Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Міністерству освіти і науки Автономної Республіки Крим, управлінням освіти і науки обласних, Київської та Севастопольської міських державних адмініст...полностью>>
'Документ'
Папка участника (именной бейдж, CD-диск с презентациями докладов Конференции, программа Конференции, презентационные материалы партнеров Конференции, ...полностью>>
'Документ'
Барнаул, пр-т Ленина 195 ОГРН: 108 4 4 ИНН/КПП: 411997 / 401001 ОКПО: 839 50 ОКАТО: 014013 7 р/с: 4070 81010 98 Алтайский Банк Сбербанк России г....полностью>>
'Программа'
Организаторы: Выставочное общество «УралЭкспоЦентр», Союз похоронных организаций и крематориев (СПОК), Российский государственный университет туризма...полностью>>

Чем чудовищнее солжёшь, тем скорее тебе поверят. Рядовые люди скорее верят большой лжи, чем маленькой. Это соответствует их примитивной душе

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

— Для фестиваля, для фестиваля. Но у меня же партнёры-инвесторы. Я перед ними отчитываюсь. В общем, Аристарх, голову мне не морочь, а? Говорю, делай быстрее, значит, быстрее. Ты не забывай, мы же ещё хотели совместные проекты делать по твоим сценариям, помнишь, обсуждали на банкете?

— Да, да! Конечно!

— Вот. А если ты такую маленькую работу так долго делаешь, как же мы будем работать вместе? У меня начинают закрадываться... ну, ты понимаешь, да? — я открываю дверь и выхожу на улицу.

— Нет проблем, Антон. Клянусь, сегодня до вечера все отснимем, я только вот... — Аристарх надевает бейсболку обратно на голову и семенит за мной.

— Ну и чудно, — я дохожу до машины, сажусь на заднее сиденье и собираюсь открыть газету. Аристарх почтительно закрывает мою дверь и не уходит. Я поднимаю на него глаза:

— Антон, так как же с остатком-то быть? — говорит он.

Я опускаю стекло, пронзительно смотрю на него и произношу классическую фразу, авторство которой приписывают Борису Березовскому:

— Понимаешь, Аристарх. Деньги были. Деньги будут. Но сейчас денег нет. Вот как снимешь всё до конца, приходи за расчётом. Поехали, — я трогаю водителя за плечо, и мы отъезжаем.

По дороге в ресторан я снова гоняю в «streat racing» на телефоне. Я играю уже девятую партию и в тот момент, когда моя машинка готовится установить новый рекорд скорости в одну минуту двенадцать секунд, мне звонит Вербицкий. Я точно знаю суть нашего будущего разговора и его состояние в данный момент, и от этого мне кажется, что даже звонок моего мобильного звучит как-то особенно истерично. Я прошу водителя остановиться, выхожу из машины и отвечаю:

— Я слушаю.

— Антон, я прочитал.

— Отлично, Аркадий Яковлевич, вы должны дать Вадиму команду стартовать.

— Но... ты вообще понимаешь, на что идёшь?

— На что?

— Это же... Антон, это же чистая подстава!

— Вы помните наш последний разговор о том, «есть ли у меня какая-то конкретика»? Вот это та самая конкретика и есть. Она вам не нравится?

— Нет, почему же. Просто... ну, ты понимаешь, просто это слишком нестандартно. Если точнее, это просто шельмовство.

— Аркадий Яковлевич, вы о чём сейчас говорите, а? О каких стандартах? Может быть, вы просто боитесь?

— А ты не боишься?

— Я? Нет.

— Ты думаешь о последствиях?

— Аркадий Яковлевич, мы медиасолдаты. Мы находимся на фронте Великой Отечественной Медийной Войны. У меня задача высоту взять и закрепиться. Остальное не интересно. Отдайте, пожалуйста, Вадиму команду начинать, или я выхожу из проекта, — мой кураж был столь высок, что я понимал, либо я прожму Вербицкого, либо он передаст свой страх мне и убедит не начинать проект. А после этого я просто перегорю. Уж лучше уйти сразу, — я прошу вас, отдайте Вадиму команду...

