Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Сказка'
Проект “Самые красивые места детям” призван оказать поддержку в деле воспитания и развития школьников. О влиянии на человека красивых природных мест м...полностью>>
'Регламент'
ГОЛОВУЮЧИЙ. Доброго ранку шановні народні депутати, запрошені та гості Верховної Ради! Прошу народних депутатів підготуватися до реєстрації. Увімкніть...полностью>>
'Документ'
Уважаемые родители, сегодня проблема детской и подростковой агрессивности становится год от года актуальнее, поэтому особое внимание необходимо уделят...полностью>>
'Документ'
Если подойти к восприятию человека человеком в аспекте динамики, а не как к одноактному процессу, то важным звеном всей этой системы оказывается меха...полностью>>

Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Судьбы славянства и эхо Грюнвальда:

Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы

в Средние века и раннее Новое время

(к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге)

Материалы международной научной конференции

22–24 октября 2010 г.

Санкт-Петербургский государственный университет

Исторический факультет

Кафедра истории славянских и балканских стран

Санкт-Петербург, 2010

ББК 63.3 (0)

С 89

Печается по постановлению Редакционно-издательского

совета исторического факультета СПбГУ

Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге): Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. Санкт-Петербург: Любавич, 2010. 368 с.

Редакционная коллегия: канд. ист. наук А. С. Кибинь, канд. ист. наук С. С. Смирнова, д-р ист. наук А. И. Филюшкин (отв. ред.).

Рецензенты: д-р ист. наук А. Ю. Прокопьев, д-р ист. наук В. А. Якубский.

Издание выполнено при поддержке Фонда «Русский мир», грант № 2009/II-159.

Проведение конференции поддержано Фондом «Русский мир», грант № 2009/II-159.

ISBN …….

© Авторы, 2010

© Исторический факультет С.-Петербургского университета, 2010

© Издательство «Любавич», 2010

Содержание

Агоштолн М. (Шомбатели, Венгрия). Поездка посла императора Максимилиана I Сигизмунда Герберштейна в имение Альбрехта фон Бранденбург в 1516 г.

Азбелев С. Н. (Санкт-Петербург, Россия). Литва и Новгород в 1380 г.

Аржакова Л. М. (Санкт-Петербург, Россия). К вопросу об этнических аспектах Грюнвальдской битвы.

Атаманенко В. Б. (Острог, Украина). Татарские нападения на Волынь и организация обороны в XVI – первой половине XVII вв.

Балух А. В. (Черновцы, Украина). Польско-молдавская война 1497–1499 гг. в контексте истории Буковины.

Берковский В. Г. (Киев, Украина). Правобережная Украина в системе международных торговых отношений конца XV – середины XVI в.

Беляков А. В. (Рязань, Россия). Служилые Чингисиды в дипломатическом этикете России XVI–XVII вв.

Бессуднова М. Б. (Липецк, Россия). Привилегии Немецкого ордена, «священная война» и эскалация русско-ливонского конфликта в конце XV в.

Блануца А. В. (Киев, Украина). Торговый потенциал Волыни конца XV – середины XVI в. в системе международной торговли восточно-европейского региона.

Боднарюк Б. М. (Черновцы, Украина). К вопросу об участии молдавского отряда в битве при Грюнвальде 1410 г.

Ващук Д. П. (Киев, Украина). Пограничные конфликты и способы их решения в Великом княжестве Литовском.

Виноградов А. В. (Москва, Россия). Посольский обычай в русско-крымских отношениях второй половины ХVI в.

Возгрин В. Е. (Санкт-Петербург, Россия). Богдан Хмельницкий и Ислам-Гирей — связи личные и политические.

Возгрин В. Е. (Санкт-Петербург, Россия). Украинско-крымские отношения в 1654–1667 гг.

Возный И. П. (Черновцы, Украина). Куликовская (1380 г.) и Грюнвальдская (1410 г.) битвы: сравнительный анализ военного искусства.

Войтович Л. В. (Львов, Украина). Тевтонский орден в политике Галицко-Волынского княжества.

Волощук М. М. (Ивано-Франковск, Украина). Hospites Ruthenes: к вопросу о восточнославянских знатных родах на службе династии Анжу.

Вырский Д. С. (Киев, Украина). Историческая литература XVI – первой половины XVII в. о правах Короны Польской на земли Руси.

Голубев О. Е. (Минск, Беларусь). Византия, Москва, Литва в середине ХIV в.: треугольник взаимоотношений.

Грачев С. Ю. (Брянск, Россия). Реконструкция торговых путей Подесенья на основе кладов и находок единичных монет XV в.

Греков В. Д. (Харьков, Украина). Комплекс вооружения Юго-Западной Руси накануне битвы при Грюнвальде/Танненберге.

Дворниченко А. Ю. (Санкт-Петербург, Россия). Военно-служилое государство. (Восточная Европа. XIII– XVI вв.).

Дзярнович О. И. (Минск, Беларусь). Конец экспансии или противостояния? Грюнвальд: от хроник до историографии.

Григорьева Т. Ю. (Киев, Украина). Выбор пути от Андрусова до Бучача: дипломатические отношения Речи Посполитой с Османской империей (1667–1672).

Гурьянов А. В. (Брянск, Россия). Московско-литовский договор 1372 г.: к вопросу о времени присоединения Брянских земель к ВКЛ.

Ермак В. Ю. (Санкт-Петербург, Россия). Полоцкий повет в годы пребывания в составе Российского государства 1563–1579 гг.

Жих М. И. (Санкт-Петербург, Россия). Между Москвой и Литвой: к вопросу о причинах потери Новгородом самостоятельности в третьей четверти XV в.

Касович А. А. (Саратов, Россия). Между двумя юбилеями: Грюнвальдская битва в исторической памяти народов Восточной Европы (1910–1960 гг.).

Климуть Л. Я. (Могилев, Беларусь). Образ иностранцев и идеал внешней политики государства в представлении шляхты ВКЛ.

Короткий В. Г. (Минск, Беларусь). Люблинская государственная уния 1569 г. и Брестская церковная уния 1596 г. в свете политических и историко-культурных проблем стран Центральной и Восточной Европы.

Korpela J. (Joensuu, Finland). Prisoners of Finnic Backwoods in late medieval Swedish and Russian Sources.

Крамаровский М. Г. (Санкт-Петербург, Россия). После Грюнвальда. Крым и ВКЛ по материалам клада из дер. Литва.

Кривошеев Ю. В. (Санкт-Петербург, Россия). Грюнвальдская битва и татары.

Кузьмин А. В. (Москва, Россия). Участие литовско-русских князей в Грюнвальдской битве.

Кузь А. И. (Черновцы, Украина). Итальянская торговля оружием в Северном Причерноморье в ХIV–ХVI вв.

Курбатов О. А. (Москва, Россия). Шляхетские формирования Великого княжества Литовского царской службы в боевых действиях 1654–67 гг.

Кюнг Э. (Тарту, Эстония). Русская торговля лесом в Нарве в конце XVII в.

Кяупене Ю. (Вильнюс, Литва). Дипломатические контакты Великого княжества Литовского и Священной Римской империи во время Ливонской войны (по докладам императорского посла Валентина Саурмана из Вильнюса в 1561–1562 гг.)

Лесмаитис Г. (Вильнюс, Литва). Историография военной истории ВКЛ за время первых двух бескоролевий (1572–1576 гг.).

Лобин А. Н. (Санкт-Петербург, Россия). К вопросу о политическом значении итогов битвы под Оршей 1514 г.

Любая А. А. (Минск, Беларусь). Царевичи-закладники во взаимоотношениях Великого княжества Литовского и Крымского ханства в конце XV – начале XVI в.

Любый А. В. (Минск, Беларусь). Душпасторская деятельность пап римских в отношении великих князей литовских в контексте международных отношений в Центрально-Восточной Европе в конце ХIV – первой половине ХV в.

Майоров А. В. (Санкт-Петербург, Россия). Немецкие хроники ХV в. о геральдических знаках Галицких и Волынских земель.

Марзалюк И. А. (Могилев, Беларусь). Торговля московскими невольниками в Могилеве во время Ливонской войны.

Мартынюк А. В. (Минск, Беларусь). Епископ Султании Иоанн де Галонифонтибус и его сообщение о Руси и Литве в начале ХV в.

Матвеев Д. Ю. (Санкт-Петербург, Россия). Возможные контакты Альбрехта Валленштейна со шведским королем Густавом II Адольфом как одна из причин его убийства.

Мих Ш. (Ольштын, Польша). Военно-политическая деятельность гетмана польного литовского Винцента Госевского в 1654–1662 гг.

Михайлова И. Б. (Санкт-Петербург, Россия). Псковская земля в период русско-польско-литовской войны 1512–1523 гг.

Муненко В. В. (Санкт-Петербург, Россия). К вопросу о судьбе города Алыста в шведско-русских отношениях начала XVII в.

Назаров В. Д. (Москва, Россия). Официальное летописание 1497–1500 гг. и русско-литовская война 1500–1503 гг.

Некрасов О. Б. (Санкт-Петербург, Россия). К вопросу о русско-шведских пограничных столкновениях 1550-х гг.

Некрашевич-Короткая Ж. В. (Минск, Беларусь). Художественное осмысление исторического значения Грюнвальдской битвы в эпопее «Прусская война» (1516) Яна Вислицкого.

Ноздрин О. Я. (Орел, Россия). Служба русских людей европейским монархам XVI–XVII столетий.

Огуй А. Д. (Черновцы, Украина). Международная торговля Молдавским торговым путем в XIV–XVI вв.: воздействие на денежное обращение региона.

Osipian A. L. (Kramatorsk, Ukraine). Long-live echo of Grunewald battle: the use of the past by Armenian community of Lviv in its trial with the Catholic townspeople in 1578–1631.

Папков А. И. (Белгород, Россия). Содержание терминов «черкасы» и «люди литовские», использовавшихся в русском делопроизводстве ХVII в. для обозначения населения украинских земель Речи Посполитой.

Пенской В. В. (Белгород, Россия). Русское войско в зимнем походе 1563/1564 гг. и в сражении на р. Ула.

Петров А. В. (Санкт-Петербург, Россия). К вопросу о становлении великорусской идентичности в контексте новгородско-московских отношений второй половины XV в.

Полехов С. В. (Москва, Россия). Общество Великого княжества Литовского и гражданская война 30-х гг. XV в.

Попов В. Е. (Санкт-Петербург, Россия). Опасная грамота Ивана Грозного Понтусу Делагарди 1574 г. из Ревельского архива и судьба пирата Антона Пфлюга.

Прудовский П. И. (Москва, Россия). Притязания московского правительства на господство в Восточной Европе: их ареал и политическое содержание на начальном этапе русско-польской войны 1654–1667 гг.

Рахимзянов Б. Р. (Казань, Россия). Друг, брат, отец: персональные связи московского правителя с татарской элитой в конце XV – начале XVI в.

Селарт А. (Тарту, Эстония). Иоганн Бланкенфельд и Россия.

Селезнев Ю. В. (Воронеж, Россия). Хан Джелаль-ад-Дин в эпоху Грюнвальдской битвы.

Селин А. А. (Санкт-Петербург, Россия). Ивангородские службы новгородских дворян и приграничная дипломатия накануне Смутного времени.

Семененко А. В. (Санкт-Петербург, Россия). Взгляды современников и историков на проблему «Шведского Потопа».

