Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Статья'
1. Настоящий закон определяет принципы государственной инвестиционной политики в Хабаровском крае (далее - край), полномочия органов государственной ...полностью>>
'Учебно-методическое пособие'
М15 Французский научный дискурс и проблемы методологии лингвистического исследования (на фр. яз.) Учебно-методическое пособие. – Майкоп: Изд-во АГУ, ...полностью>>
'Автореферат диссертации'
Работа выполнена в Московском государственном медико-стоматологическом университете (ректор – Заслуженный врач РФ, доктор медицинских наук, профессор...полностью>>
'Публичный отчет'
Основная цель деятельности Общества – получение прибыли за счет создания оптимальных условий для обеспечения нефтепродуктами и сопутствующими услугам...полностью>>

Учебное пособие Божий дар красота; и если прикинуть без лести, То ведь придется признать: дар этот есть не у всех

Главная > Учебное пособие
Сохрани ссылку в одной из сетей:

оформления. Этот дух, правда, уничтожает здесь всякий кастовый строй, господствующий в Дальней Азии, и каждый индивидуум в магометанской Передней Азии свободен; настоящему деспотизму нет места в этих государствах. Политическая жизнь все-таки не при­обретает здесь характера расчлененного организма, не доходит еще до различения отдельных государственных властей. Что же касается индивидуумов, то, с одной стороны, они, правда, величественно ста­новятся выше субъективных, конечных целей, но, с другой стороны, они же в необузданном стремлении рвутся к преследованию именно таких целей, которые затем оказываются у них чуждыми всех форм всеобщего, ибо здесь дело не доходит еще до имманентного обособле­ния всеобщего. Так, наряду с возвышенными настроениями возника­ют здесь величайшая мстительность и коварство.

Европейцы, напротив, в качестве своего принципа и характера обладают конкретно-всеобщим, самое себя определяющей мыслью. Христианский Бог не есть простое неразличенное единство, он троичен; он есть Бог, содержащий в себе различие, ставший человеком и сам себя проявляющий в откровении. В этом религиозном представлении противоположность всеобщего и особенного —мысли и наличного бы­тия — выражены с наибольшей резкостью и тем не менее сведены к единству. Таким образом, особенное не остается здесь покоящимся в своей непосредственности, подобно тому, как в магометанстве; ско­рее, напротив, это особенное определено здесь посредством мысли, как и, наоборот, всеобщее развивается здесь до обособления. Принци­пом европейского духа являются поэтому разум, достигший своего са­мосознания, в такой мере доверяющий самому себе, что он уже не до­пускает, чтобы что-либо было для него непреодолимым пределом, и который поэтому посягает на все, чтобы во всем обнаружить свое присутствие. Европейский дух противопоставляет себе мир, освобож­дается от него, но снова снимает эту противоположность, возвращает обратно в себя, в свою простоту, свое другое, многообразное. Здесь гос­подствует поэтому бесконечное стремление к знанию, чуждое другим расам. Европейца интересует мир, он стремится познать его, усвоить себе противостоящее ему другое, во всех частных явлениях мира со­зерцать род, закон, всеобщее, мысль, внутреннюю разумность. Совер­шенно так же, как и в теоретической области, европейский дух стре­мится и в сфере практической установить единство между собой и внешним миром. Внешний мир он подчиняет своим целям с такой энергией, которая обеспечила ему господство над этим миром. Индивидуум исходит здесь в своих частных действиях из твердо ус­тановленных всеобщих принципов. Государство представляет со­бой в Европе в большей или меньшей мере отнятое у произвола деспота развитие и осуществление свободы посредством разумных учреждений.

47

...Определенный дух народа, поскольку он есть нечто действи­тельное и его свобода существует как природа, содержит с этой при­родной стороны момент географической и климатической опреде­ленности; он существует во времени и по содержанию существенно обладает особенным принципом и должен пройти определенное эти­ми условиями развитие своего сознания и своей действительности, он имеет историю в пределах самого себя. Поскольку он есть ограни­ченный дух, его самостоятельность есть нечто подчиненное; он вхо­дит во всемирную историю, события которой являют собой диалек­тику отдельных народных духов — всемирный суд.

