру всей ее длины. Позже дуга приняла окончательный вид, сменив прорезь на большое число отверстий под стандартные спицезажимы. И это была целая эпопея длиной года в полтора-два.

Кстати следует сказать о том, каким образом изготавливались детали аппаратов, использовавшиеся тогда в работе. Долгое время — примитивным, кустарным практически способом. Специального их производства тогда и в помине не было. Гудермесский завод медоборудования начал их выпуск примерно с 1968 года, со времени организации проблемной лаборатории, а опытное производство при институте появилось и вовсе лишь в 1976 году. Лет за пять до гудермесского детали производил маленький заводик в Подмосковье, в Красногорске, по-моему. На этом «гиганте» отечественного приборостроения, размещавшемся в здании церкви, Илизарову удалось пробить мелкосерийное, «богоугодное» в прямом смысле слова производство аппаратов. А до этого на самом начальном этапе внедрения детали аппарата несколько лет практически на общественных началах делали три слесаря-инструментальщика. Их имена и фамилии известны — Григорий Николаев, Николай Рукавишников и Иван Калачев. Честь им и хвала.

Несмотря на растущее число оперируемых пациентов, аппаратов тем не менее хватало. В первую очередь благодаря тому, что имеется возможность применять их многократно. Это обстоятельство, между прочим, и сегодня обеспечивает ощутимое снижение стоимости всего лечебного процесса с применением аппарата. Ведь погружные конструкции для остеосинтеза — стержни и пластины, особенно современные, являются одноразовыми. Стоят они недешево, увеличивая на треть, а то и вдвое общие затраты на лечение. В то же время при применении многоразовых деталей аппарата амортизационные отчисления за них не превышают нескольких процентов общих расходов, увеличивая тем самым рентабельность лечения. Высокая экономичность — одно из неоспоримых преимуществ аппаратного метода лечения, зачастую умышленно замалчиваемое сторонниками иных средств оперативного лечения. Но это к слову.

К «госпитальному» периоду работы относится один немаловажный момент в развитии метода, который удачно вписывается в упомянутую иронию ленинградского профессора по поводу главного тормоза этого развития. Между прочим, уж поскольку эта шутка для людей близкого шефу круга не секрет, назову ее автора — профессор Анатолий Дмитриевич Ли. Блестящий эрудит, грамотный специалист, он в течение десяти лет имел самое непосредственное отношение к Илизарову и его детищу. Придя в КНИИЭКОТ, Ли занимал посты заместителя директора по научной работе, затем заведующего кафедрой усовершенствования врачей.

А момент был связан с очередным отъездом шефа в Свердловск, где он надолго задержался в лаборатории, ставя один из экспериментов. Перед отъездом он прооперировал женщину лет пятидесяти с тяжелым артрозом коленного сустава туберкулезной природы. По отработанной тогда методике он произвел ей компрессионный артродез сустава, применив аппарат из двух кольцевых опор. Отмечу, что к тому времени он принципиально считал, что именно аппаратом из двух колец, заявленным в его авторском свидетельстве, можно добиться результата в решении практически любой клинической задачи. Других компоновок не признавал и слышать о них категорически не хотел. Наблюдать за пациенткой в свое отсутствие он поручил нам с Анатолием Девятовым.

Послеоперационный период у нее протекал поначалу без особенностей. Однако примерно к средине третьей недели больная стала жаловаться на нарастающие боли в области спиц и оперированного сустава. Произведя рентгенограмму, мы обнаружили, что тонкие полуторамиллиметровые спицы из-за выраженного остеопороза и остеолиза «прорезали» окружающую костную ткань. По этой причине стабильность фиксации в аппарате снизилась. Требовалось что-то предпринять для ее усиления. Наши попытки увеличить компрессию в аппарате сближением колец к успеху не привели: податливая метафизарная кость продолжала прорезываться тонкими спицами, особенно на голени. Как помочь пациентке? Нам приходит идея наложить на голень ниже имевшейся еще одну опору с проведением спиц на уровне более прочного диафиза кости, что и было сделано. Еще раз усилив компрессию между кольцом на бедре и системой опор на голени, мы добились поставленной цели — больная отметила исчезновение болей, начала постепенно увеличивать нагрузку на ногу. Мы с Анатолием поздравили друг друга с успехом.

Но к тому моменту из Свердловска вернулся Гавриил Абрамович. Увидев на обходе необычную компоновку аппарата, грозно зашевелил усами. После обхода вызвал нас в свой кабинет, где мы получили взбучку, словно невероятно проштрафились. Как мы могли отойти от «золотого» двухкольцевого стандарта при артродезе колена? Можно ли так искажать чистоту метода, предложенного учителем? Стоит отлучиться ненадолго, и пошло-поехало... И далее в том же духе. Правда, назавтра, успокоившись, он показал нам формулу своего изобретения, где присутствовала фраза о возможности изменения числа опор при наложении устройства на конечность. Так вот, оказывается, в чем была наша вина — мы, по его мнению, посягнули на его авторское право! однако нам, готовым лечь на амбразуру за своего «батяню», и в голову не могла прийти такая крамольная мысль — хоть сколько-нибудь претендовать на святая святых — приоритет Учителя. Скажу больше. В последующем с развитием и универсализацией метода нарастало число защищаемых патентами методик чрескостного остеосинтеза, то есть тактико-технических способов решения тех или иных лечебных задач. В их появлении близкое окружение Учителя, в том числе и автор этих записок, играло не последнюю роль, в ряде случаев прямо подавая оригинальную идею. Однако долгое время всячески стремясь повысить его авторитет в научной среде для более успешного продвижения дела, мы упорно отказывались от предложений шефа быть соавторами этих изобретений. Нет, ну что Вы, Гавриил Абрамович, нам-то это зачем? Да и что такого мы сделали в этом патенте?

В результате число изобретений Учителя довольно быстро росло, в то время как у каждого из нас к организации КНИИЭКОТ было лишь по одному-двум патентам в соавторстве с ним. Это не жалоба и нисколько не обида. Скажу сейчас и повторю сколько угодно раз впредь — у меня нет обиды на Учителя, несмотря на сложности и определенные шероховатости наших взаимоотношений в конце 70-х годов и мой уход от него. Я слишком многим обязан этому человеку. Но описанные обстоятельства, как и все другие события в этой книге — исторические факты, которые я и ставил своей целью изложить для создания максимально полного образа этого ученого и человека.

А случай с третьей кольцевой опорой при артродезе был конструктивно проанализирован Гавриилом Абрамовичем, после чего усовершенствование компоновок и внедрение новых комплектующих деталей к аппарату пошли быстрыми темпами. Здесь надо сказать о его способности критически наблюдать и вообще об особой наблюдательности шефа. Там, где нам виделись лишь очевидные факты, он видел скрытые перспективы. Очень показательна в этом смысле история появления одной из весьма оригинальных методик удлинения сегментов конечностей у детей — дистракционного эпифизеолиза. Сегодня описываемая методика утеряла свою актуальность, но тем не менее остается чрезвычайно своеобразной.

В моем отделении проводилось заурядное к тому времени удлинение голени подростку по поводу укорочения ее после полиомиелита. На контрольном рентгеновском снимке примерно через месяц дистракции было обнаружено, что остетомия в нижней трети малоберцовой кости оказалась неполной и, несмотря на удлинение, расхождения отломков в зоне ее пересечения не обнаруживалось. Одновременно из-за продолжавшихся дистракционных усилий произошел отрыв головки малоберцовой кости, фиксированной одной из спиц верхнего кольца, от тела кости по ростковой зоне. Такое повреждение, согласно классификации травм и переломов костей, называется эпифизеолиз головки малоберцовой кости. Причем между головкой и телом кости просматривалась слабая тень вновь формирующегося регенерата.

Фактически это было первое отмеченное нами осложнение методики. Ничем особым оно практически не угрожало, разве что возможным влиянием на функцию зоны роста. Однако Гавриил Абрамович, глядя на снимок с хитрецой, несколько раз переспросил нас, что необычного мы там видим. А мы, откровенно говоря, с недоумением и досадой «почесывали затылки».

Наконец в глазах шефа сверкнул озорной огонек и он весь как-то встрепенулся.

— Это же принципиально новая методика удлинения, коллеги! — зашевелив усами, произнес он. Мы даже опешили немного. Вместо ожидаемого укора — эврика?! — А что если детям не производить пересечения костей для удлинения, а бескровно, практически атравматично в аппарате осуществлять контролируемый эпифизеолиз зон роста костей? Ведь посмотрите на снимок — в промежутке между эпифизом и телом малоберцовой кости явно заметен новообразующийся костный регенерат! — пояснил он.

Такого поворота событий не ожидал никто. Потому что никто не попытался конструктивно проанализировать встретившийся факт. Лишь шеф умел смотреть на вещи таким проникновенным взглядом. Эту его способность иначе как феноменальной не назовешь.

В последующем, уже в бытность в Кургане проблемной лаборатории ВОСХИТО, в «эксперименте» (так коротко между нами назывался отдел изучения компрессии и дистракции, руководимый Василием Ледяевым) были проведены клинико-морфологические исследования предложенной им «бескровной» методики удлинения на животных. Замечу, что термин «бескровный» является условным. Он был введен в лексикон чрескостного остеосинтеза за некоторое время до этих событий при разработке и описании методик лечения псевдоартрозов костей. Применялся термин в тех случаях, когда для достижения сращения не требовалось разреза мягких тканей и обработки костей. И хотя при этом из-за проведения спиц через ткани минимальной кровопотери избежать не удавалось, он тем не менее использовался в противовес так называемым «кровавым» методикам, то есть сопровождающимся разрезом тканей и некоторой реальной кровопотерей. Терминология эта используется в чрескостном остеосинтезе и сегодня.

Так вот, проведенные в «эксперименте» исследования показали, что контролируемый дистракционный эпифизеолиз как метод удлинения сегментов конечностей у детей и подростков с незавершенным ростом скелета вполне правомочен. При одинаковой эффективности с классической методикой удлинения он оказался очевидно менее травматичным, поскольку лишен оперативного приема пересечения костей, и менее рискованным. Изучение его влияния на функцию ростковой зоны в отдаленные сроки наблюдения какого-либо отрицательного эффекта не обнаружило — рост кости в физарной пластинке продолжался как обычно. Эти данные после клинической апробации, позволившей уточнить некоторые технические детали и нюансы, явились основанием для рекомендации ее в широкую практику.

Надо признаться, что в реальности дистракционный эпифизеолиз оказался не столь «безоблачной» методикой, как, может быть, этого хотелось шефу и нам. Главным ее недостатком была острая болезненность в момент наступления самого эпифизеолиза, чему предшествовал нарастающий болевой синдром в процессе проводимой дистракции. Проще говоря, ребенок начинал испытывать боль примерно с третьих суток удлинения. Болевой синдром, несмотря на применение аналгетиков, нарастал, лишая пациента сна и аппетита. К 5-6-м суткам происходила кульминация — наступал эпифизеолиз. Пропустить его было невозможно — происходил приглушенный щелчок, иногда слышимый даже окружающим, и ребенок нередко вскрикивал от боли. Дистракцию сразу после этого необходимо было прекращать, часто даже сбрасывать напряжение растяжения в системе «кость-аппарат». Для купирования болей пациенту назначались сильнодействующие аналгетики. Затем, на следующий день или через день после этого момента удлинение проводилось по обычным принципам.

Оценивая плюсы и минусы этой и обычной методик удлинения костей конечностей на основе большого собственного опыта, я постепенно отказался от применения эпифизеолиза — главным образом, из жалости к детишкам. Трудно спокойно смотреть на их мучения в начальной фазе его проведения и особенно после наступления разрыва зоны роста. Да и не так уж она и безопасна оказалась. Дело в том, что в момент эпифизеолиза происходит существенное и почти мгновенное удлинение сегмента на несколько миллиметров. При этом мягкотканые структуры, в том числе и нервные стволы, чаще всего малоберцовый нерв, форсированно растягиваются. В результате в них, по-видимому, возникают ишемические внутристволовые расстройства, что иногда приводило к преходящему в большинстве случаев парезу пострадавшего нерва. А учитывая, что процент неврологических осложнений и при обычном удлинении минимален, но столь выраженной болезненности последнее не вызывает, я сделал для себя соответствующий вывод. Это личный взгляд на вопрос, без рекомендаций следовать моему примеру.

Но вернусь к работе в госпитале. Мы продолжали активно трудиться, развивая варианты компоновок и методики применения аппарата. Я употребил здесь местоимение «мы» не случайно. К тому времени наш молодежный ученический коллектив, пополнившийся, кстати, еще одним доктором — Николаем Смелышевым, толковым и хватким молодым хирургом, начал становиться органичным «придатком» Учителя. Нет, мы еще не стали близкими соратниками, но сподвижничество уже было главным мотивом и стимулом наших действий и устремлений. Здесь позволю себе небольшое филологическое отступление.

Между словами «соратник» и «сподвижник» с точки зрения этимологии существует определенная разница. Первое происходит от немецкого глагола reten (ратовать) — спасать, выручать, освобождать — и означает, по определению В. И. Даля, «товарищ, ратующий за одно и то же дело», иначе говоря, борец за общее дело. Второе — «сподвижник» — замечательное понятие, существующее, вероятно, только в русском языке. По определению того же В. И. Даля оно происходит от старорусского глагола «сподвизати» и означает «одушевлять, ободрять кого-л. на какую-то деятельность, соусердствовать в этом». Этого слова в словаре ни одного из наиболее распространенных европейских языков не обнаруживается. Следуя далевскому токованию этих понятий, я посчитал для себя возможным и правильным отнести нас, первых учеников Гавриила Абрамовича, именно к категории сподвижников, поскольку с полной ответственностью могу сказать: каждый из нас тогда уже и долгие последующие годы соусердствовал Учителю в его работе, болел за это душой. Она, душа эта, и сейчас еще не успокоилась...

К 1965 году службе стало очевидно тесно размещаться на площадях шестидесятикоечного отделения довоенного здания госпиталя. Очередь пациентов выросла более чем на год вперед. Они умоляли приблизить госпитализацию, требовали, писали жалобы на ГАИ. Причем часть жаловавшихся писала во властные инстанции весьма высокого уровня. Этот поток жалоб, однако, работал скорее на шефа, нежели против него. При попытке выяснить ситуацию по возможным срокам госпитализации того или иного пациента контролеры сталкивались с фактом критической нехватки коек для лечения всех нуждающихся. При этом сам Гавриил Абрамович по возможности предпринимал контрнаступательные действия, тщательно их продумывая. Он писал, ездил, доказывал и требовал, продолжая при этом оперировать и заниматься экспериментальными научными исследованиями. И дело наконец сдвинулось с мертвой точки. В поселке Рябково, тогда «одноэтажном» пригороде кургана, в построенной недавно современной городской больнице № 2 для возглавляемой Гавриилом Абрамовичем службы решением обкома и облисполкома было выделено 90 коек.

Тут бы выразиться примерно такой фразой:

«Наступал новый важный этап в жизни Учителя и развитии его метода». Но на самом деле, вероятнее всего, ни сам он, ни уж определенно те, кто шел рядом под его руководством, не задумывались тогда о какой-либо эпохальности такого рода перемен. Воспринимались они, конечно, с радостью и известной долей гордости за достигнутый успех, но не более того. А в конечном счете рассматривались как некий аванс, который предстоит отработать еще более напряженными усилиями и новыми достижениями. Но об этом в следующей главе.

Завершая же повествование о работе на базе госпиталя, хочется сказать следующее. Хорошее было время. В том смысле, что все, включая Учителя, были молоды, все было еще впереди и на плечах не было того груза забот и ответственности, который лег на них со временем. В эти годы я начал пристально присматриваться к Илизарову как врачу и руководителю, его отношению к работе, своей идее, пациентам и коллегам. Начал кое-что понимать в его поведении и внутреннем мире, в его порывах и устремлениях. Конечно, тогда я не мог еще задумываться о масштабности его личности и внедряемого им дела. Но уже в госпитале мне стало ясно: мой отчасти случайный выбор профессии, приведший к знакомству с этим человеком, — огромная удача, потому что и работа, и постоянный контакт с ним приносили мне глубокое удовлетворение и, больше того, ощущение счастья. Признаюсь, что долгое время по приезде меня посещала ностальгия по родному Волгограду, возникали мимолетные мысли о возвращении. Но нарастающий интерес к работе под руководством Учителя, а также очевидная симпатия его ко мне гнали эти мысли прочь. Нарастало ощущение, что здесь, в Кургане, за всеми описанными событиями кроется начало абсолютно новой эпохи в нашей специальности, творец которой — Гавриил Абрамович, а я имею к этому непосредственное отношение.

Часть вторая

ПРОБЛЕМНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

Итак, состоялся переезд. Служба занимает почти два полных этажа здания. Это первый серьезный организационный успех, первый большой шаг на долгом еще пути к известному во всем мире огромному научному центру травматологии и ортопедии. «Сам» и конечно же мы, молодежь, в не меньшей степени были рады этому успеху. Выбраться, наконец, из приспособленного здания, расположенного над Транссибирской железной дорогой, беспрестанно гремящей в окна палат и служебных помещений, и расположиться во вновь построенной светлой типовой больнице — это ли не праздник. А главное, конечно, — очевидный рост, качественный скачок в организационном плане: на новой базе сформировано три клинических подразделения. Одно, полноценное шестидесятикоечное, — взрослая ортопедия и последствия травм, и два небольших — детская и гнойная ортопедии по 15 коек каждая. Заведующим первым отделением был назначен автор этих записок, вторым руководила Валентина Грачева, третьим — Валерия Трохова. Возглавлял службу, естественно, шеф, которому был выделен персональный просторный по тем меркам кабинет на первом этаже больницы. Дополнительно в штат были приняты трое новых сотрудников — Николай Стрельников, Евгений Алексеев и упоминавшийся уже Василий Ледяев.

Работа продолжилась в нарастающем темпе. Какое-то время ушло, естественно, на утряску организационных моментов, оснащение необходимым оборудованием, знакомство с коллегами из других отделений больницы и ее руководством. С последним, кстати, и знакомиться специально не пришлось — главным врачом больницы оказался тот самый Петр Родионович Доценко, который еще несколько лет назад трудился в отделении госпиталя под началом Гавриила Абрамовича. Надо сказать, что это обстоятельство оказалось вовсе не на руку их совместной работе. Илизаров, как можно, наверное, понять из предыдущего повествования, отнюдь не относился к категории добрых и мягких руководителей. При высокой требовательности к себе и радении за дело он требовал того же и от подчиненных. И Петр Доценко в бытность свою хирургом отделения госпиталя не был исключением в этом смысле. А так как уже в те годы он, по-видимому, серьезно намеревался сменить врачебную стезю на руководящую, то относился к работе далеко не по меркам шефа и старался занять независимую позицию. За что был у Илизарова отнюдь не в фаворе, чего тот и не скрывал. И вот теперь Доценко если не противодействовал Учителю открыто, то исподтишка пытался так или иначе досадить. Тем более что мы аннексировали немалую часть его «епархии» и, будучи довольно автономными, являлись в его глазах очевидным «бельмом». Словом, нашла коса на камень.

Вскоре после нашего переезда в коридоре между выделенными нам помещениями и остальными службами больницы по распоряжению Доценко был заложен проход к лестничной площадке. Более того, часть нашей мебели из отгороженного для себя коридора велел вынести на улицу. Причем стену в коридоре, как берлинскую, возвели за одну ночь. Внешне, конечно, непохоже, но стиль тот же. Это исключило для нас возможность пользоваться пассажирским лифтом и коротким путем попадать в рентген кабинет. Как же отреагировал на этот подвох ГАИ? Хорошо отдавая себе отчет в цели и причинах такого «укола», он тем не менее ответил на него веселой иронией.

— Законопатил свою норку, — примерно так прокомментировал шеф эту поспешную выходку своего недоброжелателя. Что, безусловно, вызвало смех и множество ироничных замечаний на эту тему. Горечи досады никто не почувствовал, и в итоге поставленной цели наш негостеприимный «хозяин» не достиг. Более того, этот поступок охарактеризовал его как несолидного руководителя и вполне определенным образом настроил по отношению к нему наш коллектив.

Вообще нужно сказать, реакция Илизарова на этот «пограничный» инцидент очень характерна. В трудных ситуациях Учитель никогда не выказывал даже намека на неуверенность в себе, пораженчество или меланхолию. Дух его был непоколебим, во всяком случае внешне это выглядело именно так. Безусловно, в душе он не был лишен сомнений и колебаний. Но наружу это не выпускал, держа подобные эмоции в себе. Все окружающие, за исключением самых близких людей, видели его всегда решительным, целеустремленным и уверенным.

Всем своим видом и поведением он вселял надежду в людей, делавших с ним общее дело, веривших в него. Такая поведенческая тактика руководителя, тонко продуманная, между прочим, повышала его авторитет, заставляла коллектив в случае возникновения сложностей или неудач сдержать эмоции, сплотиться и напрячь силы для их преодоления. Это был один из его психологических приемов управления подчиненными. Он четко видел вершины своих целей и умело руководил командой при покорении этих вершин.

Несколько первых лет совместной работы я так же, как и остальные, не замечал никаких проявлений даже минутной слабости шефа. Он казался мне неестественно монолитным, бесчувственным каким-то, а временами даже немного бездушным. Нет, эмоций он, конечно, не был лишен, и кавказский темперамент в нем часто просматривался. Но в ответственные моменты как будто каменел внутри. Произошла, например, очередная явная несправедливость по отношению к нему, тут бы, казалось, кипятиться нужно, эмоции через край. А он спокоен, как скала на ветру. И в ус не дует, в прямом и переносном смысле. Мне при этом он часто повторял:

— Не волнуйтесь, Анатолий Григорьевич, сегодня не поняли — завтра поймут обязательно!

Лишь спустя некоторое время, наверное, к моменту переезда во вторую горбольницу мне стали открываться истинные грани его скрытной души. Оказалось, да, собственно, и не могло быть иначе, что он испытывал те же чувства, что и любой другой человек на его месте. Но умело скрывал их практически от всех окружающих и даже близких нередко. Такой крайней степени интраверт. Тем не менее постепенно, по крупице он стал приоткрывать свои мысли, делиться некоторыми планами и соображениями. Не сокровенными, отнюдь. Такой степени доверительности Учителя я не могу себе представить и уверен, что даже от близких он держал немало тайн и секретов. Самодостаточность была составляющей его кредо. Но все-таки степень нашего взаимного доверия со временем росла.

Это происходило по той причине, что шеф стал понемногу выделять меня среди других молодых своих коллег, тем или иным способом показывая свое предпочтение. Заслуживал я того или нет, судить конечно же только ему. Но так было. О своих коллегах тех лет, ставших мне лучшими товарищами, могу сказать и еще не раз повторю только самые хорошие и теплые слова. Мне казалось тогда, что все мы одинаково талантливы, ответственны и въедливы в работе. Шеф, как показала жизнь, считал иначе. «Анатолий Каплунов сразу расположил к себе энтузиазмом, старательностью чуткостью по отношению к больным и персоналу... Каплунов хирург смелый, но не лихой» — так напишет он через несколько лет после моего отъезда из Кургана в своей книге «Октябрь в моей жизни» (1987). Именно по этой, видимо, причине он стал доверять мне наиболее ответственные, на его взгляд, направления или участки работы. Первым очевидным проявлением такого доверия стало назначение меня заведующим отделением, через которое проходила основная масса пациентов, взрослой ортопедии и последствий травм. Мне было тогда двадцать восемь лет.

Надо сказать, что подчеркнуть свое предпочтение или, напротив, неприязнь он мог очень демонстративно. Так, например, проявляя особое доверие и уважение ко мне, а в последующем и к Анатолию Девятову, обращаясь на планерке к коллективу, он произносил:

— Анатолий Григорьевич, Анатолий Андреевич и все остальные...

