Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Первісна. Узагальнена первісна. Невизначений інтеграл. Геометрична інтерпретація невизначеного інтегралу і його найпростіші властивості. Таблиця неви...полностью>>
'Конкурс'
о III-ем традиционном Международном конкурсе по разработке и изготовлению новых изделий мебели и элементов интерьеров с использованием современных об...полностью>>
'Литература'
Спрос и факторы его формирования. Эластичность спроса, методы ее определения и способы учета при определении условий безубыточности производства. Пре...полностью>>

Учебное пособие Божий дар красота; и если прикинуть без лести, То ведь придется признать: дар этот есть не у всех

Главная > Учебное пособие
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Закат Европы.—

Новосибирск, 1993.— С. 34—35, 460—478.

...В этой книге будет сделана попытка определить историческое бу­дущее. Задача ее заключается в том, чтобы проследить дальнейшие судьбы той культуры, которая сейчас является единственной на зем­ле и проходит период завершения, именно культуры Западной Евро­пы, во всех ее еще не законченных стадиях.

По-видимому, до сего дня еще никому не приходила в голову мысль о возможности разрешить задачу такого огромного охвата, и ес­ли мысль об этом и возникала, то не были придуманы средства для ее трактования или они были недостаточно использованы.

Существует ли логика истории? Существует ли превыше всех случайных и не поддающихся учету отдельных событий какое-то, так сказать, метафизическое строение исторического человечества, существенно независимое от очевидных популярных духовно-поли­тических образований внешней поверхности, скорее само вызываю­щее к жизни эти действительности низшего порядка? Не являются ли великие моменты всемирной истории для видящего глаза посто­янно в определенном облике, позволяющем делать выводы? И если так, то где лежат границы для подобных умозаключений? Возможна ли в самой жизни — ведь человеческая история не что иное, как ито­ги отдельных огромных жизней, и наша обыденная речь находит для них некое “я” или личность, невольно признавая их действующими и мыслящими индивидуумами высшего порядка и называя их “ан­тичность”, “китайская культура” или, “современная цивилизация”, — возможно ли отыскать те ступени, которые необходимо пройти, и притом в порядке, не допускающем исключения? Может быть, и в этом кругу основные понятия всего органического; рождение, смерть, юность, старость, продолжительность жизни — имеют свой строго определенный, до сих пор никем не вскрытый смысл? Короче сказать, не лежат ли в основе всякого исторического процесса черты, присущие индивидуальной жизни?

58

Падение Запада является, подобно аналогично ему падению античного мира, отдельным феноменом, ограниченном во времени и пространстве, но вместе с тем это философская тема, заключающая в себе. если ее оценить по достоинству, все великие вопросы бытия.

Чтобы уяснить себе, в каких образах протекает угасание за­падной культуры, необходимо сперва исследовать, что такое культура, в каких отношениях она находится к видимой истории, к жизни, к душе, к природе и к духу, в каких формах она обнаруживается и на­сколько эти формы — народы, языки и эпохи, битвы и идеи, государ­ства и Боги, искусства и произведения искусства, науки, права, хо­зяйственные формы и мировоззрения, великие люди и великие события — сами являются символами, как таковые, подлежат толко­ванию.

Разд.12., С. 69—76

Под этим углом зрения падение западного мира представляет собой ни более ни менее как проблему цивилизации. В этом заключен один из основных вопросов истории. Что такое цивилизация, понимаемая как логическое следствие, завершение и исход культуры?

Потому что у каждой культуры своя собственная цивилиза­ция. В первый раз эти два слова, обозначавшие до сих пор смутное этическое различие личного характера, рассматриваются здесь в пе­риодическом смысле, как выражение строгой и необходимой органи­ческой последовательности фактов. Цивилизация есть неизбежная судьба культуры. Здесь мы достигаем того пункта, с которого стано­вятся разрешимыми последние и труднейшие вопросы историчес­кой морфологии. Цивилизация — это те самые крайние и искусст­венные состояния, осуществить которые способен высший вид лю­дей. Они — завершение, они следуют как ставшее за становлением, как смерть за жизнью, как неподвижность за развитием, как умст­венная старость и окаменевший мировой город за деревней и заду­шевным детством, являемым нам дорикой и готикой. Они неизбеж­ный конец, и тем не менее с внутренней необходимостью к ним всегда приходили.