Это движение есть путь освобождения духовной субстанции —деяние, посредством которого абсолютная цель мира осуществля­ется в ней. Дух, первоначально существующий только б себе, приво­дит себя к сознанию и самосознанию и тем самым к раскрытию и дей­ствительности своей в-себе-и-для-себя-сущей сущности, становясь в то же время и внешне всеобщим — мировым духом. Поскольку это развитие существует во времени и в наличном бытии, тем самым представляя собой историю, поскольку ее единичные моменты и сту­пени суть духи отдельных народов. Каждый такой дух как единич­ный и природный в некоторой качественной определенности имеет своим назначением заполнение только одной ступени и осуществ­ление только одной стороны всего деяния в целом.

... Народ без государственного устройства (нация как тако­вая) не имеет, собственно, никакой истории, подобно народам, су­ществовавшим еще до образования государства, и тем, которые еще и поныне существуют в качестве диких наций. То, что проис­ходит с народом и совершается в его недрах, имеет существенное значение и по отношению к государству; частные дела индивидуу­мов всего более удалены от упомянутого предмета, составляющего предмет истории. Если в характере выдающихся индивидуумов известного периода выражается общий дух времени и даже част­ные особенности их служат отдаленными и смутными посредству­ющими моментами, в которых этот дух все еще отражается в более бледных красках, — если нередко даже мелкие особенности како­го-нибудь незначительного события или слова выражают не субъ­ективную особенность, а, напротив, с бьющей в глаза очевиднос­тью и краткостью выражают собой время, народ, культуру (при­чем выбрать подобного рода характерные подробности является уже делом проницательности историка), то множество всякого ро­да других подробностей, напротив, являет собой совершенно из­лишнюю массу, тщательным накоплением которой предметы, до­стойные истории, только подавляются и затемняются; существенная характеристика духа и его времени заключается всегда в великих событиях...

48

ШОПЕНГАУЭР АРТУР

Источник: Мир философии. Ч. 2. Человек. Общество.

Культура. .— М.: Политиздат, 1991.—С. 324—326.

Из какого же рода познание рассматривает то, что существует вне и независимо от всяких отношений, единственную действительную сущность мира, истинное содержание его явлений, не подверженное никакому изменению и поэтому во все времена познаваемое с одина­ковой истинностью, — словом, идеи, которые представляют собой не­посредственную и адекватную объективность вещи в себе, воли? Это — искусство, создание гения. Оно воспроизводит постигнутые чис­тым созерцанием вечные идеи, существенное и постоянное во всех явлениях мира, и, смотря по тому, каков материал, в котором оно их воспроизводит, оно — изобразительное искусство, поэзия или музы­ка. Его единственный источник — познание идей; его единственная цель — передать это познание. В то время как наука следуя за беспре­рывным и изменчивым потоком четверояких оснований и следствий, после каждой достигнутой цели направляется все дальше и дальше и никогда не может обрести конечной цели, полного удовлетворения, как нельзя в беге достигнуть того пункта, где облака касаются гори­зонта, — искусство, напротив, всегда находится у цели. Ибо оно вы­рывает объект своего созерцания из мирового потока и ставит его изо­лированно перед собой: и это отдельное явление, которое в жизненном потоке было исчезающей малой частицей, делается для искусства представителем целого, эквивалентом бесконечно многого в прост­ранстве и времени; оттого искусство и останавливается на этой част­ности: оно задерживает колесо времени, отношения исчезают перед ним, только существенное, идея — вот его объект...

