Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Исследование'
Понятие "информация" на сегодняшний день используется весьма широко и разносторонне. Из закона РФ "Об информации, информатизации и защ...полностью>>
'Документ'
Наибольшей популярностью среди всех драгоценных камней уже многие столетия пользуется алмаз, особенно после того, как стала известна бриллиантовая огр...полностью>>
'Документ'
ответственного за проведение работ Наименование технических требований ТНПА Наименование контролируемой Величины Установленная величина Заключение По...полностью>>
'Документ'
Предисловие Разумное привлечение иностранного капитала в экономику России выгодно: иностранные инвестиции могут помочь стране быстро модернизировать п...полностью>>

Византийская культура (каждан а. П.)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

И это отнюдь не оставалось демагогическим, пропагандистским лозунгом. Среди императоров IX в. Михаил II был простым, необразованным воином, Василий I — фракийским крестьянином, который одно время зарабатывал себе на жизнь укрощением лошадей и кулачными боями, служил в свите какого-то константинопольского сановника и, наконец, обратил на себя внимание государя. Молодой император приблизил Василия к себе, выдал за него свою любовницу, сделал своим соправителем и был в награду зарезан друзьями Василия после шумного и пьяного пира. Из крестьянской семьи происходил и Роман I Лакапин, управлявший империей во второй четверти X в.

Среди высшей знати можно было встретить даже бывшего раба. Араб-невольник Самона начал свою карьеру удачным доносом на господина, замешанного в заговоре против Льва VI. Господин был арестован, Самона же получил свободу и третью часть имущества тех, на кого он донес. Император взял его во дворец, наградил чинами и в скором времени сделал своим фаворитом. Другой араб-невольник, которого греки называли Хасе, сделался приближенным императора Александра.

Правда, но всей видимости, с конца X в. принцип вертикальной динамики был несколько ослаблен: во всяком случае императорский престол оказывается прочно в руках знати.

Нестабильность византийской элиты усугублялась еще и тем, что в ее составе важное место принадлежало двум группировкам: евнухам, которые не имели своей семьи и потому, казалось бы, должны были преданнее служить государю, и иноземным наемникам — людям, чужим по своим обычаям, привязанностям и языку.

Положение византийского аристократа было неустойчивым. Его продвижение зависело от императорской воли или от игры случая, и он был бессилен против императорской немилости. Конфискация имущества, ссылка, заключение в тюрьму, позорящие наказания (публичная порка) угрожали ему, как и всякому подданному Византийского государства. Его экономическое благосостояние зиждилось в значительно большей степени на жаловании и на подарках, выдаваемых казной, на злоупотреблении служебным положением и взяточничестве, нежели на его земельной собственности.

Смысл своего существования византийская элита с завидной откровенностью усматривала не в выполнении общественных обязанностей, а в получении чинов и наград. Придворный Алексея I Комнина Мануил Страворо-ман обращался к императору с прямой просьбой о наградах. Его аргументация показательна: ведь Алексей награждает всех, кто ему служит, — только Страворома-ну достается не песок золотоносного Пактола, а обыкновенные камни и галька.

Наиболее последовательно нормы поведения византийской злати были охарактеризованы Кекавменом. Не связанная единством сюжета, распадающаяся на отдельные части книга Кекавмена тем не менее отличается целостностью моральной концепции. Главный принцип Кекавмена — осторожность и недоверие. Человек действует один в неуютном мире подстерегающих его опасностей и постоянно должен быть начеку, остерегаясь доносчиков и собственных подчиненных, избегая двусмысленных разговоров и разнузданных пирушек. Все чревато опасностями, постоянно грозит опала, разорение, предательство, и только на свою осторожность и хитрость можно уповать. Ни верность, ни дружба не существуют, и именно друзей Кекавмен опасается всего больше.

Феодальная аристократия Запада, сплоченная вассаль-но-ленной системой, создала и развивала моральные принципы «чести» и «верности». Византийская знать, нестабильная и разобщенная, не верила ни в честь, ни в дружбу, но лишь в эгоистическое личное благополучие.

Византийская элита, хотя и не обладала стабильностью, составляла особый класс общества. Соответственно равенство, которое восхваляли византийские публицисты, понималось ими не как реальное равенство общественного положения, но как преодоленное неравенство. Бог, рассуждал видный чиновник XII в. Григорий Антиох, повторяя отцов церкви, дарует блага (воздух, воду, солнце) в общее пользование и праведникам, и грешникам — так и десница царя равно воздает и высоким, и смиренным. Разделение на «высоких» и «смиренных» представляется ему нормальным, и царская справедливость словно преодолевает естественные градации.

