Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Целями освоения дисциплины «Современная массовая культура» является формирование системы знаний по основным тенденциям, направлениям и жанрам совреме...полностью>>
'Заседание'
Значительного экстенсивного роста онлайн-продаж ожидать не стоит. Темпы роста отрасли оцениваются в 20-30%, но развитие электронной торговли в регион...полностью>>
'Диплом'
Начало массового использования дирижаблей в начале XX века связано прежде всего с изобретением графом Фердинандом фон Цеппелином дирижабля жесткой ко...полностью>>
'Документ'
В целях повышения эффективности использования имущества, находящегося в государственной собственности, совершенствования порядка определения размеров...полностью>>

Чем чудовищнее солжёшь, тем скорее тебе поверят. Рядовые люди скорее верят большой лжи, чем маленькой. Это соответствует их примитивной душе

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Второй горячей темой начала мая стал показ на том же Восьмом канале «документального» фильма «Реальные Боги из подвалов», снятого Аристархом по моему сценарию. Картина вышла настолько сочной и местами правдоподобной, что я даже пожалел о том, что так поздно обнаружил в себе талант сценариста.

За неделю до премьеры мы запустили точечную рекламную кампанию в своих СМИ, в которой «Реальные Боги» преподносились аудитории как материал, на основе которого был снят художественный фильм «Боги из подвалов», с успехом шедший на больших экранах. Реклама этого кино была везде — на биллбордах, в журналах, в Интернете, по Первому каналу, и, как следствие, количество посмотревших фильм в кинотеатрах было огромным. Фильм уже вошёл в пятёрку самых кассовых проектов года. Понятно, что человек, посмотревший фильм в кинотеатре, обязательно посмотрит по телевизору на «реальные события, лежащие в основе...». Было бы глупым, с нашей стороны, не сесть на хвост этой рекламной кометы со своим материалом.

Документальный фильм на следующий день после премьеры был выложен нами в Интернет. Там же был запущен слух о том, что «Реальных Богов» запретила официальная цензура, что дало повод аудитории рассуждать о провале национального проекта по борьбе с беспризорностью. Если в случае с прапором мы чуть не убили одного «зайца», то здесь прострелили навылет сразу двух. Во-первых — аудитории предъявили традиционного голема «борьбы за свободу слова», во-вторых — объяснили, в очередной раз, каким подлым образом власть перевирает действительность. Линия поведения для аудитории была любезно подсказана нашими «народными» аналитиками, коих в количестве огромном Генка Орлов расплодил в рунете: «Государство объявляет о значительных успехах в области национального проекта по борьбе с беспризорностью. Для народной поддержки этого утверждения финансируется фильм «Боги из подвалов», рисующий розовую картинку страны Путина, в которой дети-бомжи стали олигархами, помогающими выбраться из подвалов таким же бездомным. Однако в реальности ничего в этом нацпроекте не сделано, что убедительно доказывает документальный фильм о жизни настоящих беспризорников — «Реальные Боги из подвалов», запрещённый цензурой на следующий день после премьеры на Восьмом канале». Как и в «Деле Зайцева», основной ареной, на которую выплеснулся «гнев народный», стал Интернет, чья аудитория после подобных аналитических выкладок не могла сделать иного вывода о деятельности правительства, кроме как: «ни черта они не делают, наверняка проекты просрали, а деньги украли, раз фильмы запрещают».

Надо сказать, особенного общественного резонанса этот наш проект не вызвал, если не считать сумбурное выступление какого-то чиновника по культуре, заявившего, что никто «Реальных Богов» не запрещал и все это искусственно созданная истерия. В Администрации Президента поступили ещё умнее, признав, что «проблемы с беспризорностью ещё существуют, и фильм «Реальные Боги» ещё раз убедительно доказал, что правительство не зря придало борьбе с беспризорностью статус национального проекта». Безусловно, супер-успехом наше кино назвать было сложно, но важнее было другое. Через неделю после его показа на Первом вышел документальный фильм о людях без чести и совести, «отщепенцев от славной плеяды отечественных кинематографистов», готовых снимать за деньги любые сюжеты. От детской порнографии до сцен убийств животных. В конце этого фильма было показано интервью с одним из таких режиссёров, якобы снятое скрытой камерой. В нём он рассказывал о том, как снимал каких-то актёров, загримированных под малолетних бомжей, в подвале, по заказу одной оппозиционной партии. Резюмируя материал, диктор недвусмысленно дал понять, что все это как-то странно напоминает показанный недавно на «одном из каналов якобы документальный фильм про детей-беспризорников». И это был ответ мне от «товарищей» из Комитета Третьего Срока. Этой наспех сляпанной шнягой они как бы дали понять, что приняли поданный нами мяч. И что в их силах ответить сильнее, да только с нас хватит и ответа таким фуфлом. Знаете, как два конкурирующих писателя играют друг с другом, оставляя в своих книгах маячки — подъебки, понятные лишь им обоим да узкой группе поклонников, следящих за творчеством этих людей и всем, что их окружает. То же чувство испытал и я. Мой проект увидели, подъебку с бомжами отметили и удостоили пусть пренебрежительным, но ответом. И это ощущение было дороже денег, карьеры и статусов. Это было чувство признания моей профессиональной состоятельности. И это означало, что игра началась. Пусть пока не на равных, но это было всего лишь началом.