Идеи постигаются только путем описанного выше чистого созерца­ния, которое совершенно растворяется в объекте, и сущность гения состоит именно в преобладающей способности к такому созерцанию; и так как по­следнее требует совершенного забвения собственной личности и ее интере­сов, то гениальность не что иное, как полная объективность, т. е. объектив­ное направление духа в противоположность субъективному, которое обра­щено к собственной личности, т. е. воле. Поэтому гениальность — это способность пребывать в чистом созерцании, теряться в нем и освобождать познание, сначала существующее только для служения воле, — освобож­дать его от этой службы, т. е. совершенно упускать из виду свои интересы, свои желания и цели, на время вполне совлекатъ себя свою личность, для то­го чтобы остаться только чистым познающим субъектом, светлым оком мира, и это не на мгновения, а с таким постоянством и с такой обдуманностью, какие необходимы, чтобы постигнутое воспроизвести сознательным искус­ством, и “то, что предносится в зыбком явлении, в устойчивой мысли навек закрепить”.

49

Обыкновенный человек, этот фабричный товар природы, ка­кой она ежедневно производит тысячами, как я уже сказал, совер­шенно не способен, по крайней мере на продолжительное и в полном смысле незаинтересованное наблюдение, что составляет истинную созерцательность: оно может направить свое внимание на вещи лишь постольку, поскольку они имеют какое-нибудь, хотя бы и очень косвенное, отношение к его воле. Так как для этого требуется только познание отношений и достаточно абстрактного понятия вещи (а по большей части оно даже пригоднее всего), то обыкновенный человек не останавливается долго на чистом созерцании, не пригвождает на­долго своего взора к одному предмету, а для всего, что ему встречает­ся, ищет поскорее понятия, под которое можно было бы это подвести, как ленивый ищет стула, и затем предмет его уже больше не интере­сует. Вот почему он так скоро исчерпывает все: произведения искус­ства, прекрасные создания природы и везде много значительное зре­лище жизни во всех ее сценах. Но ему некогда останавливаться: только своей дороги в жизни ищет он, в крайнем случае еще и всего того, что может когда-нибудь сделаться его дорогой, т. е. топографи­ческих заметок в широком смысле этого слова; на созерцание же са­мой жизни, как таковой, он не теряет времени. Наоборот, гений, чья познавательная сила в своем избытке на некоторое время освобож­дается от служения его воле, останавливается на созерцании самой жизни, стремится в каждой вещи постигнуть ее идею, а не ее отношения к другим вещам: вот почему он часто не обращает внимания на свой жизненный путь и потому в большинстве случаев проходит его до­вольно неискусно...

Понятие отвлеченно, дискурсивно, внутри своей сферы со­вершенно неопределенно, определено только в своих границах, до­ступно и понятно для каждого, кто только обладает разумом, может быть передаваемо словами без дальнейшего посредничества, вполне исчерпывается своим определением. Напротив, идея, которую мож­но, пожалуй, определить как адекватную представительницу поня­тий, всецело наглядна и, хотя заступает место бесконечного множе­ства отдельных вещей, безусловно определенна: никогда не познает­ся она индивидуумом, как таковым, а только тем, кто над всяким хотением и всякой индивидуальностью поднялся до чистого субъек­та познания: таким образом, она доступна только гению и затем тому, кто в подъеме своей чистой познавательной силы, вызываемой боль­шей частью созданиями гения, сам обрел гениальное настроение ду­ха; поэтому она передаваема не всецело, а лишь условно, ибо постиг­нутая и в художественном творении воспроизведенная идея действует на каждого только в соответствии с его собственным интеллектуаль­ным достоинством — вот отчего именно самые прекрасные творения каждого искусства, благороднейшие создания гения для тупого

50

большинства людей навеки остаются книгой за семью печатями и не­доступны для него, отделенного от них глубокой пропастью, как не­доступно для черни общение с королями...

Музыка. Она стоит совершенно особняком от всех других. Мы не видим в ней подражания, воспроизведения какой-либо идеи существ нашего мира; и тем не менее она такое великое и прекрасное искусство, так могуче действует на душу человека и в ней так полно и глубоко им понимается в качестве всеобщего языка, который своею внятностью превосходит даже язык наглядного мира, что мы, несомненно, должны видеть в ней нечто большее, чем exercitium arithmeticae occultum nescientis se numerare animi (скрытое арифметическое упражнение души, не умеющей себя вычислить (лат.)), как определил ее Лейбниц...