Сень Д. В. (Краснодар, Россия). Международное положение Российского государства, Крымского ханства, Османской империи и донское казачество (1670–1680-е гг.)

Скобелкин О. В. (Воронеж, Россия). Участие иностранцев в составе русского войска в войнах XVI – начала XVII в.

Славницкий Н. Р. (Санкт-Петербург, Россия). Система обороны Северо-Запада России в ХVII в.

Слиж Н. В. (Гродно, Беларусь). Война 1654–1667 гг. в восприятии жителя Великого княжества Литовского.

Смирнов Н. В. (Санкт-Петербург, Россия). Военная кампания 1654–55 гг. на литовском направлении.

Солодкин Я. Г. (Нижневартовск, Россия). Внешнеполитические последствия крымского нашествия 1591 г. на Москву.

Суляк С. Г. (Кишинев, Молдова). Грюнвальдская битва и роль Карпатской Руси и Молдавии в общественно-политической жизни Центральной и Восточной Европы в ХIV–ХVII вв.

Таирова-Яковлева Т. Г. (Санкт-Петербург, Россия). Гадячский договор и идея триединого государства.

Темушев В. Н. (Минск, Беларусь). «Странная» война 1486–1494 гг. Специфика ведения боевых действий в первой московско-литовской пограничной войне.

Тюменцев И. В. (Волгоград, Россия). Дипломатия Лжедмитрия II.

Ульянов В. П. (Нижневартовск, Россия). Дипломатическая деятельность М. И. Воротынского.

Усачев А. С. (Москва, Россия). «Мирный сосед» или «агрессор»? (русский государь глазами русских публицистов XVI в.).

Фаизов С. Ф. (Москва, Россия). Богдан Лыков — дипломат и писатель (XVII ст.).

Федорук А. В. (Черновцы, Украина). Огнестрельная артиллерия в Великой войне государств Ягеллонской унии с Немецким орденом 1409–1411 гг.

Филюшкин А. И. (Санкт-Петербург, Россия). Раздел империи как построение будущей империи, или Ливонская война могла бы начаться в 1551 г.

Хайдаров Т. Ф. (Казань, Россия). Участие Данцига в Великой войне (1409–1410).

Хлевов А. А. (Санкт-Петербург, Россия). Кораблестроительная революция в Северной Европе XII–XV вв.

Хорошкевич А. Л. (Москва, Россия). История Тевтонского ордена в представлении гданьского бюргера и монаха-доминиканца конца ХVI в.

Черкас Б. В. (Киев, Украина). Политические взаимоотношения Великого княжества Литовского и Золотой Орды в конце ХIV – первой трети ХV в.

Черненкий Е. Д. (Кишинев, Молдова). Русско-молдавские отношения в начале XVI в.

Шапошник В. В. (Санкт-Петербург, Россия). К вопросу о нарвской торговле в период Ливонской войны.

Шинаков Е. А. (Брянск, Россия). Военные события на центрально-восточных окраинах Великого княжества Литовского в конце XIV – начале XV в. и их политические последствия.

Штыков Н. В. (Санкт-Петербург, Россия). Великое княжество Тверское и Великое княжество Литовское в первой четверти XV в.

Якубов В. В. (Полоцк, Беларусь). Роль сословий ВКЛ в создании унии Речи Посполитой и Шведского королевства 1587–1611 гг.

Яценко В. Б. (Харьков, Украина). Битва после битвы: казацко-московская война 1658–1659 гг. в изображении современной российской и украинской историографии.

Агоштолн М. Поездка посла императора Максимилиана I Сигизмунда Герберштейна в имение Албрехта фон Бранденбург в 1516 г. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 9 – 12.

М. Агоштолн

Поездка посла императора Максимилиана I Сигизмунда Герберштейна

в имение Альбрехта фон Бранденбург в 1516 г.

Доклад основывается на автобиографии Сигизмунда Герберштейна (Sigmunds von Herberstein Selbstbiographie. Fontes Rerum Austriacarum. Österreichische Geschichtsquellen. I. Abt. Schriptores. I. Band. Wien, 1855. S. 88–90). В 1516 г. он служил императору Максимилиану I в ранге рыцаря и гофрата в должности посла и представителя императора Священной Римской империи. В это время Герберштейну был всего лишь тридцать лет, молодой человек ездил по империи, посещал города и имения вельмож высокого ранга. Его дипломатическая служба была трех видов: 1) когда посол должен в специальной миссии передавать информацию; 2) когда посол передает общее слово о братстве, дружбе, любви от императора (это называли «Werbung»); 3) когда посол получил задачу вести переговоры о небольших делах империи или императорского дома. Герберштейн в автобиорафии в каждом случае отдельно отмечает, когда он должен был вести переговоры о деле, когда в случае приезда посол осуществил только «Werbung».

В феврале 1516 г. Герберштейн отправился в путь из дворца императора, расположенного в трех милях от Аугсбурга. Посол путешествовал мимо Дуная через Швабенланд до империи. Описание Герберштейна показывает, что в это время Швабенланд был достаточно густо заселен. Дорога вела через владения пфальцграфа Саксонии и маргграфа Бранденбурга и через имперские города. Герберштейн прилежно описывает расстояния между отдельными местностями и их облик. 1 февраля он прибыл во владения пфальцграфа Саксонии. Он пишет, что хотел встретиться с графом Гауг фон Монфортом, служившим комендантом в «Hochstetten an der Thunau», но его не было дома. Он должен был бы передать ему приказ императора и переговорить о его содержании. Он продолжал свою поездку, важным пунктом в которой был Нюрнберг, который — пока еще не оформилось понятие столицы — неофициально читался центром империи. Он остался в городе на праздник масленицы. У него была двойная причина оставаться в Нюрнберге: с одной стороны он находился в городе в должности посла императора, был обязан поднять престиж праздника, повысить честь императора; с другой стороны, — как он пишет — он хотел составить знакомство и дружбу с некоторыми людьми.

Отметим, что в городе Нюрнберга находился один из центров европейской картографии. В 1514 г. Иоганн Штуцк в Нюрнберге издал первую книгу «Географии» Птолемея на латыни с приложением 26 карт. С греческого языка ее перевел Иоганн Вернер. Переводчик посвятил свою работу Матвею Лангу, близкому советнику императора Максимилиана I, который увлекался географией. Матвей Ланг был покровителем Герберштейна. Также Иоганн Штуцк в 1515 г. издал «Космографию» Иоганна Шюнера, который занимался вопросами измерения Земли. В 1512 г. Иоганн Коцклей издал в Нюрнберге первый учебник географии для школ. Приблизительно с 1515 г. в Нюрнберге издавались описания разных стран Европы (Ср.: Landesbeschreibungen Mitteleuropas vom 15. bis 17. Jahrhundert. Vorträge der 2. internationalen Tagung des «Slawenkomitees» in Herder-Institut Marburg a. d. Lahn. 10–13. November 1980 // Schriften des Komitees der Bundesrepublik Deutschland zur Förderung der Slawischen Studien. Hrsg. Hans Rothe. Verlag Böhlau, Köln–Wien, 1983. S. 8–12).

Молодой посол, рыцарь Сигизмунд Герберштейн — по пути к маркграфу Альбрехту фон Бранденбург — в Нюрнберге несомненно познакомился с выдающими специалистами в области картографии и результатами их исследований. Отметим, что после этого стиль записок Герберштейна изменился. Теперь он обращает внимание на направления течений и притоков рек, расположение городов по отношению к рекам, горам, лесам, расстояния между городами и другими географическими точками.

Герберштейн недолго оставался в Нюрнберге и через пару дней продолжил поездку. Ехать по Европе послом императора было опасно. Ему пришлось обойти лагерь рыцарей, которые восстали против имперских городов. Об этом пишет Гюц фон Берлихинген в своей автобиографии. Он встретился на территории Саксонии с людьми, которые восстали против герцогов. Наконец, через Тюринген он доехал до реки Саале, до территории, принадлежащей маршалку Паппенгейму. Ехать ему оказалось нескучным, он встретился по пути с Гансом фон Берлепахом, человеком, который через пять лет провожал Мартина Лютера в Вартбург, где последний переводил Библию на немецкий язык. Ганс фон Берлепах в это время был советником курфюрста Саксонии. Они вместе ехали от Аугсбурга до Лейпцига.

15 февраля посол Герберштейн приехал в Халл, во владения Альбрехта фон Бранденбург. Он приехал больным, не смог пойти на прием маркграфа. Поэтому его навестили советники: гофмейстер, пробст Хилдесхеим, комендант города Халберстадта и канцлер маркграфа. Через несколько дней Герберштейн поправился, и должен был пойти на пир к маркграфу. Молодой человек остался доволен угощением. Его посадили за столом на самом почетном месте. Уровень приема посла показывает отношение хозяина к императору.

Герберштейн не забыл отметить, что во дворе маркграфа из колодцов берут воду, занимаются соляным промыслом. Во время наводнений вода вытекает из колодцев и заливает весь город. В хозяйстве маркграфа не хватает леса, поэтому часто пользуются другими материалами.

Когда посол ездил к кюрфюрсту в Бранденбург, во время поездки от Остербурга к Тагермунду они обсуждали вопрос, «почему не берет император к себе сына и внуков, чтобы осваивать обычай немецкий. Таким образом, мы имели бы снова римского короля немецкого рода. Кроме их, нет никого в империи, кто мог бы им стать».

Вопрос был крайне актуальным. Внуки императора Карл и Фердинанд были еще юными. Фердинанд родился в 1500 г., Карл двумя-тремя годами раньше. 14 марта 1516 г. к Герберштейну прибыл гонец, принес ему газету из Брабанта с сообщением, что король испанский, Фердинанд, скончался. Он оставил Карлу и Фердинанду в наследство империю, у которой границы и богатства не поддавались измерению. По сравнению с Центральной Европой, Испания Фердинанда была крайне религиозной, с высоким влиянием инквизиции. После смерти императора Священной Римской империи Максимилиана I в 1518 г. его преемниками также стали Карл и Фердинанд. Перед ними оказалась трудная задача — как управлять обеими империями.

Зададим вопрос, каково было место государства Тевтонского ордена в этой системе, и каким было его отношение к Священной Римской империи.

1. Орден возник в Средние века с целью распространения христианской веры. В начале XVI в. в Северной Европе не осталось больше язычников. Задачи общества эпохи Ренессанса и смысл существования ордена разошлись.

2. Территория ордена существовала как государство под руководством гроссмейстера. Последние два правивших гроссмейстера происходили из самых знатных семейств империи: из домов саксонских и бранденбургских.

3. Экономические связи ордена с имперскими городами были довольно прочными. Социальный строй городов ордена был сходен с имперским. Конфликт между Тевтонским орденом и Польшей основывался на противоречиях в экономических интересах этих стран.

4. Идеология и культура ордена были тесно связаны с Ренессансом, развивались синхронно с остальной Германией. Неслучайно идеи Реформации быстро укоренились в орденском государстве.

5. В исторической литературе часто встречается мысль, что в гибели ордена была виновата политика императора Священной Римской империи. Это обвинение не имеет подтверждения в источниках и порождено скорее эмоциями на тему морали.

6. Распад Тевтонского ордена как государства и его секуляризация произошли, не возбуждая конфликта среди элиты ордена. Основание Пруссии под руководством Альбрехта фон Бранденбург-Ансбах возвысило положение всего рода в империи. 25 мая 1525 г. Альбрехт взошел на престол герцогства Пруссии.

Азбелев С. Н. Литва и Новгород в 1380 г. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 12–16.