Третьей темой, которая ещё только разгоралась, был грядущий банковский кризис. Начавшись с банального side-проекта, решающего локальную задачу атаки на банк «Зевс», мешающий Никитосу получить контроль над нужным ему заводом, она переросла в нечто большее. После столь удачно инспирированной Сашкой паники в Интернете я подключил Генку Орлова с его студентами, которые организовывали ежедневные «флеш-мобы» перед отделениями «Зевса» с требованием вернуть деньги вкладчикам. Увидев, как быстро паника распространяется, я решил, что неплохо было бы придать акции более масштабный характер. На следующий день после встречи с Угольниковым орловские «интернет-рысаки» стали бить копытом также и у центрального офиса «Альфа-банка», что-таки убедило Костю Угольникова написать у себя в «Коммерсанте» отличную статью — «Банковский кризис 2007. Уроки прошлого, которые никого не учат». В статье профессионально расписывалась связь кризиса 1998 года с нынешними событиями, давалась оценка финансового состояния банков первой десятки и был сделан шокирующий вывод — неминуемое банкротство двух банков из «Десятки» — «Зевса» и «Альфы» повлечёт за собой коллапс всей системы. Некоторые из официальных СМИ показали съёмки толп народа у офисов вышеозначенных банков, один из таких репортажей попал в новости на Первый канал, а дальше всё стало развиваться по принципу «бабки с солью».

Одна бабка сказала другой, что соль скоро подорожает. Другая рассказала третьей, третья — четвёртой и т.д. Вечером все бабки скупили соль, и на следующий день она реально подорожала. Так получилось и в нашей ситуации. Только, в отличие от притчи, роль второй бабки исполнил глупый журналист, а третьей — остальные СМИ. И вот теперь мы с нетерпением ждали неизбежного подорожания соли/финансового кризиса. Под организацию более мощных выступлений общественности и журналистов Вербицкий выделил дополнительные бюджеты, и теперь мы всерьёз обсуждали последствия банковского краха для политической обстановки в стране.

Мы с Вадимом сидим в кабинете Вербицкого на шестом этаже офисного здания, принадлежащего фонду «Гражданское общество», возглавляет который Аркадий Яковлевич, собственной персоной. За последние три недели появляюсь я в этом кабинете уже раз десятый. Из чего сделал вывод, что Вербицкий, подобно монархам прошлого, приглашает подчинённых в свой офис только в знак особой благодарности, поэтому каждый мой визит сюда совпадает с успешно реализованным проектом. (За три месяца с начала работы, когда дела у нас шли неважно, я был тут раза два или три. В основном на разборе полётов.) Мы сидим за роскошным столом для переговоров, напротив друг друга, а Вербицкий ходит по кабинету и рассказывает о своей поездке в Лондон, о том, насколько положительную реакцию вызвали в «тех кругах» наши последние дела, и о том, что значат наши победы для будущего страны. Причём фразу «в тех кругах» он произносит с пониженной интонацией, тогда как «будущее страны» звучит в его устах, как стихи Маяковского. Что-то вроде:

Будущее

СТРА-

НЫ!

Он даже останавливается, для придания своей речи вящей торжественности.