Таким только образом мы поймем римлян, как наследников эллинов. Таким только образом на позднюю античность проливается свет, освещающий все ее глубочайшие тайны. Какое же другое зна­чение может иметь то обстоятельство — спор против которого есть пустое словопрение, что римляне были варварами, варварами, не предшествовавшими расцвету, а следовавшими за ним. Бездушные, чуждые философии и искусства, наделенные животными инстинк­тами, доходящими до полной грубости, ценящие одни материальные успехи, они стоят между эллинской культурой и пустотой. Их вооб­ражение, направленное только на практическое, — у них существовало

59

сакральное право, регулировавшее отношения между Богами и людьми, словно между частными лицами, но у них не было даже и следа мифа — представляет собою такое душевное качество, кото­рое совершенно не наблюдается в Афинах. Перед нами греческая душа и римский интеллект.

Так отличается культура от цивилизации. И так обстоит дело не в одной только античности. Все снова и снова появляется этот тип сильных духом, но совершенно неметафизических людей. В их руках находится духовная и материальная участь каждой поздней эпохи. Они были осуществителями вавилонского, египетского, ин­дийского, китайского, римского империализма. В такие периоды буддизм, стоицизм, социализм созревают до степени окончательных мировоззрений, способных еще раз захватить и преобразовать уга­сающее человечество во всей его сущности. Чистая цивилизация, как исторический процесс, представляет собой постепенную выра­ботку (уступами, как в копях) ставших неорганическими и отмер­ших форм.

Переход от культуры к цивилизации протекает в античности в IV столетии, на Западе — XIX. С этого момента ареной больших духовных решений становится не “вся страна”, как это было во вре­мя орфического движения и реформации, когда, собственно, каждая деревня играла свою роль, а три или четыре мировых города, кото­рые всосали в себя все содержание истории и по отношению к кото­рым вся остальная страна культуры нисходит на положение про­винции, имеющей своим исключительным назначением питать эти мировые города остатками своего высшего человеческого материала. Мировой город и провинция — этими основными понятиями всякой цивилизации открывается совершенно новая проблема формы исто­рии, которую мы сейчас переживаем, не имея вместе с тем никакого представления о значении этой проблемы. Вместо мира — город, одна точка, в которой сосредоточивается вся жизнь обширных стран, в то время как все остальное увядает; вместо богатого формами, сросше­гося с землей народа новый кочевник, паразит, житель большого го­рода, человек абсолютно лишенный традиций, растворяющийся в бес­форменной массе, человек фактов, без религии, интеллигентный, бесплодный, исполненный глубокого отвращения к крестьянству (и к его высшей форме провинциальному дворянству), следовательно, огромный шаг к неорганическому, к концу, — что значит все это? Франция и Англия уже сделали этот шаг, Германия готовится его сделать. Вслед за Сиракузами, Афинами, Александрией следует Рим. Вслед за Мадридом, Парижем, Лондоном следует Берлин. Стать провинциями такова судьба целых стран, которые не входят в круг излучения этих городов, как некогда это было с Критом и Ма­кедонией, а теперь со Скандинавским севером (Этой стороны нельзя

60

не заметить в развитии Стриндберга и особенно Ибсена, который всегда был только гостем в цивилизованной атмосфере своих про­блем. Мотив “Бранда” и “Росмерсхольма” представляет собой замечательное смешение прирожденного провинциализма с приобретенными теоретическим путем горизонтами мирового города. Нора - это прообраз выбившейся из колеи благодаря прочтенным книгам про­винциалки).