В то же время, если он недолюбливал кого-нибудь, то «почему-то» никак не мог запомнить фамилии, имени и отчества неудачника, даже самых простых, говоря «здесь слишком трудное словосочетание». Вовсе непрост был наш шеф в этом смысле.

А во второй городской все вновь созданные подразделения чрескостного остеосинтеза вскоре напряженно заработали, поскольку нуждающихся в лечении было хоть отбавляй. Операции, обходы, разборы больных, перевязки, перемонтаж и манипуляции с аппаратами, поликлинический прием пациентов — и все это практически без остановки. Гавриил Абрамович успевает контролировать положение дел в каждой из служб, оперирует наиболее сложных больных, ведет прием желающих попасть на лечение. А число их все растет. Активно помогают этому все чаще появляющиеся в прессе публикации об успехах курганского «кудесника». Одновременно ведется научная работа — публикуются статьи, разрабатываются новые лечебные методики, защищаемые охранными документами, ведется экспериментальная работа в Свердловске. И вдобавок ко всему шеф продолжает «пробивать» организацию проблемной лаборатории на базе своих клиник. Это представляется очевидно необходимым, поскольку невозможно учреждению с таким уровнем клинического потенциала и теоретических наработок не иметь научно-экспериментального отдела. Для изучения ситуации из Минздрава России к нам присылают главного хирурга республики Краковского, а Минзрав СССР — большой Минздрав, как их тогда отличали — направляет к нам главного хирурга Анохина. К их визитам проводится тщательная подготовка, отбираются пациенты для демонстрации и показательных операций, Гавриил Абрамович лично составляет текст демонстрационного обзорного доклада. Обоим визитерам, хирургам высокой квалификации и эрудиции, все увиденное показалось заслуживающим всяческой поддержки и развития, о чем они и доложили каждый в своем министерстве.

Логично следует новый успех. 30 декабря 1965 года на базе клинических отделений чрескостного остеосинтеза во 2-й городской больнице Кургана организована проблемная лаборатория Свердловского ВОСХИТО. Директором ее утвержден Гавриил Абрамович, не имевший к тому моменту еще ученой степени или звания. Примечательно, что практически во всех официальных источниках о жизни Илизарова и истории его центра, в том числе и в упоминавшемся юбилейном номере «Гения ортопедии», по поводу организации проблемной лаборатории звучит одна и та же фраза. «По ходатайству обкома КПСС и облисполкома... (тогда-то и там-то) организована проблемная лаборатория Свердловского ВОСХИТО». Вот так все просто, оказывается. Походатайствовал обком перед Минздравом — и нате вам готовенькую лабораторию, пожалуйста. А тот титанический объем работ, который потребовалось проделать Гавриилу Абрамовичу для этого, сотни вылеченных безнадежных больных, масса поездок, встреч, конференций и приемов при этом не в счет? В советские годы еще понятно, без этой формулировки не случилось бы ни одного сколько-нибудь заметного события. Но сегодня не стоит механически повторять те шаблоны, необходимо реально расставить акценты и определить ранжир. Ему и только ему принадлежит по праву заслуга и в организации лаборатории, и в трансформации ее в филиал Ленинградского института, и во всех дальнейших организационных достижениях. Если бы вместо обкомов и облисполкомов были другие формы власти, он, без сомнения, добился бы тех же высот и реализовал свой дар врачевания. Такой это был человек, самодостаточный талант вне времени и вне общественной формации. А. Ф. Кони очень точно выразился по этому поводу: «Только гении ощущают свою миссию в этом мире».

Следует сказать, что организация проблемной лаборатории не могла состояться без рассмотрения вопроса на коллегии Минздрава РСФСР. Примерно месяца за три до выхода соответствующего приказа Минздрава Гавриил Абрамович был вызван в Москву для участия в коллегии. Времени до назначенного срока оставалось очень немного, и он деятельно взялся подготавливать материалы для нее, привлекая всех нас к участию в этом событии. Были изготовлены новые стенды, таблицы, рисунки, подобраны слайды, демонстрирующие клинические примеры успешного лечения тяжелых форм патологии. Много времени ушло на составление текста доклада, отдельные фрагменты которого переделывались по пять-семь раз. И, забегая вперед, скажу, что уже по прилете в Москву этот текст был им еще дважды изменен. Очень тщательно и щепетильно относился он к подобным вопросам. Причем всегда, со дня моего с ним знакомства и до его завершения.

Поездка на коллегию заслуживает подробного описания. Начну с того, что за день до отлета в Москву (и за два соответственно — до коллегии), когда уже закончилась канитель организационных приготовлений, вдруг выяснилось, что Илизарову не в чем предстать перед высокой комиссией. Как уже упоминалось, одевался он до той поры достаточно просто, но в Кургане это не толковалось превратно. Сибиряки и сегодня много проще столичных снобов относятся к внешним атрибутам достатка. Однако ехать-то надо было в министерство с очень и очень серьезным и ответственным вопросом. Нельзя же при этом выглядеть простачком. Пометавшись по городу и не найдя достойного готового костюма (снабжение ведь тогда оставляло желать лучшего), решили костюм сшить. В обед примерно мы с Гавриилом Абрамовичем нагрянули в мастерскую к известному в городе портному, молдаванину Владимиру Русу. Мастерская находилась в половине маленького частного дома, вторую часть которого занимала семья Русу. Володя был пациентом Гавриила Абрамовича по госпиталю еще до моего приезда в Курган. Мучивший его остеомиелит шеф успешно и быстро излечил, за что, безусловно, пациент был ему очень признателен. Однако, услышав нашу просьбу, он поначалу опешил. «Это невузможну», — сказал через паузу мастер с заметным молдавским акцентом. Но Гавриил Абрамович попросил: «Пойми, Володя, очень нужно». И это конечно же решило дело.

Русу подсказал нам, где можно приобрести хорошую ткань, за которой помчался я, а в мастерской закипела работа. Были сняты мерки, начался раскрой подклада. После моего возвращения с костюмным материалом и одобрения его шефом мы были отпущены по своим делам. Уже за полночь Гавриил Абрамович побывал у Русу еще раз для предварительной примерки и подгонки деталей костюма. Утром, около семи, уже по пути в аэропорт мы заехали к портному за готовым изделием. В доводке костюма принимала участие, по-моему, вся семья Володи. И он получился, что называется, выше всяких похвал. Мне и сегодня кажется, что никакой другой из костюмов шефа, а среди них в основном были импортные вещи, не сидел на нем так ловко и ладно.

Весело и удовлетворенно посверкав глазами, Илизаров поблагодарил своего «кутюрье», рассчитался за работу, и мы помчались в аэропорт. Перелет до Москвы занимал тогда около шести часов из-за дозаправки в Казани. В Домодедово нас встречал клерк из министерства на фешенебельном ЗИМе. Как я говорил, мы везли с собой массу планшетов, стендов, таблиц, диапроектор, кассеты со слайдами. В Кургане все это доставила в аэропорт специальная машина, бортовой УАЗ. Для перевозки наглядного материала в Минздрав ЗИМ, несмотря на его внушительные габариты и вместимость, пришлось дважды гонять из Домодедово в центр города.

Остановились тогда в гостинице «Пекин», в довольно большом двухместном номере. Поужинав, Гавриил Абрамович предложил еще раз посмотреть текст доклада и, как я уже говорил, дважды вносил правки в отдельные его разделы. На это был потрачен остаток вечера до полуночи. Наконец легли спать. Гавриил Абрамович заснул почти мгновенно. Вообще была у него такая полезная, но необычная черта. Не то чтобы он был любителем поспать, но «отключиться», заснуть очень быстро в любых мало-мальски подходящих условиях он мог не задумываясь. Больше того, эта его способность нисколько не зависела от важности момента, ожидаемых или закончившихся событий. В тот раз, например, я заснул только под утро, перебирая варианты возможного развития событий. Ну, скажете вы, молодой человек второй раз в жизни в столице и впервые — в министерстве! Безусловно, волнительно. Но ведь и Гавриил Абрамович тогда еще не был так вхож в это учреждение, как много позже. И в его жизни это была первая коллегия Минздрава по решению чрезвычайно важного для него вопроса. А уснул как ребенок, только коснувшись головой подушки.

Одна из когорты первых учеников, Лидия Попова (Пермякова в девичестве) рассказывала мне позже о подобном случае. Они, Илизаров и Лида, отчитывались в Минздраве РСФСР о выполнении ежегодного плана научно-исследовательских работ филиала тогда уже Ленинградского НИИТО. Лида возглавляла в нем оргметодотдел. Накануне совещания, как обычно, до поздней ночи шла правка текста отчета. По какой-то причине доклад тем не менее не устроил председательствующего комиссии, и он сделал довольно едкое замечание в адрес Гавриила Абрамовича. Тот задиристо возразил, произошла острая перепалка, в которой досталось и оргметодработнице. А поскольку для нее все это было впервые — поездка в Минздрав и такой разворот событий тем более — Лида, естественно, очень взволновалась. С совещания они сразу поехали в аэропорт, быстро прошли регистрацию (через депутатский сектор, Илизаров уже тогда был депутатом областного уровня) и сели в самолет. Еще не успели взлететь, а Гавриил Абрамович, усевшись поудобнее, тут же заснул. «Как он так может?» — задавалась вопросом молодой научный сотрудник, не находя себе места от пережитого. Илизаров спокойно проспал весь перелет, в то время как она не сомкнула глаз, несмотря на практически бессонную предыдущую ночь.

Но вернусь к первой коллегии. Прибыв в министерство, Гавриил Абрамович в присущей ему манере начал с оживлением докладывать о работе, о достигнутых успехах своей службы и стоящих перед ней задачах и проблемах. Состав коллегии постепенно все более заинтересованно смотрел и слушал взволнованного докладчика. Да иначе и быть не могло — хорошо подготовленное в Кургане сообщение для каждого сколько-нибудь сведущего специалиста представляло собой в те годы если не сенсацию, то уж интерес вызывало самый живой. Настроение аудитории к концу тридцатиминутного сообщения стало кардинально положительным, большинство собравшихся готовы были аплодировать. В итоге, как известно, было принято интересующее ГАИ решение.

Итак, проблемная лаборатория Свердловского ВОСХИТО, или на нашем околопрофессиональном жаргоне — «проблемка». Научно- исследовательское учреждение, в организационном смысле формально подчиненное головному институту. Новая ступень. Правда, каких-либо перемен помимо некоего душевного пафоса, аббревиатуры «м.н.с.» (младший научный сотрудник) рядом со своими фамилиями и скромной прибавки к зарплате мы, молодежь, практически не почувствовали. Да и в положении шефа особых внешних сдвигов не наблюдалось. Разве что облисполкомом ему выделена служебная черная «Волга ГАЗ-21» с персональным шофером. Уже кое-что. Но это антураж. А в подтексте, в стратегии развития своего дела эта ступень нужна Учителю для новых шагов. Потенциал метода настолько очевиден для него, перспективы так велики, что рамками какой-то «проблемки» их никак не ограничить. Как минимум, филиал центрального НИИ, лучше всего Ленинградского, а в идеале — самостоятельный научно-исследовательский институт. Если абстрагироваться от конкретной личности автора аппарата и метода, то нарисованная его фантазией перспективная картина кажется немного ирреалистичной. В каком-то захолустье, затерянном в лесах Зауралья двухсотпятидесятитысячном городке организовать научно-исследовательский институт по изучению одного аппарата для сращивания костей — близко к абсурду. Но это если забыть о роли Личности в истории. Здесь еще раз приходит в голову лейтмотив написания этой книги — настоящие Личности не должны и не могут быть забыты, ибо они переворачивают наши косные представления о жизни и ее законах, они делают историю. И к тому же не место человека красит...

Лаборатория поначалу организационно сохраняет прежнюю структуру клинических отделений, но, согласно статусу научного учреждения, ей придается экспериментальная лаборатория, или, как было принято говорить между нами, — эксперимент. Громко звучит, хотя на деле это поначалу выглядит наскоро выстроенным на территории больницы виварием на 25 или 30 животных, собак «дворянских» пород. Эту лабораторию возглавил Василий Ледяев, параллельно на полставки подрабатывавший в руководимой мною взрослой ортопедии. В штаты лаборатории, расширенные в сравнении с прежними за счет ставок тех самых м.н.с., принимаются новые кадры. Среди пришедших хирургов Борис Константинов, Лен Шпаер, Владимир Сафонов, Владимир Дегтярев и другие. На завершающем этапе работы лаборатории в ее коллектив принят новый молодой коллега, доктор из Юргамышского района Курганской области Владимир Шевцов, нынешний генеральный директор Курганского научного центра. Коллектив расширяется за счет вспомогательных служб — анестезиологов, ЛФК, операционно-перевязочного блока. Вновь принятые кадры активно вовлекаются в работу, участвуют в создании все новых и новых лечебных методик. В последующем с учетом роста специфики методик в зависимости от имеющейся патологии, а также в связи с дифференцировкой и углублением исследований их эффективности структура клинических баз реорганизуется. Коечный фонд растет, создаются ортопедия детская и взрослая по 40 коек, руководители В. Грачева и А. Каплунов, травматология на 30 коек под началом А. Девятова, гнойное отделение на 20 коек возглавляет В. Трохова. Экспериментальной лабораторией по-прежнему руководит В. Ледяев.

А что же шеф? Он наконец приходит к пониманию того, что созрела возможность защиты диссертации. Накоплен более чем солидный клинический материал, насчитывающий не менее полутора тысяч наблюдений. Проведена масса экспериментов и лабораторно-гистологических исследований на базе ВОСХИТО и собственной экспериментальной лаборатории, начато их внедрение в клинике. Опубликовано несколько десятков серьезных научных работ, не говоря уже о накопленных литературных источниках по теме. Остается все это обобщить и подытожить. И Гавриил Абрамович принимается за работу. Но как совместить ее с массой текущих дел и забот в лаборатории, отвлекающих по мелочам, требующих драгоценного времени? Ему приходится все больше такого рода рутинной работы перекладывать на плечи подчиненных. Тем более что и они уже не те «птенцы», что были, придя под его начало. Первые из них сами уже широко и успешно оперируют, хорошо подготовлены теоретически, выказывают явные задатки неплохих организаторов.

Их энергичное участие в развитии дела, в становлении лаборатории, подготовке вновь прибывающих кадров позволяет Учителю делать небольшие «перекуры» в бешеном темпе его рабочего графика и уделять необходимое время написанию диссертации. Часто в этой связи он бывает в библиотеках Москвы и Ленинграда. Но главным образом подготовку работы к защите проводит конечно же в головном учреждении — Свердловском ВОСХИТО. Здесь он уже настолько «свой», настолько знаком ему коллектив, в большинстве своем поддерживающий его, что институт становится базой написания работы. В ее оформлении активную помощь ему оказывают все те же доктора меднаук Стецула и Фишкин. И это совершенно естественно, ведь столько лет совместной работы, общие разделы исследований позволяют Гавриилу Абрамовичу свободно использовать наработанный материал. На этот раз он глубоко продумал план диссертационного исследования, обогатил его интереснейшим экспериментально-морфологическим разделом, избрал из солидного уже к тому моменту списка клинических наблюдений наиболее показательные и очевидные в смысле эффективности защищаемого проекта. И если к каждому рутинному документу, связанному с профессией, он относился более чем внимательно, то к данным и фактам диссертации был беспощадно притязателен. Сроки фиксации, характеристика новообразующегося регенерата, перемены функциональных возможностей оперированных сегментов и конечностей документировались и анализировались чрезвычайно педантично и скрупулезно. Все свидетельствовало о революционном характере новации, и главными были конечно же практические результаты — здоровье людей, восстановленное в кратчайшие сроки.

Имея из ныне здравствующих коллег самый продолжительный личный опыт повседневного применения чрескостного остеосинтеза, позволю себе здесь немного поразмышлять над динамикой результатов лечения. Применяя аппарат уже около 50 лет, сначала под руководством Учителя, а в последующем самостоятельно, прооперировав не менее 10 тысяч пациентов с самыми различными видами ортопедотравматологической патологии, я все более огорчаюсь получаемыми результатами. Последние полтора десятилетия — особенно. Нет, не подумайте, что я хоть на йоту разочаровался в методе чрескостного остеосинтеза, отнюдь. Несмотря на бурное развитие новых лечебных технологий, в ряде вопросов вытеснивших аппарат из того или иного сегмента решаемых задач, потенциал его далеко не исчерпан. В большом числе клинических ситуаций замена ему найдется очень и очень нескоро. А огорчает вот что.

Существенно увеличились сроки фиксации в аппарате, иными словами, сроки сращения костей. Объективно причисляя себя к высококвалифицированным специалистам в этом разделе нашей специальности, я придерживаюсь сам и, надеюсь, привил своим ученикам манеру педантичности в реализации методик остеосинтеза. Манеру Учителя — все делать пунктуально, строго в соответствии с требованиями и стандартами методики. Кстати, именно отсутствием такой установки к применению аппарата объясняется, по-моему, «неустойчивое» отношение к нему в среде отечественных (именно отечественных) коллег. Мы, русские, «немножко» грешим вольным отношением к исполнению своих профессиональных обязанностей, что ни для кого не секрет и притча во многих иностранных языцех. У зарубежных коллег, привыкших к четкому исполнению инструкций и методик, аппарат не находит широкого распространения по ряду финансово-экономических и социальных соображений, его лечебная эффективность их в большинстве вполне устраивает.

Но даже при квалифицированно-педантичном проведении чрескостного остеосинтеза с годами стало очевидным увеличение средних сроков сращения костей. Об этом свидетельствует не только собственный опыт, но и данные других авторов, применяющих аппарат. В чем же причина таких перемен? Анализ ситуации приводит к следующей версии ответа. Оговорюсь, это гипотетическая, не проверенная специальными исследованиями версия. Итак, Гавриил Абрамович начал применять аппарат в 50-е годы прошлого века. При этом он оказывал помощь людям, родившимся соответственно еще раньше, в 1910—1930 годах. Население страны в те уже далекие годы прирастало в естественном плане довольно медленно, несмотря на высокую рождаемость. Причина тому — высокая смертность, особенно детская. Из рождавшихся в средней российской семье 6—9 детей до совершеннолетия доживали, как правило, двое-трое. Но это были наиболее крепкие и здоровые в биологическом смысле люди. С учетом состояния здравоохранения и действия других социальных факторов популяция россиян развивалась фактически по закону естественного отбора — выживал сильнейший. Именно этих «сильнейших» и довелось Илизарову и нам, его ученикам, лечить в первые 15—20 лет применения аппарата. Именно у них и наблюдались короткие сроки сращения костей. Ведь, отвлекаясь от морально-этических соображений, можно сказать, что генотип и потенции тканей организма этих людей формировались по сути в тех же условиях, что и у экспериментальных животных. Не потому ли в те годы сроки сращения в эксперименте и в клинике мало чем отличались?

Но шло время, и лечиться стали новые поколения людей, родившихся уже в 50-е годы и позже. С этим периодом, мне представляется, связан принципиальный рубеж в развитии отечественного здравоохранения. К концу 50-х годов оно сформировалось структурно и технически по сегодняшнему образцу, существенно повлияв на демографические процессы в стране. Особенно это стало очевидным в 60—70-х годах, когда благодаря новым организационным и научным достижениям неонатология и педиатрия вышли на качественно новый уровень. Именно с этими же годами и ассоциируется серьезный демографический взрыв, быстрый рост населения страны. А ведь рождаемость сократилась принципиально, до 2—3 детей на одну семью. Стали выживать все из них за редким исключением, независимо от состояния заложенного природой здоровья. Эта новая генерация, вступая в брак, рождала детей с еще худшими биологическими параметрами и так далее. Более того, существенно возросло влияние на здоровье популяции негативных антропогенных факторов внешней среды, техногенных катастроф и т. п. В последние полтора десятилетия свою лепту в этот негатив вносит и характер питания наших людей. В продуктах, начиная с предназначенных для детского вскармливания, имеется, как известно, большое процентное содержание стабилизаторов и консервантов. Вот только стабилизаторов и консервантов чего? Биологических процессов. Как у патогенных организмов, в адрес которых в первую очередь добавляются в продукты эти вещества, так и в какой-то степени — у человека, потребляющего преобразованные продукты. Добавьте к этому, что грудное вскармливание рассматривается менталитетом современного социума все более рудиментарно. А что уж говорить про генно-инженерную алиментарную программу? С учетом всех этих обстоятельств было бы странным наблюдать сохранение прежних, рекордных сроков сращения у современных пациентов. Такова, на наш взгляд, печальная гипотеза. Совершенно без претензии на истину, поскольку нуждается в научном обосновании (или опровержении?) путем многофакторного анализа.

Но в те годы сроки лечения и возврата пациентов к обычной жизни, в том числе в самых непростых случаях, были и впрямь замечательными. Все больше информации об этом поступало в специальную и популярную печать. Интерес к методу продолжал расти и среди пациентов, и в кругу коллег. На базе лаборатории продолжали работу курсы стажировки врачей. Был основательно подкреплен полученными экспериментальными сведениями теоретический базис стажировки. В связи с расширением клиник и интенсификацией оперативной работы появилась возможность активнее привлекать стажеров к наблюдению и участию в операциях. Ну и конечно же клинические разборы, утренние пятиминутки, обходы позволяли увидеть и понять многие важные детали разрабатываемого метода. Надо сказать, что в первые несколько лет существования курсов приезжавшие стажеры были инициативно-заинтересованными в получении необходимого для успешной работы багажа знаний. Это были в большинстве своем люди с немалым уже стажем работы, чаще заведующие отделениями и сотрудники кафедр. Полученные сведения и навыки за сравнительно короткий — от трех недель до полутора месяцев — цикл подготовки они реализовывали обдуманно, рационально, берясь поначалу за несложные случаи со сравнительно простой методикой остеосинтеза. Более того, многие из них приезжали в Курган неоднократно, узнавая все новые нюансы уже известных приемов и знакомясь с вновь разрабатываемыми тактико-техническими решениями. И так постепенно, взвешенно, шаг за шагом они внедряли чрескостный остеосинтез в практику своих стационаров. Такой подход обеспечивал достижение именно тех успехов, которые метод потенциально позволяет получать при квалифицированном применении.

Однако позже, когда в здравоохранении (как, впрочем, и в стране в целом) стали очевидны застой и слабо скрываемый нигилизм, в растущем числе обучавшихся стажеров появилось немало начинающих докторов, а также и более опытных хирургов, присланных на курсы по разнарядке, для «галочки», то есть для формального подтверждения квалификационной категории. (Не секрет, что как тогда, так, к сожалению, и сегодня получение более высокой или подтверждение имеющейся квалификации было и остается формальной процедурой, ничего общего не имеющей с действительной проверкой уровня профессиональной подготовки.) Эта категория обучавшихся, получив после окончания курсов искомую квалификационную категорию, либо вообще не применяла аппарат в своей работе, либо, что еще хуже, применяла его от случая к случаю, безосновательно берясь за лечение широкого спектра заболеваний и получая в результате негативные исходы. При этом, не анализируя причины неудач, они разочаровывались в методе сами и давали негативную почву для суждения о нем коллегам и пациентам. Справедливости ради нужно признать, что этому способствовал недостаток методической литературы по применению аппарата и чрескостного остеосинтеза в целом, а также долгие годы отсутствия всеобъемлющего руководства по этому вопросу. О его написании я упоминал и еще скажу позже, но тогда педагогический процесс очевидно «хромал» в этом отношении.