Мы должны приписать ей гораздо более серьезное и глубокое значение: оно касается внутренней сущности мира и нашего Я, и в этом смысле численные сочетания, на которые может быть сведена музыка, представляют собой не обозначаемое, а только знак. Что она должна относиться к миру в известной мере как изображение к изо­бражаемому, как снимок к оригиналу, это мы можем заключить по аналогии с прочими искусствами, которым всем свойствен этот признак и с действием которых на нас действие музыки однородно, но только более сильно и быстро, более неизбежно и неотразимо. И ее воспро­изведение мира должно быть очень интимным, бесконечно верным и метким, ибо всякий мгновенно понимает ее...

Шопенгауэр. А. Мир как воля и представление// Антология мировой философии: в 4-х mm. Т.З.— М.,1971 С. 691.—693

НИЦШЕ ФРИДРИХ

Рождение трагедии из духа музыки

Предисловие к Рихарду Вагнеру

Источник: Ницше Ф. Сочинения:

в 2-х тт. Т. 1. .—С. 59.—65.

Было бы большим выигрышем для эстетической науки, если бы не только путем логического уразумения, но и путем непосредственной интуиции пришли к сознанию, что поступательное движение искус­ства связано с двойственностью аполлонического и дионисического начал, подобным же образом, как рождение стоит в зависимости от двойственности полов, при непрестанной борьбе и лишь периодичес­ки наступающем примирении. Названия эти мы заимствуем у гре­ков, разъясняющих тому, кто в силах уразуметь, глубокомысленные эзотерические учения свои в области воззрений на искусство не с по­мощью понятий, но в резко отчетливых образах мира Богов. С их дву­мя божествами искусств, Аполлоном и Дионисом, связано наше зна­ние о той огромной противоположности в происхождении и целях,

51

которую мы встречаем в греческим мире между искусством пласти­ческих образов — аполлоническим — и непластическим искусством музыки — искусством Диониса; эти два столь различных стремле­ния действуют рядом одно с другим, чаще всего в открытом разгово­ре между собой и взаимно побуждая друг друга ко все новым и более мощным порождениям, дабы в них увековечить борьбу названных противоположностей, только по-видимому соединенных общим сло­вом “искусство”; пока наконец чудодейственным метафизическим актом эллинской “воли” они не явятся связанными в некоторую по­стоянную двойственность и в этой двойственности не создадут нако­нец столь же дионисического, сколь и аполлонического произведе­ния искусства — аттической трагедии.

Чтобы уяснить себе оба эти стремления, представим их снача­ла как разъединенные художественные миры сновидения и опьяне­ния, между каковыми физиологическими явлениями подмечается противоположность, соответствующая противоположности аполло­нического и дионисического начал. В сновидениях впервые предста­ли, по мнению Лукреция, душам людей чудные образы Богов; во сне великий ваятель увидел чарующую соразмерность членов сверхче­ловеческих существ; и эллинский поэт, спрошенный о тайне поэти­ческих зачатий, также вспомнил бы о сне и дал бы поучение, сходное с тем, которое Ганс Сакс дает в “Мейстерзингерах”:

Мой друг, поэты рождены,

Чтоб толковать свои же сны.

Все то, чем грезим мы в мечтах,

Раскрыто перед нами в снах:

И толк искуснейших стихов

Лишь толкованье вещих снов

(Вагнер. Нюрнбергские Мейстерзингеры. Акт З. Сц. 2 Wagner R. Die

Msikdramen. Munchen, 1978. S. 463. /Пер. К. А. Свасьяна.).