Раньше борьба из-за идеального выражения эпохи велась на почве мировых проблем, метафизического, культового или догмати­ческого характера, велась между почвенным духом крестьянства (дворянство и духовенство) и “светским” партизанским духом ста­ринных маленьких знаменитых городов ранней дорической и готи­ческой эпохи. Такова была борьба из-за дионисовой религии на­пример, при тиране Клисфене Сикионском (Он запретил культ го­родского героя Адраста и исполнение Гомеровских песен, чтобы подорвать духовные корни дорического дворянства (около 560 г.) — из-за реформации в немецких имперских городах и в войнах гугено­тов. Однако, как в конце концов города победили деревню — настоя­щее городское сознание встречается уже у Парменида и у Декарта, — так равным образом теперь их побеждает мировой город. Таков естественный процесс поздней эпохи: ионики и барокко. В наши дни, как и в дни эллинизма, на пороге которого стоит основание искусст­венного, следовательно лишенного связи со страной, большого горо­да Александрии, эти города культуры — Флоренция, Нюрнберг, Саламанка, Брюгге, Прага сделались провинциальными городами, оказывающими безнадежное сопротивление духу мировых городов. Мировой город это означает космополитизм вместо “отечества” (Глубокое слово, которое получает свой смысл в ту минуту, когда варвар становится культурным человеком, и вновь теряет его, когда цивилизованный человек усваивает себе точку зрения “ubi bene, ibi patria”), холодный практический ум вместо благоговения к преда­нию и укладу, научная иррелигиозность в качестве окаменелых ос­татков прежней религии сердца, “общество” вместо государства, ес­тественные права вместо приобретенных. Деньги в качестве неорга­нического абстрактного фактора, лишенного связи с сущностью плодородной земли, с ценностями первоначального уклада жизни, вот в чем преимущество римлян перед греками. Начиная с этого мо­мента благородное мировоззрение становится также вопросом денег. В противоположность греческому стоицизму Хризиппа, позднеримский стоицизм Катона и Сенеки предпосылает в качестве необходи­мого условия имущественную обеспеченность (Поэтому христиан­скому влиянию подпали в первую очередь те римляне, которым средства не позволяли быть стоиками), а социально-этическое умо­настроение XX века, в отличие от XVIII века, доступно только миллионеру,

61

если проводить его на деле, а не довольствоваться профес­сиональной, приносящей доход агитацией. В мировом городе нет на­рода, а есть масса. Присущее ей непонимание традиций, борьба с ко­торыми есть борьба против культуры, против знати, церкви, приви­легий, династий, преданий в искусстве, границ познаваемого в науке, ее превосходящая крестьянский ум острая и холодная рассудоч­ность, ее натурализм совершенно нового склада, идущий гораздо дальше назад, чем Руссо и Сократ, и непосредственно соприкасаю­щийся в половых и социальных вопросах с первобытными человече­скими инстинктами и условиями жизни, то “panem et circenses”, ко­торое в наши дни опять оживает под личиной борьбы за заработную плату и спортивных состязаний, все это признаки новой по отно­шению к окончательно завершенной культуре и к провинции, позд­ней и лишенной будущего, однако неизбежной формы человеческо­го существования.

На все эти явления необходимо смотреть не глазами партий­ного человека, идеолога, современного моралиста, не из закоулка ка­кой-нибудь “точки зрения”, но с вневременной высоты, устремив взор на тысячелетия мира исторических форм если действитель­но хочешь понять великий кризис современности.

Я считаю символами первостепенного значения то, что в Риме, где около 60 года до Р. X. триумвир Красе был первым спекулянтом по недвижимому имуществу, римский народ, чье имя красовалось на всех надписях, перед кем трепетали далекие галлы, греки, парфяне, сирийцы, ютился в невообразимой нищете — по мелким наемным квартирам многоэтажных домов, в мрачных предместьях (В Риме и в Византии строились шести- и даже десятиэтажные квартирные дома при наибольшей ширине улиц в 3 метра, при отсутствии ка­ких бы то ни было полицейско-строительных правил, дома эти не­редко обрушивались, погребая под собой своих жильцов. Большая часть “римских граждан”, для которых “хлеб и зрелище” составля­ли все содержание жизни, имели только дорого оплачиваемую койку в этих наподобие муравейника кишащих жильцами "insulae"), и отно­сился совершенно равнодушно или с каким-то спортивным интере­сом к успехам военных завоеваний; что многие знатные роды из ста­ринной аристократии, потомки победителей кельтов, самнитов и Ганнибала, принуждены были оставить свои родовые дома и пересе­литься в убогие наемные квартиры, так как не принимали участия в дикой спекуляции; что вдоль Via Appia высились вызывающие еще и теперь удивление надгробные памятники финансовым тузам Ри­ма, а тела покойников из народа вместе с трупами животных и от­бросами огромного города бросались в отвратительную общую моги­лу, пока, наконец, при Августе, чтобы избежать заразы, не засыпали этого места, где впоследствии Меценат устроил свои знаменитые сады;