С. Н. Азбелев

Литва и Новгород в 1380 г.

В событиях 1380 г. непосредственно участвовали три сына незадолго до того умершего великого князя Литвы Ольгерда, который не раз воевал против Москвы. Ставший великим князем Литовским Ягайло продолжил политику отца. Все русские летописи, где содержится сколько-нибудь подробное описание войны 1380 г., сообщают, что Ягайло вступил в союзные отношения с Мамаем и что литовское войско отправилось на соединение с татарским, как только Мамай вошел в пределы русских земель. Но родные братья Ягайла Андрей и Дмитрий Ольгердовичи непосредственно участвовали в Куликовской битве на стороне Московского великого князя. Это отобразила уже так называемая «Задонщина», датируемая 80-ми гг. XIV в. Но в ней же сказано о выступлении из Великого Новгорода семитысячного отряда на помощь великому князю Дмитрию Ивановичу. В конце «Задонщины» снова ведется речь о новгородских участниках Куликовской битвы при исчислении погибших в ней князей и бояр.

Почти современны Куликовской битве и источники вещественные. В 1381–1382 гг. новгородцы возвели два каменных храма: Дмитрия Солунского на Славкове улице и Рождества Христова на Поле. Старшие летописи Новгорода, как обычно, сообщали об этом очень скупо. Однако уже из самого факта построения именно в Новгороде церкви в честь небесного покровителя Дмитрия Донского на другой год после Куликовской битвы очевидна тесная связь одного события с другим. Сохранившаяся в позднем списке краткая летопись самого храма Дмитрия Солунского сообщает, что он возведен по обещанию Димитрия Донского, данному этим князем во время Куликовской битвы. Новгородская Погодинская летопись конца XVII в., говоря о построении церкви Дмитрия Солунского, уточняла, что она была заложена по завету о победе над Мамаем. Что касается храма Рождества, то существовал его синодик, цитировавшийся архимандритом Макарием в его двухтомном труде о новгородских древностях. Этот синодик называл князя Дмитрия Донского одним из четырнадцати перечисленных поименно строителей церкви, заложенной в 1381 г. и оконченной в 1382 г.

Около ста лет назад опубликован древнейший новгородский синодик, принадлежавший церкви Бориса и Глеба на Торговой стороне. Основная часть синодика была переписана с более древнего оригинала в середине ХVI в. Здесь содержится поминовение «на Дону избиеных братии нашеи при велицем князи Дмитреи Ивановичи» (Шляпкин И. А. Синодик XVI в. церкви Бориса и Глеба // Сборник Новгородского общества любителей древности. Новгород, 1911. Вып. 5. С. 7 отдельной пагинации). Несомненно, что речь идет именно о павших в 1380 г. новгородцах, так как все остальные поминания этого раздела синодика явно относятся только к жителям Новгорода и новгородской земли, погибшим в военных столкновениях с 1240 по 1456 г. Это свидетельствует, что оригинал интересующей нас части синодика был написан, во всяком случае, ранее 1471 г. Следовательно, она была завершена при живых сыновьях и внуках участников войны 1380 г. Таким образом, фраза об убитых на Дону при великом князе Дмитрии Ивановиче заслуживает полного доверия. Это прямое указание вполне надежного источника не оставляет сомнений, что участие новгородцев в Куликовской битве — исторический факт.

Отношения между Москвой и Новгородом в XIV и XV столетиях по большей части были натянутыми, а нередко и враждебными, вплоть до открытых военных столкновений. Но был период продолжительностью около десяти лет, когда отношения эти стали настолько дружественными, что превратились в военный союз, оформленный даже особым договором. Этот период относится к правлению Дмитрия Донского. Оборонительный союзный договор между ним и Новгородской республикой, заключенный за пять лет до Куликовской битвы, предусматривал взаимные обязательства против потенциальных общих противников, точно названных в тексте. Татары, непосредственно никогда не угрожавшие Новгороду, в договоре не упомянуты. Но зато на первом месте названы были литовские князья. Договор обязывал новгородцев в случае войны Литвы против великого князя Дмитрия Ивановича оказать ему поддержку своими войсками.

Следовательно, Новгород должен был осуществить военную помощь Москве не только из общерусского патриотизма, а и во исполнение своих договорных обязательств. Весной 1380 г., т. е. всего за несколько месяцев до начала военных действий, взаимные обещания были, очевидно, подтверждены прибывшим в Москву новгородским посольством, беспрецедентным по авторитетности его участников. Новгородская летопись сообщает, что во время этих переговоров великий князь торжественно подтвердил свои прежние обязательства по отношению к Новгороду. Вряд ли можно сомневаться, что аналогичные заверения были даны и со стороны Новгородской республики.

Согласно летописям, великий князь узнал о выступлении Ягайла на помощь татарам только в августе 1380 г., т. е. всего за месяц до сражения на Куликовом поле, когда войска Мамая были уже у русских границ. Еще через несколько дней эта весть могла достичь Новгорода. Собрать ополчение в разгар полевых работ, вооружить его и совершить пеший переход на расстояние около тысячи километров было невозможно за короткий срок, остававшийся до ожидаемого соединения армий Мамая и Ягайла. В ситуации, отраженной летописями, была осуществима только ограниченная поддержка, которую мог оказать московскому князю Новгород. Это отправка сравнительно небольшого конного войска из числа тех сил, какие содержались Новгородом постоянно на случай непредвиденной военной опасности. Очевидно, что правители Новгородской республики, ожидая войны с Литвой и имея к тому же постоянную угрозу со стороны Тевтонского ордена, не желали оставить сам Новгород без надежной защиты.

Летописная повесть о Куликовской битве, ориентированная на Москву и вошедшая в сохранившиеся памятники летописания XV–XVI вв., главное внимание уделила, естественно, самому Дмитрию Донскому и его подручным князьям. Неудивительно, что эта Летописная повесть, возникшая уже в период враждебных отношений между Москвой и Новгородом, об участии его в войне не сообщает: составление этой повести, как свидетельствует ее содержание, относится к 1386 г., а как раз в этом году Дмитрий Донской совершал поход на Новгород.

Поскольку Новгород, согласно договору, обязывался оказать военную помощь именно против Литвы, естественнее всего было использовать новгородское войско в качестве заслона от ожидавшегося удара со стороны Ягайла. Поскольку до подхода русских к Куликову полю отряды Ягайла не соединились с войском Мамая, предстояло обезопасить себя на случай их внезапного флангового удара в день битвы. Поэтому оправданным было расположение новгородцев на правом фланге. Однако сражаться им пришлось не против литовского войска: оно, как известно, предпочло дождаться исхода боя. Согласно летописям, из 200-тысячного русского войска в живых осталось сорок или пятьдесят тысяч. Летописная повесть сообщает коротко лишь о возвращении войск Дмитрия Донского в Москву. Новгородцы же должны были двигаться в Новгород не через Москву, которая находилась в стороне от направления их пути, а вдоль литовской границы, проходившей в то время недалеко от Тулы, через Калугу, вблизи Ржева и севернее Торопца. Сведений о возвращении новгородского отряда в русских источниках нет.

Немалую ценность представляют в данной связи показания немецких хроник, почему-то почти не привлекавшиеся историками войны 1380 г. Эти данные помогают объяснить странное лишь на первый взгляд молчание старших новгородских летописей об участии в войне новгородцев. Две современные событиям хроники — Детмара и Иоганна фон Позильге — сравнительно подробно сообщают под 1380 г. о великой битве между русскими и татарами: русские выиграли битву, но когда они отправились домой с большой добычей, то столкнулись с литовцами, которые были позваны на помощь татарами, и литовцы отняли у русских их добычу и многих убили. Сходно сообщает о Куликовской битве и писавший сто лет спустя немецкий историк Альберт Кранц. Здесь же он указывает, что в 1381 г. в Любеке собрался съезд представителей всех городов Ганзы. На последнее обстоятельство обратил внимание уже Н. М. Карамзин, заметивший, что ганзейские купцы, в 1381 г. имевшие съезд в Любеке, могли привезти туда вести из Новгорода.

Очевидно, что новгородский устный рассказ, к которому восходят сведения немецких хронистов, сообщал не о судьбе главных сил Дмитрия Донского. Московские летописи, весьма раздраженно отзывающиеся о союзниках Мамая, не умолчали бы о нападении литовцев на войско, возвращавшееся в Москву. Остается признать единственно приемлемым самое естественное объяснение. Немецкие хроники сообщали о нападении литовского войска на новгородский отряд, возвращавшийся со своей частью военной добычи в Новгород вдоль литовского рубежа. Однако столкновение с новгородцами, надо думать, достаточно исчерпало военный потенциал литовцев, а отнятая добыча побуждала вернуться, не подвергая себя риску сражения с более крупными русскими силами. Остатки же новгородского отряда, очевидно, и принесли в Новгород вести, которые попали отсюда к немецким хронистам через участников ганзейского съезда 1381 г.

Легко понять, почему старшие летописи Новгорода не поместили специальных записей о роли новгородцев в войне 1380 г. Эта война окончилась победоносно для всех участвовавших в ней на стороне Москвы русских войск — за исключением новгородского. Так как оно было сравнительно небольшим, эпизод сочли недостаточно существенным для закрепления в летописи. Тем более что в 1382 г. произошел разгром Москвы Тохтамышем, а затем ухудшились ее отношения с Новгородом, что привело к войне между ними уже в 1386 г. Новгородские летописи того времени не раз умалчивали и о других военных мероприятиях новгородцев.

Аржакова Л. М. К вопросу об этнических аспектах Грюнвальдской битвы // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 16–21.

Л. М. Аржакова

К вопросу об этнических аспектах Грюнвальдской битвы

В год столь солидного юбилея можно смело говорить, что с незапамятных времен Грюнвальдская битва стала символом совместной — и победоносной — борьбы славянских и прибалтийских народов против немецкого «натиска на восток». Иными словами, в основе нашего восприятия этого эпохального события лежат едва ли не в первую очередь этнические — или, вернее сказать, этнополитические — характеристики.

Несмотря на то, что литература вопроса колоссальна (и уж поистине нет числа сочинениям, где Грюнвальд упоминается хотя бы мельком) и в литературе этой, казалось бы, все основные моменты подробнейшим образом освещены, обращение к грюнвальдской теме редко обходится без полемики. И, что особо обращает на себя внимание, как раз этнические сюжеты дают больше всего поводов для разногласий, и зачастую полемика такого рода выходит далеко за рамки академической дискуссии. Ожесточенность споров, в общем-то, понятна, поскольку на осмысление событий шестисотлетней давности неизбежно накладывают отпечаток политические и национальные конфликты Нового и Новейшего времени. Не напрасно к теме Грюнвальда так настойчиво обращались наши историки накануне и в годы Второй мировой войны, когда славянская идея — своего рода фирменный знак славянофилов, не вызывавших симпатий у интернационалистов, — не только была, так сказать, реабилитирована, но и стала чрезвычайно популярна.

Не приходится удивляться, что и по сей день наше восприятие событий, происходивших 15 июля 1410 г. на поле вблизи Грюнвальда и Танненберга, все еще остается сильно политизированным, поскольку на восприятие это — пусть подспудно, но вполне ощутимо — влияют этнические и политические коллизии наших дней. Связанные с давней битвой вопросы этнического характера вообще до сих пор воспринимаются крайне эмоционально, и при этом априорные установки зачастую диктуют освещение неясных ситуаций. Простейший тому пример — ставшее привычным утверждение, что при Грюнвальде в рядах союзного, польско-литовского войска сражался Ян Жижка, будущий гуситский полководец.