Прекрасная иллюзия видений, в создании которых каждый человек является вполне художником, есть предпосылка всех плас­тических искусств, а также, как мы увидим, одна из важных сторон поэзии. Мы находим наслаждение в непосредственном уразумении такого образа; все формы говорят нам: нет ничего безразличного и ненужного. Но при всей жизненности этой действительности снов у нас все же остается еще мерцающее ощущение ее иллюзорности, по крайней мере таков мой опыт, распространенность и даже нор­мальность которого я мог бы подтвердить рядом свидетельств и по­казаний поэтов. Философски настроенный человек имеет даже предчувствие, что и под этой действительностью, в которой мы жи­вем и существуем, лежит скрытая, вторая действительность, во всем отличная, и что, следовательно, и первая есть иллюзия; а Шопенгау­эр прямо считает тот дар, по которому человеку и люди, и все вещи

52

представляются временами только фантомами и грезами, призна­ком философского дарования. Но как философ относится к действи­тельности бытия, так художественно восприимчивый человек отно­сится к действительности снов; он охотно и зорко всматривается в них: ибо по этим образам он толкует себе жизнь, на этих событиях гото­вится к жизни. И не одни только приятные, ласкающие образы явля­ются ему в такой ясной простоте и понятности: все строгое, смутное, печальное, мрачное, внезапные препятствия, насмешки случая, бо­язливые ожидания, короче, вся “божественная комедия” жизни, вместе с ее Inferno, проходит перед ним, не только как игра теней — ибо он сам живет и страдает как действующее лицо этих сцен, — но все же не без упомянутого мимолетного ощущения их иллюзорности; и быть может, многим, подобно мне, придет на память, как они в опас­ностях и ужасах сна подчас не без успеха ободряли себя восклицани­ем: “Ведь это — сон! Что ж я буду грезить дальше!” Мне рассказыва­ли также про лиц, могших продлевать один и тот же сон на три и бо­лее последовательные ночи, не нарушая его причинной связи, — факты, ясно свидетельствующие о том, что наша внутренняя сущ­ность, общая основа бытия во всех нас, испытывает сон с глубоким наслаждением и радостной необходимостью.

Эта радостная необходимость сонных видений также выражена греками в их Аполлоне; Аполлон, как Бог всех сил, творящих образа­ми, есть в тоже время и Бог, вещающий истину, возвещающий гряду­щее. Он, по корню своему “блещущий”, божество света, царит и над иллюзорным блеском красоты во внутреннем мире фантазии. Высшая истинность, совершенство этих состояний в противоположность от­рывочной и бессвязной действительности дня, затем глубокое созна­ние врачующей и вспомоществующей во сне и сновидениях природы, представляют в то же время символическую аналогию дара вещания и вообще искусств, делающих жизнь возможной и жизнедостойной. Но и та нежная черта, через которую сновидение не должно пересту­пать, дабы избежать патологического воздействия — ибо тогда иллю­зия обманула бы нас, приняв вид грубой действительности, — и эта черта необходимо должна присутствовать в образе Аполлона: как полное чувство меры, самоограничение, свобода от диких порывов, мудрый покой Бога — творца образов. Его око, в соответствии с его про­исхождением, должно быть “солнечно”; даже когда он гневается и бро­сает недовольные взоры, благость прекрасного видения почиет на нем. И таким образом про Аполлона можно было бы сказать в эксцентриче­ском смысле то, что Шопенгауэр говорит про человека, объятого по­крывалом Майи (“Мир, как воля и представление” 1 416): “Как среди бушующего моря, с ревом вздымающего и опускающего в безбрежном своем просторе горы валов, сидит на челне пловец, доверяясь слабой

53

ладье, — так среди мира мук спокойно пребывает отдельный человек, с доверием опираясь на principium individuationis” (В рус. пер./ Шопенгауэр А. Мир, как воля и представление. Т. 1. М., 1900.— C. 365 — 366. Principium individuationis— принцип индивидуации (лат.) — схолас­тический термин, обозначающий у Шопенгауэра возможность мно­жественного, т. е. объективацию воли через время и пространство.). Про Аполлона можно было бы даже сказать, что в нем непоколебимое доверие к этому принципу и спокойная неподвижность охваченного им существа получили свое возвышенное выражение, и Аполлона хо­телось бы назвать великолепным божественным образом principii individuationis, в жестах и взорах которого с нами говорит вся великая радость и мудрость “иллюзии”, вместе со всей ее красотой.