Каковы же те принципы, которые сами византийцы клали в основу социального членения общества? Одним из этих принципов было восходившее к римским нормам и сохраненное в сочинениях юристов деление на рабов и свободных.

Византийское право рассматривало рабов как особую социальную группировку, обладавшую специфическим правовым статусом. Разделение на рабов и свободных оставалось в Византии X—XII вв. жизненной реальностью, а не традиционной фразой. По-прежнему часть военнопленных обращали в рабство, по-прежнему беглых рабов забивали в колодки и господин оставался судьей над своими невольниками. Хотя латифундиального рабства, по всей видимости, не существовало, рабский труд находил себе применение и в сельском хозяйстве, и в ремесле: рабы были пастухами, обрабатывали землю, управляли хозяйскими мастерскими. Многие из них были заняты в домашнем хозяйстве: челядь иного константинопольского вельможи исчислялась сотнями, а знатные дамы, бывало, отправлялись в дальний путь на носилках, которые тащили, сменяясь, рослые рабы. Однако в какой мере существенным и строгим оказывалось это разделение?

У византийских писателей XII в. мы обнаруживаем подчас довольно решительное осуждение рабства. Евста-фий Солунский прямо называл его злом, противоречащим природе, и считал богоугодным делом «возвращение к исконной свободе». Для него рабство — исторически возникший институт, появившийся уже после наемничества: на первых порах люди, склонные к роскоши и безделью, заставляли трудиться вместо себя несчастных наемников, позднее же придумали рабство, чтобы иметь бесплатных слуг. «Рабство, — определяет Евстафий, — это бесплатное и долговременное наемничество» (Еustathii Thessalonicensis Oрuscula p 334. 27—47).

Вальсамон, современник Евстафия, утверждал, что в его время все законы благоприятствовали освобождению рабов. Не станем принимать его слова чересчур буквально — однако и в самом деле императоры конца XI—XII вв. пытались ограничить и смягчить византийское рабство. Указ 1095 г. давал рабам право заключать церковный брак и, следовательно, иметь признанную законом семью; обращение свободных в рабство пресекалось, и, наоборот, освобождение рабов поощрялось; военнопленных все чаще расселяли как свободных поселенцев-воинов; возможно даже, что имущественные права рабов получили в какой-то мере санкцию закона.

Собственно говоря, в только что приведенных словах Евстафия мы не ощущаем какой-либо принципиальной грани между наемниками и рабами: рабство — это то же наемничество, только бесплатное и долговременное. Византийцы, говоря о челяди, практически не проводили разграничения между свободными и несвободными слугами. На смену делению общества на рабов и свободных постепенно приходило иное противопоставление: слуга (независимо от того, раб он или свободный) и господин. В терминологии Симеона Богослова сливаются раб и «подручник»; грань в его представлении прокладывается не между свободными и несвободными служителями архонта-господина — он объединяет их всех воедино и разделяет лишь по этическому принципу на «избранных к служению рабов», т. е. верных и награждаемых слуг, и на тех их соневольников, кто пренебрег господином и потому обречен на изгнание и пытки.

Естественно, что термины, обозначавшие раба, оказывается возможным применить и к «свободному» слуге, и наоборот, раба называют «личностью» и «человеком». Известному слиянию понятий «слуга» и «раб» соответствует и то, что термин «рабство» используется для обозначения почетных отношений — между человеком и богом и особенно между подданным и императором. А вместе с тем рабство начинает обозначать повинность вообще и барщинную преимущественно. Киннам пишет о тех, кто за плату отдавал свою свободу и служил знатным и чиновным: эти люди словно покупали себе рабство и попадали на положение купленных невольников. Киннам явно затрудняется найти термин для этого нового, как он сам говорит, явления: оно не укладывается ни в традиционное рабство, ни в понятие наемничества.

Стирание грани между рабом и свободным оказывалось еще более заметным в силу того, что самое понятие «свобода» приобретало новое содержание. Античное понятие свободы было негативным: свобода — это нерабство, свободный — тот, кто не принадлежит к рабам. Византийское определение свободы потеряло прежнюю негативную прямолинейность и сделалось более сложным.