Что же, не знаю как для страны, а для меня последние успехи имели колоссальное значение. Во-первых, Вербицкий стал воспринимать меня чуть ли не героем отечественной медиа. Ввёл в ближний круг, намекал на скорый совместный визит в Лондон, а однажды даже пригласил на семейный ужин в «Царской охоте». Во-вторых, в глазах Вадима и его непосредственных подчинённых я стал кем-то вроде гуру. На собраниях люди внимали моим речам подобно откровениям Дельфийского оракула (я даже перестал выступать на собраниях в состоянии похмелья, дабы особо ретивые из них не поспешили воплотить в жизнь какую-нибудь совсем уж сюрреалистическую из моих задумок). Некоторые молодые сотрудники копировали мои жесты и манеру говорить. Что мне, безусловно, импонировало. В-третьих, нам существенно увеличили финансирование.

Пока Вербицкий рассказывает, мы сидим и занимаемся обычными для такой ситуации делами: Вадим рассматривает собственные ногти, а я — стены кабинета. Вербицкий, увлечённый собственной речью, не обращает на нас никакого внимания. Как всякий человек, испытывающий страсть к ораторству, но оратором так и не ставший, Аркадий Яковлевич использует любую возможность, чтобы превратить свой кабинет в трибуну. Малочисленность аудитории его не смущает. Вероятно, в эти моменты он представляет себе, что вместо нас двоих перед ним сидит несколько сотен слушателей, замерших в благоговейном трепете. Смотря, как увлечённо Вербицкий ораторствует, я спрашиваю себя, тренируется ли он в одиночестве? Мне представилось, как Вербицкий подходит к картине, занимающей всё свободное пространство стены между книжным шкафом и окном, встаёт перед ней и что-то долго вещает, попеременно всматриваясь в каждое из лиц. Лиц было шесть штук — три в верхней части полотна, три в нижней.

Когда я увидел картину в первый раз, я подумал, что это подлинник Уорхолла. Действительно — лики Джона Леннона в типичных круглых очках, написанные розовой, голубой и оранжевой краской, смотрелись очень аутентично. Но, присмотревшись к ней однажды внимательнее, я понял, что изображения на картине чередуются: одни действительно являются лицами Леннона, а другие — лишь ловко стилизованными под Леннона лицами Михаила Ходорковского. Также в круглых очках. В углу полотна чётким типографским шрифтом было написано:

ROCK AND OILL:

Те, кто нас любят,

Смотрят нам вслед.

Понятно, что данный шедевр не имеет к Уорхоллу никакого отношения и является лишь имитацией его стиля. Равно как и надпись, представляющая собой вычурную пародию на песню Б.Г. «Рок-н-ролл мёртв».

Что-то мистически притягивающее было в этой картине. То ли техника исполнения вкупе со слоганом, то ли смесь духа хиппи 60-х с русским лагерным шансоном? В любом случае, если Вербицкий и тренировался в собственном кабинете, то только перед ней. Слишком уж мощная у неё была энергетика.

Вторым арт-объектом был плакат, стоявший в шкафу — чёрно-белый Чубайс, смотрящий куда-то вдаль и прикрывающий глаза от солнца ладонью, словно козырьком, и надпись:

И нет в России лучшей доли, чем

В ДОЛЕ!

Слава миноритарным акционерам!

У этого плаката был такой элегантный kick, сразу приводящий тебя в чувство. Смотря на него, я возвращался к мысли, что всё-таки нужно помнить о том, что ты занимаешься бизнесом. На столе Вербицкого зазвонил телефон.

— Алло? Да, Ольга. Хорошо. Спасибо, — он положил трубку, — Вадим, возьми пульт, включи Первый, там про этот ваш финансовый кризис говорят.

«Сегодня, в 13.00 пресс-секретарь банка «Зевс» Василий Головенко сделал заявление для СМИ, в котором говорилось, цитирую: «наш банк испытывает некоторые трудности, но они, вопреки слухам, не связаны с действиями государственных органов,

— говорила ведущая, с каким-то особенно просветлённым лицом.

Мы работаем практически в круглосуточном режиме и уверяем всех наших вкладчиков, что к концу недели все проблемы, связанные с их счетами, будут решены», — конец цитаты. Головенко, в частности, заметил, что «нездоровая истерия в СМИ, вокруг банка инспирирована криминальными структурами».

— Ух, как интересно события разворачиваются, — говорит Вербицкий.

— Вот и всё. Это конец «Зевса», — Вадим повернулся ко мне и захлопал в ладоши.