В приведенном месте Шопенгауэр описывает нам также тот чудовищный ужас, который охватывает человека, когда он внезапно усомнился в формах познавания явлений, и закон достаточного осно­вания в одном из своих разветвлений окажется допускающим ис­ключение. Если к этому ужасу прибавить блаженный восторг, под­нимающийся из недр человека и даже природы, когда наступает та­кое же нарушение principii individuationis, то это даст нам понятие о сущности дионисического начала, более всего, пожалуй, нам до­ступного по аналогии опьянения. Либо под влиянием наркотического напитка, о котором говорят в своих гимнах все первобытные люди и народы, либо при могучем, радостно проникающем всю природу приближении весны просыпаются те дионисические чувствования, в подъеме коих субъективное исчезает до полного самозабвения. Еще в немецком средневековье, охваченные той же дионисической силой, носились все возраставшие толпы, с пением и плясками, с ме­ста на место; в этих плясунах св. Иоанна и св. Витта мы узнаем вакхи­ческие хоры греков с их историческим прошлым в Малой Азии, вос­ходящим до Вавилона оргиастических сакеев. Бывают люди, которые от недостаточной опытности или вследствие своей тупости с насмеш­кой или с сожалением отворачиваются, в сознании собственного здо­ровья, от подобных явлений, считая их “народными болезнями”: бедные, они и не подозревают, какая мертвецкая бледность почиет на этом их “здоровье”, как призрачно оно выглядит, когда мимо него вихрем проносится пламенная жизнь дионисических безумцев.

Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком: сама отчужденная, враждебная или порабощенная природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном — че­ловеком. Добровольно предлагает земля свои дары, и мирно приближа­ются хищные звери скал и пустыни. Цветами и венками усыпана колес­ница Диониса; под ярмом его шествуют пантера и тигр. Превратите ли­кующую песню “К Радости” Бетховена в картину и если у вас достанет силы воображения, чтобы увидать “миллионы, трепетно склоняющихся

54

во прахе”, то вы можете подойти к Дионису. Теперь раб — свободный человек, теперь разбиты все неподвижные и враждебные границы, ус­тановленные между людьми нуждой, произволом и “дерзкой модой”. Теперь, при благой вести о гармонии миров, каждый чувствует себя не только соединенным, примиренным, сплоченным со своим ближним, но единым с ним, словно разорвано покрывало Майи и только клочья его еще развеваются перед таинственным Первоединым. В пении и пляске являет себя человек сочленом более высокой общины: он разучился хо­дить и говорить и готов в пляске взлететь в воздушные выси. Его тело­движениями говорит колдовство. Как звери получили теперь дар сло­ва и земля истекает молоком и медом, так и в человеке звучит нечто сверхприродное: он чувствует себя Богом, он сам шествует теперь вос­торженный и возвышенный; такими он видел во сне шествовавших Бо­гов. Человек уже больше не художник: он сам стал художественным произведением; художественная мощь целой природы открывается здесь, в трепете опьянения, для высшего, блаженного самоудовлетво­рения Первоединого. Благороднейшая глина, драгоценнейший мрамор — человек здесь лепится и вырубается, и вместе с ударами резца дио­нисического миротворца звучит элевсинский мистический зов: “Вы по­вергаетесь ниц, миллионы? Мир, чуешь ли ты своего Творца?” (От “миллионы, трепетно склоняющихся во прахе” до “мир, чуешь ли ты своего Творца” из гимна “К радости” Шиллера — Бетховена.)