— Ты представляешь, что они ответят аналогично, только сильнее? — голос Вербицкого дрожал.

— Не ответят.

— Почему?

Я отнял телефон от уха, пытаясь успокоиться. Испуганный паузой, Вербицкий снова заговорил:

— Антон, ты меня слышишь? Почему не ответят?

— Аналогичного ответа не будет, — я медленно, практически по буквам произнёс, — потому что у нас нет российской армии. Мы, в отличие от них, не несём за неё ответственности, вот почему.

Повисла пауза. Не дожидаясь, пока Вербицкий переварит услышанное, я говорю:

— Мне кажется, что мы просто теряем время. Позвоните, пожалуйста, Вадиму.

— Хорошо, — сухо ответил он и отключился.

В «Гудман» я опаздываю минут на пятнадцать. На втором этаже уже сидит Костя, обложенный газетами, и делает пометки в своём блокноте. С тех пор, как мы виделись последний раз, прошло года четыре. За это время Костя стал обладателем обширной залысины, пивного живота, довольно строгого тёмно-синего костюма и часов «Tag Hauer». Лицо его тем не менее осталось таким же лицом отличника. Только оправа у очков сменилась с роговой на более дорогую.

— Ну, привет, Костян. Извини за опоздание, пробки. — Мы обнимаемся, хлопаем друг друга по плечам и садимся за стол.

— Рассказывай, — начинаю я, — какие новости, кого из наших видел?

— Да особо никого. Встречались прошлой весной в институте, ты, кстати, чего не пришёл?

— А мне кто позвонил? — деланно обижаюсь я.

— Тебе Катька Ильина звонила, подруга твоя бывшая, — ухмыляется Костя, — очень хотела тебя увидеть. Она сына родила два года назад.

— Да ну? От кого?

— Не спрашивал, ну уж точно не от тебя.

— Это святая правда. Ну, что много народа было?

— Человек двадцать. Степан Цуканов, Леха Краснов...

— Степан в группе своей играет ещё?

— Да нет, вроде, все уже.

— Ясно. Ахуенно он играл, помнишь? Кто ещё был?

— Ирка Афанасьева, Вадим Борисов, Анька с Виталиком, Костя Лукьянов, — дальше он начинает перечислять имена и фамилии людей, которые мне совершенно ничего не говорят. Чтобы не обидеть Костю, я улыбаюсь и киваю головой.

— А Кольку Кудрявцева помнишь? — Костя снимает очки, вытирает салфеткой лоб и проникновенно смотрит на меня. Я чуть было не переспросил его «а кто это?», но вовремя осёкся. — Погиб в автокатастрофе, представляешь...

— Кошмар. Такой талантливый парень был, — я картинно склоняю голову к столу, — Надо помянуть.

Я подзываю официанта и прошу Dewars. Костя продолжает рассказ о том, кто женился, кто развёлся, кто где работает. Я поражаюсь его осведомлённости о делах наших бывших сокурсников и отмечаю для себя то, что наши студенческие годы представляют для него большую ценность. Тогда как мне, напротив, и вспомнить почти нечего. Приносят виски.

— За Колю, — дрожащим голосом говорю я.

— Вечная ему память, — отвечает Костя.

Мы пьём, не чокаясь, и я ловлю себя на мысли, что уже не первый раз я поминаю человека, которого, в принципе, не могу вспомнить. После виски несут еду, и Костя продолжает свои байки. Я иногда вставляю восклицания типа «вот это да!», «не ожидал от него», «ты смотри!». После новостей из жизни какой-то его одногруппницы Ольги, я замечаю в ответ — «а какая баба была, никому не давала!».