— Пресс-секретарь их ещё, идиот, сделал акцент на том, что проблемы с госпроверкой не связаны. Фактически расписался в обратном. Интересно, кто их учит? — Я качаю головой — Сам себе в ногу выстрелил.

Новости закончились, и пошла реклама. Первым шёл ролик «Альфа-банка», в котором Герой Советского Союза космонавт Леонов говорил что-то вроде «если вы не верите в свой банк — забирайте вклады, а я своему банку верю».

— Смотри-ка, — Вербицкий ткнул ручкой в сторону Леонова, — правильный ход сделали. Антон, ты как считаешь, «Альфа» устоит?

— Как сила инерции пойдёт. Я так думаю, что после того, как «Зевс» грохнулся, все более или менее успокоится. Хотя статья в «Коммерсанте» фактически анонсирует общий кризис. Народ испуган очень.

— А дальше что?

— Дальше будем держать тренд в СМИ недели три. Народ окончательно озвереет, а там, глядишь, ещё какой-нибудь из банков грохнется. Многим из них просто первый толчок нужно дать.

— А толчков будет больше, чем достаточно, — соглашается со мной Вадим, — на теме кризиса сейчас мечтает отоспаться вся журналистская тусовка.

— Да, ребята, молодцы, — говорит Вербицкий, выключив телевизор, — Зайцевым и бомжами вы аудиторию напугали, финансовым кризисом вы её раздели, остаётся только, хе, хе, убить. Шутка.

— Убить мы её, Аркадий Яковлевич, можем только постоянной демонстрацией каких-нибудь шокирующих новостей. Может, нам телеканал открыть специальный? «Хоррор-ТВ». Позволят нам такие бюджеты? — спрашивает Вадим, — что-то типа «Дискавери».

— Бюджеты-то нам позволят, федералы не позволят. Все частоты под государственным контролем, — мрачно замечаю я.

— Насчёт «Хоррора», — обращается ко мне Вербицкий, смеясь. — А как вы умудрились прапора без ноги снять в первый раз?

— Да запросто, — пожимаю плечами я. — Одеялом накрыли, ногу подогнули, а на месте сгиба сделали пятно, типа кровь.

— А как федералы потом его в эфире заставляли прыгать на одной ноге, — Вербицкий закрывает ладонью рот и практически всхлипывает, — я чуть не умер, когда на это смотрел.

— Самое смешное было, когда они его с постели стаскивали, — говорит Вадим, — как он упирался и кричал «позовите мне адвоката».

Мы все дружно хохочем, и тут, как бы невзначай, я говорю Вербицкому:

— А вы знаете, Аркадий Яковлевич, хорошая у вас была мысль, про убийство аудитории.

— Ну, это метафора, — улыбается он.

— И «Хоррор ТВ» опять же в тему, — продолжаю вслух рассуждать я, смотря куда-то поверх их голов.

— В смысле? — переспрашивает Вадим.

Я встаю, подхожу к телевизору и, опираясь на него, начинаю рассуждать:

— Давайте подумаем, что движет аудиторией? Что заставляет её принимать нужное нам решение?

— В основном телевизор, — Вадим, будто отличник, отвечает первым и косит глазом в сторону Вербицкого.

— Это средство передачи информации. А я говорю о самом информационном посыле. Какое чувство быстрее всего вовлекает аудиторию в процесс? Что делает из телезрителя участника?

— Любопытство? — предполагает Вербицкий.

— Слабо, что ещё?

— Сопереживание? — включается Вадим.

— Так, ещё? — похоже, игра увлекла их обоих. Вербицкий задумывается, постукивая пальцами по столу, и выдаёт: — Любовь?

— Сильнее.

— Ненависть, — почти кричит Вадим.

— Тепло, но не то.

С минуту мы сидим молча, затем Вербицкий, видимо вспомнив, с чего начинался мой спич, встаёт и тихо говорит:

— Ужас. Вот что на них сильнее всего влияет. Я правильно тебя понял, Антон?

— Именно. Ужас. А если быть более точным, то страх. Мы уже достаточно поиграли со страхами аудитории. Страх надвигающейся диктатуры, страх отдавать детей в армию, страх потерять свои сбережения. Мы не использовали самого главного. Страха...

— ...смерти... Антон, это опасная материя, ты хорошо понимаешь, с чем мы будем играть и что нам нужно для этого?

— Нам нужно событие — безупречное с эстетической точки зрения и безотказное по силе своего воздействия на людей, Аркадий Яковлевич.