Мы рассматривали до сих пор аполлоническое начало и его противоположность — дионисическое как художественные силы, прорывающиеся из самой природы, без посредства художника-че­ловека, и как силы, в коих художественные позывы этой природы по­лучают ближайшим образом и прямым путем свое удовлетворение: это, с одной стороны, мир сонных грез, совершенство которых не на­ходится ни в какой зависимости от интеллектуального развития или художественного образования отдельного лица, а с другой стороны, действительность опьянения, которая также нимало не обращает внимания на отдельного человека, а скорее стремится уничтожить индивид и освободить его мистическим ощущением единства. Про­тивопоставленный этим непосредственным художественным состояниям природы, каждый художник является только "подражателем", и притом либо аполлоническим художником сна, либо дионисическим художником опьянения, либо, наконец, — чему пример мы можем видеть в греческой трагедии — одновременно художником и опьянения, и сна; этого последнего мы должны себе представить примерно так: в дионисическом опьянении и мистическом самоот­чуждении, одинокий, где-нибудь в стороне от безумствующих и но­сящихся хоров, падает он, и вот аполлоническим воздействием сна ему открывается его собственное состояние, т. е. его единство с внут­ренней первоосновой мира в символическом подобии сновидения.

55

После этих общих предпосылок и сопоставлений подойдем те­перь ближе к грекам и посмотрим, в какой степени эти художест­венные инстинкты природы были у них развиты и какой высоты они достигли, чем мы и предоставим себе возможность глубже по­нять и оценить отношение греческого художника к своим прообра­зам, или, по аристотелевскому выражению, его ”подражание приро­де”. О снах греков, несмотря на их обширную литературу и анекдоты о снах, приходится говорить только предположительно, хотя и с до­вольно значительной степенью достоверности; при невероятной пластической точности и верности их взгляда и их искренней любви к светлым и смелым краскам, несомненно, придется, к стыду всех рожденных после, предположить и в их снах логическую причин­ность линий и очертаний, красок и групп, сходную с их лучшими ре­льефами — смену сцен, совершенство коих, если вообще в данном случае уместно сравнение, дало бы нам, конечно, право назвать гре­зящего грека Гомером и Гомера грезящим греком; и это в более глу­боком смысле, чем когда современный человек в отношении к своим снам осмеливается сравнивать себя с Шекспиром.

Напротив того, нам не приходится опираться на одни предпо­ложения, когда мы имеем в виду показать ту огромную пропасть, ко­торая отделяет дионисического грека от дионисического варвара. Во всех концах древнего мира — оставляя здесь в стороне новый, — от Рима до Вавилона — можем мы указать существование дионисических празднеств, тип которых в лучшем случае относится к типу гре­ческих, как бородатый сатир, заимствовавший от козла свое имя и ат­рибуты, к самому Дионису. Почти везде центр этих празднеств ле­жал в неограниченной половой разнузданности, волны которой захлестывали каждый семейный очаг с его достопочтенными узако-нениями; тут спускалось с цепи самое дикое зверство природы, вплоть до того отвратительного смешения сладострастия и жестоко­сти, которое всегда представлялось мне подлинным “напитком ведь­мы” (о варварских дионисических культах см. прекрасное исследо­вание В. И. Иванова “Дионис и прадионисийство”. Баку, 1920.). О ли­хорадочных возбуждениях этих празднеств, знание о которых проникло в Грецию по всем сухопутным и морским путям, греки бы­ли, по-видимому, некоторое время вполне защищены и охранены ца­рившим здесь во всем своем гордом величии образом Аполлона, ко­торый не мог противопоставить голову Медузы более опасной силе, чем этот грубый, карикатурный дионисизм. Эта величественно отказчивая осанка Аполлона увековечена дорическим искусством. Со­мнительным и даже невозможным стало названное противодейст­вие, когда наконец подобные же стремления пробились из тех недр, где заложены были глубочайшие корни эллинской природы; теперь влияние дельфийского Бога ограничивалось своевременным заключением