Прежде всего свобода стала противопоставляться не только рабству, но и другим формам зависимости: так, свободных противопоставляли парикам, зависимым крестьянам. Далее создается иное понимание свободы — как позитивной категории. По словам Михаила Атталиата, Никифор III избавил всех обитателей Ромейской земли от страха перед повинностями и сделал их «воистину свободными» ромеями; государь достиг этого не передачей золотого перстня или пощечиной (символические жесты отпуска раба на волю), но благодаря тому, что отворил золотые источники и оделил подданных щедрыми денежными дарами. Итак, воистину свободный для Атталиата — это свободный от страха перед повинностями. Ему вторит и Михаил Пселл: «Я свободное и вольное существо, но прислушиваюсь к голосу налогового сборщика»( С. Sathаs. Вibliotheса grаеса medii аеvi, vо1. V. Vеnеziа, Раris, 1876, р. 402. 5—6. ).

Понятие свободы как [податной] привилегии приводит к образованию в византийской терминологии на первый взгляд противоречивой формулы: «свободный парик».

Свободные парики, по определению императорской грамоты 1099 г., — это крестьяне, не платящие налогов, не имеющие своей земли и не внесенные в казенные списки; в другом определении — иная формула: не имеющие казенной земли. Иначе говоря, свободными париками оказываются крестьяне, сидящие на частновладельческой земле, феодально-зависимые крестьяне по научной терминологии.

Позитивное понимание свободы как известной привилегии приводит к тому, что соотношение свободы и рабства-служения смещается. Служение богу оказывается высшей формой свободы, свобода от этого служения отдает человека во власть греха и диавола. Недаром Симеон Богослов мог сказать, что славная служба выше свободы, что именно она приносит знатность и богатство. Понимание службы как истинной свободы соответствовало средневековой, феодальной политической системе. В Византии оно получило ограниченное истолкование: оно распространялось главным образом на служение императору, тогда как в службе частным лицам некоторые общественные круги усматривали род порочащей деятельности. Но, как бы то ни было, античные понятия «рабство» и «свобода» оказываются в X—XII вв. размытыми и нечеткими: разделение общества на рабов и свободных еще существует, еще остается реальным, однако не в нем, надо полагать, заключается основной принцип социальных градаций византийского общества.

И действительно, византийцы — за пределами юридической литературы, особенно цепко сохранявшей традиционную терминологию, — предлагали обычно иные принципы социального членения. Наиболее простой принцип — двучленный: общество разделяется на «больших» и «малых». Что последние не совпадают с рабами, как будто ясно, — но каково реальное содержание, вкладываемое византийцами в двучленное деление?

В указах императоров X в. население империи довольно отчетливо подразделяется на «могущественных», динатов, и «убогих», бедноту. Подразделение это опирается на два объединенных принципа: динаты — это те, кто располагает средствами и кто вместе с тем обладает административной властью; богатство, сочетаемое с чиновностью, — вот принцип, отличающий «могущественных».

В некоторых случаях византийские авторы, говоря о «больших» и «малых», имеют в виду не все общество, но лишь его полюсы. Поэтому они охотно вводят в свою систему третий элемент — «средних». Кекавмен, например, пользуется и двучленными формулами, и термином «средние».

Применялись в Византии и более дробные типы социального членения, основанные, если так можно выразиться, на профессиональном подходе. В IX в. Фотий выделил земледельцев, садовников, кормчих и пастухов; в XI столетии Кекавмен повторил Фотиевы категории с единственным, но любопытным отклонением: место садовника занял у него торговец. Списки Фотия и Кекавмена явным образом неполны, они отражают лишь состав трудового люда империи. В отличие от них Пселл претендует на всестороннюю характеристику населения Византии: он выделяет четыре группы, а именно: синклитиков, т. е. высшее чиновничество, монашество, городской плебс и тех, кто занимается земледелием и торговлей.

Наконец, в Византии мы встречаемся и с функциональным принципом социального членения, простейшая формула которого складывается из двух элементов — священники и миряне. Анонимный хронист, так называемый Продолжатель Скилицы, предпочитает трехчленную формулу: он разделяет «избранных» константинопольцев на архонтов, «горожан» и духовенство. Рассказывая о тех же событиях, Атталиат как бы уточняет и усложняет форму лу Продолжателя Скилицы: место архонтов занимают у него члены синклита, горожан он называет «людьми рынка», а наряду с клиром выделяет как особую категорию «назиреев» — монашество.