Насколько известно, славный герой гуситской поры в самом деле был участником битвы. Но в ней участвовало два чешских отряда — один в составе польско-литовского войска, другой — на стороне Ордена. В каком из них был будущий гуситский гетман, сказать с уверенностью нельзя (во всяком случае, Длугош об этом умалчивает). Тем не менее, в литературе вопроса его уверенно записывают в ряды тех, кто бился с орденскими рыцарями. Соответственно и Ян Матейко, увековечивший подвиг победителей на своем, ставшем национальной реликвией, монументальном полотне «Грюнвальдская битва», поместил на переднем плане фигуру знаменитого чеха, рубящегося с тевтонами. К слову, о чешских наемниках, входивших в союзное войско, Длугош ничего хорошего не скажет: сначала, по его словам, они отказались сражаться, пока им не выплатят жалованье, а во время боя предпочли вместе с моравским отрядом укрыться где-то в роще…

В уверенности, что Жижка сражался именно на польско-литовской стороне, проявляет себя известная внутренняя логика: присутствие чешского национального героя в рядах союзного воинства, разгромившего Тевтонский орден, гармонирует с представлением о славянской солидарности в борьбе с извечным врагом. Но историческая достоверность в данном случае остается проблематичной.

Важно и то, что уже сами современники сражения 15 июля 1410 г. в своих рассказах о нем, как правило, делали акцент именно на этнической стороне дела. Информация о битве и ее, так сказать, этнических компонентах, в свое время широко распространяясь по странам Европы, обретала иной раз совершенно фантастические очертания, причем события порой трансформировались до неузнаваемости. Так, под пером Ангеррана де Монстреле, французского хрониста XV в., Грюнвальдская битва как бы раздвоилась. В первом сражении, которое хронист датировал 16 июля 1410 г., «300 000 христиан», по его словам, одержали полную победу над числено превосходящим войском литовцев-«сарацинов». Иначе говоря, по представлениям француза, считавшего литовцев все еще язычниками, победителями вышли тевтонские рыцари, которым он явно сочувствовал. Но «вскоре», по словам хроники, военные действия возобновятся, и вот на этот раз поляки одержат победу над тевтонами (а литовцы здесь уже не привлекают особого внимания автора)...

В памятниках позднего Средневековья содержится и более реалистичная информация о Грюнвальде, чем та, какую запечатлел Монстреле. Среди них на первом месте по достоверности и полноте, не говоря уж о художественных достоинствах, вне всякого сомнения, стоит повествование Яна Длугоша в его «Анналах, или хронике славного Королевства Польского». Именно видному польскому автору мы обязаны подробным описанием подготовки и хода сражения.

Можно сказать, что практически вся более или менее достоверная информация, в том числе и этнического свойства, какой оперируют историки, а вслед за ними — популяризаторы и беллетристы, исходит только от Длугоша. Именно его колоритный рассказ о смятении в литовско-русском войске, непоколебимой стойкости трех смоленских хоругвей и о прочем ляжет в основу описания битвы как в исторических сочинениях, так и в широко известном, многократно переиздаваемом в России романе Г. Сенкевича «Крестоносцы», отразившем накал антинемецких настроений, характерный для польского общества рубежа ХIХ–ХХ вв.

Вообще в периоды обострения межнациональных отношений в регионе рассказ Яна Длугоша о Грюнвальдской битве всякий раз будет востребован, привлекая к себе усиленное внимание. В арсенале антигерманской пропаганды ему отведено прочное место, что наглядно продемонстрировали публикации, связанные с отмечаемым в 1910 г. пятисотлетием со дня битвы. Будто позабыв о давней традиции в период становления Советской России, к ней обратятся с новой силой с конца 1930-х гг. По всем правилам жанра, подход отечественных авторов (подвизающихся на ниве пропаганды) был (и остается) избирательным. Так, в тени, как правило, оставался, скажем, тот факт, что, согласно рассказу Длугоша, под натиском тевтонов обратилось в бегство почти все литовско-русское войско (в котором русская часть численно преобладала). Внимание уделялось только трем русским, смоленским полкам, чья непоколебимая стойкость помогла переломить ход сражения. При этом обычно авторы не задавались вопросом, производным от какого слова было употребляемое Длугошем прилагательное «русские» — от «России» или от «Руси». Как видно, особого значения этот вопрос не имел, пока все эти земли входили в состав одного государства (а с 1940 г. в Советский Союз войдет и Литва).

Положение изменится с распадом СССР, когда началась, по выражению белорусского публициста Игоря Литвина, приватизация Грюнвальдской победы, когда на победные лавры заявили претензии белорусские, русские, литовские историки и политики. В этих препирательствах самое живое участие принял и сам И. Литвин, автор книги «Затерянный мир, или малоизвестные страницы белорусской истории» (2008), проникнутой стремлением во что бы то ни стало возвеличить роль белорусского народа в истории Европы.

Современная ситуация, в которой авторы, пишущие о Грюнвальдской победе и ее этнических аспектах, вольно или невольно тянут, как говорится, одеяло на себя, стремясь прославить своих соотечественников, должна, казалось бы, наводить на мысль о том, что ведь нечто подобное могло быть и в XV в. Тем не менее, увлечение риторикой, по-видимому, мешает таким авторам усомниться в рассказе Яна Длугоша, обилие собранной информации которым и его патриотический пафос волей-неволей внушают доверие. В итоге версия краковского каноника, как известно, довольно пристрастного повествователя и политика, воспринимается как истина в последней инстанции.

Поэтому во многом остается открытым вопрос, насколько этот рассказ о знаменитой битве заслуживает столь уж безусловного доверия? Длугош, родившийся через пять лет после сражения, приступит к писанию своей «Истории…» только многие годы спустя. При составлении перечня сражавшихся под Грюнвальдом хоругвей ему помогут документальные материалы. Но вот что касается освещения собственно битвы, в решении этой задачи такого рода источники бессильны. Здесь историк, судя по всему, опирался на воспоминания участников. Одним из таких, если можно так выразиться, информаторов — скорее всего, главным информатором — был патрон и покровитель Длугоша канцлер Збигнев Олесницкий, который спас, если поверить «Анналам», жизнь королю Владиславу Ягайле на Грюнвальдском поле, а позднее, уже став епископом и влиятельным политиком, вступил в открытый конфликт с его сыном, королем Казимиром Ягеллончиком.

Трудно не восхититься искусством Длугоша, сумевшего, опираясь на рассказы участников сражения, нарисовать впечатляющую картину. Но есть ли уверенность, что реконструкция эта безусловно достоверна? Сама подробность описания должна, казалось бы, настораживать. Мог ли тот же Збигнев Олесницкий — как, впрочем, и другие очевидцы — охватить взором и запечатлеть в своей памяти ход столь масштабной схватки, в которой участвовали десятки тысяч воинов, и спустя десятилетия обо всем этом беспристрастно рассказать?

Очевидно, такого рода сомнения уместны и в отношении содержащейся в «Анналах» информации этнического характера. Приходится признать, что мы не в силах в полной мере разграничить, где в рассказе о том, как на Грюнвальдском поле сражались поляки, литовцы, русские, чехи, татары, запечатлелась объективная реальность, а где себя проявили этнические пристрастия самого Длугоша или его рассказчиков. Но хотя бы помнить об этом и потому воздерживаться от излишне эмоциональных оценок вклада того или иного народа в победу 15 июля 1410 г. историку, должно быть, следует.

Работа выполнена при поддержке Федерального агентства по образованию, Мероприятие № 1 аналитической ведомственной целевой программы «Развитие научного потенциала высшей школы (2006–2008 годы)», тематический план НИР СПбГУ, тема № 7.1.08 «Исследование закономерностей генезиса, эволюции, дискурсивных и политических практик в полинациональных общностях».

Атаманенко В. Б. Татарские нападения на Волынь и организация обороны в XVI – первой половине XVII вв. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 21–26.

В. Б. Атаманенко

Татарские нападения на Волынь и организация обороны

в XVI – первой половине XVII вв.

Татарские нападения на украинские земли конца XV – середины XVII в. были важным фактором не только политического, но и социального, экономического и культурного развития. Относительно последнего, очевидно, в широком смысле, вполне справедливо замечал М. С. Грушевский, что все высшие культурные интересы должны были отступить перед элементарной потребностью ограждения своей жизни, «охрана своей шеи от татарского аркану». Польша, как и ВКЛ, не смогла создать эффективную модель противостояния Крыму.

В сравнении с По­дольем и Галичиной, Волынь, по словам А. Яблоновского, была хорошо защищена от кочевников с одной стороны непроходимыми лесами, а из другой — своей безграничною Украиной. В значительной мере это утверждение верно, но и Волынь неоднократно испытывала татарские вторжения. Правда, достичь региона татарские отряды могли только в случае участия в нападении значительных сил, возглавляемых высшими военачальниками ханства. Следовательно, подобные акции не могли не быть реализацией государственной политики Крыма, а не просто людоловством, хотя им и сопровождались. Первые случаи достижения территории Волыни татарскими отрядами относятся к середине XV в. Уже первый известный случай засвидетельствовал ряд особенностей в противостоянии агрессии. Во-первых, это объединение усилий волынских магнатов, а также галицких урядников и шляхты в организации отпора. Во-вторых, освобождение ясиря происходило при отходе татар из, таким образом, уже опустошенных ими территорий. В-третьих, татарские нападения на Волынь достигали, как правило, полесского рубежа.

В случаях следующих нападений (1469 и 1474 гг.) Волынь, очевидно, не была специально объектом нападения. Следующий период активизации татарских нападений на Волынь (а в дальнейшем — и на белорусские земли) приходится на конец XV в. и связан с антилитовским союзом Москвы и Крыма. В этот раз нападения становятся регулярными и приводят к страшным опустошениям. Они происходили зимой 1490 г., в сентябре 1494 г., в 1495 г. В 1496 г. был сожжен Жидичинский монастырь, а луцкий и владимирский старосты не смогли вовремя организовать защиту края, вместе с кн. К. И. Острожским и боярами находились в Ровно, могли только беспомощно смотреть на погром и вынуждены были выплатить выкуп. Зимой 1496 г. состоялось повторное нападение на Волынь, а оттуда — на Польшу. Весной 1497 г. татары опять дошли до Волыни. Осенью 1499 г. был сожжен Владимир. Дважды в 1500 г. (весна, осень) были осуществлены походы и разорены Киевская, Волынская, Холмская и Белзская земли. Волынь могла пострадать от значительного татарского нападения в 1502 г. (или в 1503 г.) на Галичину и Люблинщину.

Борьба со следующей серией татарских походов связана с именем кн. К. И. Острожского. Во время нападения на Галичину весной 1512 г. 20-тысячного татарского войска частично пострадала и Волынь, а возглавляемые кн. К. И. Острожским войска совместно с польскими войсками приняли участие в битве с ними под Вишневцем, где было уничтожено 25 тыс. татар. Волынские отряды, очевидно, принимали участие в отражении нападения на Подолье в декабре 1516 г. В конце ноября 1517 г. татары вторглись на Подолье, Волынь и в Белзскую землю, но их ожидали и погромили. В октябре 1518 г. татары вторглись на Киевщину и Волынь, но встретили сильный отпор кн. К. И. Острожского. В июле 1519 г. состоялось особенно большое нападение татар на Волынь и Галичину. На Волыни было собрано несколько тысяч человек под командования кн. К. И. Острожского, к которым примкнули и отряды шляхты из Галичины. Под Сокалем волынско-галицкие отряды были разбиты. Весной 1524 г. при отходе татар их преследовал кн. К. И. Острожский с небольшими силами, но напасть и отбить ясырь не осмелился. В 1526 г. состоялось нападение на Волынь, Белзскую и Люблинскую земли, а в начале 1527 г. 26 тыс. татар вторглись на Полесье. При отходе их догнал кн. К. И. Острожский. Битва украинского войска под его руководством с татарским войском Саадет-Гирея под Ольшаницей завершилось разгромом татар.