В итоге, несмотря на рост профессионализма преподавания на курсах, названные перемены кадрового и качественного состава стажеров наряду с отмеченным ростом сроков лечения и другими факторами сыграли свою негативную роль в формировании сдержанного отношения корпуса ортопедов-травматологов к широкому внедрению чрескостного остеосинтеза. Причиной тому стали, главным образом, многочисленные ошибки и осложнения, возникавшие при недостаточно квалифицированном его применении. Это серьезно ухудшило статистику, а главное — понизило интерес к более активному использованию потенциала метода. Но эти процессы начали наблюдаться несколько позже, в 80-х годах.

Есть, кстати, еще одно обстоятельство, ограничивающее число приверженцев его широкого использования. Оно методологического свойства. Философия современного погружного остеосинтеза (сращивание костей с помощью внутрикостных стержней и накостных пластин) зиждется на весьма статичных алгоритмах тактико-технического подхода к каждому из видов переломов костей. Можно особо не штудировать современное пособие по AO-ASIF-технологиям (наиболее передовая и распространенная школа погружного остеосинтеза), достаточно при поступлении пациента заглянуть в параграф, касающийся имеющегося у него вида перелома. Вы найдете там единственно правильное решение и никаких вариантов! Творчества и размышления не требуется, делай строго по написанному.

Надо отметить, что такая стандартизация работы хирурга дает свой положительный эффект — результаты лечения больных традиционными методами постепенно улучшаются. Но это до встречи с клинической ситуацией, которая не укладывается в имеющиеся каноны. Ведь природа, частью которой мы являемся, как известно, бесконечно разнообразна и изменчива. И вот здесь технология AO-ASIF буксует. Здесь нужно самостоятельно мыслить, использовать опыт, творить, если хотите. Аппаратный метод в принципе базируется на таком подходе. Хирург должен знать и хорошо представлять базовые тактико-технические установки и схемы остеосинтеза при тех или иных вариантах клинических проявлений патологии. И все. Дальше — мышление врача, его хорошее пространственное видение проблемы, умение прогнозировать. А любим ли мы в действительности размышлять? Всем ли нам нравится принимать самостоятельные решения, особенно если речь идет о судьбе пациента и ответственности за это? Для многих удобнее и приемлемее алгоритм. Отсюда и приверженность к погружным методикам и нежелание заниматься чрескостным остеосинтезом.

Справедливости ради следует сказать в этой связи и о том, что, как показывает мой педагогический опыт, глубоко изучить и максимально эффективно использовать потенциал метода реально возможно не менее чем за 3—5 лет ежедневной работы с аппаратом в условиях специализированной клиники. Метод настолько самобытен и не похож на традиционные, настолько трудоемок в процессе реализации, глубоко разработан и методически прописан, что изучить его за те самые пусть даже полтора месяца стажировки практически невозможно. Нужна как минимум ординатура на базе специализированного центра для успешного овладения и применения на практике его многочисленных методик.

Приведенные рассуждения легли в основу весьма логичного организационного вывода Учителя — нужны специализированные центры чрескостного остеосинтеза, один на регион или несколько соседних регионов. В их штат должны привлекаться хирурги, для которых чрескостный остеосинтез представляет непосредственный профессиональный интерес, которые видят в нем свое признание. На базе этих центров и должна будет вестись подготовка кадров. Это позволит максимально использовать потенциал метода, не дискредитируя его в глазах больных и коллег. При правильном организационном подходе к работе таких центров, кстати, существенно облегчится попадание в них профильных пациентов. Фантазия, скажете вы? Однако по этому пути уже идут наши западные коллеги, опередив, как всегда, родину изобретения. Ну а у нас, к сожалению, этой идее и до сего дня не суждено воплотиться в жизнь.

А очередь больных на госпитализацию в «проблемку», несмотря на расширение коечного фонда ее клиник, продолжала оставаться колоссальной. Одной из главных причин этого была низкая пропускная способность койко-места, или, по терминологии медстатистики, оборот койки. Больной, попав в отделение и будучи прооперированным, проводил весь срок лечения в стационаре, причем у части оперированных он составлял 4—5 месяцев и более. Изменить ситуацию было сложно по следующим обстоятельствам. Первое — методологическое: шла отработка методик, накопление и анализ клинического материала, параллельно велись комплексные экспериментальные исследования по тематике научного плана, и в этой связи пропуски в наблюдении за течением лечебного процесса были на том этапе нежелательны. Контроль требовался от момента операции до снятия аппарата с последующим диспансерным наблюдением минимум в течение 1—2 месяцев, а как правило — гораздо дольше. Второе обстоятельство — сугубо организационное: в случае выписки из клиники пациента, не закончившего лечения в аппарате, пусть даже не нуждающегося в каких-либо серьезных манипуляциях с ним кроме элементарных перевязок, оказать ему амбулаторную помощь в районных поликлиниках Кургана и тем более других городов и весей было практически невозможно. Аппарат тогда представлялся еще сверхновинкой, чем-то загадочным и неизвестным, и включаться в амбулаторное лечение его обладателей медики на местах опасались.

В дальнейшем эти обстоятельства послужили поводом для разработки и внедрения принципиально новой организационной формы оказания лечебной помощи — амбулаторно-поликлинической. Ее окончательное обоснование и практическая реализация осуществились в стенах уже самостоятельного института, о чем еще будет сказано, но идею подобного организационного пути увеличения числа пролеченных больных шеф впервые высказал и начал обсуждать с нами еще во времена «проблемки».

Вообще лаборатория явилась весьма важным этапом в жизни Учителя и развитии его идеи. Главным событием стало конечно же присвоение ему ученой степени доктора медицинских наук. Эта степень в те годы была весьма труднодостижимым рубежом для научного работника. Она и в наше время, несмотря на некоторое упрощение ВАКовских требований, достается с приложением немалых усилий. А тогда и кандидатский уровень было чрезвычайно сложно пройти, трудиться приходилось упорно, а уж докторский... К тому же «перескок» через первую ступень не допускался. Но все эти рассуждения относятся к среднестатистическому научному работнику. Для больших талантов иногда делались исключения. В связи с масштабом их научных изысканий, фундаментальным вкладом в прогресс той или иной области знаний и усилиями по внедрению кардинальных преобразований. Нужно отдать должное нашей фундаментальной науке в лице диссертационного совета Пермского медицинского института под председательством профессора Вагнера и Высшей аттестационной комиссии Министерства высшего и среднего образования — они увидели в Гаврииле Абрамовиче достойную кандидатуру для подобной высокой оценки.

Из текста ряда публикаций о нем, в частности — из книги Б. Нувахова «Доктор Илизаров» (1988), можно понять, что докторская степень была присвоена ему заочно. Что-де, познакомившись с действительно фундаментальным трудом Учителя почти в 500 страниц машинописи и оценив по достоинству новизну и значимость представленного к защите фолианта, диссертационный совет решил без проведения защиты присвоить ему высшую научную степень. Случайно ли ошибся автор, неправильно сформулировав этот абзац, или это эффектный художественный прием, непонятно. Но хорошо известно другое — защита диссертации была проведена в строгом соответствии с существовавшим тогда регламентом работы диссертационных советов. В деталях дело выглядело следующим образом.

Заседание совета состоялось строго в назначенный срок, 28 сентября 1968 года. Как положено, был заслушан ученый секретарь с информацией о соискателе, тот был представлен своим научным консультантом. Затем Гавриил Абрамович сделал двадцатиминутный доклад, выступили оппоненты, рецензенты. Последовали вопросы членов совета и ответы на них диссертанта. Все выступавшие ученые отметили чрезвычайную новизну и масштаб проделанных исследований, а также высоко оценили перспективы широкого внедрения в практику разработанного автором метода. Проведенное тайное голосование показало единогласное положительное решение присудить диссертанту искомую степень кандидата медицинских наук.

Затем привычный ход подобных заседаний был кардинально нарушен. Выступил председатель совета профессор Вагнер, который, выразив общее мнение, предложил рассмотреть вопрос о соответствии рассматриваемого научного труда требованиям, предъявляемым к докторской диссертации. В этой связи оформили протокол нового заседания. Оно было коротким, но содержательным. Все официальные участники заседания — оппоненты, рецензенты, члены диссертационного совета, приглашенные участники однозначно высказались в поддержку прозвучавшего из уст председателя совета предложения. По итогам обоих заседаний материалы были отправлены в ВАК. Через соответствующую паузу оттуда пришло подтверждение результатов описанных заседаний совета — Илизаров получил диплом доктора меднаук.

Столь подробная информация о деталях защиты шефа получена мною от непосредственной участницы тех событий Лидии Поповой, ездившей на защиту в составе небольшой группы поддержки, будучи внештатным руководителем формировавшейся тогда оргметодслужбы «проблемки». Она отметила также, что Гавриил Абрамович, обычно очень сдержанный в эмоциях, в тот день не смог скрыть переполнявшую его радость в связи со столь высокой оценкой его научных достижений.

Для чего я так подробно описал те события? Для истории, для подтверждения тезиса о сложности пути, пройденного Учителем к вершине. Для него в описываемом мною временном фрагменте никем не было сделано никаких послаблений и скидок, если не сказать обратное. Иначе говоря, самыми «легкими» были те участки его пути, когда он выполнял стандартную процедуру того или иного процесса или действия, основательно, как правило, забюрокраченную, но без чьих-либо явных или скрытых каверз или противодействий.

А тем временем события в его курганской «вотчине» не останавливались. Да что там не останавливались — мчались. Повторю, что проблемная лаборатория сыграла немалую роль в судьбе своего создателя и в развитии его дела. Именно в ней пролечились те известнейшие пациенты, которые в дальнейшем, всячески стремясь от души посодействовать своему избавителю, внесли ощутимую лепту в прогресс его детища. Много популярных личностей лечилось у Илизарова и в последующие — филиальские и институтские — годы, но к тому времени это стало уже обыденностью и в развитии службы сыграло незначительную роль. А в конце шестидесятых все было заново и с нуля. Первым из таких неординарных пациентов стал, пожалуй, Валерий Брумель.

Сегодня имя этого великого прыгуна осталось в памяти в основном любителей легкой атлетики и профессионально относящихся к спорту людей. А в те годы оно гремело на всю страну и больше того — на весь мир. Заслуженный мастер спорта СССР, он был многократным рекордсменом и чемпионом Европы и мира, двукратным олимпийским чемпионом в прыжках в высоту (Рим, 1960 год — серебро; Токио, 1964 год — золото). Три раза подряд (1961—1963) признавался лучшим спортсменом года в мире. Его мировой рекорд — 2 м 28 см — и сегодня представляется нелегко проходимой отметкой даже для именитых атлетов. Установленный еще в 1963 году, он продержался более десяти лет. Действительно легендарная личность в спорте, тем более в той нашей ура-патриотической державе. Член ЦК ВЛКСМ, кавалер ордена Трудового Красного Знамени. И вот на пике известности и популярности он попадает в автокатастрофу, получив при этом тяжелейший перелом костей правой голени. Многократные операции в московских клиниках сохраняют ему ногу, но она остается полностью не опорной — отсутствует участок большеберцовой кости протяженностью 3,5 см, нога становится короче. Конец спортивной карьере?

Валерий в отчаянии. Так бывает с большинством известных спортсменов, внезапно выбывающих из строя. Шефство над его судьбой берет лично «главный комсомолец» страны Пастухов. Но от этого здоровья у Валерия не прибавляется. И вот один из товарищей сообщает Брумелю о курганском «кудеснике». Замечу, что к тому времени московские светила уже неплохо знали и лично Гавриила Абрамовича, и возможности его метода. Однако никто из них не посоветовал Валерию, тогда национальному герою, обратиться в Курган за помощью.

Поговорив с товарищем, на следующий день он звонит во 2-ю городскую больницу города Кургана. Так случилось, что дежурил в тот вечер по клинике автор этих строк. Поздоровавшись, Брумель представился. Я, честно сказать, замотавшись в делах, и не понял сначала:

— Какой Брумель? Вы у нас лечились?

Когда он повторил свою фамилию и добавил к ней: «Спортсмен», до меня дошло.

— Вы тот самый прыгун в высоту? Читал про Ваши проблемы со здоровьем. Слушаю Вас внимательно.

Валерий в нескольких фразах описал автопроисшествие, назвал последний клинический диагноз из имеющихся выписок и с грустью в голосе поинтересовался, есть ли у него какие- то шансы. Представив в общих чертах ситуацию, я ответил, что шансы, вероятнее всего, есть, надежда ведь умирает последней, но решить его вопрос по телефону не представляется возможным.

— Вам следует приехать на консультацию, — заключил я разговор.

Он прилетел назавтра же.

Утром я поставил шефа в известность о его возможном визите. И когда Гавриилу Абрамовичу позвонили из обкома партии и сообщили, что сегодня необходимо проконсультировать известного на всю страну спортсмена, это не было для него неожиданностью. Осмотр подтвердил предполагавшуюся мною перспективу, и через день Брумель был прооперирован Илизаровым. Я также участвовал в операции в качестве ассистента, а затем курировал его как заведующий отделением. Для ликвидации имевшегося у него дефекта на протяжении большеберцовой кости была применена разработанная в эксперименте и сравнительно недавно освоенная в клинике методика билокального последовательного дистракционно-компрессионного остеосинтеза. Расскажу о ней несколько подробнее.

Эта предложенная Илизаровым чрезвычайно оригинальная, в определенном смысле революционная по своей идее операция предусматривает восстановление целости и длины кости при отсутствии ее участка в два-семь и более сантиметров без применения свободной костной пластики. До ее изобретения такой путь лечения в подобных случаях был нереален. Для закрытия дефекта кости на ее протяжении обязательным считалось взятие трансплантата — необходимых размеров фрагмента кости (собственной, с какого-либо донорского места, или трупной) — и скрепление его с оставшимися участками травмированной кости. Брумелю на предшествующих этапах лечения подобная так называемая «свободная» костная пластика применялась дважды и, к сожалению, оба раза безрезультатно. При этом весьма высоким был риск инфицирования подсаживаемой кости, а в случае ее забора у самого пациента это требовало проведения дополнительной травмирующей операции. Реализация новой методики стала возможна за счет управления с помощью аппарата раскрытыми Илизаровым огромными потенциями кости к быстрому росту. Билокальный остеосинтез в сравнении с традиционными способами лечения имеет и то преимущество, что позволяет в один этап и ликвидировать дефект кости, и восстановить ее длину.

Очень высокую оценку этой методике дал в свое время профессор Ленинградской военно-медицинской академии им. С. М. Кирова генерал-майор медицинской службы И. Л. Крупко. Это был именитый ортопед-травматолог, корифей отечественной науки именно в разделе гнойной хирургии, где чаще всего и приходится иметь дело с дефектами костей. Как-то в начале 70-х годов он принял участие в одной из проводившихся в Кургане внутриинститутских конференций. К его приезду мы подготовили ряд клинических наблюдений, касающихся приоритетного для гостя направления работы. В числе других пациентов на контрольный годовой осмотр к этому времени был вызван бывший наш пациент, майор ВВС, летчик-испытатель К. из Жуковского. Имевшийся у него после травмы и неоднократных предшествующих безуспешных попыток свободной костной пластики дефект большеберцовой кости в 9 см был возмещен нами по описанной билокальной методике. Причем с таким анатомо-фукциональным результатом, что он вернулся в строй, снова стал летчиком-испытателем. С горечью нужно сказать, что, может, было бы лучше, если бы мы полечили его тогда не столь успешно: через несколько месяцев после описываемого осмотра он трагически погиб при испытании новой машины. А тогда, на консультации, в новенькой летной форме майор очень уж напоминал молодого Юрия Гагарина.

Познакомившись с представленным демонстрационным материалом, профессор Крупко был чрезвычайно удивлен, даже потрясен увиденным, а когда осмотрел и выслушал пациента К. — прослезился! Настолько тронули его прогресс возможностей своей специальности, успехи коллег и бравый вид этого симпатичного молодого летчика.

— Практически можно сказать, что все мои многолетние труды в борьбе с дефектами костей не стоят и половины одного этого лечебного подхода, — сказал он, резюмируя свои впечатления от методики билокального остеосинтеза.

В случае с Брумелем лечение заняло четыре с половиной месяца. Восприятие тех событий самим Валерием достаточно полно описано в его книге «Высота» (1971). Для Илизарова это был, безусловно, не простой пациент. Гавриил Абрамович понимал цену своей попытки вылечить этого человека и цену возможной неудачи. Были моменты, когда при решении тактики дальнейшего ведения лечебного процесса у Брумеля, особенно по сроку снятия аппарата, мы пытались убедить его не торопиться, чуть повременить для надежности результата. Но Учитель оставался верен себе и своей идее. Он действовал и в этом случае, как во всех остальных — умело и решительно. И оказался прав, как всегда. За одну попытку в четыре с половиной месяца решить вопрос, который московские коллеги не могли решить за пять или шесть операций — это была, выражаясь языком спорта, победа всухую.

В последующем, еще месяца через четыре, Валерий вернулся к тренировкам. Но более чем четырехлетний перерыв и произошедшие в это время события не позволили ему восстановить былую спортивную форму. Тем не менее ему удалось преодолеть высоту 2 м 9 см. Между прочим это норматив мастера спорта СССР. Но для карьеры большого спортсмена — посредственный результат. К тому же вскоре он травмировал на тренировке вторую — толчковую ногу, что потребовало еще одной операции и окончательно поставило точку в его спортивной карьере.

Однако популярность Брумеля еще долгие годы оставалась высокой. Он был вхож во многие влиятельные инстанции, знаком с важными персонами советского бомонда. Поистине благодарный пациент, он содействовал Гавриилу Абрамовичу во всем, на что был способен. Причем делал это по возможности широко, даже немного бравируя. Чего стоили только встречи любимого доктора в аэропортах Москвы. На суперпрестижном тогда «мерседесе» он въезжал на летное поле и «подавал» машину чуть ли не к трапу самолета. По согласованию с Илизаровым он устраивал различные встречи и «созвоны», необходимые тому для решения тактических и стратегических вопросов. Пользуясь популярностью у прессы, неоднократно организовывал нужные публикации в центральных газетах, продюсировал, если можно так сказать, фильм «Спорт, спорт, спорт» и еще много полезного сделал для Гавриила Абрамовича.

Еще один его широкий жест в адрес «кудесника»-исцелителя следует упомянуть. Через год после выписки он познакомился с также очень известной в те годы спортсмен кой, олимпийской чемпионкой по конному спорту Еленой Петушковой. Молодые люди решили пожениться, и Валерий уговорил Елену сделать это... в Кургане. Он хотел в торжественный час видеть рядом лицо дорогого ему человека и других участвовавших в его судьбе докторов. Свадьба была пышно отпразднована в фешенебельном тогда ресторане гостиницы «Москва». В числе приглашенных наряду с семьями лечивших его врачей присутствовало руководство города.

Так получилось, что брак известных спортсменов довольно скоро распался. Личная жизнь Валерия вообще сложилась, к сожалению, не очень удачно. Последний раз мы виделись с ним у меня дома лет шесть назад, за два года примерно до его смерти. Он периодически проездом или будучи в командировке, наведывался к нам в Волгоград, и эти встречи, его какой-то потерянный немного вид привносили в мою душу ностальгическую нотку.

В целом следует отметить, что Брумель своим несколько, может быть, сумбурным «миссионерством» илизаровских идей привлек к Кургану волну нового интереса. После его отъезда сюда стали приезжать с ознакомительной целью различные более или менее известные тогда люди, в частности, прообраз главного героя книги Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке» легендарный Александр Маресьев. Этот мужественный человек не понаслышке знал и понимал трудности наших пациентов. Увиденное в клинике произвело на него сильное впечатление. Да и как не сопереживать, видя радость и счастье на лицах людей, особенно детишек, многие годы «отверженных» от общества болезнью и возвращаемых в нормальную жизнь в курганской кузнице здоровья. Будучи заместителем председателя Советского комитета ветеранов войны, он поделился информацией об увиденном в поездке с рядом коллег и знакомых, в том числе с председателем Комитета советских женщин Ириной Левченко. Эта влиятельная и властная женщина, командир танкового полка в годы войны, а позже — военный советник во Вьетнаме, также побывала у нас с визитом, получив, естественно, не менее сильные впечатления. В последующем она не раз оказывала реальную помощь в развитии института.

Еще одним известнейшим пациентом Гавриила Абрамовича тех лет был великий советский композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Я не буду здесь распространяться о сложном заболевании этого музыканта, история его 170-дневного курганского марафона подробно описана в нескольких книгах об Илизарове. Однако малоизвестно, что Гавриил Абрамович долго не брался помочь Шостаковичу, поскольку абсолютно обоснованно полагал, что недостаточно сведущ в подобной патологии и ее лечении. К нему с просьбой помочь композитору, поначалу безрезультатно, обращались и из ЦК КПСС, и ученик и заботливый друг творца Ленинградской симфонии известнейший музыкант М. Ростропович. Интересно, что определенную роль в судьбе Шостаковича сыграл все тот же Валерий Брумель. Узнав о ситуации со здоровьем композитора и его обращении к Илизарову, он посоветовал Ростроповичу еще раз поговорить с тем, несмотря на прозвучавший ранее отказ, и постараться убедить Гавриила Абрамовича хотя бы проконсультировать больного. Эта маленькая хитрость подействовала. Илизаров, познакомившись и осмотрев великого пациента, не смог отказать ему повторно.

Но неужели только эта незатейливая уловка Брумеля определила выбор Илизаровым окончательного решения? Думаю, сработал тот самый «психологический радар», о котором уже упоминалось ранее. Психолог-аналитик в Илизарове как одна из его ипостасей почувствовал, что в болезни Шостаковича, человека с огромным эмоциональным миром и богатейшей фантазией, много психосоматики, как принято сейчас говорить, или проявлений так называемых висцероневрозов. И он, овеянный уже к тому времени мистически-чудотворным ореолом, с учетом в том числе и этого обстоятельства решился на попытку помочь в столь непростом случае. В курсе проводимого им лечения были использованы многие приемы психотерапии, главным из которых была конечно же его демонстративная вера в успех лечения. Он лично был лечащим врачом маэстро.

Вместе с тем по рекомендации консультантов-неврологов параллельно назначались и самые современные лекарственные препараты. Принимались лечебные меры, направленные на стимуляцию реактивности организма пациента. В совокупности все это произвело хотя и не радикальный, но вполне ощутимый эффект — пациент активизировался, смог вновь играть на рояле и, главное, дописал свою последнюю, пятнадцатую симфонию. Шостакович покинул клинику чрезвычайно довольный проведенным лечением. Культурная элита страны обратила еще более пристальное внимание к Кургану.

Во время пребывания Шостаковича в клинике его посещали многие видные деятели искусства и признанные эстрадные артисты тех лет. Приезжали они и в последующем. Композиторы Долматовский с супругой и Шаинский. Навещали Дмитрия Дмитриевича Иосиф Кобзон, Людмила Зыкина, Майя Кристалинская, Эдита Пьеха. А известные хореограф Игорь Моисеев, певец Вадим Мулерман и актер Александр Яковлев привозили в Курган на лечение своих родственников. Все они конечно же знакомились с Илизаровым, с достижениями и результатами его работы. Визит в клинику не мог не трогать чувств посетителей. Все они на импровизированной сцене конференц-зала больницы давали концерты, которые сейчас окрестили бы благотворительными. В наши дни немалая часть такой благотворительности носит, к сожалению, рекламный оттенок, «пиарит» артиста, принося вполне очевидные дивиденды. Но те концерты соответствовали этому поистине высокому понятию, поскольку о них не знал никто кроме зрителей. А для большинства из них, как пациентов, так и персонала отделений, увидеть воочию и услышать эстрадных кумиров было воплощением чуда. «Гастролеры» в свою очередь под впечатлением увиденного в последующем так или иначе искренне пытались содействовать Илизарову в его устремлениях. Помощь их всегда была кстати.