У Евстафия Солунского мы тоже обнаруживаем трехчленную формулу, наполненную, однако, иным содержанием: говоря о Солуни, Евстафий предлагает деление, точно соответствовавшее классическому западному принципу «рех сословий: воины, священники и простой народ. К трехчленной схеме Евстафия весьма близка более детализированная система, изложенная Никитой Хониатом; он тоже ставит на первое место воина, затем — священника, далее — монаха; вслед за обоими духовными разрядами идут прочие, принадлежащие к «народному сборищу», н, наконец,— живущие «весами и обменом», т. е. купечество. В этом пространном делении «народ», стоящий выше купцов,— по-видимому, не «чернь», не «малые»; как и во многих западных схемах, настоящие труженики остались вне внимания Хониата.

В X—XII вв. византийская правящая элита переживает существенную перестройку. Расширяется крупное землевладение, которое создает материальную базу для образования наследственной аристократии. Появляются знатные фамилии, которые на протяжении нескольких поколений сохраняют богатство и политическое влияние. Василий II в указе 996 г. с негодованием писал о динатских родах, удерживающих выдающееся положение в течение 70 и даже 100 лет. Слова Василия II заставляют относить зарождение наследственной аристократии в империи к концу IX в. Соответственно хронист Феофан Сигрианский при изложении истории VIII столетия (начиная со Льва III) называет 97 лиц без упоминания второго — фамильного — имени, и только 22 человека фигурируют в его «Хронографии» с фамилиями. Впрочем, и эти «фамилии» — скорее личные прозвища; они почти никогда не повторяются у двух лиц. Совершенно иная картина обнаруживается у автора XII в. Никиты Хониата: у него, наоборот, лишь 23 имени приведены без фамилий, зато 105 человек названы по имени и фамилии, причем эти фамилии переходят от одного лица к другому. Понятие о генеалогии к XII в. значительно укрепилось.

В противовес демократической фразеологии начинают прославлять родовитость, отвергают равенство как противоестественное состояние и осыпают насмешками выскочек. Уже в X в. была написана эпиграмма на некоего Диси-ния — поэт высмеивал низкое происхождение этого видного вельможи: подумать только, в молодые годы он зарабатывал на жизнь тем, что ставил клистиры больным! Позднее Михаил Хониат возмущался выскочками, которые толпятся у императорского порога, добиваясь государственных должностей.

К XII в. здесь складываются две группы наследственной аристократии. Одна — элита первого порядка — состояла из родственников царствующего дома Комнинов; она сосредоточивала в своих руках военное командование и наместничества в важнейших провинциях. Вторую составляли так называемые синклитики — администраторы, судьи, податные чиновники.

Помимо того, в Византии существовала провинциальная аристократия. Кекавмен рассказывает о людях, живущих в провинции, которые не имеют чинов и должностей, но настолько богаты и влиятельны, что им повинуется «народ области». Кекавмен рекомендует провинциальному наместнику с почтением относиться к местному аристократу и посылать подарки и ему, и его людям; он предупреждает, как опасно враждовать с таким влиятельным человеком, который всегда может рассчитывать на поддержку императора и на собственную силу. В отличие от Запада в Византии провинциальная аристократия жила, как правило, в городах, а не в собственных поместьях или замках, хотя она и строила себе усадьбы, где были господские хоромы, бани и сады.

Противоположность между столичной и провинциальной знатью, между Константинополем и провинцией ощущалась в Византии очень остро. По мере того как провинциальная знать все более укрепляла свои позиции, отчетливее становились критические голоса в адрес столичных вельмож. Михаил Хониат издевался над изнеженными жителями царственного города, которые боятся высунуть нос из-под городских портиков, чтобы их не замочило дождем; которые пренебрегают нуждами провинции и только посылают туда сборщиков податей с их зубами звериными; которые строят свое благоденствие на разорении провинциальных поселений и бесчинствах податных чиновников. Он угрожает: помните, цистерна не будет наполняться, если иссякнут дающие ей воду ключи. Хониату вторит его современник Николай Керкирский, осмеивающий лицемерие константинопольского двора, где пустословие заменило деятельность, где нет места ни знаниям, ни воспитанности, ни чести и прямоте, где обезьяны прикидываются львами, где царят угодничество и лесть.