Завершающими нападениями этой длительной серии стали вторжения 1530 г. (узнав о смерти кн. К. И. Острожского, татары небольшой ватагой напали на Волынь, но были погромлены его сыном, кн. И. Острожским, в 1534 г. (было сожжено предместье Заслава) и в 1549 г. Эти нападения уже не достигали, если не считать отдельные незначительные отряды, центральной Волыни. После этого наступил длительный период затишья для Волыни, нарушенный нападениями 70-х гг. XVI в. Они были реакцией Крыма на казацкие походы, а Волынь стала главным объектом татарских вторжений, поскольку прямо или опосредствованно к казачеству имели отношение представители волынских княжеских родов Острожских, Вишневецких, Ружинских. Первое вторжение состоялось в сентябре 1575 г. следующее — в начале 1577 г. В следующем году состоялся поход татарского войска на Волынь и Подолье, которое было разгромлено кн. Я. Збаражским под Заславом, а в феврале — новое вторжение, когда был взят в осаду Острог. Следующее достижение татарами Волыни состоялось в 1593 г. Наиболее опустошительными в XVII в. для Волыни были татарские нападения 1618, 1620, а также 1621 и 1626 гг.

Основным звеном обороны украинских земель от нападений татар считались пограничные замки. Но их сеть не была густой — не только сдерживать, но и обеспечивать наблюдение и контроль приграничья они не могли. На рубеже XV–XVI вв. на территории южной Волыни, которая первой встречала татарские нападения, городов с замками практически не было. Существовали только государственные Кременец, Красилов и Кузьмин, а также частные Полонное, Заслав, Збараж и Вишневец. Они имели важное стратегическое значение и прямо служили потребностям обороны всего края, хотя бы как центры сбора информации и предупреждения о татарских нападениях. Но хорошо упорядоченная и организованная оборонная система должна была опираться на соответствующую заселенность. Следовательно, одним из оснований обороноспособности была хозяйственная деятельность магнатерии. Но в течение первой половины XVI в. заметных изменений в хозяйственной жизни юго-восточной Волыни не происходило, а рубежом в этом были 1560-е гг., когда был основан город Константинов, а в дальнейшем и другие города.

Продвижение князей Острожских на территорию юго-восточной Волыни началось на рубеже XV–XVI вв. Но значительных успехов в хозяйственном освоении и перестройке системы обороны заметно не было. Дальнейшее развитие владений Острожских в регионе связано с деятельностью кн. Василия-Константина. А. Баранович считал, что такие задания могла выполнять линия городов, расположенных по р. Случ на расстоянии «20–30 верст», а также формирование нескольких оборонных линий. Развитие последних происходило в имениях кн. Заславских и Острожских. Первая оборонная линия была привязана к р. Случ, вдоль верхнего течения которой проходил татарский Черный шлях, а несколько западнее — шлях Кучманский. Впоследствии относительно этих волынских имений стал использоваться термин «подольские», который можно применить к этому участку укреплений южного волынского порубежья. Кроме уже существующих замков в Любаре, Кузьмине, Красилове, Сульжине и Константинове кн. В.-К. Острожский в 70-х гг. XVI в. создал три городских поселения с укрепленными замками — Старокостантинов, Базалию и Острополь. К созданию второй линии обороны, привязанной к р. Горынь, имели отношение разные землевладельцы — Острожские (Полонное, Сульжин), Заславские (Заслав Старый и Новый, Белогородка, Краснокорец, Славутина, Шепетовка, Ташков), Збаражские (Грицев), Лабунские (Лабунь), Сенюти (Ляховци). Уже в XVII в. центральной Волыни татарские нападения практически не достигали. Как результат, вдоль южных рек Волыни — Горыни, Случи и их притоков — на небольшом расстоянии находилось несколько рядов городских поселений с замками и гарнизонами.

На старые и новосозданные замки и города опиралась «сторожа», задачей которой было наблюдение за порубежьем и информация о приближении татар. Они же были местами хранения боеприпасов и сосредоточения вооруженых отрядов. Но основой вооруженных сил было посполитое рушание, общая мобилизация боярства-шляхты, а также надворные хоругви украинских магнатов и в целом — местное население. Именно оно несло весь груз испытаний татарскими нападениями. Фактически все жители приграничья несли военную повинность. Единственным действительно боеспособным видом вооруженных формирований были надворные войска украинских магнатов. Они состояли в основном из хорошо в военном отношении подготовленной мелкой шляхты. Таким же образом формировалось ядро отрядов пограничных урядников, по большей части — представителей тех же магнатских родов. Эффективному отпору должны были служить войска Острожской ординации, имения которой преимущественно концентрировались вдоль юго-восточной границы Волыни. Согласно единственному сохранившемуся инвентарю этих имений, основу войск Ординации составляла легкая конница. Значительная часть лошадей владельца была роздана мещанам, которые в связи с этим использовались для ведения патрулирования, а остальные кони княжеского стада могли использоваться непосредственно при организации отпора татарам.

Значительная роль не могла не отводиться населению городов и сел. С небольшими отрядами при условии информированности могли справиться и крестьяне, использующие укрепления фольварков при поддержке гайдуков, мещан и администрации как военной и организующей силы. Препятствиями, хотя бы для захвата большого ясыря, служили города с их укреплениями. В связи с этим нужно отметить специфические черты южноволынских городов. Во-первых, это наличие сотенно-десятковой системы организации городского населения. Оно известно преимущественно для старых и новообразованных городов практически исключительно только этого региона (Н. Заслав, Красилов, Красностав, Кузьмин, Н. и Ст. Любар, Межирич, Н. и Ст. Острополь, Сураж, Славутина, Ташков, Шепетовка), а также в нескольких случаях — в восточной части Волыни. Его часто связывают с сохранением древнерусских традиций. Но вместе с тем (а может, и преимущественно) это связано с предоставлением многим городам региона не магдебургского, а хелминского права, которое предусматривало большие военные повинности мещан и большей мерой способствовало привлечению населения в условиях колонизации. Во-вторых, это продолжение локационных процессов в форме создания рядом со «старыми» городами «новых» (концентрировались преимущественно также в южной Волыни). Новые города создавали дополнительную черту городской обороны и сами оборонные возможности, увеливали возможность предоставления убежища жителям сел. Кроме того, расширение городской сети привлекало переселенцев и в города, и в села, что также повышало военный потенциал региона.

Система организации обороны во всей ее полноте не могла быть эффективной, но довольно высокий уровень в большинстве случаев она должна была обеспечивать. Некоторые ее составляющие, кроме указанных выше, таковы. Владельцы замков при опасности оставляли в них шляхту для обороны от татар. Важную роль при организации сопротивления играла информация, которую на Волыни получали от урядников южных регионов, от волынской сторожи или от тех, кто убегал от татар к замкам. В 1575 г., по получении вести о подготовке к вторжению на Волынь татар от кн. В.-К. Острожского, луцкий староста кн. Б. Корецкий дал распоряжение не проводить судебные сессии, а шляхте — ехать домой для организации обороны, в первую очередь здесь имелось в виду предупредить подданных, поскольку сопротивление в каждом отдельном имении организовать было невозможно. При слухах о приближении татар население прятало имущество, отгоняло в леса или замки скот. После того, как крестьяне уходили в города, в селах оставались сторожа («останцы»), которые охраняли имущество. При получении известий об угрозе вокруг замков патрулировала конная стража.

Татарские нападения достигали территории Волыни в случаях значительных военных акций Крымского ханства. Основная тяжесть по обороне ложилась на местное население, а организующую роль играли представители местной администрации, и в первую очередь собственники владений южной Волыни — князья Острожские, Заславские, Збаражские, Вишневецкие. Благодаря хозяйственной деятельности прежде всего Острожских, так как именно их владения покрывали все пограничье юго-восточной части края, колонизации и заселения, создания укрепленных городов с замками защита существенно улучшилась. И если южная Волынь довольно часто и в XVII в. становилась объектом татарских нападений, то благодаря вышеуказанным обстоятельствам большая ее часть от них практически не страдала.

Балух А. В. Польско-молдавская война 1497–1499 гг. в контексте истории Буковины // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 26–30.

А. В. Балух

Польско-молдавская война 1497–1499 гг. в контексте истории Буковины

В 1496 г. началась активная подготовка поляков к войне. Это одновременно ставило под угрозу как Молдавию, так и Буковину как ее составную часть. Антиягеллонская деятельность Стефана III ускорила реализацию замыслов польского короля. Под прикрытием военного похода против турецкого султана в 1497 г. Ян Ольбрахт осуществляет поход на Молдавию.

26 июня 1497 г. армия поляков направилась к границе с Молдавией. Зная о планах Яна Ольбрахта, Стефан ІІІ отправил великого логофета И. Тевтула в Стамбул (Papee F. Jan Olbracht. Wyd. 2-ie. Kraków, 1999. S. 132). Получив поддержку от Порты, в Молдавию был направлен отряд Месих-паши в количестве около 800 воинов. Существует мнение, что они могли быть размещены в Черновицкой волости уже в конце июля (Масан О. М. Буковина як об’єкт міжнародних відносин з давніх часів до 1774 р. // Буковина в контексті європейських міжнародних відносин (З давніх часів до середини XX ст.) [Кол. Моногр.] / В. М. Ботушанський, С. М. Гакман, Ю. І. Макар та ін. За заг. ред. Ботушанського В. М. Чернівці: Рута, 2005. С. 62).

В начале августа 1497 г. началось форсирование р. Днестр: «Король перешел реку Днестр у Михальчи на этой стороне со всеми своими войсками. И пришел в Кицмань» (Бистрицкая летопись 1359–1507 гг. // Славяно-молдавские летописи ХV–ХVІ вв. М.: Наука, 1976. С. 31). Ян Тырнка, один из главнокомандующих, предложил королю начать наступление с осады Хотинской крепости для того, чтобы поставки продовольствия из Подолья шли беспрепятственно. Но Ян Ольбрахт решил сначала занять Сучавскую крепость как базу для дальнейших операций (Стоическу Н. «Большое войско» в Валахи и Молдавии в ХІV–ХVІ вв. // Страницы истории румынской армии. Бухарест, 1975. С. 24). Поэтому «он ушел со всем своим войском к Сучаве» (Молдавско-немецкая летопись 1457–1499 гг. // Славяно-молдавские летописи ХV–ХVІ вв. М.: Наука, 1976. С. 54).

Все войско польского короля насчитывало до 80 тыс. чел., однако только половина из них принадлежала к боевому составу, а остальные составляли обслугу обозных (Масан О. М. Буковина як об’єкт міжнародних відносин з давніх часів до 1774 р. С. 63). В состав этого войска входили и литовские отряды, а также небольшой отряд рыцарей из Пруссии (Масан О. Німецькі рицарі в лісах Буковини: Трагічна осінь 1497 року // Буковинський журнал. 1998. Вип. 1. С. 79).