А требовалась она по-прежнему почти постоянно. Ведь потенциал курганского лечебного центра нарастал, готовились кадры, увеличивались объем и направления научных исследований. Большим стимулом развития было растущее число желающих попасть сюда. И коллектив и его руководитель были всесторонне готовы к большему масштабу работ, однако серьезным тормозом являлось состояние материальной базы. Требовались дополнительные площади под лечебное дело, новые лаборатории, необходим был современный виварий с клиническим отделом. Соответственно были нужны подсобные службы.

С учетом всех этих обстоятельств шеф направлял свои усилия в два параллельных проекта — преобразование проблемной лаборатории в филиал Ленинградского НИИТО им. Р. Р. Вредена и согласование строительства отдельного комплекса зданий для своего детища. И в обоих направлениях наблюдался ощутимый прогресс, несмотря на «провороты» и скрип бюрократического механизма, а также подковерные действия «доброжелателей». При этом под его руководством продолжалась активная и плодотворная научно-практическая деятельность. Создавались и патентовались новые лечебные методики, ряд направлений экспериментально-морфологической лаборатории принял характер фундаментальных исследований. Так, например, окончательно сформировалось представление Учителя об упоминавшихся общебиологических законах, известных сегодня как эффект Илизарова, — адекватности нагрузки и кровоснабжения тканей и стимулирующем влиянии напряжения растяжения на их рост и формирование.

Под напором его мощной личности и растущего авторитета успех забрезжил в обоих направлениях илизаровской «атаки». Документы о целесообразности новой организационной структуры на базе лаборатории рассматривались и обсуждались в Минздраве РСФСР. В Совмине шло рассмотрение и согласование вопроса финансирования и строительства нового корпуса для нее с расчетом на перспективу. И строительство это, начавшись в 1970 году, велось очень быстрыми, рекордными по тем временам темпами. Одновременно Гавриил Абрамович получил вызов в Москву для участия в коллегии Минздрава РСФСР по вопросу организации филиала Ленинградского института.

Снова подготовка к докладу на коллегии в форсированном режиме. На этот раз коллектив участников этих работ существенно расширен для ускорения. Здесь стоит отметить важный управленческий прием, применявшийся Учителем для поддержания психологической атмосферы коллектива на высоком уровне. В подобных авральных ситуациях он, собрав участников подготовки к событию (коллегии, конференции, совещания и т.п.) и обрисовав стоящую цель, в заключение обводил всех взглядом и как-то торжественно, вдохновенно даже произносил:

— Мы все должны в лучшем виде подготовить доклад (сообщение, справку, программу и т. п.), потому что от этого будет зависеть дальнейшая наша судьба...

Это случалось нечасто, действительно в ответственных ситуациях, но как сплачивало коллектив такое обращение! С одной стороны, каждый чувствовал себя причастным к решению судьбоносного для коллег и руководителя вопроса, и, с другой — в этих словах звучала надежда на успех. Нужно было только очень постараться. Работоспособность команды резко возрастала, уходили куда-то взаимные разногласия и непонимание. Действовали слаженно, «жать надо!» становилось общим девизом единомышленников.

Доклад к коллегии был сделан именно на таком творческом подъеме. Обогащенный глубоко проработанными теоретическими выкладками, он был иллюстрирован более чем убедительными клиническими примерами. Их так много, что для показа слайдов не хватало стандартных кассет для диапроекторов. На одном из курганских заводов по нашему заказу изготовили из дюралюминия специальные полутораметровые (!) кассеты. Слайды в необходимой последовательности заряжались в них заранее, затем кассеты плотно упаковывались в целлофановую пленку для транспортировки. В поездку на эту коллегию делегация едет вдвое расширенным по сравнению с прежним составом, кроме меня шеф взял с собою Валентину Грачеву и Василия Ледяева. О том, как проходило заседание, написано довольно много, и дополнить уже известное я решил вот чем.

Эта поездка, как и предыдущая, не обошлась без нескольких интересных эпизодов. Дело происходило в марте 1969 года. Остановилась наша «делегация» на этот раз в гостинице «Россия». Надо сказать, что весна в том году в Москве была довольно холодной, а в отопительной системе гостиницы случился какой-то сбой. В ее апартаментах было настолько прохладно, что мы легли спать одевшись чуть ли не в шапки. Весь вечер, естественно, и часть ночи прошли в подготовительных бдениях.

Наутро мы еле добудились шефа. Пока умылись, позавтракали, времени осталось в обрез. На заседание поехали вдвоем на метро, маршрут лежал до станции «Новослободская». Войдя в вестибюль метро, я купил жетоны, отдал один шефу, и мы направились к эскалатору. Метро в утренний час пик было полно людей, которые, как всегда в это время, хаотично и плотно в нем перемещались. Спустившись по эскалатору, я повернулся и не обнаружил Илизарова на ступенях, хотя был уверен, что он едет за мною вслед. Подождав минуту, по противоположному эскалатору поднялся в верхний вестибюль. Поискав глазами, я увидел его... входящим в помещение с улицы! Он тоже меня заметил и быстро, немного смущаясь и кхыкая, направился в мою сторону. На вопрос, что произошло, он недоуменно ответил, что, задумавшись и слегка отстав от меня, оттесненный толпой, он невольно пошел вслед за основным потоком. Но это были выходящие из метро пассажиры! Только на улице он, встряхнувшись, понял свою ошибку и вернулся в вестибюль станции.

На этом наши приключения, к сожалению, не закончились. В спешке мы сели в поезд, идущий не в ту сторону. Проехав пару станций и поняв это, пересели в нужном направлении. В результате на входе в министерство наше опоздание составляло минут двадцать. По лестницам неслись как сумасшедшие, что, естественно, в таких заведениях не приветствуется. Хорошо, что все наглядные материалы мы развесили накануне и участники коллегии время наших подземных мытарств потратили на их изучение. Тем не менее настроены все были уже достаточно «сурово». Но шеф, коротко извинившись и сославшись на транспортные проблемы, как ни в чем не бывало начал доклад. Информация, как и в прошлый раз, сработала, решение было принято положительное. Лишь в заключение заседания коллегии замминистра здравоохранения РСФСР Сергеев, председательствующий и симпатизировавший Илизарову, обратившись к нему с улыбкой, попросил в следующий раз постараться быть пунктуальнее и не опаздывать на коллегию министерства.

Комичная ситуация в метро напомнила мне еще один подобный случай, также свидетельствующий о весьма характерной черте его натуры — некой рассеянности, смешанной с бытовой ситуационной забывчивостью. Эта черта, между прочим, присуща многим великим личностям, в первую очередь, из мира науки.

Как-то Гавриил Абрамович в очередной раз пригласил меня с семьей выехать на природу. В назначенный час мы зашли к ним домой. Пока в его квартире заканчивались последние сборы, шеф с моим сыном отправились во двор к машине. Гавриил Абрамович стал быстро, почти бегом спускаться с третьего этажа, шестилетний сын не поспевал за ним и немного поотстал. Когда мальчишка вышел во двор, ни в машине, ни возле нее никого не было. Сын вернулся было назад, тут и мы уже спустились и видим: Илизаров выходит из двери подъездного подвала. На наш недоуменный вопрос, что он там делал, он, несколько смущаясь, ответил, что, задумавшись и проскочив выход, он по инерции спустился в подвал.

— Фу-у ты, шут побери! — такими словами он начал и закончил объяснения с нами.

Размышляя над этой его ситуативной рассеянностью, чуть смешной и даже немного трогательной, повторюсь — она нисколько не распространялась на сферу его профессиональных интересов. События и факты, связанные с работой, будь то теоретические сведения или информация о лечебном процессе, он цепко держал в своей памяти. То есть память работала у него избирательно, отсеивая несущественное для него и храня интересующие его данные.

Но вернусь к поездке на коллегию, а точнее — к возвращению в Курган. Окрыленные успехом, мы стали интересоваться в аэрокассах билетами домой. Заранее билеты не взяли, поскольку могла потребоваться задержка для решения каких-либо непредвиденных вопросов. Но их не оказалось, и пришлось ехать поездом, тем паче что впереди были два выходных. На путь до Кургана требовалось полтора дня, и, заняв купе, мы стали обсуждать ход и итоги коллегии, а также планы на будущее. Нашлось время и для более прозаических занятий. Вечером, поздно уже, сели играть в карты, в чем Гавриилу Абрамовичу равных, между прочим, было не много. Азартный игрок, он умел ловко подтасовывать карты, хорошо запоминал комбинации и вышедшие из игры листы. Нужно сказать, что он знал и очень уместно мог продемонстрировать немало эффектных и весьма сложных фокусов с картами. Это из области его «мистических» способностей, так сказать. Но мистики здесь не было никакой: он интересовался этим на досуге, кое-что читал и затем в компании искусно демонстрировал свое умение. В отношении его игрового азарта очень характерен такой случай.

На один из моих дней рождения собралась немалая компания знакомых и друзей, большей частью сослуживцев. Конечно же Гавриил Абрамович с супругой также были приглашены. Так вот, по его предложению поздно, после одиннадцати, взялись играть в дураки, пара на пару. Обычно он сажал меня в свою команду, поскольку я хорошо знал его приемы и умел вовремя подыграть. Но в тот раз его напарником оказался один из наших коллег, и их пара серьезно проигрывала нашей. Это чрезвычайно злило шефа — он не мог позволить так беспардонно обыграть себя. И поэтому всячески понуждал нас играть снова и снова, чтобы отыграться. И это ему в итоге удалось, но уже в четвертом часу ночи!

А тогда в купе пары игроков были стандартными — мы с шефом, Ледяев с Грачевой. Они конечно же проигрывали с разгромным счетом, и Василий, тоже азартный, но далеко не столь искусный игрок, откровенно нервничал. Чтобы подтрунить над ним, шеф упрекнул Васю в якобы передергивании карт. Тот, сгоряча клюнув на уловку, стал эмоционально спорить. Гавриил Абрамович тоже стоял на своем:

— Да ты их прячешь где-то в одежде и мухлюешь в нужный момент!

Оправдываясь, Василий стал сначала демонстрировать отсутствие у него карточных листов в предметах одежды, а затем для наглядности начал по очереди снимать их с себя. Но шеф, продолжая розыгрыш, ставший для нас очевидным, не унимался:

— Прячешь, прячешь, это точно. Просто, наверное, поглубже куда-нибудь?!

Мы, невольные зрители, еле сдерживавшие поначалу смех, начали прыскать при каждом очередном аргументе сторон и этапе стриптиза. Дело в итоге дошло до того, что, доказывая свою невиновность, Василий остался в исподнем. Мы с Грачевой к этому моменту просто повалились от хохота на свои места «согласно купленным билетам»...

Такова была еще одна черта личности этого интереснейшего человека, не раскрытая, по-моему, ни в одном из многочисленных опусов о нем. Но ведь без этого чисто человеческого штриха, как и без многих других, его портрет кажется грандиозно-монолитным, нарочито целостным и величавым, что ли. Но ничто человеческое не было чуждо Учителю, он был человечен в полном смысле этого слова.

А тем временем в августе 1969 года из министерства пришел приказ об организации в Кургане на базе проблемной лаборатории Свердловского ВОСХИТО филиала Ленинградского НИИИТО им. Р. Р. Вредена. Событие, хотя и ожидаемое, оказалось тем не менее неожиданно приятным. Ну вот, не зря все-таки усилия и труды. Теперь уже общие, локомотивные — Учителя и нашего подвижного состава бронепоезда имен и чрескостного компрессионно-дистракционного остеосинтеза.

Событие торжественно отмечено с участием первых лиц города и области. Сказаны высокие слова в адрес создателя и руководителя службы, подведены итоги, нарисованы новые, еще более радужные перспективы развития. Жизнь становится еще прекраснее. И главное — она не останавливается...

Но пора подвести итоги и этого раздела повествования. Они во многом схожи с итогами предыдущего, но стоят на новом нитке спирали развития. С существенными дополнениями и поправками. Сколько событий произошло к этому моменту, представляете? Описана ведь только сама их суть, с легкими штрихами подробностей. Кто может похвастать, что пережил столько же за целую жизнь? А на все про все потрачено лишь неполных девять лет. Под силу ли простому смертному выдержать такую компрессию (по терминологии Учителя) событий в единице времени? Думаю, вряд ли.

Еще итоги. Гавриил Абрамович, а тем более мы по-прежнему молоды, но уже не юны и стоим на новой, более высокой ступени возможностей. Мы полны сил и энергии, но научились более рационально их расходовать. Илизаров не изменяет своим принципам, работает мощно. «Жать надо!» остается его любимым выражением и девизом. Пространство и время мало ограничивают его, он живет вне этих категорий. Кстати, о времени. От открытия первого варианта самостоятельной службы под его руководством — отделения госпиталя — до организации проблемной лаборатории прошло 10 лет, а от начала работы «проблемки» до запуска филиала института только 4 года. Каков темп?! Надо его сохранить!

И последний итог — развиваемый Учителем метод уже получил первое признание не только на региональном, но и всесоюзном уровнях. Прогресс очевиден. Однако впереди еще огромная работа по созданию не только центра, но и его филиалов по стране (да-да, уже тогда эти мысли посещали Учителя). Необходимо создать школу нового направления восстановительного лечения в масштабе всей страны. Планов громадье, впереди новые рубежи, новые усилия, новые итоги...

Часть третья

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ФИЛИАЛ

И КУРГАНСКИЙ ИНСТИТУТ

Так почему же все-таки ленинградский, а не московский? Объяснений тому несколько. Наиболее известное таково. В Москве травматологией и ортопедией предметно занимался ведущий в Союзе научно-исследовательский институт — Центральный, или сокращенно ЦИТО. Но это учреждение надреспубликанского, всесоюзного уровня. Начинать реорганизовывать в его филиалы какие-то там проблемные лаборатории — значит понижать статус и престиж конторы. Фактически и так все НИИТО страны, тогда еще пятнадцатиреспубликанской, являются де-факто его филиалами.

С Ленинградским НИИТО им. Р. Р. Вредена ситуация обстояла принципиально иначе. Он позиционировался как головное научно-исследовательское учреждение по специальности в масштабе РСФСР. Ему, по мнению чиновников Министерства здравоохранения, логичным полагалось иметь в республике один или несколько филиалов. Тем более на таком удалении — в Сибири. На этом основании и был избран ЛНИИТО. Такова распространенная версия ответа на заданный вопрос.

Но были и менее афишируемые, но не менее значимые причины. Из них главная — взаимная неприязнь, скрыто, а в ряде случаев и явно существовавшая между Илизаровым и первыми тогда лицами ЦИТО. Здесь оговорюсь, что, рассказывая об Учителе, я поначалу не хотел касаться тех нечистоплотных поступков, подковерной возни и распрей с душком болезненного честолюбия, создаваемых рядом хорошо известных «доброжелателей» вокруг его имени. Однако, поразмыслив, я все-таки решил кое-что добавить к имеющейся об этом информации, ибо нижеследующие факты самым непосредственным образом относятся к одному из заявленных лейтмотивов повествования — как закалялась сталь аппарата. Без их освещения он останется не до конца раскрытым.

Начну с названного уже обстоятельства, что недоброжелателей на пути Учителя было гораздо больше, чем сочувствующих ему. Это, к сожалению, часто наблюдается в людском сообществе. История еще с библейских времен учит, что творец и создатель новой идеи, реформатор непременно подвергается разного рода гонениям, притеснениям и дискриминируется собратьями крайне изощренными методами. Не каждому суждено выдержать такие испытания. Стремление принизить более талантливого, несущего «крамольную» искру в умы консервативных собратьев — неотъемлемое свойство человеческого менталитета на протяжении столетий. В его основе две до обидного простые и распространенные человеческие слабости — косность мышления и конечно же зависть. И чем больше масштаб и глубина вновь предлагаемой идеи, тем тяжелее приходится автору.

Не стал исключением из этого сюжета и Гавриил Абрамович. Скорее напротив, поскольку условия научной среды, в которых он начал свое восхождение к ортопедическому олимпу, сложились весьма неблагоприятно. К пятидесятым годам прошлого века в России и за рубежом утвердилось практически однозначное представление по вопросам регенерации костной ткани и способам лечения костной патологии. Основные постулаты формулировались следующим образом. Кость — самая инертная биологическая ткань, по прочностным характеристикам не уступающая некоторым металлам. Ожидать от нее коротких сроков репарации, как от кожи, например, или мышцы, невозможно. Сращение проходит через все фазы онтогенеза — соединительнотканную, фиброзно-хрящевую и лишь затем костную. Для того чтобы обеспечить условия реализации этих процессов, с костью можно обращаться весьма механистически, в случае повреждений скреплять ее подобно металлу — проволокой, болтами, пластинами и стержнями. При невыполнимости этих приемов применять гипс или скелетное вытяжение. Положения ясные, четкие, внешне вполне логичные. Большая часть из них существовала без попытки опровержения не один десяток лет, сформировав стойкий стереотип мышления специалистов по этому поводу.

И вдруг какой-то «долговский знахарь» заявляет, что все это домыслы?! Что есть-де более короткий путь сращения кости, минуя фиброзно-хрящевую фазу, и что она, эта кость, очень пластична и при создании определенных условий готова расти, не уступая таким образованиям эктодермы, как волосы и ногти? На фоне общепризнанных «толмудов» непререкаемых авторов-корифеев его заявления напоминают бред. Но только пытливый ум подвергает все сомнению. В сомнении и споре рождается истина — так утверждал еще Диоген. И к тому же «знахарь», как постепенно выясняется, неголословен в своих постулатах. Он доказывает их фактами, которые, как известно, упрямая вещь. Как же реагируют на это коллеги, прежде всего именитые? Единицы — с откровенной поддержкой, большая часть — со скепсисом, выжидательно, а немалое их число — противодействуя. Все по той же Библии. Единицы — прогрессивно мыслящие ученые, наделенные положительными человеческими чертами и имеющие независимую научную позицию. Большинство — посредственности с консервативным мышлением, неспособные отделить зерна от плевел. Остальные — честолюбивые завистники-начетчики и их окружение.

В среде чиновников разделение в отношении к нему не так выражено и пропорции «наши — не наши» не столь очевидны, но некие аналогии с реакцией ученого мира просматривались.

Это в общих чертах, в целом. А персонально? Часть поддержавших его названа ранее. О другой речь еще пойдет. Перечислить их совершенно несложно, так редки их ряды. Ну и личности недругов, собственно, тоже хорошо известны. Главную и весьма агрессивную оппозицию его идее составило руководство ЦИТО, этой «метрополии» всех НИИТО того времени, и примкнувшие руководители некоторых из ее «доминионов». По истечении более полувека большинства из них уже нет среди нас, и, памятуя римскую мудрость «о мертвых хорошо или ничего», я не стану вспоминать их пофамильно. Назову их «командой московских друзей». Это были светила союзного масштаба, авторы учебников для вузов и руководств по специальности для врачей, а также других многочисленных трудов. По всем этим работам, переходя из одной в другую, кочуют вышеупомянутые штампы патобиомеханического и лечебного подходов. Илизаровское опровержение таких штампов ставит компетентность авторов многочисленных кондуитов под сомнение. Более того, его прогрессирующая популярность задевает их престиж и честолюбие.

Кстати, насчет многочисленных научных трудов. Не секрет, что после обретения высокой руководящей должности некоторая часть ученых начинает в геометрической прогрессии наращивать число публикаций за счет коллективной работы сотрудников, «автоматически» входя в список соавторов выпускаемых ими статей и монографий. Для непосвященных это выглядит как результат титанического труда, а на деле... В этой связи вспоминается короткая история, которую рассказал один из наших высокопоставленных пациентов, сотрудник аппарата ЦК КПСС. Получив тяжелую автодорожную травму костей голени, он, подобно Брумелю, был неоднократно и безуспешно оперирован в Москве, в том числе в ЦИТО. Узнав о Кургане, решил посоветоваться о целесообразности поездки туда с оперировавшим его хирургом, одним из «командных» академиков. Тот, не хуля Илизарова прямо, тем не менее ясно дал понять несопоставимость своей фигуры с каким-то курганским «слесарем».

— Вы посмотрите, сколько книг на полках в моем кабинете. Большая часть из них написана мною или с моим участием, — привел он аргумент. И действительно, на полках, повсюду висящих в кабинете, в том числе и над креслами для посетителей, было немало литературы с его фамилией в авторском списке. В заключение беседы он предположил:

— После Кургана все равно нам придется вновь браться за Ваше лечение. Еще увидимся.

Больной тем не менее от безысходности все-таки поехал к Илизарову, был успешно прооперирован и в относительно короткие сроки вылечен. Через некоторое время после возвращения в Москву, уже выйдя на службу, он заехал в ЦИТО, к тому же академику, продемонстрировать результат лечения. Выслушав от него в качестве комментария что-то вроде «и на каждую старуху бывает проруха», пациент заметил не без иронии:

— Что до прорухи, уважаемый доктор, так я еще в прошлый визит подумал, что, если полки с написанными Вами книгами рухнут, я под ними могу погибнуть.

Такие и подобные им высказывания только подливали масла в огонь неприязни московских светил к Гавриилу Абрамовичу.

Тактика действий оппозиционеров была весьма продуманной и разнообразной. Откровенных, хорошо спланированных боевых атак было две. Они последовали одна за другой в форме больших аналитических статей в двух номерах центрального журнала по нашей специальности «Ортопедия, травматология и протезирование за 1973 год. Напомню, что в Кургане уже функционировал самостоятельный институт, метод и его автор были признаны на самом высоком уровне руководства страны, во всяком случае формально. Ан нет, не дает его имя покоя нездоровому честолюбию «борцов за историческую справедливость». Точит их червь сомнения в приоритетности прав Илизарова на свой аппарат.

В одной статье «от друзей» — «Исторический очерк развития метода компрессионно-дистракционного остеосинтеза в травматологии и ортопедии» и в последующей их статье «Сравнительная характеристика компрессионно-дистракционных аппаратов» приводились следующие тезисы. Во-первых, Илизаров вовсе не новатор, поскольку, как уже упоминалось, аппараты были известны задолго до него. Во-вторых, ставились под сомнение преимущества и эффективность его аппарата в сравнении с появившимися к тому моменту более удачными, по мнению их авторов, аналогами (в первую очередь это, естественно, аппараты все тех же членов «команды»). При этом в качестве негативного примера использования аппарата Илизарова давалась ссылка на еще одну незадолго до этого вышедшую статью. Написанная главным травматологом города Шахты Ростовской области, Героем Социалистического Труда, между прочим, она сообщала о 100% осложнений (!) при применении аппарата Илизарова в условиях шахтинской горбольницы. На этом основании автор ставил под сомнение целесообразность его производства и использования на практике. И, наконец, самое главное, во второй статье утверждалось, что Гавриил Абрамович якобы скопировал (плагиат, господа!) свой аппарат с конструкции современного австрийского коллеги Виттмозера.

Ушат домыслов и необоснованных обвинений был вылит более чем серьезный. Под руководством шефа в этот же журнал в самое короткое время был подготовлен ответ-опровержение. Несмотря на цейтнот, он, как и все другие публикации, выходившие из-под руки Учителя, был тщательно подготовлен и содержал следующие контраргументы. Действительно, Илизарову не принадлежит абсолютный приоритет в создании аппарата для чрескостного остеосинтеза. Устройства наружной фиксации на самом деле известны уже более века, а если уж быть исторически последовательным, то к ним можно причислить и лубок Гиппократа из вишневых лоз. Но какая из известных конструкций совершила переворот в подходах к лечению ортопедотравматологических больных? Революцию наших представлений о жизни костной ткани? Какой еще аппарат обладает столь универсальными возможностями? Таких аналогов нет. И попытка уравнять в этом отношении аппараты названных светил с илизаровским также абсолютно беспочвенна.