Костя, готовый, было, проглотить порцию салата, застывает с вилкой и спрашивает:

— В смысле?

— Ну... в смысле, скромная была она, эта... Ольга, — я понимаю, что моя прошлая реплика была не в кассу.

— Конечно, скромная. Она же хромая была, ты чего, не помнишь её?

— Да? Я спутал её по ходу с кем-то, — видимо, лицо моё выражало в этот момент состояние «не попал», и Костя, дабы не ставить меня больше в неловкое положение, перевёл разговор на другую тему.

— Ты расскажи лучше о себе, чем занимаешься? Я слышал, ты в структурах Вербицкого? Готовишь среду для оппозиции перед выборами?

— Ой, я тебя умоляю. Так, помогаю им по некоторым проектам.

— Да ладно, не скромничай. В Интернете, по ящику и на «Эхо» только и слышно «Дроздиков то, Дроздиков сё». Ты уже стал звездой.

— Я простой технолог. Это СМИ масштабируют просто. Вот ты у нас звезда. Главный по экономике в таком издании. Давай выпьем? За нас?

Угольников смотрит на часы, что-то прикидывает, потом соглашается. Мы какое-то время обсуждаем происходящее в стране, экономическую ситуацию, и я плавно вывожу Костю на скандал вокруг банка «Зевс», начавшийся в Интернете.

— Ты думаешь, это серьёзно? — спрашивает Костя.

— Я не думаю, я знаю. У банка большие проблемы из-за «обналички», со дня на день у него отзовут лицензию, и тогда... — я замолкаю, — давай ещё по одной, я тебе сейчас такую тему расскажу. Погоди. Молодой человек, можно вас?

Подходит официант и вопросительным знаком наклоняется над нашим столом:

— Молодой человек, принесите Dewars ещё. Граммов двести, да, Кость?

— Давай уж триста тогда.

— Слушай, чего человека зря гонять. Знаете, что? Несите шестьсот сразу.

— Не, не, Антон, мне ещё в редакцию ехать, — Костя снова смотрит на часы.

— Костян, я тебя прошу. Чего не допьём, то выльем. Давайте, давайте, несите. Видите, человек торопится?

Я рассказал Косте о целом букете заболеваний, поразившем «Зевс», накрутил три десятка подробностей, и по мере того, как Костя хмелел, я подкидывал ему разнообразные жареные факты. К концу литра я договорился о том, что падение «Зевса» может повлечь за собой падение «Альфа-банка», а там уже и всему рынку пиздец. Не зная, как обосновать свою заинтересованность в падении «Зевса», закончил я тем, что в данный момент работаю по заказу чиновников из Минфина, которые исполняют государственную программу по переделу банковского сектора России. Услышав это, Угольников снял очки, глянул на меня уже довольно мутным глазом и поинтересовался:

— А ты-то тут при чём? Ты же на другой лагерь работаешь?

— Как тебе объяснить, — а объяснить этот неожиданный поворот я мог только наглостью, рождённой пятьюстами граммами виски во лбу, — а я, Костя, профессиональный медийщик. Я на всех работаю. И на оппозицию, и на администрацию и... в общем... вот так.

— А «Альфа»-то тут при чём? Как она с «Зевсом» связана?

— А ты скандал с ценными бумагами помнишь? Когда в аппарате Минфина сняли пять человек?

— Чего-то... ик... не припоминаю, — Костя был уже изрядно пьян.