Перейдя Днестр, польскому войску нужно было перейти еще р. Прут и Сирет. Стефан III направил к месту возможной переправы поляков — брод на Пруте под Черновцами — специальные подразделения. В конце августа 1497 г. польская армия попыталась перейти реку, однако столкнулась с хорошо вооруженными молдавскими отрядами. В результате этого были пленены шесть поляков (Czamańska I. Mołdawia i Wołoszczyzna wobec Polski, Węgier i Turcji w XIV i XV wieku. Poznań, 1996. S. 175).

Форсирование Днестра, арест молдавских послов, столкновение под Черновцами указывали Стефану III на враждебное отношение к нему со стороны Яна Ольбрахта. Поэтому господарь тайком укрепил Сучавскую крепость, а его войско было собрано и подготовлено к бою. Относительно численности всего молдавского войска цифра 40 тыс. чел. (Стоическу Н. «Большое войско» в Валахи и Молдавии в ХІV–ХVІ вв. С. 25–26) принимается как аксиома всеми современными учеными. Оно состояло из русско-молдавской части в 18 тыс. чел., отряда семигородского воеводы В. Драгффи в 12 тыс. чел., а также из отрядов валашского господаря Раду Великого и многотысячного османского войска. Поэтому утверждать, что молдавский господарь собрал все имеющиеся силы, нельзя, поскольку в Молдавии во времена Стефана III собиралось «большое войско», насчитывающее около 40 тыс. чел. (Фішер Е. Козмин: До питання про історію польсько-молдавської війни 1497 року. Чернівці: Зелена Буковина, 2004. С. 63–64).

11–12 сентября поляки перешли р. Прут, а 18–20 сентября преодолели р. Сирет. 24 сентября польская армия подошла к Сучаве. 26 сентября началась осада Сучавского замка (Бистрицкая летопись 1359–1507 гг. С. 31–32). Но когда поставки из Польши прекратились, а все окрестности Сучавы молдаване опустошили, стало чрезвычайно сложно добывать продовольствие (Стоическу Н. «Большое войско» в Валахи и Молдавии в ХІV–ХVІ вв. С. 32). Так, нехватка провианта и фуража, нежелание шляхты продолжать поход, болезнь Яна Ольбрахта (малярия) — все это вынудило его согласиться на перемирие. Король снял осаду Сучавского замка и 19 октября войска начали отход (Масан О. М. Німецькі рицарі в Галичині й на Буковині 1497 року // Науковий вісник Чернівецького університету: Зб. наук. праць. Історія. Чернівці, 1998. С. 84).

По условиям перемирия польская армия обязалась отступать тем же путем, которым она пришла. Стефан III велел предупредить Яна Ольбрахта, «чтобы тот при отступлении двигался не иным путем, нежели тем, которым он пришел сюда, ибо путь через леса опасный» (Стоическу Н. «Большое войско» в Валахи и Молдавии в ХІV–ХVІ вв. С. 36). Можно согласиться с мнением А. Н. Масана, что «господарю было выгодно, чтобы его союзники напали именно на польские обозы и поживились за счет их пленных, а не опустошали молдавские земли. Сообщение же о возможной опасности на лесной дороге обеспечивало бы господарю алиби, если король обвинит его в нарушении условий перемирия» (Масан О. М. Буковина як об’єкт міжнародних відносин з давніх часів до 1774 р. С. 64).

Однако «сам король со своим войском пошел той дорогой, которой пришел от Хотина, разве что несколько хоругв пошли на Буковину, нанося большой ущерб. За это их Бог наказал, которые были войска слишком своевольные, сами были безопасны и вред наносили большой, и гетманов своих не слушали» (Молдавско-польская летопись 1352–1564 гг. // Славяно-молдавские летописи ХV–ХVІ вв. М., 1976. С. 120).

Подойдя к Козминскому лесу, через который вела лишь одна дорога, основная часть войска расположилась на ночь, а «конная разведка ушла далеко вперед, благополучно минуя лес, стала лагерем по ту его сторону» (Стоическу Н. «Большое войско» в Валахи и Молдавии в ХІV–ХVІ вв. С. 37).

На следующий день, а именно 26 октября, поляки начали отход через лес. Армия растянулась на значительное расстояние, а когда дошла примерно до середины леса, на нее неожиданно напали молдавские отряды, турки и валахи. В этом бою пали мазовшаны, силезцы, придворная прислуга, а также рыцари-крестоносцы в большом количестве. Однако войску Стефана III не удалось полностью уничтожить боевой состав соперника (Масан О. М. Німецькі рицарі в Галичині й на Буковині 1497 року. С. 84–85). Поэтому поляки прибегли к контрнаступлению и отбросили молдавскую армию к р. Сирет, но этот успех был временным. Потери польской армии составили около 5 тыс. чел. убитыми и плененными, при общих потерях около 11 тыс. чел. (Масан О. М. Буковина як об’єкт міжнародних відносин з давніх часів до 1774 р. С. 65). В основном погибли вспомогательные отряды, то есть обоз, отчего король Польши вынужден был бросить его останки и свою артиллерию. Это объясняется еще и тем, что Стефан III приказал подрубить деревья вдоль лесных проходов, чтобы перекрыть отход войска, а не чтобы, вопреки распространенному мнению, падающие деревья уничтожили тех, кто передвигался близко к ним.

С 26 на 27 октября поляки стали лагерем вблизи с. Козмин. Утром они пошли на Черновцы, чтобы переправиться через р. Прут. «А войско Стефана воеводы за ними вслед шло, убивая их» (Бистрицкая летопись 1359–1507 гг. С. 32). Узнав, что из Снятина на помощь Яну Ольбрахту приближается «ляшское войско», господарь приказал своему воеводе Болдуру идти навстречу и разбить его. Молдавский отряд насчитывал 3 тыс. чел., а польский — всего 600 мазовецких конных рыцарей (Масан О. М. Буковина як об’єкт міжнародних відносин з давніх часів до 1774 р. С. 65). Добравшись 28 октября вечером в с. Ленковцы, молдавский отряд в бой не вступил. Утром 29 октября произошла битва «и погибло там много лядского войска» (Бистрицкая летопись 1359–1507 гг. С. 33). Однако со стороны Снятина двигалось литовское войско князя Александра. Оно состояло из конницы и насчитывало несколько тысяч человек (Масан О. М. Буковина як об’єкт міжнародних відносин з давніх часів до 1774 р. С. 65). И только после его прихода в Черновцы король решился продолжать отступление через р. Прут в Снятин.

30 октября польско-литовское войско попыталось перейти р. Прут через брод вблизи Жучки. Однако на противоположной стороне их уже ждал воевода Болдур со своим войском, а с юга в Черновцы подошли молдавские отряды. «Разбитый был король под Черновцами, но перешел реку Прут. И оттуда сбежит с очень малым войском и едва спасся» (Бистрицкая летопись 1359–1507 гг. С. 33). Больного короля отвезли в Снятин, а затем во Львов. Королевское войско понесло серьезные потери, как и молдавское, однако не было уничтожено полностью. Известие о сокрушительном поражении польской армии на Буковине облетело все соседние государства. Память об этих событиях живет и сейчас среди местного населения в виде легенд и преданий (Буковина: Iсторичний нарис / Відп. ред. В. М. Ботушанський. Чернівці, 1998. С. 34). Именно благодаря битве 1497 г. слово «Буковина» начало употребляться в исторических источниках и как название местности.

Польский поход в Молдавию 1497 г. завершился неудачей, поэтому планам Яна Ольбрахта относительно молдавского престола не суждено было сбыться. Однако польско-молдавская война на этом не закончилась. Теперь и сам Стефан III имел возможность напасть на польские земли.

Польско-молдавский конфликт длился до апреля 1499 г. и был урегулирован в Кракове, где состоялась встреча посольств Польши, Молдавии и Венгрии и было заключено соглашение о польско-молдавском мире и союзе (Documente privitoare la istoria Românilor culese de E. Hurmuzaki. Bucureşti: s. e., 1891. Vol. II. P. 2: 1451–1510 / Сulese, adnotate si publicate de Nic. Densuşianu. XLVII. P. 421–425).

Итак, польско-молдавская война принесла на исторические земли Буковины разруху, грабежи, убийства большого количества людей. Поэтому последствия выигранной войны 1497–1499 гг. не смогли обеспечить восстановление довоенного экономического и демографического уровня развития этого региона, что в будущем негативно отразилось на всех сферах жизнедеятельности населения Буковины.

Берковский В. Г. Правобережная Украина в системе международных торговых отношений конца XV – середины XVI в. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 30–32.

В. Г. Берковский

Правобережная Украина в системе международных торговых отношений

конца XV – середины XVI в.

В связи с демографическим, финансово-кредитным и политическим кризисом середины XV в. происходит изменение структуры как локальных европейских рынков, так и торговых направлений. При этом для регионов Восточной Европы характерным становится четко отображаемый региональный колорит, специфические черты которого обозначаются ритмом как внутреннего развития торговли, так и внешними факторами. Одним из таких регионов является Правобережная Украина, внутренние ритмы которой характеризует постепенное увеличение численности населенных пунктов городского типа (городов и местечек), увеличение товарного хозяйства во всех секторах экономики, а также протекционистская политика местной шляхты. В то же время внешние факторы развития непосредственно связаны с возрастанием темпов экономического прогресса во всех западноевропейских странах.

Характерно, что развитие торговли Правобережной Украины с конца XV и до середины XVI в. прошло несколько стадий развития конфликтных ситуаций. То есть, фактически на протяжении всего рассматриваемого периода происходит постоянная, хоть иногда локально или хронологически разделенная борьба, в которой можно выделить три основных типа экономических конфликтов. Во-первых, это конфликты, возникшие в процессе закрепления мелкого товарного сельского хозяйства. Во-вторых, это возникновение конфликтных ситуаций по отношению к форме и нормам эксплуатации. Наконец, в-третьих, это столкновения, непосредственно связанные с намерениями государственных городов, хозяев частных местечек, а также отдельных городских корпораций-цехов расширить сферу своих привилегий и возможностей, увеличить свое влияние на формы и направления торговых отношений как на региональном (внутреннем) уровне, так и на международном. Классическим примером создания таких конфликтных ситуаций может служить созданная уже в конце XV в. нерегулируемая система локальных таможенных постов (комор и прикоморков).

Среди факторов внешнего влияния на торговлю Правобережной Украины следует отметить значительные изменения в структуре западноевропейской торговой географии. В первую очередь это касается расширения границ и масштабов торговли, изменения удельного веса разных ее ареалов, изменения направлений и характера товарооборотов. Более того, в исследуемый период происходит довольно быстрое по отношению к промышленности того времени возрастание общих объемов производства и международной торговли, географическое перемещение центров торгового капитала и, в конце концов, поляризация накопленных богатств. Так же как и в других европейских регионах, с начала XVI в. приблизительно 1/3 населения Правобережной Украины балансировала на границе с абсолютной бедностью. В то же время развитие спроса на продукты сельского и лесного хозяйства стало причиной не только концентрации капитала, но и появления новой элиты — торговцев-крамарей, ремесленников, юристов и служащих. Также следует отметить, что появление, благодаря коммерциализации производства, новой страты богатых мещан стало источником постоянных конфликтов с носителями политической власти — шляхтой.