Для обоснования приводимых контраргументов нами было проанализировано большое число публикаций по применению аппаратов всех заинтересованных авторов. Уже не говоря о том, что устройства московских корифеев были «изобретены» как минимум через 4—5 лет после появления аппарата Илизарова и всестороннего с ним знакомства, их практическое распространение к тому времени катастрофически, в разы проигрывало по масштабам курганскому прототипу. Причем хронологическая динамика этой части вопроса была особенно демонстративна. Если в 1959—1961 годах данные по применяемости всех сравниваемых конструкций хоть как-то коррелировали между собой, то с 1966 года отрыв аппарата Илизарова принял необратимый характер. Причины этого — узкоспецифическая применимость и скудость комплектующих его московско-рижских аналогов, а главное — отсутствие системного подхода к их применению и базирующегося на них лечебного метода. Вообще, отвлекшись от тех событий и анализируя сегодня мотивы и цель разработки упомянутыми уважаемыми коллегами их аппаратов, находишь единственное объяснение: для галочки. У нас тоже такой есть, не лыком щиты. Вероятнее всего, каждый из них понимал, что возможности их детищ ограничены небольшим спектром показаний для применения. Не менее вероятно, что никто из них тогда не подозревал, во что выльется изобретение Илизарова. Но оригинальность его идеи, по-видимому, в душе им понравилась. Почему бы не сделать нечто подобное? Сделали.

Но самым болезненным для ГАИ был удар «ниже пояса» — про конструкцию австрийца Виттмозера. Илизаров и все мы прекрасно знали о ней из ряда публикаций. Знали, что аппарат был предложен примерно на четыре года позже и, как многие другие, не использовался на практике. Но для большей объективности своих доводов по этой части обвинений шефом был предпринят совершенно неординарный ход. Используя свой к тому времени уже немалый авторитет и многочисленные знакомства, он нашел выход на Виттмозера. По дипломатическим каналам (а возможно, и каналам КГБ), несмотря на довольно напряженные тогда внешнеполитические отношения с западными странами, в Австрию герру профессору лично было передано обращение. В нем в общих чертах описывалась ситуация, заставившая Учителя обратиться к своему австрийскому коллеге, представлены копии авторского свидетельства на аппарат и упомянутой обвинительной статьи с переводами. В заключение звучала просьба прокомментировать возникшую проблему.

Надо отдать должное уважаемому зарубежному ученому — ответ пришел более чем скоро. Подробный, с немецкой педантичностью обоснованный. В нем говорилось, что австрийский автор действительно опубликовал статью об апробации им в эксперименте (на трупе) оригинального устройства внешней фиксации, схожего с аппаратом Илизарова. Но датируется эта публикация 1956 годом. Правда, мысли о возможности подобного эксперимента он высказывал много раньше, в годы войны, но в устной форме. Более того, по разным причинам начатые было экспериментальные исследования он вскоре оставил, и таким образом его устройство никакого практического внедрения не получило. Далее он недоумевал в связи с создавшейся вокруг честного имени Гавриила Абрамовича ситуацией и извинялся за невольно причиненные тому неудобства. В заключение мягко советовал также и московским коллегам извиниться перед незаслуженно обвиненным в плагиате ученым.

Получив эту информацию, мы опубликовали ее в том же журнале, где были на полгода ранее напечатаны провокационные статьи. Интересно, что, будучи центральным общесоюзным изданием, журнал тем не менее выпускался в Харькове под эгидой местного НИИТО. Главным редактором журнала был академик РАМН А. А. Корж, директор Харьковского института. Журнал до известной степени придерживался нейтралитета в этой полемике. По правде говоря, на беспрепятственный выход нашего ответа определенным образом повлияло еще одно серьезное обстоятельство — реакция члена Политбюро ЦК КПСС Шелепина на отношение отечественной науки и бюрократии к Илизарову и его методу. О ней и встрече с Шелепиным речь еще зайдет в дальнейшем. Можно без сомнения сказать, что, если бы не эта встреча, наш ответ ждала участь многих ранее направленных нами в редакцию тематических статей: под тем или иным предлогом они задерживались до опубликования в течение года и более. ЦИТОвская команда, члены которой входили в редакционный совет журнала, безусловно, прилагала к этому руку.

Возразить московским оппонентам на представленные нами аргументы было нечем. Однако никаких официальных извинений вслед за статьей-опровержепием не последовало. Хотя чтобы извиниться в такой ситуации, достаточно быть элементарно порядочным человеком. Каким, например, оказался еще один «начетчик», как мы поначалу думали, итальянский профессор Д. Монтичелли. Рассказ об инциденте с его участием, произошедшем почти одновременно с описанными событиями, также примечателен.

К 70-м годам информация о курганском ортопеде-«революционере» просочилась в зарубежную печать. Первоначально это было связано с сообщениями о возвращении в спорт В. Брумеля после операции в Кургане. Затем в периодической прессе появились заметки об Илизарове от пациентов, побывавших в России на лечении. Информация была достаточно противоречивая и для специалистов не до конца понятная, что вызывало живой интерес к вопросу. При этом новизна идеи иностранцев смущала, естественно, не меньше наших корифеев. И вот в 1973 году итальянский общемедицинский журнал «Стампа медика» через советское агентство печати «Новости» обратился к Илизарову с просьбой рассказать о его методе и достигнутых им и его коллективом успехах в лечении патологии костей. Достаточно содержательный ответ в редакцию журнала был подготовлен и отправлен также через АПН. В общих чертах были описаны аппарат и основные его возможности, вкратце приведен ряд клинических случаев. В их числе упоминалось весьма демонстративное наблюдение по лечению пациентки Г., нога которой, укороченная в результате туберкулезного поражения, была удлинена за несколько этапов на 22 см.

Прокомментировать полученную справку журнал попросил известного хирурга-ортопеда Д. Монтичелли, директора клиники травматологии и ортопедии Римского университета. Профессор к тому моменту совершенно не был знаком с научными публикациями о методе чрескостного остеосинтеза. Поэтому первая его реакция была вполне закономерна. Если правомочность методик лечения переломов с помощью аппарата у него особого сомнения не вызвала, то в отношении возможности удлинения конечностей на названную величину рецензент усомнился в корректности передачи сведений в журнал корреспондентом АПН. В любом другом случае рассматривать эти сведения иначе как абсурдные, по его мнению, было невозможно.

Корреспондент АПН, занимавшийся этой перепиской, передал нам его мнение. Журналист, чей профессионализм был поставлен под сомнение, заверил Гавриила Абрамовича, что не изменил ровным счетом ни одного слова. Самолюбие Илизарова, и без того пострадавшее в связи с описанным конфликтом с руководством ЦИТО, вновь было серьезно задето. По его заданию нами, едва ли меньше шефа переживавшими по этому поводу, был подготовлен большой пакет документов, включая оригиналы историй болезней и рентгенограммы всех упомянутых в первом ответе пациентов.

Корреспондент АПН лично отвез их в Италию, в Римский университет и представил нашему итальянскому коллеге. Тот, ознакомившись с материалами и впервые столкнувшись с подобной информацией, как и многие другие на его месте, был поначалу безмерно удивлен. Попросив советского журналиста задержаться, он составил ответ-извинение, где сожалел о поспешности прежних своих высказываний и выражал более чем высокую оценку деятельности «русского коллеги». Ответ этот он передал в Курган и поместил в журнале «Стампа медика».

Нет худа без добра, и случай с итальянской перепиской еще раз подтвердил правильность этой народной пословицы. Данные, представленные в итальянский медицинский журнал, стали поводом для более пристального внимания зарубежных коллег к работам Илизарова. И первой в ряду стран, откуда в Курган поехали иностранные доктора, стала именно Италия. Туда же Гавриил Абрамович совершил позднее свой первый рабочий визит, с которого началось его победное шествие по Европе и миру. Но это позже.

А в конце 60-х — начале 70-х нападки на Илизарова и его метод носили еще весьма агрессивный характер. Так, на конференции в Свердловске в 1968 году произошел следующий инцидент. Напомню, что к тому времени в Кургане уже два года работала проблемная лаборатория Свердловского ВОСХИТО, устроителя той самой конференции. Илизаров выступил с докладом, в котором впервые систематизировались виды и варианты методик чрескостного остеосинтеза. Это было новым в его методологии, присутствовали непривычные термины, которые в последующем прочно вошли в лексикон мировой ортопедии и травматологии. Эта классификация, кстати, и сегодня остается базовой.

В прениях по докладу слово взял один из «московских друзей», некто профессор Г. Он весьма скептически охарактеризовал предлагаемую систематизацию и в очередной раз высказал обвинения в адрес Илизарова и его метода в «слесарном подходе» к лечению костной патологии. О термине еще скажу несколько слов, а тогда оратора буквально прервал председательствующий на дневном заседании профессор Воронцов из Ленинграда, заведовавший кафедрой травматологии Ленинградского ГИДУВа. Воронцов, будучи сам творческой личностью и хорошо понимая новизну идеи Гавриила Абрамовича, в числе немногих столичных ученых давно ему симпатизировал. Он заметил, что не пристало хулить метод и аппарат ученому, который только и смог, что предложить жалкую половинку предлагаемой Илизаровым конструкции. Поясню, что аппарат московского профессора имеет не замкнутые, а полукольцевые опоры для спиц. Московский гость, едва сдерживая эмоции, заявил, что в такой обстановке он не намерен дальше участвовать в конференции, и удалился из зала под смех и шутки коллег.

Подобного рода нападок было немало. Но было и иного вида противодействие, наносившее материальный ущерб делу Учителя. Это касается в первую очередь вопроса о производстве комплектующих к его аппарату. До средины 70-х годов, как упоминалось, специализированного предприятия для этой цели не было, при том, что потребность в аппаратах постоянно росла. Однако выпуск их на предприятиях Минмедпрома наладить не удавалось. Требовалась масса согласований, межведомственных утрясок и состыковок. При этом для начала пусконаладочных работ производственного цикла обязательным было заключение специалистов ЦИТО о целесообразности такой продукции. В этой связи по понятным причинам «пробить» производство аппарата на ведомственных предприятиях без вмешательства «сверху» было невозможно. Зато по тем же причинам выпуск аппаратов «московской команды» велся серийно и большими партиями. (Они, кстати, и сегодня еще в немалых количествах бесцельно хранятся в запасниках многих стационаров страны.) Кардинально этот вопрос, как и многие другие, решился в пользу Илизарова только после совещания у Шелепина. Но о нем еще рано.

Сейчас о термине «слесарный подход». Персонально автор его неизвестен, но достоверно известно изготовившее предприятие — все тот же ЦИТО. Он появился в связи с той ассоциацией, которую вызывает доктор, постоянно имеющий при себе гаечные ключи 10х12 дня манипуляций с аппаратом. Как слесарь. Действительно, по собственному опыту могу сказать, что почти всю трудовую жизнь у меня в халате лежали рожковые гаечные ключи. Не будешь же каждый раз при необходимости ходить за ними в аппаратную, если практически все твои пациенты имеют аппараты на ногах или руках. А схема и компоновка аппарата — не застывшая догма. Недаром сам автор образно окрестил его «детским конструктором». Действительно, решая ту или иную лечебную задачу, нередко приходится подкручивать гайки для проведения дистракции или компрессии, монтировать дополнительные и снимать выполнившие свою функцию детали, изменять схему фиксации и т. п. Именно активное вмешательство хирурга в лечебный процесс, основанное на динамичном преобразовании универсальной конструкции и компоновки аппарата, и позволяет добиваться известных успехов в борьбе со многими ранее непреодолимыми недугами.

Но имеет ли термин «слесарный» прямое отношение к подобному творческому лечебному процессу? К размышлениям хирурга над вариантами решения стоящей лечебной задачи и избранием наиболее рационального из них? По-моему, никакого. Только к гаечным ключам. Но если уж говорить о слесарных инструментах, то стоит проанализировать и такую сторону рассматриваемой темы, как технология проведения операции остеосинтеза традиционными способами.

При применении погружного металлоостеосинтеза, накостного или внутрикостного, операция для лечения переломов длинных костей очень напоминает процесс скрепления надломившейся металлической трубы. После разреза тканей, как правило, весьма протяженного, осуществляют подход к концам сломавшейся кости и освобождают их от прилежащих мягких тканей. Далее концы кости, как концы трубы, необходимо точно сопоставить, причем независимо от того, насколько они разошлись. Затем нужно наложить пластину, с большим запасом перекрывающую этот стык, и привинтить ее шурупами (точно как в слесарном деле) к обоим концам сломавшейся кости. Только такое и никакое иное техническое решение.

В дальнейшем, при благоприятном развитии событий и наступлении сращения, эту пластину необходимо удалить. При удалении, как и при наложении ее, помимо гаечных ключей используется немало другого слесарного инструмента — долота (аналог — зубила), костодержатели (разводные ключи), специальные прижимные приспособления (струбцины), сверла, отвертки, нередко ножовки и т. д. Мало чем ситуация отличается и при использовании для остеосинтеза внутрикостных стержней.

А как же выглядит операция с применением аппарата при переломе костей? Собственный и коллективный опыт свидетельствует, что 95—98% таких переломов можно лечить закрытым способом, то есть вообще без разреза тканей. Надо лишь правильно избрать схему остеосинтеза, точно провести спицы через отломки кости и должным образом скомпоновать аппарат. Для этого Илизаровым и его школой были сформулированы общие биомеханические принципы остеосинтеза и базовые тактико-технические подходы к его проведению. Как уже говорилось, в каждом случае требуется их осмысленный выбор, а конкретное техническое решение остается за хирургом. Он с помощью адекватно подобранного аппарата добивается сопоставления концов сломанной кости, перемещая ее отломки посредством прочно фиксирующих опор. При этом, если расхождение отломков было большим, репозицию можно сделать постепенно, что обеспечит профилактику серьезных, а иногда непоправимых осложнений.

Итак, какой же из методов — чрескостный или погружной остеосинтез — больше напоминает «слесарный подход» к лечению патологии костей? Кто ближе к слесарю — хирург, который скрепляет кости пластинами, струбцинами и шурупами, или его коллега с гаечным ключом в кармане, сращивающий перелом даже без разреза тканей? Ответ, по-моему, очевиден.

Коснувшись сравнения традиционного и вновь разработанного Учителем методов лечения патологии костей, не могу не сказать еще об одном важном преимуществе нового метода. Оно заключается в существенном снижении травматичности оперативного вмешательства при лечении той или иной патологии. Взять тот же упомянутый ранее пример — лечение переломов костей и их последствий. Для осуществления погружного остеосинтеза, как отмечалось, практически всегда требуется произвести разрез мягких тканей для доступа к месту повреждения кости. Причем если речь идет, скажем, об оскольчатом переломе бедра, то разрез этот будет едва ли менее половины его длины, иначе массивную пластину для остеосинтеза наложить на кость не представляется возможным. Операция требует также глубокого наркоза для безопасного проведения.

Повторная операция по удалению металлоконструкции после сращения, проводимая вновь под наркозом, нередко превращается в еще более травматичное мероприятие, чем произведенный ранее остеосинтез перелома. Человеческий организм в большинстве случаев формирует вокруг металлической конструкции избыточную костную мозоль и высвобождать из нее пластину приходится с немалыми усилиями. Нередко в этот момент либо еще при наложении пластины происходит поломка одного или нескольких фиксирующих ее шурупов и отломившиеся их части остаются в кости пациента практически на всю жизнь. При этом не следует упускать из виду косметический аспект производства больших разрезов и формирующихся на их месте рубцов, весьма небезразличный для женщин, да и для многих мужчин.

При лечении переломов с помощью аппарата разрез в абсолютном большинстве случаев вообще не требуется. «Травма» оперируемому пациенту наносится только при проведении полутора-двухмиллиметровых спиц через отломки. Можно ли сравнить ее с травмой от массивных разрезов при осуществлении метода-контрагента? Более того, сопоставление отломков с помощью аппарата, как отмечалось, можно при необходимости произвести постепенно, обеспечивая профилактику ряда грозных осложнений. Далее, достигнув хорошего стояния костей в месте перелома, их фиксируют аппаратом необходимое для сращения время. Замечу, что оно, безусловно, короче, чем при постановке пластины или стержня с дополнительным хирургическим травмированием и без того пострадавших в момент перелома тканей в зоне повреждения.

Достигнув консолидации, аппарат снимают практически всем больным без наркоза и даже без обезболивания. Последнее применяют лишь у детей и особо эмоционально-лабильных субъектов. Удаление спиц из тканей — мгновенная манипуляция, практически не приносящая болезненных ощущений.

Таково сопоставление травматичности, а следовательно, и рискованности использования традиционного и чрескостного остеосинтезов.

Но пора из пространных отвлечений вернуться в 1969 год. Итак, согласно приказу министра здравоохранения РСФСР Трофимова, проблемная лаборатория Свердловского ВОСХИТО преобразована в филиал Ленинградского НИИТО им. Р. Р. Вредена. (Как на этот раз обошлись без ходатайства обкома и облисполкома?..) Директор — доктор медицинских наук Г. А. Илизаров. С учетом подготовки и расширения кадрового состава, дальнейшей специализации разрабатываемых методик и необходимости проведения более широкого спектра научных изысканий в его структуре сформированы следующие подразделения: отдел по изучению компрессионно-дистракционного остеосинтеза (КДО) при лечении деформаций и заболеваний опорно-двигательного аппарата у детей, руководитель — врач Валентина Ивановна Грачева; отдел по изучению КДО при лечении заболеваний и деформаций опорно-двигательного аппарата у взрослых, руководитель — врач Анатолий Григорьевич Каплунов; отдел по изучению КДО при лечении гнойных заболеваний опорно-двигательного аппарата, руководитель — врач Валерия Георгиевна Трохова; отдел по изучению КДО при лечении переломов длинных трубчатых костей, руководитель — врач Борис Константинович Константинов; отдел экспериментального изучения компрессии и дистракции с виварием, руководитель — м.н.с. Василий Иванович Ледяев. В сформированные отделы на должность м.н.с. приняты Анатолий Андреевич Девятов и Николай Николаевич Смелышев — в отдел взрослой ортопедии, Лидия Александровна Попона — в отдел детской ортопедии, Валерий Андреевич Сафонов и Владимир Иванович Шевцов — в отдел травматологии, Владимир Егорович Дегтярев — в отдел гнойной ортопедии.

Буквально вскоре, согласно ряду нормативных документов, структура филиала была несколько преобразована. Создан клинический отдел, руководимый на общественных началах Гавриилом Абрамовичем, и отдел экспериментального изучения компрессии и дистракции под руководством В. И. Ледяева. В состав клинического отдела вошло семь клинических отделений и служб: ортопедические отделения детей (В. И. Грачева) и взрослых (А. Г. Каплунов), отделение острой травмы (Б. К. Константинов), гнойное ортопедотравматологическое отделение (В. Г. Трохова), поликлиническое отделение (В. И. Шевцов), операционно-перевязочный блок (Б. Я. Каушанский), кабинет ЛФК (Л. К. Пантелеева). От горбольницы № 2 «отрезаю» еще один этаж. Но все понимают, что это временно. Уже заканчивается подготовка документов и отвод земли для строительства нового корпуса филиала.

Для читателя, даже совершенно незнакомого с историей тех событий, большая часть вышеперечисленных фамилий стала уже хорошо узнаваемой. Именно они неоднократно упоминаются по ходу этого повествования. Именно эти фамилии стоят первыми после фамилии нашего Учителя на исторической Доске почета чрескостного остеосинтеза. Я благодарен судьбе за то, что, будучи близко знаком с человеком по фамилии Илизаров, я также оказался хорошо знаком с людьми, с достоинством носившими (увы) и носящими сегодня (слава Богу) эти фамилии. Задумываясь об этих людях, я иногда спрашиваю себя, смог бы Учитель без них пройти сквозь те годы и достигнуть своей вершины? Ответ бесспорен — да, смог бы. Но с теми ли успехами и в те ли самые сроки? — он ведь всегда так спешил к воплощению своей мечты! На этот вопрос у меня нет ответа.

Поэтому, говоря об Учителе, я счел невозможным не сказать подробнее о его первых учениках. Ведь это тоже его hand made. И тем более хочется рассказать о них, чтобы у читателя после изложения истории многочисленных нападок на Гавриила Абрамовича в те годы не сложилось представления о его одиночестве или отверженности. Рядом с ним уже тогда была когорта молодых, но преданных единомышленников и сподвижников. Итак, несколько слов о каждом из них в хронологии нашего знакомства.

Валентина Ивановна Грачева. Москвичка. Окончила стоматфакультет одного из московских медицинских вузов. Позже по различным причинам, в том числе семейным обстоятельствам, ей пришлось переквалифицироваться в общего хирурга. Тогда это позволялось. Она пришла работать в госпиталь вслед за мною в 1961 году. Молоденькая, слегка полноватая, очень энергичная и с хорошим чувством юмора.

Вскоре определился и профиль ее работы — детская ортопедия. Без сомнения, этот выбор был сделан душой, к детям она относилась с большой любовью, и они отвечали ей тем же. В этой связи стоит вспомнить еще раз трехлетнюю пациентку Олечку, уничтожившую рисунок усатого кота в подаренной книжке. Побаиваясь Илизарова, ребенок одновременно души не чаял в своем лечащем докторе. Когда той довелось однажды по служебным делам отлучиться на неделю, Олечка у каждого из персонала отделения с печалью в голосе пыталась выяснить: «Ка ва и би-би?», то есть когда же приедет Валентина Ивановна. Трехлетний ребенок комично произносил только первые слоги проговариваемых слов.

Будучи мягкой со своими юными пациентами, Грачева имела довольно твердый характер и отличалась большой работоспособностью. Она быстро осваивала нарождавшиеся тогда методики и принципы чрескостного остеосинтеза, успешно применяя приобретенные навыки. Такие ее черты, как взвешенность суждений, порядочность, требовательность к себе и окружающим, стали поводом для избрания ее секретарем парторганизации института. Одной из первых она защитила кандидатскую диссертацию по весьма непростой теме — лечению врожденных ложных суставов у детей. До конца трудовой деятельности оставаясь на нелегкой стезе хирурга-ортопеда, она и дочь направила по этому пути.

Анатолий Андреевич Девятов. Был принят врачом отделения в госпиталь вскоре после Грачевой. Коренной курганец. Будучи также хирургом-стоматологом, он в отличие от Валентины Ивановны успел полтора года поработать по специальности в одной из городских стоматполиклиник и за этот короткий срок завоевать популярность среди пациентов и уважение коллег.

В ознакомительной беседе с Илизаровым тот сразу обратил внимание на здоровую любознательность и новаторские задатки молодого стоматолога и принял его в штат отделения. Девятов оправдал первое впечатление шефа. Пройдя стажировку по хирургии на базе областной больницы, он действительно стал инициативным, пребывавшим в постоянном поиске, творчески мыслящим ученым. Эти качества, а также растущий уровень оперативных навыков быстро выдвинули его в разряд ведущих сотрудников. Руководитель отдела травмы, некоторый период времени — заместитель директора института по научной работе, член ученого совета, возглавлявший проблемную комиссию института — вот должности, которые он занимал последние годы работы в Кургане. Девятов первым после Учителя защитил кандидатскую диссертацию по вопросам дистракционного остеосинтеза, посвятив довольно большой ее раздел экспериментальным данным.

Однако некоторые особенности характера определили его уход из институтской команды на самостоятельную работу. Он возглавил межобластной центр чрескостного остеосинтеза в Запорожье, успешно организовав его работу. Центр быстро получил известность на Украине. Будучи молодым и полным творческих планов хирургом-ученым, Анатолий Андреевич, к сожалению, скоропостижно скончался, не дожив до 52 лет. Сердце подвело. Как близкий друг и товарищ я глубоко переживаю эту утрату.

Валерия Георгиевна Трохова также одна из первых сотрудников отделения госпиталя инвалидов войны. Миниатюрная, хрупкая на вид, она отличалась твердым и принципиальным характером. Надо сказать, что иногда ее принципиальность переходила в открытую прямолинейность, за что некоторые из сотрудников ее побаивались.