56

мира, позволявшим вырвать из рук могучего противника его губительное оружие. Это перемирие представляет важнейший мо­мент в истории греческого культа: куда ни взглянешь, всюду видны следы переворота, произведенного этим событием. То было переми­рие двух противников с точным ограничением подлежавших им от­ныне сфер влияния и с периодической пересылкой почетных подар­ков; в сущности же через пропасть не было перекинуто моста. Но ес­ли теперь мы бросим взгляд на то, как под давлением этого мирного договора проявлялось дионисическое могущество, мы должны бу­дем, по сравнению с упомянутыми вавилонскими сакеями и возвра­щением в них человека на ступень тигра и обезьяны, признать за дионисическими оргиями греков значение празднеств искупления ми­ра и дней духовного просветления. У них впервые природа достигает своего художественного восторга, впервые у них разрушение principii individuationis становится художественным феноменом. Здесь бессилен отвратительный напиток ведьмы из сладострастия и жес­токости: лишь странное смешение и двойственность аффектов у ди­онисических мечтателей напоминает о нем — как снадобья исцеле­ния напоминают смертельные яды, — выражаясь в том явлении, что страдания вызывают радость, что восторг вырывает из души мучи­тельные стоны. В высшей радости раздается крик ужаса или тоскли­вой жалобы о невознаградимой утрате. В этих греческих празднест­вах прорывается как бы сентиментальная черта природы, словно она вздыхает о своей раздробленности на индивиды. Пение и язык жес­тов у таких двойственно настроенных мечтателей были для гомеровско-греческого мира чем-то новым и неслыханным; в особенности возбуждала в нем страх и ужас дионисическая музыка. Если музыка отчасти и была уже знакома ему, как аполлоническое искусство, то, строго говоря, лишь как волнообразный удар ритма, пластическая сила которого была развита в применении к изображению аполлони-ческих состояний. Музыка Аполлона была дорической архитектони­кой в тонах, но в тонах, едва означенных, как они свойственны кифаре. Тщательно устранялся, как неаполлонический, тот элемент, который главным образом характерен для дионисической музыки, а вместе с тем и для музыки вообще, — потрясающее могущество тона, едино­образный поток мелоса и ни с чем не сравнимый мир гармонии. Дионисический дифирамб побуждает человека к высшему подъему всех его символических способностей; нечто еще никогда не испытанное ищет своего выражения — уничтожение покрывала Майи, единобытие, как гений рода и даже самой природы. Существо природы долж­но найти себе теперь символическое выражение; необходим новый мир символов, телесная символика во всей ее полноте, не только сим­волика уст, лица, слова, но и совершенный, ритмизирующий все чле­ны плясовой жест. Затем внезапно и порывисто растут другие символические

57

силы, силы музыки, в ритмике, динамике и гармонии. Что­бы охватить это всеобщее освобождение от оков всех символических сил, человек должен был уже стоять на той высоте самоотчуждения, которая ищет своего символического выражения в указанных силах: дифирамбический служитель Диониса тем самым может быть понят лишь себе подобным! С каким изумлением должен был взирать на него аполлонический грек! С изумлением тем большим, что к нему примешивалось жуткое сознание, что все это, в сущности, не так уж чуждо ему, что его аполлоническое сознание, пожалуй, лишь покры­вало, скрывающее от него этот дионисический мир.

ШПЕНГЛЕР ОСВАЛЬД



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Учебное пособие Gaudeamus igitur (1)

    Учебное пособие
    Сканирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@online.ru yanko_slava@yahoo.com   http: yanko.lib.ru зеркало: http: members.fortunecity.com/slavaaa/ya.
  2. Учебное пособие Gaudeamus igitur (2)

    Учебное пособие
    Сканирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@online.ru yanko_slava@yahoo.com   http: yanko.lib.ru зеркало: http: members.fortunecity.com/slavaaa/ya.
  3. А. А. Радугина Х рестоматия по культурологии учебное пособие

    Учебное пособие
    Книга представляет собой антологию тематически структурированных культурологических текстов – извлечений из трудов мыслителей разных эпох, а также памятников мировой литературы.
  4. М. Е. Литвак секс в семье и на работе

    Документ
    Разработаны социальные и психологические проблемы секса в семье и на работе в рамках предложенной автором аксиологической модели психотерапии и психологии.
  5. Периодической печати Учебное пособие и хрестоматия

    Учебное пособие
    комментарий (Султанов А. Европейский суд по правам человека на защите основ демократического общества – свободы совести Михайлов Р. Заказуха по-русски)

Другие похожие документы..