62

что в опустевших Афинах, живших доходами с приезжих и по­жертвованиями Богатых иностранцев (вроде иудейского царя Иро­да), невежественная приезжая толпа слишком быстро разбогатев­ших римлян зевала на произведения перикловой эпохи, которые она так же мало понимала, как теперешние американские посетители Сикстинской капеллы гений Микеланджело, в тех Афинах, откуда предварительно были вывезены или проданы по бешеным ценам все удобопереносимые предметы и взамен их высились колоссальные и претенциозные римские постройки рядом с глубокими и скромными творениями древнего времени. Для того, кто научился видеть, в этих вещах, которые историку надлежит не хвалить и не порицать, а мор­фологически оценивать, непосредственно вскрывается идея эпохи.

Вопрос и тогда, как теперь, заключается не в том, германско­го ли вы происхождения или романского, грек вы или римлянин, а в том, кто вы по воспитанию, житель мирового города или провинци­ал. В этом лежит самое существенное. В этом перед нами новый, в сво­ем роде совершенный взгляд на жизнь, представляющий собою вы­ражение нового стиля жизни. Совершается очень показательная и совершенно одинаковая во всех известных до сего времени случаях метаморфоза. Одной из важнейших причин, почему в хаотической картине исторической внешности не была усмотрена истинная структура истории, было неумение отделить взаимно друг от друга проникающие комплексы форм культурного и цивилизованного су­ществования. Критика современности стоит здесь перед одной из своих труднейших задач.

В дальнейшем изложении мы увидим, что, начиная с этого мо­мента, все важные конфликты мировоззрений, политики, искусства, знаний, чувства отмечены знаком этого антагонизма. Что такое поли­тика цивилизации завтрашнего дня в противоположность политике культуры вчерашнего дня? В античности риторика, на Западе жур­нализм, притом же находящийся на службе того абстрактного нача­ла, в котором выражаются сила цивилизации, а именно — денег. Дух денег незаметно проникает во все формы существования народов, од­нако нередко при этом ничуть их не изменяя и не разрушая. Римский государственный механизм за промежуток времени от Сципиона Африканского Старшего до Августа оставался в гораздо большей степени стационарным, чем это обычно принято считать. Однако уже во времена Гракхов, как и в наши дни, большие политические партии, прежние двигатели отныне устаревших форм политической жизни, играют только видимую роль центров решающих действий. В дейст­вительности для Forum Romanum совершенно безразлично, как го­ворят, решают и выбирают на форуме в Помпее, а в ближайшем буду­щем у нас три или четыре мировых газеты будут направлять мнения провинциальных газет и через их посредство “волю народа”. Все решается