— А в чём эстетика-то, Антон?

— Эстетика смерти и опасности, которая рядом с тобой, здесь и сейчас. Например, видео падающих башен 11 сентября останется самым сильным визуальным рядом ближайших ста лет. Если, конечно, какие-нибудь хитроумные медийщики не уговорят властные структуры обрушить более высокое здание в качестве старта предвыборной или другой агитационной кампании. Вообще, парням, которые это придумали, или Бен Ладену, перед арестом и заключением, нужно дать по «Оскару».

— За что именно? — интересуется Вадим.

— За спецэффекты и за введение в информационное поле новой картинки-ассоциатора. Изображение Микки Мауса ассоциируется с мультфильмами, «Биг Мака» — с едой, а изображение «Близнецов» теперь ассоциируется со смертью. Я думаю, что в компьютерных играх скоро смерть будет изображаться пиктограммой с башнями. Вот это эстетика.

— Да уж, — отвернувшись, роняет Вербицкий.

— Во время «9/11» был пик посещаемости в Интернет, — мечтательно улыбается Вадим.

— Вот именно, — сухо говорю я, — нам нужен Теракт.

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как за стенкой секретарша цокала каблуками и кипел электрический чайник.

— Теракт? — Вадим расслабляет узел галстука и смотрит на Вербицкого.

— Антон, это уже слишком. Это чистый криминал. Мы же работники СМИ, а не подрывники. Я на это никогда не дам санкцию.

— На что? — переспрашиваю я, — на подрывников?

— На терроризм.

— Аркадий Яковлевич, неужели вы называете террористами пару пиротехников, работающих на «Мосфильме»?

— Антон, давай без твоего вечного эзопова языка, ладно? — Вербицкий раздражается. — Кого как не назови, а терроризм он и есть терроризм. Во всём мире. И после исполнения твоей задумки нам наши, а не эзоповы языки оторвут и в задницы засунут. В наши, опять же.

— Да, Антон, я думаю, что это уже через край. Я согласен с Аркадием Яковлевичем. Они нас просто раздавят за это.

— Постойте, постойте, — тут уже я начинаю раздражаться, — за что, за «это»? Вы меня, может быть, дослушаете?

— Как скажешь, ты сегодня герой, — отвечает Вербицкий.

— Спасибо. Теперь постараюсь объяснить пришедшую мне в голову идею. Как правильно заметил Вадим, всё начинается с телевизора. Правильно, Вадик?

— Ага, — кивает он головой.

— Вот и чудно. А теперь, Вадим, представь, что телевизор сейчас показывает, как я захожу соседнюю комнату и убиваю секретаршу Аркадия Яковлевича.

— Э... — вставляет Вербицкий.

— Секундочку, — останавливаю я его и открываю дверь кабинета, — Вадим, ты пока представляй, что телевизор работает.

Я выхожу в приёмную и закрываю за собой дверь.

— Оленька, — обращаюсь я к секретарше, — крикните, пожалуйста.

— Ой. А зачем, Антон Геннадьевич? — спрашивает она испуганно.

— Ну, крикнете, крикнете. Будто вас режут, а то они не верят, что вы тут живая.

— Так вы вроде бы не заказывали ничего? Ни чая, ни кофе? — вопрошает она.

— Дело не в этом. Кричи, я тебе говорю.

— Ииииии! — тоненько визжит она.

— Сильнее кричи, — я подхожу к ней и кладу руку на горло.

— Ааааааааааа! — заливается она испуганно.

— Спасибо, Оленька.

Я иду обратно в кабинет, оставляя её в полной растерянности.

— Ну, что, Вадим? Представил, что телевизор показал тебе убийство Ольги?

— Допустим.

— Крики слышал?

— Ага. И чего? — Вадим смотрит на меня как на сумасшедшего.

— А вы, Аркадий Яковлевич, слышали?

— Да. Только я не понимаю пока идеи.

— У меня к вам вопрос. Вы слышали крики и видели, как Антон Дроздиков убивает Ольгу. Убийство было?

— По-видимому, да, — уклончиво отвечает Вербицкий.

— А ты как считаешь, Вадим?

— Было, судя по всему.

В этот момент заходит Ольга:

— Я извиняюсь, у вас все нормально?

— Да... — рассеянно отвечает Вербицкий, — все хорошо, спасибо.

Ольга выходит.