— Значит, у тебя пока доступа нет к таким вещам. Это же только близкий круг знает. В общем, я тебе скажу. Хотя, конечно, не должен, но, учитывая свою личную заинтересованность в банкротстве «Зевса», скажу. «Зевс» с «Альфой» участвовал и вместе в нескольких госпроектах. И на государственные деньги мутили свои операции с ценными бумагами. Где-то поднаебали чиновников, и у них эту кормушку Минфин отобрал. А в отместку решил ещё и проверку у них учинить. Типа в связи с обналичкой. Оба банка ринулись активы выводить за границу. «Зевс» почти прекратил выдачу денег вкладчикам. У «Альфы» эти проблемы только начались. Завтра у главных офисов этих банков уже народ собираться начнёт. В «Альфе» сегодня вечером уже закрыли главный офис. Раньше обычного. Хотя «Альфа», скорее всего, выкрутится. А «Зевс» так давно уже по уши в говне. Если ты первым напишешь о том, что падение этих двух банков вызовет этим летом новый банковский кризис, сильнее 1998 года, войдёшь в историю. Считай, инсайд тебе даю.

— А если не вызовет? — Костя глупо смотрит на меня.

— Вызовет, брат. Обязательно вызовет. Это уже решено... там , — я делаю серьёзное лицо и замолкаю.

— Слушай, ну про «Зевс» я вроде слышал. Но с «Альфой» мне что-то стремновато связываться. Может, ну его на хуй? Как проверить-то?

— А ты завтра с утра, часов в десять, пришли своих фотографов к офисам «Зевса» и «Альфы». Если толпу народа не заметишь, считай, что я ошибся. А если заметишь — садись и пиши статью о крахе «Зевса» и «Альфы». А я тебя по выходу материала поддержу своей медийкой по полной. Мне нужен «Зевс», а тебе исторический материал по поводу кризиса, согласен?

— Ну... типа того... а у нас виски ещё осталось?

— Говно вопрос, — я прикидываюсь совершенно пьяным и кричу официанту: — Человек! Человек, виски кончилось. Ещё пятьсот.

— Антох, а Антох. А если на газету «Альфа» наедет после материала? Или «Зевс»?

— Братишка... «Зевса» через два дня после выхода твоего материала и работы моих ресурсов не будет как структуры. Понимаешь? Не будет. Он обанкротится. И «Альфа», скорее всего. Даже если с «Альфой» ничего не случится, проблем не будет. Мы же не сами работаем, а по правительственному заказу, врубаешься? Тебе ещё грамоту пришлют правительственную. И, кстати, твой гонорар за статью — пятёрка евро.

— Евро? — Костя, как мне показалось, даже протрезвел, — а почему евро?

— Мы же Европа почти, правда?

— Информация проверенная?

— А вот завтра пришлёшь фотографов к офисам этих банков и проверишь. Наливай.

После того, как мы выпили по сто граммов, я решил, что дальнейшие возлияния могут привести к тому, что Костя завтра с утра попросту не сможет воспроизвести в памяти наш сегодняшний диалог. Я попросил счёт, Костя стал упорствовать, и мне пришлось включить программу «заботливый старый товарищ, тоже бухой в говно». После всех моих «брат, нам хватит», «завтра ещё работать», «я тебя прошу, как друга», «надо беречь себя — ты звезда журналистики», «не последний раз» и «я уже рассчитался, пошли» мне удалось вывести Угольникова на улицу. Там мы ещё продолжительное время обнимались и целовались, в итоге я загрузил пьяного Угольникова в машину и довёз до его дома. Судя по тому, что последние двадцать минут дороги он не блевал, наоборот, сокрушался по поводу «как же они, суки банковские, так лихо рынок скрутили» и рассказывал мне теорию взаимосвязи мировых финансовых кризисов, операция прошла успешно.

Часов в шесть вечера, приехав домой в весьма нетрезвом виде, я долго бродил по квартире, натыкаясь на дверные косяки, углы и бытовую технику. В какой-то момент я зашёл в гостиную и зачем-то лёг на пол. Минут десять я таращился в потолок, пока мне не показалось, что прямо на меня падает люстра. Тогда я вынул из кармана мобильный и набрал Генку Орлова:

— Алё, Ген, ты не спишь?

— Спишь? Какой на хер спишь, время половина седьмого вечера.