63

небольшим количеством людей выдающегося ума, чьи имена может быть даже и не принадлежат к наиболее известным, а огром­ная масса политиков второго ранга, роторов и трибунов, депутатов и журналистов, представителей провинциальных горизонтов, только поддерживает в низших слоях общества иллюзию самоопределения народа. А искусство? А философия? Идеалы платоновского и кантовского времени имели в виду высшее человечество; идеалы эллиниз­ма и современности, в особенности же социализм, генетически род­ственный ему дарвинизм с его столь противным духу Гете формула­ми борьбы за существование и полового подбора, родственный этим последним учениям женский вопрос и проблема брака у Ибсена, Стриндберга и Шоу, импрессионистические наклонности анархиче­ской чувственности, весь букет современных стремлений, приманок и скорбей, чьим выражением является лирика Бодлера и музыка Вагнера, — все это не для мироощущения деревенского или вообще естественного человека, но исключительно для живущего мозгом обитателя большого города. Чем меньше город, тем бессмысленнее для него занятие этого рода живописью и музыкой. К области куль­туры принадлежит гимнастика, турнир, agon; к области цивилиза­ции — спорт. В этом же заключается различие между греческой па­лестрой и римским цирком. (Немецкая гимнастика с 1813 г. и от тех в высшей степени провинциальных исконных форм, которые ей при­дал около этого времени Ян, быстро развивается в сторону спортив­ности. Уже в 1914 г, различие любой берлинской спортивной площад­ки в дни больших состязаний от римского цирка было очень незначи­тельно.) Перед лицом высококомпетентной публики знатоков и покупателей само искусство становится спортом — таково значе­ние 1'art pour 1'art, — будь то преодоление абсурдных масс инстру­ментальных тонов или гармонических трудностей, будь то “подход” к проблеме красок. Появляется новая философия фактов, которая с улыбкой смотрит на метафизически-спекулятивную мысль, новая литература, становящаяся необходимой потребностью для интел­лекта, вкусов и нервов городских жителей, а для провинциалов чем-то непонятным и ненавистным (вся литературная борьба, веду­щаяся в Германии за период времени с 1880 г. представляет собой борьбу незначительных, впрочем, людей из-за городской и провин­циальной поэзии(отечественное с какой стороны не могут заинтересо­вать “народ”. Переход от одной школы к другой и тогда, как и теперь, ознаменовываются целым рядом встречающихся только в такую эпоху скандалов. Возмущение афинян против Эврипида или рево­люционной манеры искусства). Ни александрийская поэзия, ни живо­пись plein air'a ни ры в живописи, например против Аполлодора, в наши дни повторяется в виде отрицательного отношения к Вагнеру, Мане, Ибсену и Ницше.

64

Можно понимать греков, ни слова не говоря о хозяйственных условиях их жизни. Римлян можно понять только на основании этих условий. При Херонее и при Лейпциге в последний раз сражались за идею. В первой пунической войне и при Седане уже заметны экономические моменты. Римляне с их практической энергией первые создали рабский труд и торговлю рабами в том исполинском стиле, которые многие считают характерным вообще для античного уклада жизни. И германские, а не романские народы Западной Европы, соответственно этому, первые развили при помощи паровой машины ту крупную промышленность, которая изменила внешний облик целых стран. Нельзя упускать из виду связь обоих этих глубоко симво­лических феноменов со стоицизмом и социализмом. В недрах антич­ного мира только римский цезаризм, предвозвещенный К. Фламинием и принявший впервые образ в лице Мария, показал, что такое величие денег в руках сильных духом практических людей широкого размаха. Без этого нельзя понять ни Цезаря, ни вообще римский дух. В каждом греке есть что-то от Дон-Кихота, в каждом римляне — что-то от Санчо-Пансы; то, чем они были кроме этого, отходит перед этим па задний план.

С. 460-478:

Когда Ницше в первый раз написал свое слово о “переоценке всех ценностей”, духовное движение столетий, среди которых мы живем, нашло, наконец, свою формулу. Переоценка всех ценностей — таков внутренний характер всякой цивилизации. Она начинается с того, что переделывает все формы предшествовавшей культуры, иначе пони­мает их, иначе ими пользуется. Она ничего не создает, она только пе­ретолковывает. В этом — негативная сторона всех эпох подобного ро­да. Они не предполагают предшествующий подлинный творческий акт. Они только вступают во владение наследством больших действительностей. Обратимся к позднему античному миру и попытаемся найти, где находится в нем соответствующее событие: очевидно оно имело место внутри эллинистическо-римского стоицизма и в процес­се долгой смертельной борьбы аполлоновской души. Вернемся от Эпиктета и Марка Аврелия к Сократу, духовному отцу стои, в кото­ром впервые обнаружилось обеднение античной жизни, ставшей ин­теллектуальной и принявшей характер больших городов: между ни­ми лежит переоценка всех античных идеалов бытия. Посмотрим на Индию. В эпоху царя Асоки, жившего за 300 лет до Р.Х., переоценка брахманской жизни была закончена; сравним части “Веданты”, на­писанные до и после Будды. А у нас? Внутри этического социализма, являющегося в установленном нами смысле основным настроением угасающей фаустовской души, самый процесс этой переоценки — в полном ходу. Руссо — родоначальник этого социализма. Руссо стоит