Провинциальная знать усиливается в X в. Крупные поместья растут особенно быстро в Малой Азии. Здесь создаются целые княжества, подобные владениям Малеи-нов, которые были в состоянии выставлять собственное войско в три тысячи человек. В конце X в. столичная знать, возглавляемая Василием II, сумела разгромить провинциальную аристократию: магнатские фамилии, угрожавшие расчленением страны, были или вовсе уничтожены, или смирены. XI столетие принесло с собой торжество столичной знати л принципа централизации. Страна, управляемая евнухами и придворными ораторами, быстро шла к катастрофе. Если Комнинам удалось спасти и на некоторое время укрепить империю, то они были обязаны этим прежде всего поддержке провинциальной знати, сплотившейся вокруг императорского престола и объединенной системой родственных связей с царствующим домом.

Особую социальную группировку составляло духовенство. Антииерархичность византийского общества отразилась я на положении клира: он был здесь в гораздо меньшей степени обособлен от мирян, нежели на Западе. Внешне это проявлялось в том, что в Византии на священников и диаконов не распространялся принцип целибата: подобно мирянам, они имели семью и вели, следовательно, такой же образ жизни. Византийская церковь не обладала п монополией на образование, как это было на Западе. Светская школа сохранялась здесь, и византийское государство располагало большим штатом грамотных судейских, податных сборщиков и дипломатов. Ему не приходилось поэтому обращаться к помощи церкви для налаживания гражданского управления: должности, подобной архиепископу-канцлеру, византийское государственное устройство не создало. Более того, в Византии было запрещено сочетать в одних руках духовную и светскую службу: за редким исключением духовенство было вовсе отстранено от участия в администрации.

Внутри самой церкви иерархия была менее отчетливой, чем в Западной Европе. Византийские епископы не стали феодальными государями, как не стали ими и византийские аристократы в провинции. Лиутпранд, посетивший Византию в середине X в., был поражен простотой жизни керкирского епископа, погрязшего, как показалось западному прелату, в мелких хозяйственных заботах, недостойных высокого духовного лица.

Экономическая независимость византийской церкви была весьма относительной. Долгое время церковь в Византии вообще не имела своих особых доходов и жила преимущественно на императорские пожалования и дары частых лиц. Только с конца X в. вводятся здесь первые регулярные взносы в пользу церкви: клирики должны были платить епископу за рукоположение в сан, миряне — за бракосочетание; установлен был каноникон — сравнительно невысокая плата деньгами и натурой, взимавшаяся с деревень пропорционально числу домов. Ничего подобного западной десятине византийская церковь не знала.

И политически византийская церковь была подчинена государственной власти. Император или его представитель председательствовал па соборах, съездах высшего духовенства; император выбирал патриарха из трех кандидатов, рекомендованных ему церковью; император смещал патриарха, словно неугодного чиновника.

Византийская церковь отличалась от западной и меньшей централизованностью. В условиях феодальной раздробленности западноевропейская церковь оказалась почти исключительной силой, способной осуществлять тенденцию к универсализму, к единству. В Византии церковь не исполняла этой функции — носителем централизации выступало само государство. Если на Западе сплоченной корпоративности духовенства соответствовала нейтралистская организация церкви во главе с римским папой, то на Востоке усиленно развивали теорию пентархии, пятивластия, т. е. власти пяти равноправных патриархов — римского, константинопольского, александрийского, антиохийского и иерусалимского; выше патриаршей власти ставили в Византии власть вселенских соборов, п избрание митрополитов считалось делом не патриарха, а съезда высшего духовенства. Источником церковного права на Западе признавались толкования римского папы, в Византии — постановления церковных собороь. Большая централизация церкви на Западе проявлялась, в том, что здесь богослужение неукоснительно совершалось на едином — латинском — языке, тогда как Константинополь допускал «обращение к богу» на местных наречиях: по-коптски, по-славянски, по-грузински и т. д.

Таким образом, в структуре византийского духовенства мы наблюдаем ту же особенность, что и в структуре византийской аристократии, — относительную слабость корпоративности. И так же, как византийская знать постепенно укрепляет принцип родовитости, духовенство к XII в. все отчетливее обнаруживает стремление оформиться в качестве сословия: недаром Евстафий Солунский, как мы видели, выделял клириков в особую общественную группировку.