В связи со значительными изменениями в политической ситуации Северной Европы, а именно — падением Севернонемецкой Ганзы, происходит изменение и дифференциация товарных потоков Правобережной Украины. При этом следует отметить, что такие регионы Правобережной Украины как Волынь, Киевщина и Подолье, непосредственно находясь в сфере влияния Балтийского торгово-экономического района, тем не менее начинают отыгрывать значительную транзитную роль и в торговле Черноморского района. В частности это связано с изменениями в торгово-коммуникационной географии черноморских и азовских итальянских колоний, а также всей левантийской торговли в целом. Таким образом, в связи с территориальными приобретениями Османской империи, а также утратой венецианскими и генуэзскими купцами своих опорных пунктов в Эгейском и Черном море формируется новая система торговых коммуникаций между Левантом и Западной Европой, где основную транзитную роль начинает отыгрывать Правобережная Украина. Более того, с конца XV в. при посредничестве рассматриваемых территорий проходят торговые взаимоотношения Балтийского и Черноморско-Азовского торгово-экономических районов. Таким образом, появление и развитие данных направлений явилось основной причиной возрастания торговой роли Каменца-Подольского, Киева и Луцка. Именно эти города стали новыми центрами итальянской торговли в Восточной Европе благодаря появлению нового торгового пути, соединяющего Северную Италию через Германию, Венгрию с Волынью, Киевщиной и Подольем. Таким образом, уже в конце XV – начале XVI в. Правобережная Украина стала той территорией, где встречаются чумаки-«соляники», везущие соль из перекопских лиманов на запад, валашские, греческие, итальянские и турецкие купцы, крымские караимы, приезжающие со своими товарами в Каменец, Луцк или Киев. Именно их товары купечество Правобережной Украины позднее переправляло дальше во Львов, Люблин, Краков и Гданск.

Вместе с ростом значения Правобережной Украины как торгового посредника в Балтийско-Черноморской торговле возрастает ее роль и в южной торговле Московского государства. Более того, для московских купцов торговый путь через так называемое «Дикое поле» был экономически менее выгодным, чем путь по Днепру и его притокам через земли Великого княжества Литовского и Короны Польской.

В середине XV в. происходят изменения в торгово-транспортной структуре Правобережной Украины. В первую очередь это касается изменения соотношения речной и сухопутной торговли за счет постоянного увеличения значения последней. При этом также происходит товарная дифференциация, т. е. речным транспортом сплавляются крупногабаритные и тяжелые товары, а это, в первую очередь, товары сельского и лесного хозяйства (зерно, поташ, корабельная древесина и т. д.). Также при помощи речного транспорта сплавлялась соль, металл, иногда крупный рогатый скот. В то же время сухопутным путем перевозились относительно легкие, дорогие товары — меха, сукно, пряности, дорогие металлы, книги, вино и т. д.

Изменение торговых направлений и гостинцев, а также возрастание посреднической роли отдельных районов Правобережной Украины стало причиной многочисленных политических конфликтов на международной арене. Одним из основных инициаторов данных конфликтов стало Польское королевство, политика которого была направлена на разрыв давних торговых отношений между Моравией, Силезией и Чехией, с одной стороны, и Волынью, Киевщиной и Подольем — с другой. Уже в 1496 г. на то, что польский король Ян Ольбрахт велел, «чтобы польские купцы с Руси не ездили к Вроцлаву, а лишь до Кракова и Познани шли со своими товарами», жалуется венгерский и чешский король Владислав. В этой, казалось бы, внутренней борьбе между польскими и силезскими городами наблюдается, в первую очередь, желание установить свой контроль над выгодным торговым транзитным регионом и таким образом влиять на экономику Центральной и Юго-Восточной Европы. Во-вторых, контроль над торговыми путями позволял Польской Короне активно влиять на Молдавию и Валахию, для которых путь через Правобережную Украину был одним из основных торговых направлений в поставках скота. Более того, в конце XV – начале XVI в. львиная доля молдавского экспорта скота проходила через Каменец (Подольский) и Юго-Восточную Волынь с центром в Остроге.

Не последнюю роль в развитии посреднической роли Правобережной Украины в общеевропейской торговле сыграл рост значения двух важных торгово-промышленных центров Польши — Гданьска и Люблина. При этом, если уже с середины XIV в. Люблин был основным центром экспорта волов с территории Волыни и Киевщины, то Гданьск стал основным экспортером товаров лесных промыслов, а также сельского хозяйства.

Подводя итоги, следует указать на тот факт, что место и уровень участия Правобережной Украины в системе международных торговых отношений периода конца XV – середины XVI в. определялись общими направлениями и уровнем развития продуктивных сил в Европе. С углублением дифференциации торговых направлений, усложнением политических ситуаций возникают торговые гостинцы, торговые партнеры и стратегические направления в развитии экономики как Европы в целом, так и Правобережной Украины в частности. Более того, характерные особенности развития международной торговой системы в исследуемый период практически определили дальнейшее развитие исследуемого региона как торгового посредника и экспортера сырья.

Беляков А. В. Служилые Чингисиды в дипломатическом этикете России XVI–XVII вв.// Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 33–36.

А. В. Беляков

Служилые Чингисиды в дипломатическом этикете России XVI–XVII вв.

На протяжении XVI–XVII вв. в русском государстве параллельно друг другу проходили процессы эволюции института служилых Чингисидов и их использования в государственных целях. Данный доклад посвящен проблеме участия служилых татарских царей и царевичей в дипломатическом церемониале. Наша задача заключается в том, чтобы выявить основные этапы развития данного явления.

Нельзя не отметить, что политика зачастую теснейшим образом переплеталась с военным делом. Первоначально служилые Чингисиды и их военные отряды использовались московскими государями исключительно в военных целях. Так, скорее всего, их присутствие в казанских походах XV в. должно было предать легитимность вмешательства Москвы в дела Казанского ханства. Но при этом служилые татарские цари и царевичи сохраняли видимость некой автономности в пределах московской Руси. До этого уже существовала достаточно древняя традиция использования золотоордынских отрядов тем или иным князем в своих интересах. Практику использования отрядов Чингисидов во второй половине XV в., скорее всего, следует рассматривать именно в этом контексте.

Впервые подобная ситуация меняется в литовском походе 1500 г., когда казанский царь Мухаммед-Эмин в ряде источников упоминается как номинальный руководитель похода. С этого момента достаточно быстро начинает складываться образ московского государя как царя царей. В правление Василия III крещенные Чингисиды благодаря бракам на женщинах из рода Калиты вливаются в состав великокняжеской семьи и начинают активно использоваться, в том числе и в дипломатических целях. В первую очередь, конечно же, для поднятия престижа московского государя.

В апреле 1517 г. казанский царевич Петр Ибрагимович присутствовал на приеме цесарского посла Сигизмунда Герберштейна. У стола, к которому пригласили посла, также находилось несколько крещеных татарских царевичей. В это время был еще жив царевич Федор Мелегдаирович и, возможно, его брат Василий. В 1523 г. царевич Федор Мелегдаирович с боярами во время Казанского похода Василия III принимал от имени великого князя польского посла Богдана Довгирдова. Следует отметить, что последний пример несколько выбивается из общей картины. Удалось найти еще только один пример, когда Чингисид непосредственно стоял во главе посольской комиссии. В январе 1572 г. астраханский царевич Михаил Кайбулович (Муртаза-Али ибн Абдула), находясь во главе земской Боярской думы, принимал в Новгороде в Разрядной избе шведского посла Павла бископа Абовского. Следует, однако, отметить еще один пример. В феврале 1558 г. казанский и касимовский царь Шах-Али ибн Шейх-Аулеар во время Ливонского похода с ведома и по поручению Ивана IV принял на себя номинальные дипломатические функции с целью мирного разрешения военного конфликта.

В правление Ивана Грозного Чингисиды регулярно принимают участие в приеме государем иностранных послов в роле статистов. Данная практика призвана была поднять престиж православного государя, покорившего многие мусульманские государства. Немаловажным являлся и факт крещения ряда вчерашних мусульманских правителей, для которых именно в Москве воссиял свет истинной веры. В этом же ряду находится выкладывание напоказ на аудиенциях царских венцов-«шапок» (Казанская, Астраханская, Сибирская), символизирующих татарские царства. Важным следует признать и факт присутствия на церемонии Чингисидов, добровольно выехавших на имя русского царя. Присутствие некрещеных Чингисидов в свою очередь призвано было подчеркнуть веротерпимость русского государства. При этом все же следует признать, что назначение татарских царей и царевичей номинальными главами полков в действующую армию оказывало несравнимо большее влияние, в том числе, опосредованно, и политическое.

После смерти Ивана IV подобная практика сохраняется. Но появляется и нечто новое. В 1586–1591 гг. в Астрахани проживал крымский царевич Мурад-Гирей. Он достаточно активно использовался в крупной политической игре, направленной на нейтрализацию Крыма и подчинение Москве Большой и Малой Ногайских Орд. В частности царевич принимал посольства от мирз и самих мирз из Большой Ногайской Орды. Приезжали сюда и гонцы из Крыма. Крымский царевич в данный период выполнял определенные дипломатические функции. Он являлся неким промежуточным звеном для ряда посольств на пути к московскому царю. Они считали необходимым заручиться грамотой от царевича к московскому царю с просьбой поддержать их прошения. Так, 20 октября 1588 г. в Москву прибыли кабардинские послы от Шиха князя Окоцкого, племянник Байтевя, и Алкаса князя, Асланбек с гонцами от Мурад-Гирея. Горские князья били челом в службу, а Гирей просил поддержать их прошение.

Тогда же возникает традиция использования служилых Чингисидов для опосредованного участия в международных переговорах. В 1594 г. царевич Ураз-Мухаммед ибн Ондан имел встречу с казахским послом Кул-Мухаммедом с глазу на глаз, без представителей московского царя. Она состоялась в поместье царевича. В марте 1595 г. Ураз-Мухаммед по поручению царя Федора Ивановича пишет грамоту казахскому хану Таваккулу о посылке к нему Вельямина Степанова. Дело в том, что в это время проходили активные переговоры с казанским ханом, которые в Москве расценивали как стремление принять русское подданство. Подобная история в упрощенном виде повторится в первой половине XVII в., когда хивинский (ургенчский) царевич Авган-Мухаммед ибн Араб-Мухаммед регулярно принимал у себя на дворе послов, прибывших в Москву от его среднеазиатских родственников.