Довольно быстро включившись в работу службы и вникнув в суть происходящего, она в качестве основного приоритета избрала нелегкую и для мужчины специализацию. Гнойная ортопедия и травматология — такой раздел работы доверил ей Гавриил Абрамович. Она возглавляла эту службу практически до отъезда из Кургана в конце восьмидесятых, оказав помощь сотням и тысячам тяжелых больных и воспитав достойную смену.

Судьбою ей не суждено было иметь детей, так сложились обстоятельства. Она взяла на воспитание девочку из роддома и при своем жестком, можно сказать, нраве стала ей заботливой и ласковой, настоящей, одним словом, мамой. После ухода из института, проработав пару лет по приглашению в Польше, Валерия Георгиевна продолжает трудиться в одной из больниц г. Тюмени.

Лидия Александровна Попова (Пермякова). Еще один наш «госпитальный» товарищ по работе и, не ошибусь, добавив — по борьбе. Господи, как эти три женщины выдержали годы неимоверного труда и напряжения? Откуда в этих нежных созданиях взялось столько сил, упорства и энергии?

Лида, придя на работу, с большим трудолюбием и упорством взялась осваивать специальность и чрескостный остеосинтез. Она вообще трудоголик. И сегодня, побывав на всех возможных вершинах нашей специальности, доктор медицинских наук, профессор, главный научный сотрудник Курганского центра им. Г. А. Илизарова, она и слышать не хочет об отдыхе. Более того, недавно она освоила совершенно новый раздел нетрадиционного лечения — су-джок терапию, с помощью которой помогает многим больным.

А в те годы она составила дуэт с Валентиной Грачевой, занимаясь лечением детей и подростков. Также в числе первых защитила кандидатскую диссертацию по методике компрессионного артродеза плечевого сустава. В дальнейшем, как уже упоминалось, проявила интерес к организационно-методической работе. Именно в этой области ее работы стали наиболее известны в научном мире страны. И докторскую диссертацию она посвятила тематике организации здравоохранения. Лидии Александровне я глубоко признателен за большую помощь моему старшему сыну, оказанную в качестве официального оппонента его докторской диссертации.

Василий Иванович Ледяев приехал в Курган из Мордовии. Еще там он заинтересовался новой методикой курганского «кудесника» и даже самостоятельно прооперировал с помощью аппарата около десятка больных, причем вполне успешно. Представив Гавриилу Абрамовичу отчет о проделанных операциях и их результатах, он сразу же был принят в отделение. К тому моменту служба переводилась во вторую горбольницу, где затем начала работать проблемная лаборатория. Экспериментальный отдел лаборатории Гавриил Абрамович и поручил курировать Василию Ивановичу. Поначалу активно взявшись за работу и будучи хорошим исполнителем, Ледяев успешно вел рутинную практическую работу в своем отделе. Но когда пришло время подвести первые промежуточные итоги, что-то у него не заладилось. Не получались обобщение и анализ данных, тут же случился разлад в семье. Развод, разлука с двумя любимыми дочерьми, неприятности на службе стали для Василия Ивановича непреодолимым душевным кризисом. Он трагически ушел из жизни...

Николай Николаевич Смелышев последним вошел в состав коллектива в тот период, когда служба размещалась на базе госпиталя. Молодой хирург, недавний выпускник Омского мединститута, он сразу понравился своей инициативностью и хваткой в работе. Компанейский, душа любой вечеринки, мастер спорта по вольной борьбе, он был лидером молодых ученых института.

До организации филиала он постоянно трудился в руководимой мною взрослой ортопедии, затем, защитив кандидатскую диссертацию, ушел на должность старшего научного сотрудника. В дальнейшем ему довелось немало поработать за рубежом, помогая нашим «развивающимся» коллегам освоить аппаратный метод лечения. Сейчас у Николая Николаевича собственный семейный медицинский бизнес.

Борис Константинович Константинов начал работать в коллективе незадолго до организации «проблемной лаборатории». Коренастый, симпатичный, заядлый охотник и рыболов, всегда готовый улыбнуться, общительный, он сразу влился в коллектив. Придя с довольно приличным багажом опыта травматологической помощи и будучи весьма квалифицированным специалистом, он быстро зарекомендовал себя с лучшей стороны и был назначен на руководство отделом острой травмы.

Отдел в годы его руководства сформировался и окреп, были выработаны основные принципы его инфраструктуры, имеющие свою специфику в сравнении с традиционной травматологической службой. Свои знания он охотно передавал молодым коллегам. Быстрое развитие службы и накопление опыта позволили Борису Константиновичу в короткие сроки написать и защитить кандидатскую диссертацию.

Но дальнейшим планам и надеждам Константинова не суждено было осуществиться — он погиб от клещевого энцефалита, заразившись на охоте.

Владимир Иванович Шевцов пришел в команду в 1969 году, еще во вторую горбольницу, незадолго до организации проблемной лаборатории. Молодой тридцатилетний доктор, тем не менее уже достаточно опытный Хирург, поработавший к тому же главным врачом Юргамышской ЦРБ. Скромный, хорошо воспитанный. Внимательно и вдумчиво вникающий в новое для него дело. Голова на плечах есть, и руки растут «из того места», как принято говорить между хирургами. В общем, сразу произвел на всех хорошее впечатление.

Поначалу шеф адресовал его в травму, в отделение Бориса Константинова. Работа здесь имела для Владимира знакомую по районной больнице специфику — «скоропомощной» режим. В таких условиях люди быстро проверяются на пригодность. И он за два первых года зарекомендовал себя ответственным врачом, умеющим думать и правильно организовать лечебный процесс. При открытии поликлинического отдела Шевцов был утвержден на должность его руководителя.

Мы довольно тесно общались на протяжении совместной работы. Поначалу он нередко обращался за помощью в трудных случаях, опыта все-таки недоставало. Затем вместе активно участвовали в клинических разборах больных, операциях, подготовке к работе конференций, заседаний областного общества травматологов-ортопедов. Приятно отметить, что спустя тридцать лет, будучи генеральным директором Курганского научного центра, Владимир Иванович охотно откликнулся на просьбу моего старшего сына стать научным консультантом его докторской диссертации. Искренне признателен ему за это.

Кстати, как отцу и ученому мне конечно же отрадно, что эта диссертация сыном успешно защищена. Посвящена она весьма оригинальной проблеме на стыке ортопедического и косметологического направлений хирургии — оперативной коррекции косметических деформаций нижних конечностей и увеличению роста здорового человека с помощью аппарата Илизарова. В исследовании оптимизированы известные и разработаны новые оперативные методики и инструменты для этих целей, защищенные восемью патентами РФ. Но главное, в нем впервые глубоко изучен и обоснован аспект клинической безопасности проводимых вмешательств, доказана перспективность их внедрения в специализированных центрах. Результаты научных исследований сына нашли отражение в трех монографиях, еще две подготовлены в печать. С удовлетворением могу сказать, что он — активный и мыслящий проповедник илизаровской идеи. И на этом закончу тешить свою отцовско-наставническую гордость.

Позже в коллектив к Учителю пришли Лев Шпаер, занимавший различные посты в научном отделе филиала и института, Валера Сафонов, Володя Дегтярев, Саша Ларионов, молодые, дельные хирурги, быстро выдвинувшиеся на руководящие должности. Пришел Анатолий Барабаш, талантливый ученый-экспериментатор, умеющий оригинально мыслить и продуктивно анализировать, ставший впоследствии директором Иркутского НИИТО и сегодня продолжающий трудиться на руководящей должности в Саратовском научно-исследовательском институте. Анатолию Петровичу я также глубоко признателен за сотрудничество и помощь моему сыну в работе над диссертацией.

Вадим Макушин, Валентина Калякина, Игорь Имерлишвили, Дмитрий Фаддеев, Арнольд Попков, Анна Аранович, Александр Дьячков, Борис Шагланов, Виталий Малахов, Павел Попов, Александр Бочанов... Всех не перечислишь. Но они были и остаются носителями идеи своего Учителя, ее искренними приверженцами и проводниками. Хочется им пожелать здоровья и удачи во всем.

Но пора вернуться к филиалу. В нем активно налаживается инфраструктура и основные подразделения научно-исследовательского учреждения высокого уровня. Одним из главных атрибутов такого учреждения является, как известно, ученый совет. При проблемной лаборатории эта структура не предусмотрена, поэтому его необходимо было сформировать, сделать работоспособным, придать характер мозгового центра учреждения. Первое заседание ученого совета филиала состоялось через пять месяцев. На нем было заслушано сообщение и.о. ученого секретаря Л. И. Шпаера, утвержденного затем на эту должность, о характере деятельности ученых советов НИИ, порядке утверждения их состава, о многих других организационных деталях и нормативах их работы. В состав ученого совета было выдвинуто 19 человек, все они в дальнейшем были утверждены приказом директора филиала. Состав первого ученого совета пестрит не раз упоминавшимися уже знакомыми фамилиями: Г. А. Илизаров (безусловно, председатель), Л. И. Шпаер, Е. А. Алексеев, В. И. Грачева, И. А. Имерлишвили, А. Г. Каплунов, Б. Л. Каушанский, Б. К. Константинов, В. И. Ледяев, В. Г. Трохова, В. П. Штин и другие. На заседании были выбраны экспертная и проблемная комиссии, а также БРИЗ, то есть патентный отдел.

В штат филиала продолжают набираться новые кадры. Как и прежде, Гавриил Абрамович практически с каждым новым сотрудником, каждым претендентом на ту или иную вакансию беседует лично. Начиная с этого периода шеф часто приглашает меня участвовать в таких собеседованиях. Они проходят у него в кабинете и обставляются весьма официально. Я уже упоминал о том, что он и хорошо знакомых людей называл исключительно на «Вы» и обращался по имени-отчеству, никогда не позволяя себе фамильярности. А эти встречи вообще напоминали светский раут. Расскажу об одном из них.

Как-то, уже в институте, после создания одного из новых экспериментально-морфологических отделов была объявлена вакансия на замещение должности руководителя отдела. В числе первых на собеседование приехала профессор-морфолог из Ленинграда, достаточно известный научный работник в своей специальности. Ей было около семидесяти лет, и, хотя она еще довольно бодро выглядела, шеф, очевидно, сразу посчитал ее кандидатуру не подходящей для перспективно развивающегося института. К тому же она имела какую-то не очень приятную, «липкую» манеру общения. Гавриил Абрамович, естественно, не стал прямо отказывать заслуживающему уважения коллеге, а поступил следующим, как всегда, оригинальным образом.

— Все, что вы мне только что изложили, конечно же замечательно. Но вот скажите, а как вы окончили школу? — совершенно неожиданно для собеседницы спросил он.

— Школу? — не поняла профессор. Ведь с этого события минуло не менее пятидесяти лет. — Школу вполне неплохо окончила, а что?

— А какие оценки были у вас в школе по химии и биологии? Аттестат у вас с собой? — продолжал ГАИ, внимательно просматривая папку с представленными ею документами.

— А при чем тут, извините, аттестат и эти оценки? Вы что, шутите? — с ноткой раздражения спросила профессор. Я пытался скрыть улыбку.

— Да нет, я вполне серьезно. Ну а где ваш вкладыш к диплому с экзаменационными отметками по предметам? Вы его тоже не взяли с собою?

— Позвольте, с какой стати я буду брать с собой какие-то вкладыши? Я доктор наук, профессор и известный в своей специальности ученый. Вы что, сомневаетесь в моей базовой квалификации?

— Ну что вы, — попытался успокоить ее Гавриил Абрамович, — я нисколько не хочу вас обидеть. Но и вы должны меня правильно понять: у нас передовой институт ортопедии и травматологии, перед которым стоят невероятно сложные и глобальные задачи, и мы не можем не оправдать возлагаемое на нас доверие. Поэтому я как директор института должен быть до конца уверен в своих кадрах, в том числе и в уровне их базовой подготовки, — многозначительно сказал он и продолжил: — А вот вы, коллега, несколько несерьезно отнеслись к поступлению на работу в такое учреждение. Не взять с собою школьного аттестата и вкладыша в диплом?! Ну я не знаю!.. — и через мгновение: — Так что извините, уважаемая Татьяна Петровна, но я вынужден по формальным причинам отказать вам в занятии искомой должности, — и, предчувствуя ее возможную «липкую» попытку продолжить разговор, сказал металлическим тоном: — А сейчас я просил бы вас дать мне возможность попасть в операционную, где, скорее всего, меня уже заждались. Пойдемте, Анатолий Григорьевич, — пригласил он меня и, решительно встав из-за стола, направился на выход из кабинета.

— Ну Гавриил Абрамович, — сказала она жалобно, беря его за рукав халата, — ну неужели такая срочная операция, что вы не можете задержаться еще на минуту? Могут же, наверное, ваши помощники начать ее без вас?

— Да вы что? Я ведь планирую сделать остеотомию компактной кости без повреждения ее трабекулярной структуры!

— А что, такое возможно? — на мгновение задумавшись, спросила профессор-морфолог.

— А вы полагали, я лукавил, говоря о наших ведущих позициях в науке? Да, теперь это стало возможным. Мы достигли уже именно такого технологического уровня! Всего хорошего. — И он удалился вместе со мною из кабинета, оставив там ленинградскую гостью в полном недоумении.

Нужно сказать, Гавриил Абрамович действительно у многих поступающих на работу, особенно в научную часть, интересовался экзаменационными оценками из дипломного вкладыша. В те годы, в отличие от нынешних, оценки на экзаменах в вузах весьма объективно отражали уровень знаний студента по предмету. Тот самый базовый уровень, упомянутый ленинградским профессором. Низкие отметки по профильному для научного работника предмету давали шефу повод сомневаться в его действительной заинтересованности заниматься наукой после приема на работу.

Да, штаты росли. Все больше врачей участвовало в курсах усовершенствования на базе клиник института. Немалую часть из них составили доктора из травмотделений Кургана и Курганской области. Нужно было организовывать в масштабе области преемственность в работе института и других профильных служб, обеспечивая методологическое шефство над ними. В этой связи по инициативе Илизарова принимается решение о выделении из областного хирургического общества самостоятельного общества ортопедов-травматологов. С учетом растущего числа сотрудников института травматологов в составе хирургического общества стало едва ли не больше, чем непосредственно общих хирургов. Мышь, как звучит известная сентенция, родила слона.

Первое организационное заседание Курганского областного научного общества травматологов-ортопедов состоялось в декабре 1970 года под председательством д. м. н. А. Д. Ли. На заседании было избрано правление общества, а также его секретариат и другие рабочие органы. Председателем общества стал, естественно, д. м. н. Г. А. Илизаров, в составе его структур знакомые все лица: к. м. н. Л. И. Шпаер, к. м. н. В. Д. Макушин, Л. А. Попона, А. А. Девятов, В. И. Грачева и автор этих строк. Вплоть до ухода из института я был заместителем председателя правления. Ученым секретарем его стал Вадим Макушин, который наряду с другими членами правления приложил большие организационные усилия к обеспечению высокого научного уровня заседаний.

Проводившиеся регулярно заседания подготавливались продуманно и тщательно. Тематика их касалась наиболее актуальных практических и теоретических проблем и вопросов чрескостного остеосинтеза. Материалы к обществу готовились типографским способом, с подборкой клинических иллюстраций, схем и компоновок аппарата. Надо представлять, что для того времени подобная работа в условиях ограниченной материально-технической базы была достаточно серьезным мероприятием и требовала больших организационных усилий и временных затрат. Каждый выпуск материалов заседаний общества представлял собой своеобразное методическое руководство по какому-либо конкретному разрабатываемому вопросу.

Тогда же, в 1970 году началось наконец строительство нового корпуса института, а точнее, комплекса корпусов — клинического, экспериментально-лабораторного, вивария, котельной, пищеблока и других подсобных служб. Опишу ряд моментов, связанных с их строительством.

Комплекс был заложен в поселке Рябково, недалеко от второй горбольницы. Строительство его началось и велось, как я говорил, ударными темпами. Стройка была объявлена комсомольской, что означало участие в ней коллективов молодежи из различных организаций города, включая, естественно, и наш филиал. Мне довелось несколько раз «авралить» на этом объекте. И делал я это, признаюсь честно, с внутренним подъемом и воодушевлением, как, вероятно, и большинство моих коллег. С этими комсомольскими субботниками связан один достаточно комичный эпизод.

Как раз в ту пору у нас лечился Д. Д. Шостакович. В этой связи в Курган приехал Ростропович, привезя с собою музыкантов Свердловской филармонии. В ходе визита маэстро решил приобщить их к общестроительному пафосу. Гавриил Абрамович, узнав об этом, организовал после выступления импровизированный субботник с гастролерами и прессой в первых рядах. Шеф стал показывать гостям строящуюся коробку здания. А дело было поздней осенью, когда в северном Кургане смеркается довольно рано. Тем не менее в сумерках Илизаров шустро вел их по будущим операционным, перевязочным, лабораториям... Экскурсия во главе с Ростроповичем еле за ним поспевала. И вдруг, переходя к очередному помещению под одну из предполагаемых и «безумно интересных» для гостей служб, сам «экскурсовод» куда-то исчез. Словно провалился, так это внезапно произошло. В поисках его гости замешкались — ведь здание было еще далеко не завершено, некоторых стен, лестничных пролетов и перекрытий недоставало. Но вскоре все услышали знакомый голос за спинами. Обернувшись, увидели Илизарова, перепачканного в какой-то рыжей пыли, идущим по лестнице с нижнего этажа. На недоуменный вопрос, как он там оказался, тот ответил, что второпях не увидел отсутствия фрагмента пола на своем пути и упал на этаж ниже! По счастливому стечению обстоятельств он угодил в большую кучу керамзита, насыпанную под проемом перекрытия, и даже не ушибся. Только испачкался изрядно. И тут же, как ни в чем не бывало, предложил продолжить осмотр. Гости тактично отказались, сославшись на позднее время и сумерки. Еще один пример его поведенческой рассеянности. Хорошо, что все тогда благополучно закончилось.

Однако шеф и до и после этого инцидента был не только активным участником субботников, но и пристально курировал стройку в целом. Насколько же радел за свое дело и откуда брал неисчерпаемую энергию этот тогда уже немолодой человек? Но именно таким он и был. Успевал везде. Хватку имел, по определению одного из минздравовских чиновников, «бульдожью». Он жил и «горел» своим детищем.

И вот здание практически готово, в нем идут последние ремонтно-монтажные работы и начато оснащение медицинским оборудованием. Еженедельно проводятся совместные с администрацией города и строителями планерки, на которых рассматривается ход работ. Гавриил Абрамович принимает в них самое активное участие. Настолько активное, что остальные участвующие стороны зачастую стонут. Он постоянно находит на стройке недоделки и огрехи, которые, по его мнению, в обязательном и срочном порядке надлежит исправить и устранить. Ему не нравятся отделочные материалы, сантехника, он настаивает на изменении колера помещений и т. д. и т. п. На одной из выездных планерок с участием предгорисполкома Махнева шеф, распалившись и «заведя» всех остальных, почти бегом перемещается по этажам и помещениям корпуса, показывая и доказывая свои претензии. Комиссия еле успевает за ним и почти не в состоянии ему противоречить. Наконец, поднявшись на последний, четвертый этаж и дождавшись остальных, он говорит о том, что еще очень много недоделок осталось на чердаке, и предлагает всем забраться туда. Сам он, естественно, уже несколько раз успел там побывать и говорит вовсе не понаслышке.

Махнев, отказываясь лезть на чердак, резонно и вполне логично возражает, что для решения вопроса достаточно отправить туда прораба стройки с начальником участка. Пусть разберутся и устранят недостатки. Тут Илизаров взрывается:

— Я, значит, заслуженный врач РСФСР, доктор медицинских наук, известный в стране ученый, могу себе позволить забраться на чердак, чтобы проконтролировать ваших строителей, а вы, видите ли, не в состоянии сделать то же самое?!

Махнев сначала в сердцах пытается убедить его в неправоте. Ну действительно, с какой бы стати предгорисполкома лазил по всем строящимся в городе чердакам? Затем, видя неэффективность доводов, он вдруг обращается к прорабу и говорит:

— А вас я попрошу принести мне дощечку и веревку. На веревке я повешусь в проеме этого чердака, а на дощечке предварительно напишу: «В моей смерти прошу винить заслуженного врача РСФСР, доктора медицинских наук, известного в стране ученого...»

От неожиданности все рассмеялись. Обстановка разрядилась, комиссия уехала, отдав необходимые ц. у. Подготовка корпуса к пуску продолжилась.

А что же Учитель? Он по-прежнему с упорством локомотива продолжает путь к организации самостоятельного научно-исследовательского института. И на это у него есть веские аргументы. Я их уже не раз называл, поэтому телеграфно: высочайшие уровень, комплексность и широта экспериментально и клинически исследуемых проблем; поток нарабатываемой и публикуемой в печати научной информации филиала, порою превышающий в количественном и качественном отношении таковой у некоторых НИИТО страны; подготовленные кадры как рядового состава, так и «топ-менеджмента» научной работы. Рамки организационной формы работы в виде филиала очевидно сдерживают научно-технический потенциал коллектива и ограничивают перспективы дальнейшего развития.

Учащаются поездки шефа в Москву и Ленинград. ЦК КПСС, Министерство здравоохранения СССР и РСФСР, Минмедпром, Минтруда, Минфин, Совмин обоих уровней, Ленинградский НИИТО, Комитет по науке и технике — вот отнюдь не полный список учреждений, которые ему приходится посещать. А там, как вы помните, далеко не все ждут его с распростертыми объятиями. В большинстве комитетов и ведомств нужно доказывать, доказывать и еще раз доказывать свою позицию. Вроде бы есть понимание высших уровней власти, вроде бы никто официально не возражает, но «под ковром»....

Во многих поездках шефа участвуем я и другие сотрудники. Мы выполняем те или иные его поручения, проводим технические встречи, даем пояснительную информацию. В одной из таких поездок в нашем номере, предварительно позвонив, появился известный в стране ортопед, один из тех самых ЦИТОвских «друзей». У него оказался к шефу довольно деликатный разговор, свидетелем которого я стал. К тому времени Илизаров посвящал меня во многие свои «святая святых», доверяя в большей части профессиональных вопросов.

Чтобы не выглядеть негостеприимными, мы быстро организовали импровизированный фуршет из фруктов, колбасы для завтрака и хорошего коньяка, бутылку-другую которого обычно брали с собой в поездку. Принес с собою коньяк и наш московский гость.

Из первых его фраз стало ясно, что цель визита парламентерская. В то время в Комитете по Ленинским и Государственным премиям шел прием документов на соискание Государственной премии. В области науки и техники на премию была выдвинута работа группы ученых-ортопедов по новаторским методам лечения патологии костей. Костяк группы составили первые лица ЦИТО, а в качестве новшества фигурировала ультразвуковая резка и сварка костей. Одно время вокруг этой «суперпередовой» технологии было немало шума в специальной и еще больше — в периодической печати, однако что-то в ней было недоработано (или, может быть, приукрашены заявленные результаты), и на практике она, что называется, «не шла». И сегодня, кстати, не идет.

Понимая некую «притянутость» клинической эффективности выдвигаемой идеи и желая придать большую весомость коллективной заявке, группа соискателей предлагала Гавриилу Абрамовичу войти в свой состав. Это, без сомнения, существенно, если не принципиально повысило бы ее шансы на получение премии.

К концу разговора, который я передаю сжато, а на самом деле длившегося несколько часов, были опустошены имевшиеся коньячные емкости. Однако в связи с высокой внутренней энергией переговоров никто не был даже едва заметно пьян. Задумавшись буквально на мгновение над сделанным предложением, Илизаров ответил, что очень признателен за выказанное доверие, однако участвовать в этом мероприятии не будет.