65

около Сократа и Будды, этих двух других этических провозве­стников больших цивилизаций. Его отрицание всех больших куль­турных форм, всех исполненных значения преданий, его знаменитое “возвращение к природе”, его практический рационализм не допус­кают никакого сомнения. Каждый из них проводил в могилу тысяче­летие внутренних достижений. Они проповедуют евангелие гуманно­сти, но это — гуманность интеллигентного городского обитателя, ко­торому приелся город, а с ним вместе и культура, чистый ”рассудок” которого ищет освобождения от этой культуры и от ее властных форм, от ее суровостей, от ее символизма, который теперь уже внут­ренне не переживается и поэтому делается ненавистным. Культура уничтожается диалектически. Если мы проследим великие имена XIX в., с которыми для нас связан этот могучий феномен Шопенгауэр, Хеббель, Вагнер, Ницше, Ибсен, Стриндберг, то перед нашим взором встает то, что Ницше называл по имени в фрагментарном предисло­вии к своему неоконченному основному произведению, а именно: “Восхождение нигилизма”. Оно не чуждо ни одной из больших куль­тур. Оно с внутренней неизбежностью свойственно дряхлому возрас­ту этих могучих организмов. Сократ и Будда оба были нигилистами. Есть декаданс египетский, арабский, китайский, точно так же как и западноевропейский. Здесь дело не в собственно политических и экономических, даже не в религиозных или художественных изме­нениях. Вообще здесь говориться не об осязаемом, не о материальных фактах, а о сущности души, осуществившей все свои возможности без остатка. Пусть нам не приводят в качестве доказательств обрат­ного великие достижения эллинизма и западноевропейской совре­менности. Система хозяйства, основанная на рабовладении, и машин­ное производство, “прогресс” и атараксия, александринизм и совре­менная наука, Пергам и Байрейт, социальные условия, являющиеся предпосылкой для политики Аристотеля и “Капитала” Маркса, суть только симптомы внешней картины истории. Мы говорим не о внеш­ней жизни, не о жизненном укладе, не об учреждениях и обычаях, а о глубине, о внутренней смерти. Для античного мира она наступила в римскую эпоху, для нас наступит около 2000 г.

Культура и цивилизация — это живое тело души и ее мумия. В этом различие западноевропейской жизни до 1800 и после 1800 г., жизни в избытке и самоочевидности, чей образ изнутри вырос и воз­ник, притом в одном мощном порыве от детских дней готики вплоть до Гете и Наполеона, и той поздней, искусственной, лишенной корней жизни наших больших городов, формы которой строятся интеллектом. Культура и цивилизация — это рожденный почвой организм и образо­вавшийся из первого при его застывании механизм. Здесь опять разли­чие между становлением и ставшим, душой и мозгом, этикой и логикой, наконец, между почувствованной историей — выражающейся в глубоком

66

уважении к установлениям и традициям, — и познанной природой, т. е. мнимой природой, чистой, всех равняющей, освобождающей от очарования большой формы, той природой, к которой хотят вернуться Будда, отрицающий историческое различие между брамином и чандала, стоики, отрицающие различие между эллином, рабом и варваром, Руссо — между привилегированным и крепостным. Культурный чело­век живет, углубляясь внутрь, цивилизованный живет, обращаясь во внешнее, в пространстве, среди тел и “фактов”. Что один воспринима­ет как судьбу, другому кажется соотношением причины и действия. Отныне всякий становится материалистом в особенном, только циви­лизации свойственном, смысле, независимо от того, хочет ли он этого или нет, независимо от того, выдают ли себе буддийское, стоическое, социалистическое учения за идеалистические или нет.