— Да? Ахуительно как... а я думал... Слушай Гена... тут такая ситуация нарисовалась. В стране начался финансовый кризис... это просто пиздец что будет. Хуже, чем даже в 1998 году.

— Антон, прости, ты бухой, что ли?

— Я? Да, бухой. Но к делу это не относится. Ты про кризис понял?

— Не очень, если честно. Может быть, мы завтра про него поговорим?

— Гена, слушай сюда. То, что я пьяный, кризису развиваться не мешает. Завтра мы уже про него не поговорим. Завтра мы про него в газетах прочитаем, сечёшь?

— Ну, да... то есть, честно говоря, нет. Поясни ещё раз, что нужно-то?

— Что нужно? А нужно мне, Гендос, чтобы сегодня вечером маниакально-депрессивная молодёжь и студенты города Москвы договорились между собой в Интернете о флеш-мобе. А завтра дружными рядами и с транспарантами в руках собрались у центральных офисов банков «Зевс» и «Альфа» на митинг обманутых вкладчиков, которым ни банкоматы, ни работники банков не выдают их законные лаве, понятно?

— Так... и что дальше? — мне кажется, что Гена понижает голос.

— А дальше, — я тоже понижаю тон, — дальше приедут газетчики из «Коммерсанта» и телевизионщики для съёмок, понятно?

— Понятно. А во сколько собраться людям? — ещё тише говорит Гена.

— Часов в десять будет нормально. Главное, я тебя умоляю, как можно больше людей, — шепчу я, — всё ясно?

— Абсолютно, — шепчет в ответ Генка, — у меня только один вопрос...

— Какой? — снова шепчу я.

— Нахуя ты шёпотом говоришь, боишься прослушки?

— Я? — говорю я уже нормальным голосом, — так ты первый начал тональность понижать. Я думал, тебе так лучше слышно.

— Нет, Антон, тебе показалось. Или с телефоном у тебя что-то, — отвечает Гена, но слышно его действительно фигово.

— Ладно, забей, мне показалось. Про завтрашний митинг вопросы есть?

— Вопросов нет. Антон, ты все это мне серьёзно говорил сейчас?

— Абсолютно.

— Ок. Сделаю.

— До завтра.

Я отключился, бросил телефон на кресло и отправился в ванную. Целый час я стоял, подставив голову струям контрастного душа. К концу сеанса ко мне даже вернулась способность чётко мыслить. Я думал о Зайцеве, финансовом кризисе, реакции Вербицкого, холодном шампанском и почему-то зелёном горохе в стручках. Не знаю, почему захотелось вдруг гороха? Вытершись полотенцем, я пришёл на кухню, открыл холодильник и нашёл там банку кукурузы «Бондюэль». Я открыл её, порезавшись консервным ножом. Непонятно кому сказал «суки, блядь», то ли производителям кукурузы, то ли поставщикам ножей. Выложив кукурузу на тарелку, я минут пять сидел, смотря на неё, и высасывал из пальца кровь. Через пять минут я бросил заниматься этой хуйней и достал пластырь. Заклеив рану, я прополоскал рот водой и вернулся на кухню, чтобы, наконец, поесть кукурузы.

Позвонил Гена:

— Привет.

— Привет.

— Как дела, Антон?

— Нормально, из душа вышел.

— Я хотел узнать, что с завтрашним митингом?

— А у тебя что-то меняется?

— Нет... у меня всё нормально. Просто... просто я подумал, что у тебя могло что-то измениться.

Пауза. Я понимаю, зачем звонит Генка.

— Ген, ты меня проверяешь, что ли? Типа я был бухой и наговорил тебе какой-то херни?

— Ну... если честно... если честно, то да...

— Гена. Я все помню. Все в силе. Главное — больше людей.

— Я понял, — Генка приободрился — я просто подумал, а что, если ты через час и не вспомнишь о разговоре, то, значит, не будет ничего. Вот и перезвонил.