— Насколько я понял, у вас и так достаточно оснований претендовать на премию. Предлагайте, если есть что предложить. А я буду работать в избранном направлении, — такими словами закончил он свою речь.

В ответ москвич не без раздражения заметил, что Гавриил Абрамович еще не раз пожалеет об этом отказе и что другой такой случай ему вряд ли представится.

— А это мы посмотрим, Константин Михайлович, — с улыбкой ответил Илизаров.

— Ну, тогда продолжай пахать, Гавриил, — попрощался гость.

Уже умудренному некоторым опытом научно-политической борьбы, мне тем не менее было не понятно, почему же шеф отказался от такого очевидно привлекательного предложения. В то время еще директор филиала и не профессор даже, он сознательно, на мой взгляд, упускал реальную возможность повысить свой статус. Я спросил его об этом. Он ответил, что не желает иметь с этими людьми ничего общего в науке и верит, что достойную оценку своего труда он еще получит. И, как известно, через несколько лет такую оценку он получил, став лауреатом Ленинской, самой высокой государственной премии советских времен, о чем я позже еще скажу несколько слов. Почему он был так уверен? Потому, очевидно, что это был Илизаров, и его вера в правоту идеи и своего дела была по-хорошему фанатичной и непоколебимой.

Несмотря на многочисленные поездки и встречи, вопрос с реформированием ленинградского филиала в самостоятельный курганский институт буксовал. Если быть объективным, то следует признать некоторую избыточность притязаний шефа на сроки решения этого вопроса. Он слишком спешил, слишком скоро хотел увидеть свое детище в окончательном виде. Тем, кто изнутри знал всю подоплеку развития событий, причины этой его спешки были ясны и очевидны. К тому моменту шел уже девятнадцатый год применения аппарата, а значит, и существования метода. Гавриил Абрамович с первого дня был убежден в необходимости скорейшего и повсеместного внедрения своего детища. И вот уже девятнадцать лет надежд и ожиданий, девятнадцать лет непрекращающихся «боев», доказательств, объяснений, убеждений и опровержений. Но чиновник, клерк, перекладывающий тысячи бумаг, не может вникнуть в суть каждого из рассматриваемых дел и понять связанные с ним эмоции людей. Бюрократический механизм очень тяжел на подъем. А когда предстоит столь крупное решение, когда в нем задействовано столько инстанций, только наличие «твердой руки» из высших эшелонов власти может стать залогом скорейшей реализации поставленной задачи.

Примерно так, думается, рассуждал Гавриил Абрамович в ту пору. И взялся осуществить очень непростой, но, пожалуй, наиболее результативный стратегический ход в достижении своей цели. По различным каналам он инициировал встречу с членом Политбюро ЦК КПСС Александром Николаевичем Шелепиным. Тем, кто помнит социалистическое время, не стоит пояснять, что представляло собою Политбюро и сколь влиятельны были его члены. Для остальных скажу, что это были советские «небожители», поскольку именно Политбюро, а не декларативный Верховный Совет СССР и даже не лично Генеральный секретарь ЦК КПСС реально правило страной. В его состав входило 15 наиболее авторитетных фигур ЦК, в том числе Генсек. Каждый из них курировал тот или иной сектор или отрасль жизни страны. Критически важные внешне- и внутриполитические вопросы решались коллегиально на заседаниях. Вопросы меньшей значимости каждый из его членов решал в масштабе своей «вотчины» от имени Политбюро. Его слово в таких случаях было окончательным, подлежащим беспрекословному исполнению. Мнение члена Политбюро по тому или иному вопросу, высказанное в пределах его компетенции, не имел права двояко трактовать даже профильный министр СССР. Таков был неписаный, но непреложный порядок. Этим и решил воспользоваться шеф для ускорения решения вопроса по институту.

Подготовку столь сановной встречи он провел по всем возможным для себя каналам. Привел в действие все имеющиеся довольно обширные к тому времени связи. Главными «ходоками» в ЦК стали конечно же его именитые пациенты, близкие им или хорошо знакомые влиятельные личности. Очень большую роль в этом процессе сыграла упоминавшаяся председатель Комитета советских женщин Ирина Левченко. Эта влиятельная, очень порядочная и принципиальная женщина была лично знакома с Шелепиным, курировавшим тогда среди прочих вопросов и медицину. К тому же она была вхожа и в Совмин, и в аппарат ЦК КПСС и там провела тоже весьма ощутимую подготовку. Участвовали в этом подготовительном процессе и многие другие знакомые Гавриила Абрамовича, каждый внося свою лепту в приближение встречи. И вот, наконец, назначен день совещания у Шелепина.

Доклад для совещания к этому сроку был уже практически готов. В столицу с Гавриилом Абрамовичем полетели Василий Ледяев и я. Уже будучи в Москве мы решили, что на такое высокое собрание шефу необходимо приобрести особенно приличный и подобающий случаю костюм. С этим вопросом он обратился в спецотдел ГУМа. О походе туда скажу отдельно, так как и эта история с костюмом не лишена доли иронии.

Заседание состоялось в конференц-зале главного корпуса ВЦСПС, одного из секторов общественной жизни страны, также подшефного Шелепину. На заседании присутствовали руководители и представители самых различных инстанций, имеющих отношение к рассматриваемой проблеме. Здесь были директор Ленинградского НИИТО, замдиректора ЦИТО по клинической работе (директор, главный, кстати, из «московских друзей», прознав о совещании, «оказался» на больничном с сердечным приступом), первый замминистра медицинской промышленности СССР, министр здравоохранения РСФСР и замминистра здравоохранения СССР, замредактора журнала «Ортопедия, травматология и протезирование» (редактор, академик Корж тоже «внезапно» заболел), редактор «Медицинской газеты» и журналисты нескольких центральных газет. В президиуме сидел один Шелепин. Невысокого роста, простоватой внешности, подвижный и очень рассудительный, он ничем не напоминал вельможу и партийного бонзу. Однако по ходу заседания я хорошо убедился в силе его влиятельности.

Поприветствовав и представив большинство собравшихся, он озвучил главную цель совещания — рассмотрение вопроса о целесообразности организации на базе филиала ЛНИИТО в Кургане самостоятельного научно-исследовательского института травматологии и ортопедии. Затем предоставил слово Гавриилу Абрамовичу. Тот сделал 20-минутное сообщение, суть которого я не буду излагать по причине ее очевидности. Затем Шелепин стал персонально поднимать с мест чиновников и иных участников собрания и задавать им вопросы. Судя по вопросам, а также по его репликам и комментариям, всем вскоре стало очевидно, что он прекрасно осведомлен об основных деталях рассматриваемой проблемы и главное, что решение по ней, вероятнее всего, уже есть. Но до этого он, видимо, хотел еще выяснить отношение к проблеме приглашенных чиновников и высказать по этому поводу свое мнение.

В частности, подняв заместителя министра Минмедпрома, стал выяснять, почему до сих пор аппарат Илизарова не выпускается на предприятиях профильного министерства. При этом он высказал предположение, что таким путем можно без труда обеспечить растущие потребности отечественных хирургов и к тому же серьезно пополнить валютные запасы отрасли, продавая аппарат за рубеж. Тот в ответ сослался на специфику марки стали, необходимой для аппарата, что ее-де очень трудно найти в необходимых количествах. На что Шелепин заметил, что накануне поинтересовался в Министерстве тяжелой промышленности и металлургии объемами производства требуемой марки стали и выяснил, что отечественная металлургическая промышленность производит ее сотнями тысяч тонн в год. Чиновник Минмедпрома не нашелся что ответить и, обескураженный, сел на место.

Затем Александр Николаевич обратился к замредактора нашего профессионального журнала, с неудовольствием отметив отсутствие «вельможи редактора». Спросил, почему так долго не публикуются статьи сотрудников Курганского филиала, нет ли в этом какой-то предвзятости редакции. Отвечавший сослался на очень большой редакционный портфель и ограниченные технические возможности издательства. В ответ Шелепин посоветовал редакции своевременно обращаться в ответственные за развитие специальной периодической печати ведомства, а не ограничивать своей пассивностью прогресс отечественной науки. И рекомендовал непременно передать эти слова редактору журнала лично.

Затем поинтересовался у директора ЛНИИИТО профессора Балакиной ее видением перспектив создания в Кургане института и его полезности для здравоохранения республики и страны в целом. Услышав более чем положительный прогноз, он поинтересовался, почему же тогда головной институт и его руководство так долго бездействовали в продвижении метода Илизарова в повсеместную практику работы. И подчеркнул, что после этой встречи положение дел должно коренным образом измениться.

И так он опросил и дал свои рекомендации и резюме практически всем приглашенным. Я впервые присутствовал тогда на совещании такого уровня и хорошо запомнил, какое впечатление произвела на меня властность этого человека. При внешней простоте он совершенно спокойно, не повышая голос ни на полтона, расставлял точки над «i» в действиях министров и других высокопоставленных чиновников, а те молча принимали это, смущаясь и не пытаясь возражать.

В перерыве он пригласил Гавриила Абрамовича и меня к себе в кабинет, угостил нас чаем. Поинтересовавшись, курим ли мы, предложил закурить и вынул из кармана пиджака пачку... сигарет «Новость», недорогих, советского производства. Увидев мое откровенное удивление, он улыбнулся и, открыв ящик стола, полный различных импортных сигарет, предложил также их на выбор. Сам же закурил «Новость», сославшись на давнишнюю к ним привычку. При этом никакой позы или намека на превосходство я в его поведении не заметил.

После перерыва он зачитал подготовленную, очевидно, заранее резолюцию по рассматриваемому вопросу. В ней звучали слова о том, что по решению Политбюро ЦК КПСС в Кургане будет организован научно-исследовательский институт травматологии и ортопедии первой категории, для чего должна быть проведена соответствующая подготовительная работа на уровне заинтересованных министерств и ведомств. Срок исполнения решения — шесть месяцев. Под этот проект выделены колоссальные по тем временам средства — 18 миллионов рублей. Курировать реализацию проекта поручено лично министру здравоохранения РСФСР Трофимову. При возникновении каких-либо сложных вопросов Шелепин выразил готовность принять участие в их обсуждении, для чего Гавриилу Абрамовичу предоставлялась прямая связь с его секретариатом. Такого исхода заседания не ожидал даже сам Илизаров...

Для разрядки вернусь, как обещал, чуть назад, в день накануне описанного совещания. Гавриила Абрамовича по звонку из секретариата Шелепина пригласили в спецотдел Центрального универмага для приобретения достойного высокого собрания костюма. За покупкой мы пошли все вместе.

Какими-то коридорами универмага нас провели в просторную комнату, обставленную дорогой и удобной мебелью. Никакой одежды там не было, но вышедшая к нам заведующая спецотделом, поинтересовавшись целью визита и размером одежды шефа, отдала распоряжения сотрудникам принести имеющиеся варианты. И примерка с участием Илизарова в главной роли началась. Поначалу были вынесены два костюма импортного, естественно, производства. Померив их, ГАИ остался недоволен в одном случае цветом, в другом — ростом изделия. Следующие два костюма постигла та же участь, что-то в них его опять не устроило, включая в одном случае цвет подклада. При этом по ходу примерки Вася Ледяев для оценки качества материала брал брюки из каждого комплекта и сильно сжимал в кулаке низ одной из штанин. Затем отпускал и наблюдал полученный эффект — расправился материал или остались складки. Персонал смотрел на его действия, не скрывая недоумения.

Но примерка продолжалась. Один из нескольких вновь вынесенных костюмов приглянулся Илизарову. Примерив его, он попросил сделать то же самое сначала меня, чтобы оценить костюм на мужчине «примерно одинаковой с ним комплекции». Осмотрев критически «манекенщика», он сказал, что сидит костюм неплохо, но коротковат, в связи с чем попросил примерить костюм Василия Ледяева, так как тот хоть и был полнее шефа, зато одного с ним роста.

— Да, рост подходящий. А нет ли у вас еще костюмов? — спросил он у завотделом.

Та, уже заметно нервничая, извинившись тем не менее (выучка все-таки сказывалась), ответила, что костюмов его размера больше нет.

— Жаль... Ну тогда давайте я еще раз сам померяю его, — совершенно серьезно сказал он. Вася Ледяев тем временем уже проверил качество материала и приглянувшегося костюма...

В общем, не знаю, как персонал спецотдела все это выдержал, но, перебрав около десятка костюмов, один из них мы все-таки купили. Хохмил ли тогда Гавриил Абрамович или действовал на полном серьезе, я не стал у него выяснять, но с нарядами к ответственным в жизни совещаниям у шефа получился прямо- таки бразильский сериал.

Итак, столь позитивного исхода встречи с Шелепиным не ожидал даже Гавриил Абрамович. И он и все мы вместе вновь были приятно обрадованы давно ожидавшимся решением. Еще раз отмечу хронологическую компрессию темпов развития службы. Если на организацию проблемной лаборатории Учителю потребовалось десять лет, на филиал ЛНИИТО — четыре года, то на создание самостоятельного института (причем первой категории) — только три. Масштаб задач возрастал, а их решение ускорялось во времени. Это было проявлением еще одного феномена личности Учителя. По мере роста и развития своего детища, глобализации встающих проблем и задач он прибавлял требовательности к себе и подчиненным, становился еще жестче в действиях и поступках. Неукоснительно и беспощадно пресекая в сотрудниках недобросовестность и саботаж в отношении к служебным обязанностям, он достигал таким образом нужного темпа и качества работы коллектива. С ним было трудно, иногда запредельно, но одновременно бесконечно и захватывающе интересно. Это как затяжное планирование на ДОСААФовском ЯК-18. Непередаваемые ощущения...

При столь интенсивных условиях труда шеф не забывал и о вполне прозаической стороне жизни своих подчиненных. Имеются в виду условия их быта и отдыха. Одним из первых среди руководителей лечебных учреждений Кургана он добился выделения служебных автобусов для сотрудников, большинство из которых проживали в городе, довольно далеко от поселка Рябково. Также первым, еще в бытность филиала, построил ведомственное жилье — многоквартирный пятиэтажный дом в поселке поблизости от клиники. «Топ-менеджменту» службы, то есть когорте первых он «выбивал» в облисполкоме улучшенное жилье. В дальнейшем, после организации института по его инициативе будут построены еще три ведомственных дома, где смогут проживать семьи большинства работников учреждения. Кстати, не забывал он и о «средствах передвижения» своих учеников. Первые только начавшие тогда производиться «Запорожцы — ЗАЗ 968М» ряд руководителей отделов института приобрели также благодаря ходатайству шефа.

Даже в мелких вопросах он не упускал случая чем-то нас порадовать. Однажды мы с Гавриилом Абрамовичем были на приеме у Председателя Совета Министров РСФСР Соломенцева по вопросам оснащения института дополнительно требовавшимся оборудованием. Обсудив проблему в целом и положительно решив главные ее аспекты, Соломенцев, заканчивая встречу, спросил Илизарова, есть ли у того еще какие-нибудь вопросы.

— Да, есть, — ответил тот неожиданно и продолжил: — Сейчас в Москве проходит чемпионат мира по хоккею, а мой коллега Анатолий Григорьевич большой его любитель и болельщик. Не могли бы вы устроить ему билеты на пару матчей нашей сборной?

Я немного опешил. Действительно, в то время меня и многих моих коллег живо интересовал хоккей, и на чемпионате мира, естественно, хотелось побывать каждому. Однако я и подумать не мог, что шеф со столь высокопоставленным чиновником будет говорить о совершенно не относящихся к делу мелочах. А он успевал думать и о них. Соломенцев, между прочим, тогда распорядился, чтобы мне выдали входной билет на дипломатическую трибуну.

После знаменательного совещания в ВЦСПС события изменили свою тональную окраску. Все стало двигаться более плавно и ритмично: и завершение строительства, и запуск первой очереди нового здания для филиала, и согласования между различными инстанциями, и принятие промежуточных решений, и выход необходимых постановлений. Еще бы, ведь резолюция Шелепина с решением об организации института и оказании необходимого содействия в этом вопросе была распространена во все соответствующие службы, учреждения и инстанции, И, наконец, через три или четыре месяца после совещания, в декабре 1971 года вышло Постановление Совмина РСФСР о преобразовании филиала ЛНИИТО в Курганский научно-исследовательский институт экспериментальной и клинической ортопедии и травматологии (КНИИЭКОТ). Директором был назначен доктор медицинских наук Г. А. Илизаров.

Это событие было отмечено с помпой в хорошем смысле этого слова. На торжество были приглашены высокие партийные чиновники, руководство города и области, директора ряда НИИТО, известные люди, поддерживающие добрые отношения с Илизаровым. Тот выглядел если не счастливым (таким я его практически не помню, он умел четко контролировать свои эмоции даже в подобных ситуациях), то уж более чем довольным. Состоялось торжественное собрание, был и проведены показательные обходы и конечно же банкет.

На формирование института были выделены, как упоминалось, весьма солидные средства. При этом большое внимание уделено созданию его материальной базы, подготовке научных кадров и разработке новых оригинальных методик лечения ортопедических и травматологических больных. Планировалась интенсификация клинико-экспериментальных и теоретических исследований, для чего предполагалось развертывание электронно-микроскопических, гисто- и биохимических, морфометрических, радиоизотопных и некоторых других лабораторий. Намечено и затем осуществлено строительство морфологического корпуса для этих служб, а также двух вивариев на 150 собак. Вскоре после организации института была введена в эксплуатацию вторая очередь клинического корпуса, в результате вместимость стационара достигла почти 300 коек. Институт стал тогда одним из крупнейших в стране. Было сформировано 7 клинических отделов. Серьезно расширились штаты сотрудников служб. По штатному расписанию при создании института было 367 врачебных ставок, из них 60 — ставки научных сотрудников.

Тут бы шефу немного расслабиться самому и дать передохнуть своим замам и коллективу в целом... Куда там. Работа продолжала оставаться очень и очень напряженной. Возросли оперативные нагрузки на ведущих хирургов, увеличилось число консультируемых больных, нисколько не снижался темп исследовательской работы. Напротив, преобразования в связи с переходом учреждения на новую организационную ступень — укрепление и дооснащение экспериментального отдела, наращивание коечного фонда и профилей стационаров, усиление штатов — при сохраняющейся высокой требовательности руководства к работе обусловили существенный рост научно-теоретической продукции. Начиная с 1970 года ежегодно стали выходить сначала по одной-две кандидатские работы в год, а с 1976 года — по пять-семь и более. Институт превращался постепенно в настоящую кузницу ученых.

Наряду с диссертационными исследованиями сотрудниками выпускались многочисленные методические рекомендации по проведению вновь и вновь разрабатываемых методик. Количество последних росло как снежный ком, демонстрируя широчайшие лечебные возможности метода. Применение аппарата распространялось на все новые анатомические области и все новые виды травм и заболеваний опорно-двигательной системы. Пропорционально росло количество изобретений. В последующем шеф впервые среди медиков будет удостоен звания «Заслуженный изобретатель СССР».

Важным организационным новшеством работы института стала разработка и внедрение в практику амбулаторно-поликлинической формы реабилитации пациентов. Как отмечалось, мысли о таком варианте ведения больных до выздоровления давно занимали Илизарова, а затем и ведущих его помощников. Постепенно шло формирование представлений о порядке и особенностях такой работы, о необходимости четкой преемственности в работе с поликлиниками и многих других вопросах. На базе поликлиники института, призванной, главным образом, вести первичный консультативный прием и контрольные осмотры больных по завершении лечения, был организован амбулаторно-поликлинический отдел со стационаром кратковременного пребывания. Возглавил его Владимир Шевцов. Принципиальной новацией стало осуществление хирургической помощи в амбулаторных условиях (в отдельных случаях — с суточным пребыванием) по строго определенным показаниям.

Для своего времени это была чрезвычайно прогрессивная форма организации лечебного процесса. Она позволяла больным со строго очерченным спектром ортопедотравматологических проблем лечиться с применением чрескостного остеосинтеза амбулаторно, без пребывания в стационаре. В число показаний входили в первую очередь закрытые свежие и несросшиеся переломы и ложные суставы длинных костей, при которых операция, как упоминалось, была минимально травматичной и мало рискованной. Также лечились здесь пациенты с косолапостью и другими деформациями стоп, не требующими обширных операций, с контрактурами суставов, подлежащими постепенному устранению в аппарате, и рядом других нозологических форм. После выписки из отделения больные по своему усмотрению, но согласовав решение с лечащим врачом, либо уезжали с рекомендациями долечиваться по месту жительства, либо временно находили жилье в Кургане и продолжали лечение под наблюдением специалистов отделения.

Такой подход к лечебному процессу позволил существенно повысить число пролечиваемых пациентов, ранее годами давших очереди в стационар. Об экономическом эффекте инновации можно составить представление только по соотношению стоимости дня стационарного и амбулаторного лечения одного и того же пациента. Известно, что оно для развитых стран Европы, например, превышает 180:1. Благодаря названным преимуществам амбулаторно-поликлиническая форма хирургической помощи пациентам была высоко оценена на уровне Министерства здравоохранения СССР и рекомендована к повсеместному внедрению в практику медучреждений страны.

Интересно, что еще при зачаточном состоянии амбулаторной помощи института, а уж тем более с запуском ее на полную мощность существенно изменился колорит курганской публики. Объяснение простое: все гостиницы города и весь частный сектор в поселке Рябково оккупировали иногородние больные с аппаратами на руках и ногах. Их в Кургане можно было видеть повсюду — в магазинах, в транспорте, в кинотеатрах, просто среди прохожих. Гостиничное хозяйство не справлялось с растущими потребностями в своих услугах. Существенно увеличилось потребление продуктов питания и товаров первой необходимости. А уж как довольны были рябковские домовладельцы внедрением этой новой организационной формы лечения. Ведь в их частных домах, в одной или двух комнатах квартировали по два-три, а то и больше пациентов. И каждый платил за это пусть небольшие, но в совокупности вполне ощутимые для хозяев деньги. В последующем при институте был построен пансионат для такого рода больных и острота проблемы несколько снизилась.

С ростом числа публикаций все более очевидной становилась необходимость развития собственной издательской базы института. Этому вопросу шеф также уделял большое внимание. Благодаря коллективным усилиям под его руководством в ноябре 1972 года в издательстве «Советское Зауралье» г. Кургана вышел в свет первый выпуск сборника научных работ КНИИЭКОТа «Чрескостный компрессионный и дистракционный остеосинтез в травматологии и ортопедии». В сборнике излагался опыт коллективного труда сотрудников недавно созданного института. Над этим первым и, естественно, очень важным для шефа и всех нас научным опусом пришлось основательно потрудиться, особенно его редколлегии. Будучи с Анатолием Девятовым заместителями главного редактора сборника, мы особенно много сил и времени уделили его научному дизайну, окончательной доработке и доведению в печать. В дальнейшем выпуск таких сборников стал регулярным, они выходили приличными тиражами и распространялись через сеть магазинов и отделов медицинской книги.

Своеобразным этапным подведением итогов деятельности руководимого Учителем коллектива курганского института стала Всесоюзная научно-практическая конференция «Теоретические и практические аспекты чрескостного компрессионного и дистракционного остеосинтеза», проведенная в июне 1976 года. Это было, пожалуй, первое на таком уровне и столь солидно организованное научное мероприятие, в работе которого приняли участие врачи всего Советского Союза, а также многие иностранные гости. Заседание первого дня открыл Гавриил Абрамович программным двухчасовым докладом. В нем содержались фундаментальные сведения по состоянию рассматриваемой проблемы и перспективам ее решения. На конференции в ходе заседаний и в кулуарах состоялся живой обмен мнениями по тем или иным вопросам метода. Сотрудниками института были сделаны интересные и содержательные сообщения по различным разделам и теоретическим аспектам его применения. В фойе Дома политпросвещения, где проходили пленарные заседания, были оформлены многочисленные информационные стенды, рассказывающие о деталях и особенностях современного состояния и уровня развития метода и различных служб института. В подготовке к конференции приняли участие сотрудники практически всех подразделений и отделов. Гавриил Абрамович напутствовал всех теми самыми словами: «От того, как мы подготовимся и проведем эту конференцию, будут зависеть перспективы развития и наша дальнейшая судьба в целом».