Соответственно усиливаются тенденции церкви к независимости. Уже патриарх Фотий выдвинул теорию «двух властей» — теорию о том, что власти императора и патриарха равноправны и взаимно дополняют друг друга. Патриархи X в. то активно участвуют в государственном управлении (так, Николай Мистик был регентом в малолетство Константина VII Багрянородного), то оказывают энергичное сопротивление государю. Патриарх Полиевкт выступал против мероприятий Никифора II Фоки; он требовал, в частности, чтобы император не вмешивался в поставление епископов, рукополагать которых, согласно Полиевкту, должен был патриарх. Еще решительнее действовал в середине XI в. патриарх Михаил Кируларий: он был одним из участников низложения императора Михаила VI, а его преемнику Исааку I угрожал, говоря: «Печка, я тебя создал, я тебя и разрушу» (Gedrenus, vol. II Bonnae).

Еще заметней, пожалуй, была тенденция к независимости у высшего духовенства провинций — митрополитов и епископов. В своих диоцезах они нередко превращались в политических руководителей, занимались военными и финансовыми проблемами. Более того, опираясь на поддержку провинциальной знати, епископат время от времени рисковал оказывать сопротивление центральной власти и критиковать и внешнюю политику государя, и налоговую систему. По-видимому, в XI в. был создан анонимный трактат в защиту привилегий митрополитов, приписываемый церковному деятелю того времени Никите Анкирскому. Автор трактата рассматривал высших иерархов — митрополитов и епископов — как единую корпорацию и отстаивал их права от посягательств и императора, и патриарха. Императору, по его словам, не пристало поучать митрополитов — наоборот, он сам должен прислушиваться к их наставлениям; император не может быть законодателем в церковных делах и вмешиваться в выборы епископов7. Трудно сказать, в какой мере концепция Никиты Анкирского отражает реальное положение высшей провинциальной иерархии, но во всяком она выражает определенную систему взглядов.

По существу особой прослойкой была в Византии и «интеллигенция». Как уже было сказано, духовенство не обладало здесь монополией на образование. Города возродились раньше, чем на Западе, и светская интеллигенция тоже появилась раньше, чем в Западной Европе.

Хотя элементарные школы можно было встретить в провинциальных центрах и даже в селах, Константинополь оставался бесспорным средоточием византийской образованности. Считалось, что в столице много грамотных, и поэтому при составлении завещаний в Константинополе требовалось участие свидетелей, умеющих поставить свою подпись. К провинции подобное требование не предъявлялось: там разрешалось ограничиться неграмотными свидетелями.

В Константинополе уже с середины IX в. начала функционировать высшая школа. В XI в. там работали два факультета или, правильнее сказать, две самостоятельные школы: юридическая и философская. Главы этих школ пользовались огромными привилегиями. Руководитель юридической школы, например, получавший в качестве жалованья 4 фунта золота в год, шелковую одежду и пищевое довольствие, приравнивался к высшим судьям государства и пользовался правом личного доклада императору. Формально его пост считался пожизненным; впрочем, небрежность или невежество могли послужить достаточными основаниями для его снятия с должности. Зато ему ни в коей мере не возбранялось принимать подарки от слушателей: напротив, считалось, что такие подарки служат сближению между людьми.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Культура (6)

    Документ
    язык, общество Омега-Л Цветков В поисках славянской прародицы Блиц Комовская В стране великого хана /приложение к учебнику/ Вузовская книга Рачинский В стране троллей ОГИ Бхававсенаху Вамачара Путь Левой руки в тантре Сатья-Веда Стус
  2. Культура Российской Империи Культура рубежа XIX xx вв. XX в. Первая половина. XX в. Вторая половина литература

    Литература
    Цель курса дать общее представление о динамике развития культуры (европейской по преимуществу), о ее основных этапах, закономерностях смены эпох, о типах культурной деятельности и характере системы духовных ценностей той или иной эпохи.
  3. А. П. Каждан Если для западноевропейского феодализма характерно было срастание частной власти с землевладением, то в Византии частная власть формировалась как исключительное явление, на периферии императорской адм

    Документ
    Если для западноевропейского феодализма характерно было срастание частной власти с землевладением, то в Византии частная власть формировалась как исключительное явление, на периферии императорской администрации.
  4. Учебно-методический комплекс дисциплины история мировой и отечественной культуры (зарная культура)

    Учебно-методический комплекс
    Рабочая программа составлена на основании государственного образовательного стандарта высшего профессионального образования, направления 030400.62 «История» и 030401.
  5. А. Я. Гуревич категории средневековой культуры (I)

    Документ
    Средние века При мысли о них перед нашим умственным взором вырастают стены рыцарских замков и громады готических соборов, вспоминаются крестовые походы и усобицы, костры инквизиции и феодальные турниры - весь хрестоматийный набор признаков эпохи.

Другие похожие документы..