Для готического и дорийского человека, для человека барокко и ионики весь этот огромный мир образов, мир форм искусства, рели­гии, нравов, государства, наук, общественности кажется легким. Он несет их и осуществляет их, не сознавая. У него по отношению к сим­волике культуры то же свободное мастерство, каким обладал Мо­царт в своем искусстве. Культура есть само собой очевидное. Чувст­во отчужденности среди этих образов, некоторой тяжести, уничто­жающей свободу творчества, потребность рационалистически исследовать существующее, вынужденность враждебно настроен­ного размышления — вот первые признаки уставшей души. Только больной ощущает свои члены, когда начинают конструировать “ес­тественную” религию, восставая против культа и догматов, когда противопоставляют естественное право правам историческим, когда принимаются “создавать” “стили” в искусстве, потому что больше не переносят стиля и не владеют им, когда государство рассматри­вают как “общественное устройство”, как механизм, который можно и даже должно изменить (рядом с “Contrat social” Руссо стоят совер­шенно равнозначные продукты эпохи Аристотеля) — все это дока­зывает, что что-то окончательно распалось. Мировой город сам стоит как крайнее выражение неорганического среди культурной области, население которой он отрывает от его корней, притягивает к себе и использует для себя.

Научные миры суть миры поверхностные, практические, без­душные, чисто экстенсивные. Они лежат в основе воззрений буддиз­ма, стоицизма и социализма (первый покоится на атеистической сис­теме Санкхья, второй через посредничество Сократа — на софистике, третий — на английском сенсуализме). Утрачивается способность от­носиться к жизни как к некоторой почти не сознаваемой, не допускаю­щей выбора очевидности и принимать ее как угодную Богу судьбу и, наоборот, теперь ее начинают находить проблематическою, на основа­нии интеллектуальных соображений начинают ее инсценировать “целесообразно”

67

и “разумно”, — таков задний план во всех трех приве­денных нами случаях. Мозг берет бразды правления, потому что душа вышла в отставку. Люди культуры живут бессознательно, люди фак­тов — сознательно. Сама жизнь есть “факт”. Крестьянство, связанное корнями своими с самой почвой, живущее вне стен больших городов, которые отныне — скептические, практические, искусственные — одни являются представителями цивилизации, это крестьянство теперь уже не идет в счет. “Народом” теперь считается городское население, неорганическая масса, нечто текучее. Крестьянин отнюдь не демократ — ведь это понятие также есть часть механического городского суще­ствования—следовательно, крестьянством пренебрегают, осмеивают, презирают и ненавидят его. После исчезновения старых сословий, дво­рянства и духовенства, он является единственным органическим чело­веком, единственным сохранившимся пережитком культуры. Для него нет места ни в стоическом, ни в социалистическом кругозоре.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Учебное пособие Gaudeamus igitur (1)

    Учебное пособие
    Сканирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@online.ru yanko_slava@yahoo.com   http: yanko.lib.ru зеркало: http: members.fortunecity.com/slavaaa/ya.
  2. Учебное пособие Gaudeamus igitur (2)

    Учебное пособие
    Сканирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@online.ru yanko_slava@yahoo.com   http: yanko.lib.ru зеркало: http: members.fortunecity.com/slavaaa/ya.
  3. А. А. Радугина Х рестоматия по культурологии учебное пособие

    Учебное пособие
    Книга представляет собой антологию тематически структурированных культурологических текстов – извлечений из трудов мыслителей разных эпох, а также памятников мировой литературы.
  4. М. Е. Литвак секс в семье и на работе

    Документ
    Разработаны социальные и психологические проблемы секса в семье и на работе в рамках предложенной автором аксиологической модели психотерапии и психологии.
  5. Периодической печати Учебное пособие и хрестоматия

    Учебное пособие
    комментарий (Султанов А. Европейский суд по правам человека на защите основ демократического общества – свободы совести Михайлов Р. Заказуха по-русски)

Другие похожие документы..