— Я вспомнил, Гена. Я все помню и всегда. До завтра.

Вернувшись к столу, я всё ещё ощущал стальной привкус во рту. Есть кукурузу мне совершенно расхотелось. Я снова выругался и включил телевизор.

По РТР я застал окончание документального фильма про быт современной молодёжи — «Код 14/88». Не особо поняв, в чём суть, я переключил на «Спорт», минут пять пялился на синхронное плавание, потом снова переключил на Восьмой канал, где шли «Новости». Главной темой дня стало интервью прапорщика Зайцева, в котором он рассказал об ужасах, творящихся в его воинской части, о том, как старший офицерский состав избиениями и угрозами жизни его семьи заставлял его торговать оружием и боеприпасами. О том, как он, после продажи автомата, пришёл в часть, узнал о поимке покупателей, снова был избит офицерами, но убежал. О том, как он шёл по снегу двое суток, чтобы сдаться милиции. О том, какая нынче жизнь у военнослужащих, без зарплаты, без квартир и без будущего. Он рассказывал, как мечтал выполнять лучшую из мужских работ — защищать Родину. Он мечтал о наградах, а получил вместо них отрезанную ногу. Речь в самом деле была хороша. Единственно, что нужно было сделать, так это «опростонародить» её, потому что обороты копирайтера, выпускницы МГУ, никак не вязались с обликом прапорщика Зайцева. После этого было выступление адвоката Шварца, который говорил о моральном облике армейского руководства, позволяющего офицерам творить беззаконие и проч.

После того, как новости закончились, я ещё часа два отвечал на звонки коллег по работе, знакомых журналистов, западных аналитиков, друзей, каких-то телок и просто приятелей. Кто-то ужасался происходящим, кто-то просил прокомментировать событие. Одни спрашивали, как это могло случиться, других интересовало, что будет дальше. Из всей череды вопросов сам Зайцев мало кого интересовал. Главными тезисами были — «а по Первому-то не показали», «убил этих подлецов и врунов» и «видимо, третий срок встретим в лагере».

Ещё через час дело Зайцева стало самой горячей темой в блогах рунета. На втором месте в был страх граждан перед надвигающимся банковским кризисом.

Вот так вот запросто, в два притопа, три прихлопа, можно сказать, с шутками да прибаутками, мы все глубже погружали информационное поле в атмосферу страха и ненависти...

Horror TV

Май 2007 года, Москва.

За десять месяцев до выборов Президента РФ

Первые майские дни в этом году были достаточно холодные. Несмотря на заверение Росгидрометцентра о существенном потеплении в начале месяца, ничего похожего не происходило. Даже самые горячие любители пикников на природе не решались выбираться в лесопарковые зоны на традиционные, в канун майских праздников, шашлыки. А третьего числа так вообще выпал снег, чем окончательно убил извечный лозунг — «Мир! Труд! Май!», потому как мир, конечно, пока ещё преобладал на планете, труда в эту первую неделю отродясь не бывало, а теперь и с маем не сложилось.

В воздухе витала какая-то всеобщая разочарованность. То ли из-за весеннего авитаминоза, то ли из-за всеобщей грусти о том, что по выходу на работу и рассказать о праздниках будет нечего: ни тебе первых купаний, ни тебе заснувших в костре друзей. Улицы были пустынны, ввиду того, что трудящиеся забились праздновать кто по домам, кто по ресторанам — потому что, раз про шашлыки и купание не расскажешь, то хоть похмельной грустью поделишься. А кто и в Турцию отлетел. Ибо холодно.

Тогда как в средствах массовой информации, ввиду происходящих там событий, наоборот, было отчаянно жарко. Круче, чем даже в Хургаде. Да что там, Хургада, по сравнению с отечественной медиа, казалась каким-нибудь Октюбинском. А происходило вот что.