— Как видите, Ольга жива, — говорю я, — но отменяет ли это показанное мною на экране?

— Я, кажется, опять начинаю понимать, — Вербицкий откидывается в кресле, — убийство было, но...

— ...но вроде как все живы, — весело восклицает Вадим.

— Из чего мы делаем вывод, что убийство произошло только в телевизоре, — заключаю я, — а теперь представьте себе, что к миллионной аудитории Ольга в кабинет не зайдёт, убеждая всех, что жива. Улавливаете, о чём речь?

— О кино, — Вадим оживляется, — как с Аристархом, только теперь про теракт, да?

— Речь идёт об инсценировке. Одного быстрого момента. Представьте себе, что где-то в Москве гремит взрыв. Приезжают «скорые помощи», «менты», увозят погибших. Все это снимает на видео случайно оказавшаяся рядом группа каких-то телевизионщиков. Или просто любителей. К месту происшествия немедленно стягиваются журналисты и камеры. Врачи уже уехали, забрав всех пострадавших. Подтянувшиеся спецподразделения блокируют район и мешают снимать. Первая плёнка попадает на все каналы.

— Пиздец, я прошу прощения, — тихо говорит Вербицкий.

— А на следующий день... — начинает Вадим.

— А на следующий день никого из пострадавших найти в больницах не могут. А официальные СМИ предполагают, что теракт какой-то странный. Возможно, его и не было. Что думает аудитория, видевшая накануне вечером взрыв, а утром наблюдающая попытку «замылить» его?

— Она думает... что она думает? — Вадим пытается сформулировать мысль и застывает в нелепой позе с раскинутыми в эмоциональном порыве пальцами, — она думает, что «власти скрывают».

— Молодец, Вадик. Садись, пять. Какие будут предложения?

Вербицкий сидит, закрыв голову руками. Вадим смотрит в пол. Кажется даже, что с плаката Леннон с Хайдером смотрят на меня с удивлённым почтением. Один только Чубайс продолжает щуриться на солнце с улыбкой.

— Я предлагаю все детально обдумать и прописать сценарий по секундам, — первым оживает Вербицкий.

— А где мы возьмём технику и исполнителей? — спрашивает Вадим с такой интонацией, что читается его неохота отвечать за подготовку инсценировки.

— Массовка не проблема, возьмём маргиналов Генки. А технику... Вадим, неужели ты не найдёшь несколько машин «скорой помощи»?

— Я...

— Да! Я думаю, Вадим, это не сложно, — поддерживает меня Вербицкий.

— Я думаю, что, постаравшись, можно найти, — потупив голову, отвечает Вадим.

— Ну как, Аркадий Яковлевич? Работаем? — спрашиваю я.

— Мне нужен детальный сценарий постановки, «тёмник» по СМИ и инструкция по последующим нашим действиям. Это очень большой проект. Мне требуется согласование, — Вербицкий говорит, повернув голову к окну, — мне требуется согласование.

— Главное, забить их на пресс-конференции, если они её отважатся провести, — замечает Вадим, — Антон, они пойдут на пресс-конференцию?

— У них не будет шанса не пойти. Речь идёт о терроризме.

— Антон, сколько времени у тебя уйдёт на подготовку материалов для меня?

— Сутки, Аркадий Яковлевич. Одни сутки.

— Отлично. Я прошу тебя об одном — детальный сценарий. Как ты понимаешь, мы идём на огромный риск.

— Вы мне в прошлый раз про Зайцева так же говорили. Я повторюсь, мы ничем не рискуем. Выруливать ситуацию будут они, а не мы. Помните мой ответ про то, что это их армия, а не наша?

— Да, помню, — усмехается Вербицкий.

— Так и в этом случае. Это они будут успокаивать своё население. Наша задача минимальная — нанять двух пиротехников.

— Да... — вздыхает Вербицкий, — в общем, жду бумаг. Закончим на этом.

Вадим выходит первым, я вторым, и тут Вербицкий окликает меня:

— Антон, одну секунду.

— Да?

— Я хотел тебе сказать... закрой дверь... я хотел тебе сказать, что ты сильно изменился с того момента, как пришёл ко мне простым медийщиком, — Вербицкий говорит это с удивительно серьёзным лицом. Видимо, моя сегодняшняя реприза произвела на него шоковое впечатление.

— Вы сильно заблуждаетесь, если считаете меня обыкновенным медийщиком, Аркадий Яковлевич...