Важно отметить, что лейтмотивом резолюции этого представительного научного форума с участием иностранных коллег впервые прозвучал тезис о том, что в Кургане под руководством Г. А. Илизарова создано новое научно-практическое направление в нашей специальности, поставившее отечественную ортопедию и травматологию на качественно новую, более высокую ступень развития.

Однако насущной и все более очевидной проблемой оставалось отсутствие комплексного руководства по чрескостному остеосинтезу, этакого гроссбуха по базовым и предметным разделам его применения. Такой пробел в работе научной колыбели метода следовало срочно устранить. И Гавриил Абрамович инициировал огромную работу. Я уже говорил об этом вкратце в начале повествования. Работа строилась примерно таким образом. Существовал негласный «штаб» по ее написанию. Он включал помимо безусловного своего «стратега и полководца» ряд сотрудников из ближнего круга, в большинстве хорошо уже вам знакомых — Девятов, Имерлишвили, Немков, Грачева, Барабаш и автор этих строк. Насколько я знаю, после нашего с Девятовым отъезда в работу включились и многие другие участники, но в те годы штаб был ограничен таким составом.

Для создания спокойной творческой обстановки шеф специально выделил трехкомнатную квартиру в нашем ведомственном доме, которую в институте вскоре окрестили «бункером». Рабочий график я уже называл: с 8 до 17—19 часов — работа в институте (я тогда уже возглавлял четыре его клинических отдела), затем ужин и к 8 или 8-30 вечера — в «бункер» еще как минимум на три, а то и четыре часа. Утром снова в институт, где у каждого операции, консультации, разборы больных, конференции, вечером — тот же график. И так почти каждый рабочий день и, как правило, все выходные.

После ужина собирались сначала на квартире у Илизарова для короткой устной разминки. Здесь в прихожей на стенах висели экзотические рога животных, которые шеф коллекционировал. На них нередко развешивались наглаженные супругой сорочки Гавриила Абрамовича. Являлся народу шеф, и мы отправлялись в «бункер». Периодически он звонил жене, говоря в трубку:

— Валя, чаю!

А так как их квартира находилась в том же подъезде двумя этажами ниже, то через десять минут заходила супруга с заварочным чайником и организовывала крепкий чай. Допинг, как сказали бы сегодня. А он ох как требовался, поскольку труд был действительно напряженным и изнурительным. Выдерживали за счет своей молодости (всем, кроме «шефа», было до сорока) и энтузиазма, конечно. Объем задуманного руководства был очень велик. А с учетом того, что параллельно с написанием книги прирастали новые знания, приходилось одновременно с создаваемыми разделами переиначивать уже написанное. Мысли о тексте монографии настолько наполняли сознание, так велико было стремление изложить их доступнее и лаконичнее, что некоторые удачные выражения или даже абзацы снились по ночам. Я вставал и записывал их, чтобы к утру не забыть. Уверен, что это не только мой творческий прием.

Процесс написания под руководством шефа монографии, как, впрочем, и других печатных работ, был весьма и весьма сложен. Объяснением тому была особенность манеры изложения им любой научной информации — стремление в первом же предложении кратко и лаконично изложить суть материала, вложить в первую фразу весь его смысл. Этот мотив заставлял его к каждой фразе относиться более чем придирчиво, многократно переделывая ее. Очень ревностно шеф рассматривал наши варианты текста, в которых закладывалась попытка изложения материала постепенно, абзац за абзацем, И в результате труд по созданию монографии становился изнуряющим, а журнальные статьи рождались буквально в муках.

Стремительное движение института вперед продолжалось. Вместе с ним обогащались опыт, знания, увеличивался научный материал. Информация об успехах Курганского центра распространилась далеко за пределы нашей страны. Сюда поехали первые пациенты-иностранцы, поначалу из соцлагеря, а потом и более отдаленных государств. Начали проявлять интерес к нашей работе и зарубежные коллеги, приезжавшие как на конференции, так и предметно, для ознакомления с деталями метода и особенностями его применения. Появились первые ассоциации хирургов, использующих аппарат Илизарова за рубежом.

Выросли, естественно, признание и популярность метода и его автора и в нашей стране. Ко второй половине 70-х сколько-нибудь серьезных нападок или непонимания в наш адрес не стало. Напротив, ширилось повсеместное, может быть, несколько избыточное, но в большей части рациональное его использование коллегами в масштабе всего Союза. В те годы по большому спектру травм и болезней опорно-двигательной системы достойной альтернативы илизаровскому аппарату практически не было. Таким образом, метод заполнил многие лечебные ниши в отечественной ортопедии и травматологии.

Созрело время для выдвижения автора метода на присуждение достойной награды Родины. По инициативе Минздрава РСФСР, общественности и партийных органов города и области за цикл работ в области чрескостного остеосинтеза Гавриил Абрамович был выдвинут на соискание Ленинской премии в области науки и техники. Но странная штука — судьба. Так получилось, что благодаря усилиям некоторых ведомств, в частности — ЦК компартии Грузии, в паре с Гавриилом Абрамовичем на соискание премии был представлен... упоминавшийся московский профессор Г. К тому времени став членом-корреспондентом АМН СССР, он возглавил Тбилисский НИИТО. Судьба вновь свела этих «непримиримых друзей». Причем в ходе подготовки документов встал вопрос о рецензии ЦИТО на значимость представленных Гавриилом Абрамовичем работ и соответствие их высоким требованиям звания «Лауреат Ленинской премии». Из ЦИТО была получена такая рецензия, но подписана она оказалась кем-то из замов директора института. Однако существовал негласный этикет, согласно которому документы в такую инстанцию, как Госкомитет по премиям, должны подписываться непременно первым лицом заинтересованного учреждения. Разведка возникшего недоразумения выяснила, что директор института по старой памяти «случайно» ошибся. Пришлось мне по решению инициативной группы, выдвинувшей Илизарова, ехать в Москву на встречу с ним и убеждать его исправить свою ошибку. После некоторых размышлений он так и сделал.

Комитет по премиям, рассмотрев заявленные на конкурс работы, счел наиболее достойной из них ту, что проделал Учитель и его грузинский коллега. В результате в 1978 году они стали лауреатами Ленинской премии. Это был заслуженный знак признания его многолетних трудов и усилий в борьбе за здоровье своих пациентов. В последующем, уже после моего отъезда, он был удостоен также высокого и почетного звания Героя Социалистического Труда. Узнав об этом, я подумал, что со всех точек зрения было бы правильнее наградить его Звездой Героя Советского Союза, потому что преодоление, доставшееся ему в жизни, стоило того.

Кстати, сам Гавриил Абрамович из имевшихся к тому времени наград и почетных званий очень гордился орденом Улыбки, полученным им в Польше (на родине?!) за личный вклад в борьбу с детскими недугами. Награда имела статус международной, была учреждена польскими детьми и по морально-этической значимости являлась очень и очень почетным знаком общественного признания. Он тепло вспоминал процедуру награждения, в которой одним из обязательных требований к номинанту было выпить стакан лимонного сока и непременно улыбнуться.

Жизнь продолжалась. Учитель, мы и все вокруг нас менялось. Приходили новые люди, институт рос, расширялись его связи, география сотрудничества. Первый круг учеников приобрел к тому времени большой собственный опыт. Некоторые из них, в том числе автор этих строк, стали задумываться о самостоятельной стезе. Рано или поздно, но во взаимоотношениях учителя и ученика наступает момент, когда последний уходит по собственному пути. И учителю нужно уметь с радостью отпускать своих подопечных — только так они смогут продолжить его дело, по-настоящему реализовать себя и, даст Бог, превзойти учителя. Но подчас наставнику это так сложно сделать — ведь все мы люди... Да и, честно признаться, к тому времени в отдельных действиях Гавриила Абрамовича я начал улавливать нотки скрытого раздражения в мой адрес. Как сейчас мне кажется, одной из вероятных причин тому были успехи и растущая популярность моей хирургической практики среди пациентов.

Так или иначе, но что-то треснуло, надломилось в наших с ним отношениях. Вероятно, сказалось и окончательное к тому времени формирование моего характера и самодостаточных личностных качеств, ведь за сорок перевалило. Не то чтобы гонор появился, нет, но здоровая доля само- и честолюбия уже устранила остатки юношеского восхищения этим человеком. И, как оказалось, я не в одиночестве переживал такие эмоции и чувства.

Первым в конце 1977 года уехал в Запорожье Анатолий Девятов. А весной 1979-го покинул Курган и автор этих записок. Вернулся на родину, в Волгоград, где создал областной центр чрескостного остеосинтеза. Расстались мы с Гавриилом Абрамовичем достаточно прохладно. После подачи заявления об уходе он не поддержал мою инициативу, выглядевшую на фоне недавнего отъезда Девятова как некий негласный сговор. Даже пытался обком задействовать для того, чтобы я не уезжал. Меня по настоянию шефа почти два месяца не снимали с партучета, трижды приглашали в обком для беседы с убедительной рекомендацией остаться. Я был непреклонен в своем решении, И, поняв, что оно принято не сгоряча, обдуманно, Илизаров оставил свои попытки противодействия.

— Ну что же, Анатолий Григорьевич, раз Вы так твердо решили — удачи на родной земле, — были его слова на прощанье.

По истечении почти тридцати лет моя оценка того решения об отъезде в принципе остается неизменной. Проба собственных сил ученого и хирурга-практика на определенном этапе его роста и становления может только приветствоваться и характеризует определенную степень зрелости его профессиональных качеств. Тем более что эти действия были реализованы мною за тысячи километров от альма-матер и никоим образом не задели престижа ее руководителя и коллектива. Скорее, напротив, успешная работа созданного в Волгограде центра популяризировала метод и, следовательно, повышала авторитет его создателя.

Однако, воспитав ряд собственных учеников и познав, увы, измену одного из них весьма коварного свойства, я стал глубже понимать чувства своего Учителя в тот момент. Нет, в моих действиях не сквозило предательство, лишь где-то глубоко саднила душу обида на незаслуженный, как мне кажется, укор. Ни тогда, ни позже я ни словом, ни уж тем более поступком постарался его не обидеть, за исключением одного случая через пять лет после отъезда, о чем скажу отдельно. Но все-таки думаю, ему было тяжело и обидно за этот мой уход. Как бы там ни было, но почти за двадцать лет совместной работы им было вложено в меня немало сил, вместе пройден более чем непростой путь, а впереди еще предстояло столько сделать. Некоторые перспективы, вероятно, он связывал именно с моей работой в команде (что, кстати, подтвердили последующие события), И вдруг мое неожиданное «хочу попробовать собственные силы»?! Непонятно. Обидно.

Возвращаясь к тем событиям с высоты имеющегося жизненного опыта, я, возможно, уже так бы не поступил. Но тогда...

Часть четвертая

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

Несмотря на некую прохладу конца нашего курганского знакомства и невеселый, немного напряженный его финал, по истечении многих лет я уважительно и с теплотой вспоминаю этого человека. Это крупная личность, самобытный гений и великий врач ХХ века. Я лично, как уже говорил, многим ему обязан. Его роль в моем профессиональном да и в определенной мере человеческом становлении невозможно преувеличить. Долгие годы совместной работы я своим упорным трудом всячески старался вернуть ему хоть толику вложенных в меня усилий. Думаю, что он это знал и чувствовал. Но за мной остался один досадный проступок, который до сих пор тревожит совесть. До того памятного мне дня в наших отношениях, несмотря на их неоднозначность, не было места даже недомолвкам с моей стороны, не говоря уже о большем. Но тогда обстоятельства так сложились, что, дав обещание, важное для него, я свое слово не сдержал, причинив ему болезненное разочарование. Простил ли он меня за это...

А было так. Через некоторое время после отъезда, уже успешно работая на родине, я стал получать информацию из Кургана о том, что Гавриил Абрамович намерен предложить мне вернуться в институт. В Волгограде к тому времени руководство города всячески содействовало становлению и развитию созданной мною службы. Мне предоставили хорошую квартиру в престижной части города, под новый центр было переустроено и оснащено здание в пяти минутах ходьбы от дома. Существовали планы дальнейшего расширения деятельности центра. Все складывалось более чем благополучно.

И вдруг звонок из Кургана. Сначала профессор Ли передал мне просьбу Гавриила Абрамовича о телефонном разговоре. На следующий день позвонила Валентина Алексеевна, супруга шефа, по упомянутой традиции предварив его звонок. А вскоре за нею вышел на связь и он сам. По голосу я понял, что он изрядно волнуется. Поинтересовавшись, как идут мои дела и услышав в ответ, что все у меня нормально, Илизаров перешел к главному вопросу. Он спросил, как бы я отнесся к предложению вернуться в Курган. Честно сказать, зная, зачем он звонит, я все равно очень взволновался. Конечно же в сознании промелькнули картины из тогда еще недавней курганской жизни, часть которых нашла отражение в этих записках. Я, видимо, довольно долго молчал, но он терпеливо ждал, Я наконец сказал, что понимаю, насколько серьезно это предложение, и мне нужно время подумать.

— Хорошо, Анатолий Григорьевич, подумайте, конечно, И вот что я Вам предлагаю. Вскоре у нас состоится Всероссийская конференция по вопросам применения метода. Приезжайте, я Вас лично приглашаю участвовать. Здесь и поговорим окончательно, Очень рад был Вас слышать. До скорой встречи, — закончил он разговор.

Я тоже тепло попрощался,

Этот звонок, безусловно, серьезно озадачил меня. Здесь, в Волгограде, мне оказали большое доверие, предоставили очень хорошие условия работы, Я успел приобрести известность и авторитет, руководство города на меня и наш центр имело дальнейшие планы. И вдруг: «Всем спасибо, я к Учителю поехал»? Это выглядело более чем несерьезно и даже несколько непорядочно. К тому же дети определились с учебой, причем старший сын учился в медицинском, том самом, куда тридцать лет назад привела меня судьба. Жена устроилась на хорошую работу. Как все это снова ломать?

Но были и другие мысли и доводы. Если шеф зовет, значит, я ему нужен, значит, есть какие-то сложности в работе и он считает, что я смогу помочь. По-серьезному, по-крупному. Ведь предложил должность замдиректора института, весьма ответственный пост. До отъезда я на общественных началах руководил рядом клинических отделов, но официальной штатной должности заместителя директора института не было. А он готов был «пробить» ее для меня. Да и перспективы в Кургане, безусловно, поинтереснее. Но тут же вспоминались последние годы сверхнапряженной работы и начавшие донимать давление, бессонница и постоянная головная боль от хронической усталости. Все снова? Второй раз в ту же реку?

Посоветовавшись с женой, мы пришли к общему решению остаться в Волгограде. Не могу сказать определенно, правильный это был выбор или нет. Скорее всего, правильный. Сегодня нет в душе сожаления, что не вернулся тогда. Но вот о слове, данном и не сдержанном, очень сожалею. Даже в церковь сходил на исповедь, покаялся.

Но на конференцию я решил все-таки поехать, чтобы там, в приватном разговоре объяснив свою позицию, мягко, по возможности, дать отказ. В первый же день в перерыве между заседаниями Гавриил Абрамович пригласил к себе в кабинет. Я в общем-то давно не видел его до этого, но не ожидал, что шеф так изменится. Выглядел он очень неважно. Изможденно как-то, чего раньше никогда не замечалось. Но мне он был откровенно рад, нисколько не пытаясь скрыть своего чувства. Я всегда знал, что он очень хорошо, может быть, отчасти даже по-отечески ко мне относится, но эмоций прежде он почти не выказывал. А тут как-то засуетился, усаживая меня и предлагая перекусить, как-то начал смешно так за мною ухаживать, что сердце у меня защемило. Мне стало жаль его, моего Учителя и очень уважаемого мною человека. Я увидел, как сильно он сдал и как ждет моего согласия. А Гавриил Абрамович тем временем начал убеждать меня согласиться на его предложение, а скорее, просьбу. Так все это звучало. Он обещал, что никаких бытовых проблем с переездом не будет, институт возьмет на себя все заботы по этому поводу и все расходы. Что должность зама в Минздраве уже в принципе оговорена, и что квартира, еще та, в которой мы жили до отъезда, стоит незаселенная, ждет. Пять лет, между прочим, ждет. А сам в это время ходил к холодильнику, наливал чай и говорил, предлагал, убеждал. И когда, наконец, он прямо и с очевидной надеждой спросил, что же я решил, моя душа дрогнула. В тот момент я понял, что не в состоянии ответить ему откровенным отказом.

И в витиеватой, но все же понятной форме я сказал, что практически готов принять решение о возврате. Как он обрадовался!

— Ну вот, вот! Я знал! Я так и думал! Прекрасно, Анатолий Григорьевич! По возвращении домой созваниваемся и начнем переезд, — радостно спланировал Учитель и тут же начал пытаться дозвониться в Минздрав.

А я не сразу понял даже, как смог сказать такие слова. Но они были сказаны.

Домой я приехал с тяжелым чувством. Нескольких дней вполне хватило, чтобы еще раз все обдумать и снова однозначно понять, что возврат в Курган невозможен. Но как быть с обещанием? Ведь он знал меня как порядочного и последовательного в своих действиях человека. Мне стало стыдно перед ним и перед собой за минутную слабость. Вскоре после моего возвращения позвонили из института и поинтересовались моими планами. По ходу разговора и моему тону стало ясно, что обещанное Илизарову мое возвращение в Курган не состоится. Я просил извиниться перед Гавриилом Абрамовичем. Он больше не позвонил...

Вот, собственно, и все, пожалуй, что я хотел рассказать об этом человеке. О дальнейшей его судьбе и победном шествии созданного им метода написано много подробнее, чем о времени, когда метод только «становился на крыло» и был фактически выстрадан автором. Психоэмоциональные и физические затраты Учителя на продвижение своей идеи, годы борьбы за право ее на существование конечно же сказались даже на его очень и очень крепком здоровье. Когда мы работали рядом, мне казалось, ему, что называется, сноса не будет. Настолько он был всегда энергичен и работоспособен. Однако сердце этого человека в отличие от созданного им аппарата оказалось не из стали. Обычное человеческое сердце...

Он скончался на 72-м году жизни. Совершенно не возраст для такого Титана. Вспомнить хотя бы Мерля д’Абенье, Дебейки, Углова, Амосова, проживших по 90 и более лет и почти до последнего работавших в своих клиниках... Но нет, делу и людям были отданы все его силы, отдана без остатка вся жизнь.

Постскриптум

Описанные в этой книге события канули в Лету. Они теперь принадлежат истории. Давно уже нет с нами Учителя, нет, к сожалению, и многих других персонажей повествования. Но есть Курганский научный центр, огромная, мощная научно-исследовательская лаборатория и лечебная база одновременно. После смерти своего основателя, случившейся в непростой период жизни страны, благодаря усилиям коллектива и во многом нового руководителя Владимира Ивановича Шевцова, ныне профессора и члена-корреспондента РАМ Н, центр продолжил развитие основной идеи и обогатил ее новыми разделами практического применения. Здесь по-прежнему возвращают к нормальной жизни тысячи и тысячи больных и инвалидов.

Не менее трети докторов нашей страны используют метод Илизарова в борьбе за выздоровление своих пациентов. Созданный при моем участии Волгоградский ортопедический центр также успешно реализует идеи Илизарова. Здесь пролечено более десяти тысяч пациентов, воспитана команда высококвалифицированных специалистов, по проблемам чрескостного остеосинтеза защищены четыре кандидатские и три докторские диссертации. Перед памятью Гавриила Абрамовича мне особенно отрадно сказать, что мой старший сын, мое продолжение, руководит одним из его отделений, и «курганская искра» передана мною в надежные руки. Клиники чрескостного остеосинтеза, подобные нашему центру, созданы и работают по всему миру. Так правильно ли говорить, что Учителя с нами нет?..

Заканчивая книгу, я еще и еще раз переживаю описанные в ней события. Словно снова приезжаю в Курган и вхожу в просторную ординаторскую госпиталя, знакомлюсь там с замечательной Брониславой Павловной Васильевой и другими докторами, а затем впервые вижу вошедшего быстро и порывисто Учителя. Слышу еще раз его «ну что же, давайте работать»... Там, в Кургане, прошли самые интересные, насыщенные необыкновенными событиями годы моей молодости, да и, пожалуй, всей моей жизни. Там я сформировался как хирург, встретил любовь — мою замечательную супругу, с которой мы душа в душу прожили уже 46 лет.

И там же мне стал знаком, близок и понятен этот неизвестный Гавриил Абрамович Илизаров. Истекшие с той поры годы позволяют взглянуть на него пристальнее через призму времени и расстояния. И тем более отчетливо видится величие заслуг этого человека перед отечественной и мировой ортопедией.

Главный для меня смысл и, хотелось бы верить, итог этого скромного труда — надежда. Я надеюсь, что записанные воспоминания и размышления об Учителе, его личности и его деле не оставили читателя равнодушным, что каждый, прочтя их, открыл для себя новую страницу исторической правды о нем и событиях того времени. Символично, по-моему, что эти последние строки написаны в Вербное воскресенье, большой христианский праздник, знаменующий победу жизни над смертью. Все мы смертны, но память о Лучших из нас, их образы будут вечно жить в истории.

___________________________________________________________________

Анатолий Григорьевич КАПЛУНОВ

НЕИЗВЕСТНЫЙ ИЛИЗАРОВ:

ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ

Записка очевидца

Редактор Т. П. Лакеева

Художественно-технический редактор Т. В. Давыдова

Технический редактор Т. П. Вострикова

Корректор А. Ю. Еронова

Подписано в печать 24.04.08. Форма: 70х100/32.

Гарнитура TimesET. Печать офсетная.

Усл. п. л. 9,67. Уч-изд. л. 7.33.

Тираж 1000. Заказ 5/99.

По плану книгоиздания Комитета по печати и информации Администрации Волгоградской области за счет средств областного бюджета.

Государственное учреждение «Издатель».

400001, Волгоград, ул. Рабоче-Крестьянская, 13.

ОАО Альянс «Югполиграфиздат».

Волгоградский полиграфкомбинат «Офсет».

400001, Волгоград, ул. КИМ, 6.

Тел/факс (8442) 97-49-40, 97-48-21, 26-60-10

E-mail: ipk-ofset@

Каплунов, А. Г.

Неизвестный Илизаров: штрихи к портрету: записки очевидца / А. Г. Каплунов. — Волгоград: Издатель, 2008. — 240 с.: ил.

ISBN 5-9233-0654-9

Книга повествует о годах совместной работы автора с известным российским ученым хирургом-новатором академиком Г. А. Илизаровым. В ней раскрыты черты личности Илизарова как человека, наставника и руководителя на этапе становления разработанного им метода лечения и обретения первого признания в отечественной медицинской науке. Приводятся некоторые неизвестные ранее факты его биографии. Издание иллюстрировано фотографиями из личного архива автора.

Книга адресована как медикам, так и широкому кругу читателей.

54.58г(2)

© Комитет по печати и информации Администрации Волгоградской области, 2008

© ГУ «Издатель» 2008

© Каплунов А. Г., 2008

ISBN 5-9233-0654-9

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Личности (2)

    Книга
    Жизнь творческого человека — это захватывающая борьба личности и мешающих ей внешних обстоятельств. В ней есть свои законы и правила, взлеты и падения.
  2. Г. Альтшуллер, И. Верткин

    Книга
    Жизнь творческого человека — это захватывающая борьба личности и мешающих ей внешних обстоятельств. В ней есть свои законы и правила, взлеты и падения.

Другие похожие документы..