Основной мыльной драмой было «Дело Зайцева», взорвавшее информационное поле в последние недели апреля. Эффект от воплощения в жизнь написанного нами сценария превзошёл самые смелые ожидания. Интервью, данное Зайцевым Восьмому каналу, моментально перекочевало в западные СМИ, которые выстроились в очередь для встречи с пострадавшим. Западников, естественно, в палату не пускали, ссылаясь на то, что он находится под следствием. Таким образом, они довольствовались единственным доступным видео, смонтированным нами, и общением с адвокатом Зайцева Геннадием Шварцем. Шварц, как человек пожилой и весьма осторожный, давал достаточно скудные комментарии, ограничиваясь общими фразами про «тяжёлое состояние больного», «препоны в общении, чинимые официальными властями» и «неоднозначность дела». Находясь перед телекамерами, Шварц корчил такие загробные рожи, что у интервьюеров могло сложиться впечатление, будто его подзащитного не только лишили ноги, но и ежесекундно режут по частям и скармливают их собакам, дабы к началу суда от Зайцева не осталось ни черта. Этакая недосказанность, копившаяся в течение нескольких дней, после первого интервью стала тем самым кумулятивным зарядом, пробившим аудиторию насквозь.

За неимением достоверной информации людям свойственно додумывать детали. Очевидно, какие химеры могут рождаться в мозгу современного человека, и так до смерти напуганного СМИ. Нам практически ничего не приходилось делать, лишь только следить, чтобы информационные потоки не выходили из намеченного нами русла. Основным информационным полем стал Интернет. После созданного нами, в качестве новостной ленты для зайцевской истории, сайта «Русский солдат» — по адресу , в сети стали стихийно возникать сообщества, посвящённые данной теме. Основные центры, через которые распространялась информация, или «точки входа», как мы их называли, находились в , и . Версии происходящего, муссирующиеся в данных коммьюнити, поражали своей фантазией. От уточняющих, типа «на самом деле ему отрезали обе ноги», до «свидетельских», рассказывающих, что на самом деле к Зайцеву не пускают журналистов, потому что пытают. Первое время среди посетителей этих сайтов находились наши медиаторы, поставляющие «самые свежие новости» и распространяющие слухи, но потом нужда в этих подставах отпала. Аудитория, обсуждающая что-то шокирующее, моментально насыщается очевидцами, «видевшими все своими глазами». Появились «врачи из этой больницы», «санитары», «мент из охраны», был даже «человек из прокуратуры», дававший свои прогнозы относительно будущего Зайцева и действий официальных властей.

Высказывания всех этих псевдоочевидцев моментально становились достоянием большой медиа. На них ссылались газеты, телевидение и радио, делавшие на основании таких цитат собственные выводы. Подчас ещё более невероятные, чем те, которые появлялись в Сети. После того, как интернетные сплетни ретранслировались таким образом, из слухов они быстро становились реальными фактами. И на них снова реагировала Сеть. Таким образом, круг замкнулся. К концу первой недели скандала вся Сеть обсуждала факт пыток над Зайцевым, о которых сказали по телевизору. Обсуждала, забыв о том, что ещё семь дней назад сами интернетчики родили эту сплетню. На этом навозе, перекачиваемом из СМИ в Сеть и обратно, стали плодиться реальные события. Подключились комитеты солдатских матерей, организовавшие в Москве митинги с участием матери и сестры Зайцева, вслед за ними начались выступления студентов, которые испокон веков не горели желанием служить в армии. «Солдатские матери» требовали немедленного вмешательства министра обороны Иванова, студенты требовали его немедленной отставки, мы требовали продолжения банкета. И он продолжался. Потому как show must go on. А мы были не простыми медийщиками. Мы были шоуменами.