Я выхожу из кабинета и иду к лифту, у которого вижу ожидающего меня Вадима. Кажется, что вниз мы едем целую вечность. Лифт останавливается на каждом этаже и принимает новых пассажиров. Вадим смотрит на меня, терзаемый каким-то вопросом, но молчит. Только на улице он, наконец, решается:

— Антон, ты не боишься того, что этот проект будет последним для нас?

— Нет, а ты? — я закуриваю, — боишься?

— Боюсь, — честно отвечает он, — не так сильно, как испугался бы год назад, но боюсь.

— Не бойся, — усмехаюсь я, — в крайнем случае, тайгу посмотрим. Говорят, там места красивые. Ты был в тайге?

— Не-а, — Вадим сплёвывает через плечо.

— На самом деле всё получится, — я доверительно касаюсь руки Вадима, — честное слово.

— Ты знаешь, а я тебе верю, — кивает головой он, — наверное, ты гений.

— Ладно тебе, — смеюсь я, — хотя, может, ты и прав.

— Эй, коллеги, — мы оборачиваемся и видим, что из припаркованной «Тойоты» высунулся Генка Орлов, который машет нам рукой.

— Чего? — откликаюсь я.

— Я вообще-то вас жду, — говорит Генка, — у водителя жену с аппендицитом увезли в больницу, он домой поехал, а я вас развезу. Заодно есть чего показать.

— Хорошо, — киваю я, — меня домой.

— А меня в офис, — откликается Вадик.

Когда мы выезжаем на Олимпийский проспект, я замечаю едущий нам навстречу свадебный кортеж:

— О, свадьба. Очень хорошо, когда встречаешь свадьбу.

— Почему? — интересуется Вадим.

— К удаче.

— Люди женятся, ебутся, а тут не во что обуться, — хохмит Генка.

— Скоро обуешься, — хлопаю я по спинке водительского сиденья, — мы новый проект начинаем.

— Ого! Какой же?

— Завтра на собрании расскажу.

— Кстати о проектах. Сегодня на «Эхо» письмо пришло из Газпроммедиа, — Генка плюёт в окно, — по поводу «лживой информации, распространяемой радио «Эхо Москвы» в отношении активов, меняющих собственников».

— Это по поводу чего? — кривится Вадим.

— Это по поводу того, что вчера на «Эхо» была программа о том, что госструктуры отнимают все оставшиеся мало-мальски интересные активы Березовского — будь то сырьё, СМИ или просто компании, в которых у него есть участие. Заставляют продавать за копейки и проч. И это после того, что он продал государственным компаниям почти все. Мы вчера в Интернете, везде, где только можно, распространили плакат, — Генка протягивает назад файл. В нём картинка, изображающая Бориса Березовского в образе Алёнушки, скорбно сидящей на берегу пруда с распущенными волосами и грустящей по потерянному братцу. За спиной Алёнушки ветки деревьев и стихи. Я читаю вслух:

Над рекой стояли ивы.

Низко головы склоня.

Я продал свои активы,

Отъебитесь от меня!

Мы хохочем.

— Сильная вещь, — восклицает Вадим.

— Да уж, — я кидаю файл на переднее сиденье. — а чего ответил Комитет Третьего Срока?

— Они, похоже, всерьёз озаботились пиаром возвращения активов государству, — Генка передаёт мне ещё один файл, — это сегодня с утра в блогах и на некоторых новостниках, в качестве стёба.

Плакат был разделён косой чертой по диагонали. Две части объединила надпись — «Роман Абрамович продаёт «Сибнефть» Родине по справедливой цене». В правой части плаката, на фоне Вестминстера, стоял Роман Абрамович, одетый в форму футбольного клуба «Челси». Он махал правой рукой и застенчиво улыбался. Над его головой лепились друг к другу латинские буквы, исполненные готическим шрифтом:



Скачать документ

Похожие документы:

  1. С. Л. Марков Читая «Майн кампф» Гитлера с карандашом в руке Вбессмысленном беспамятстве былого Недостаёт начальных строк. А. Твардовский введение перед Вами не обычная книга

    Книга
    вспоминаю фразу из “Поднятой целины” Шолохова: “Чтобы бить врага, надо знать его оружие!” - и начинаю читать! Первая моя пометка на полях этой книги стоит на странице 17.

Другие похожие документы..