Оторопь, в которой оказались официальные СМИ, немало помогла нашему шоу. Если первые дни развития скандала его попросту замалчивали или отрицали, то в конце концов власти решили пойти по простому пути — пути доказательства подставы. Была организована съёмка следственного эксперимента, во время которого Зайцева поднимали с кровати в одних трусах, заставляя встать на обе ноги. Бедный прапор упирался, мешал поднятию своего тела, поджимал перед камерами ногу, пытался упасть на пол, но удерживался в вертикальном положении конвоирами. После трансляции его кордебалета по федеральным каналам мы решили, что скандал умрёт, но Интернет среагировал совершенно неожиданно. Одни всерьёз говорили о фотомонтаже, раскладывая детали съёмки по видеоэпизодам, которые убедительно демонстрировали «косяки» монтажа. Другие утверждали, что показанный по ТВ человек вовсе не Зайцев. Последней версии немало способствовал показ по тем же федеральным каналам интервью с его матерью, которая на вопрос продавливающего её корреспондента отвечала: «Вроде он, а вроде и не он». Немалый ажиотаж внесла военная прокуратура, затеявшая расследование по факту хищения оружия в части, где служил Зайцев, и быстро нашедшая пару виновных. После этого аудитория свернула Амударью своего сознания в русло тезиса «дыма без огня не бывает». И интернет-сообщество вкупе с дружественными нам СМИ сошлось во мнении, «что ноги всё-таки не было». Действительно, какой же идиот признается в том, что ему парили мозги две недели на пустом месте? А раз не было ноги, так и не было. Значит, официальные власти нам снова врут. Все требовали продолжения реалити-шоу «без ноги виноватый». И митинги продолжились.

Поначалу Зайцев держался молодцом. Он читал переданную ему через адвоката прессу, очень радовался бездействию властей и убеждался в правоте нашего сценария. Но, по мере того, как на него давили органы, прапор грустнел, а после той печальной съёмки так и вовсе начал упрашивать нас через Шварца «сделать что-нибудь». Наши устные заверения о благополучном для него исходе и печатные свидетельства того, что «люди властям не верят», больше не действовали. И к началу майских праздников он таки сделал заявление о том, что его подкупом и обманом принудили к даче ложных показаний два неизвестных подлеца. Поскольку официально его палату до съёмочной группы Восьмого канала никто не посещал, а мы с Вадимом в день означенных им переговоров находились в городе-герое Минске (чему, как понятно, имелись многие свидетели), то заявление прапора, с нашей лёгкой руки, превратилось в показания, «выбитые из него следователями». Отечественные и международные правозащитные организации возопили, СМИ это масштабировали, Интернет негодовал, а митинги переместились непосредственно к больнице с требованиями перевести Зайцева в международный госпиталь. На одном из наших внутренних собраний даже прозвучало предположение о том, что «ежели кого из митингующих у больницы случайно убьют, то народ просто разнесёт её по кирпичам». Но ввиду тройного кольца оцепления больницы и постоянно направленных на неё телекамер это так и осталось предположением. В целом, «Дело Зайцева» находилось в той точке, после которой скандал неминуемо сходит на убыль, несмотря на все искусственные подпорки. Зайцева готовили к суду, свободомыслящая общественность готовилась к тризне, по очередному отроку «от кровавой гэбни умученного». Моя структура готовилась пожинать плоды столь неожиданно успешного дела. В целом, все были довольны. За исключением Зайцева, конечно.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. С. Л. Марков Читая «Майн кампф» Гитлера с карандашом в руке Вбессмысленном беспамятстве былого Недостаёт начальных строк. А. Твардовский введение перед Вами не обычная книга

    Книга
    вспоминаю фразу из “Поднятой целины” Шолохова: “Чтобы бить врага, надо знать его оружие!” - и начинаю читать! Первая моя пометка на полях этой книги стоит на странице 17.
  2. Русский ответ на еврейский вопрос

    Реферат
    В предлагаемой вниманию вдумчивого читателя книге автор делится собственным опытом постижения христианской «истины» и постепенного прозрения на путях её преодоления.

Другие похожие документы..