В 20-е гг. XVII в. наступает период, когда о подобной традиции забывают, и вспоминают только в середине XVII в. Надо сказать, что в царствование Алексея Михайловича в положении служилых Чингисидов наступил определенный ренессанс. К данному времени военное значение их дворов полностью сошло на нет. В этом плане они заняли положение, идентичное русскому дворянству. Во второй половине века они в ряде случаев не давали даточных людей со своих поместий. В определенный момент их содержание потеряло какой-либо смысл. Они все проживали в Касимове или Ярославле и почти не появлялись в столице. Казалось, история подошла к своему логическому завершению. Но здесь произошла очередная метаморфоза. Московский царь стремился возродить традиции прошлого — в первую очередь, времен Ивана Грозного — так, как он их понимал или же мог представить по специально подготовленным для него выпискам из летописей, разрядных и посольских книг. Но полностью воссоздать ситуацию вековой давности было невозможно. К тому же у Алексея Михайловича имелся свой взгляд на данную проблему. Поэтому приняли решение, прежде всего, подтолкнуть всех наличных царевичей-мусульман к смене веры. Это должно было показать всем мусульманам серьезность экспансии идей православия на территории России. После этого они стали завсегдатаями дворцовых дипломатических, религиозных и придворных церемоний. Помимо этого Чингисидов вновь стали назначать номинальными полковыми воеводами. Однако это была всего лишь имитация прошлого, которая никого не могла обмануть. Мы наглядно видим это по сообщениям иностранцев второй половины XVII в. Они достаточно уничижительно отзывались об институте служилых Чингисидов. «…городок Касимгород (Касимов), уступленный царем Годуновым на правах подданства татарскому царьку, а теперь владеет им сын его, недавно крещенный в московскую веру, и такой маленький владелец называется тоже величавым именем царя. Если и ныне есть подленькие льстецы, то пусть себе назовут и его императором, коли придет им такая охота». Ю. Крижанич так же критиковал существующую практику: «То, от чего мы ждем чести, приносит нам большее бесчестье: это прием и отправка многих послов и содержание чужеземцев ради показа [их] на смотрах». Но Алексей Михайлович, скорее всего, не обращал на это внимания. Для него было важно ощущение себя царем царей, подлинным наследником Константина Великого и Соломона, единственным истинным правителем единственного истинно христианского государства, в чьи руки Господь отдал судьбы неверных народов. Таким образом, можно говорить о том, что религиозный аспект занимал во всей этой истории далеко не последнее место. Следует отметить и тот факт, что почти одновременно с этим московский царь предпринял попытку включить в свой титул формулу «многих государств и земель восточных и западных, и северных отчич и дедич, и наследник, великий государь и обладатель». Она была вызвана в том числе верой в близость полного воплощения идеи Третьего Рима, поддерживаемой и патриархом Никоном. Такая формула вносила вселенскость в титул Алексея Михайловича, а значит и Никона автоматически делала вселенским патриархом. Подобные настроения подкреплялись и триумфальными победами молодого царя в Польше. Скорее всего, именно тогда складывается практика использования Чингисидов, описанная Г. К. Котошихиным. Данное сообщение достаточно точно рисует их положение. Ведь автор был подьячим Посольского приказа, в котором ведались Чингисиды. Но помимо этого он дает обыденное объяснение их особому статусу, которое, по-видимому, бытовало в среде простых москвичей.

Со смертью Алексея Михайловича от данной практики постепенно отказываются. Скорее всего, не последнюю роль здесь сыграла болезнь царя Федора Алексеевича и определенный кризис власти после его смерти. При других условиях Чингисиды могли выполнять роль статистов во время приема дипломатов еще некоторое время.

Бессуднова М. Б. Привилегии Немецкого ордена, «священная война» и эскалация русско-ливонского конфликта в конце XV в. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 36–40.

М. Б. Бессуднова

Привилегии Немецкого ордена, «священная война» и эскалация

русско-ливонского конфликта в конце XV в.

Исследование русско-ливонских противоречий, стремительно развивавшихся на рубеже XV–XVI вв., невозможно ограничить рамками двустороннего конфликта, поскольку этот подход, апробированный зарубежной и отечественной историографией, обречен производить полярные концепты и по сути своей является тупиковым. Изучение проблемы следует осуществлять комплексно, принимая во внимание всю совокупность международных отношений в балтийском регионе и весьма выразительную специфику внутриполитического развития Ливонии и Московии, а также факторы, на первый взгляд не имевшие отношения к означенному сюжету, но тем не менее оказавшие воздействие на характер и динамику развития русско-ливонских противоречий раннего Нового времени.

Один из таких моментов, как представляется, был связан с положением дел Орденской Пруссии. В силу своей зависимости от Польской Короны она не имела возможности оказать Ливонии действенную поддержку, о которой просил руководство Немецкого ордена ливонский магистр Вольтер фон Плеттенберг (1494–1535). Вместе с тем орденская документация конца XV в., хранящаяся в берлинском Тайном государственном архиве прусского культурного наследия (Geheimes Staatsarchiv des preußischen Kulturbesitzes. Berlin-Dahlem), частично опубликованная (Liv-, Est- und Kurländisches Urkundenbuch. Abt. 2. Bd 10–12. Hg. v. L. Arbusow. Riga; Moskau, 1900–1914), позволяет расширить наши знания о кризисном положении Немецкого ордена и связать его с процессом эскалации русско-ливонского конфликта.

Объемный комплекс документов касается борьбы ордена за сохранение его привилегий, полученных им от пап и императоров еще в XIII в. Вопрос о правомочности ордена обладать ими после крещения Литвы (1385) и сворачивания христианской «миссии» (Schwertmission) в Прибалтике впервые возник на Констанском соборе (1414–1417), а в 1494 г. епископ Ермандландский Лукас Ватценроде, пользовавшийся поддержкой польского короля Яна Ольбрахта и прусской оппозиции, вновь поднял его в римской курии (Górski K. Lukas von Watzenrode. Życie i działanośc 1447–1512. Wrocław, 1973; Beuttel J.-E. Der Generalprokurator des Deutschen Ordens an der römischen Kurie. Amt, Funktion. personelles Umfeld und Finanzierung. Marburg, 1999. S. 239–240). Упразднение привилегий, гарантировавших Немецкому ордену статус ландсгерра Пруссии и Ливонии, повлекло бы за собой его радикальную реорганизацию, а возможно, и его передислокацию с берегов Балтики на Дунай, где орден, в соответствии со своим уставом и традициями, мог участвовать в защите католического мира от натиска турок-османов. Чтобы противодействовать этой угрозе, верховный магистр Иоганн фон Тифен (1489–1497) предложил программу реформ, которые были призваны укрепить в среде братьев-рыцарей традиции старинного благочестия и содействовать сохранению орденом своей идентичности (Бессуднова М. Б. Верховный магистр Иоганн фон Тифен — «последний брат-рыцарь» во главе Немецкого ордена // Человек XV в.: Грани идентичности. М., 2007. С. 26–42), но для их реализации, равно как и для укрепления позиций Немецкого ордена при папском дворе, не хватало денежных средств.

Вместе с тем в «юбилейном» 1500 г. римский папа Александр IV (1492–1503), вдохновляемый идеей крестового похода против турок, намеревался выпустить большой тираж «крестоносных» («юбилейных») индульгенций, заботу о распространении которых предполагалось доверить одному из светских государей. Честь и солидный денежный куш должны были достаться тому из них, кто докажет свою ревность в делах веры и в борьбе с «врагами рода христианского» (Arbusow L. Die Beziehungen des Deutschen Ordens zum Ablaßhandel seit 15. Jahrhundert // Mitteilingen aus der livländischen Geschichte. 1910. Bd 20. H. 3. S. 367–529). Первыми в ряду претендентов стояли Ягеллоны, под властью которых находились в то время Польша, Литва, Чехия и Венгрия, но такой исход дела был крайне нежелателен для Немецкого ордена. К тому же его руководство само было не прочь получить папскую милость, которая помогла бы ему справиться с двумя самыми насущными проблемами — безденежьем и сохранением привилегий. Кто бы осмелился продолжить дискуссию о правовом статусе ордена, если сам папа признает в нем «защитника веры»?

Чтобы добиться благоприятного решения курии, ордену требовалось доказать верность традициям «священной войны» и своего служения «на пути Господнем», однако Орденская Пруссия, главными противниками которой были католические государи Польши и Литвы, а одним из наиболее перспективных союзников — ревнитель православия великий князь Московский Иван III (1462–1505) (Sach M. Hochmeister und Großfürst. Die Beziehungen zwischen dem Deutschen Orden in Preussen und dem Moskauer Staat um die Wende zur Neuzeit. Stuttgart, 2000), мало подходила на роль поборника католицизма. Напротив, Ливонский орден с его внешнеполитическими проблемами мог предоставить убедительные доказательства сохранения Немецким орденом его изначальной «крестоносной» сущности.

Верховный магистр Иоганн фон Тифен, крайне осторожный в вопросах внешней политики, не мог решиться на военное противостояние Московскому государству и ограничился участием в оформлении идеи «русской угрозы», которая в 1490-х гг. в качестве устойчивого идеологического штампа начала распространяться в Западной Европе. Кроме того, он не упускал возможности пропагандировать прежние заслуги Немецкого ордена (в том числе и его ливонского подразделения) перед римско-католической Церковью и католическим миром (Бессуднова М. Б. Ливонская историография конца XV и начала XVI века // Проблемы всеобщей и отечественной истории. Воронеж, 2006. С. 72–86).

После смерти Тифена в 1497 г. пост временного главы ордена (штатгальтера) был доверен графу Вильгельму фон Изенбургу, с именем которого связана радикализация политики ордена в отношении Московского государства. Вскоре после вступления в должность Изенбург выступил с инициативой создания государями Дании, Швеции и Ливонии антимосковской коалиции и военного противодействия «русской угрозе» («план Изенбурга»), что, предположительно, было связано с перспективой передачи магистерских полномочий Фридриху Саксонскому (1498–1510), представителю одной из самых влиятельных европейских аристократических фамилий, игравшей заметную роль в европейской политике. Благодаря этому обстоятельству Немецкий орден обретал реальный шанс на победу в соревновании за право получения доходов от «крестоносных» индульгенций. Манифестация идеалов борьбы с «врагами веры» при сложившихся обстоятельствах имела для Немецкого ордена особый смысл. Возможно, что само появление в конце XV в. немецких «летучих листков», повествующих о «русской угрозе» (Wippermann W. Die Deutschen und der Osten: Feindbild und Traumland. Darmstadt, 2007), в значительной мере было инспирировано все той же орденской пропагандой.

Ливонский орден, который, будучи на деле вполне самостоятельным, формально оставался подразделением Немецкого ордена, а потому его заслуги в противостоянии «русским схизматикам», как реальные, так и продекларированные — как, например, обращение «московитов» в католичество — можно было использовать в интересах Пруссии. Ливонский магистр Плеттенберг, со своей стороны, принял условия этой опасной для Ливонии игры, однако без всякого энтузиазма, под давлением обстоятельств. Его решение в первую очередь было обусловлено бесперспективностью переговоров с Иваном III, которые он вел с 1494 г. Необязательность великого князя, которую тот проявлял в соблюдении достигнутых договоренностей, неисполнимость выдвигаемых им условий, нежелание или неспособность искать компромиссные решения и, главное, его склонность к политике давления в конечном итоге вызвали у магистра реакцию отторжения. После провала переговоров в Нарве (февраль 1498 г.) и нового витка вооруженных нападений на ливонскую территорию магистр занялся поиском иного варианта урегулирования русско-ливонского конфликта (Бессуднова М. Б. Великий Новгород в конце XV – начале XVI вв. по ливонским источникам. Великий Новгород, 2009. C. 127–169, 198–206). Перспектива получения военной и дипломатической поддержки со стороны Немецкого ордена и немецких князей, которой Плеттенберг тщетно добивался в течение ряда лет, делала реальным заключение Ливонией военно-политических союзов и переход к военному противодействию политике великого князя. Это соображение побудило его согласиться с основными положениями «плана Изенбурга», хотя позиция его потенциального союзника, датского короля Юхана II, претендовавшего на Северную Эстонию, внушала ему определенные опасения.

Предполагаемое сближение Ливонии с Данией широко обсуждалось в дипломатической переписке европейских государей, а потому трудно представить, что Иван III, исправно получавший сведения из Европы, оставался в неведении. Можно также не сомневаться, что подобное развитие событий шло вразрез с интересами великого князя Московского, состоявшего в союзе с датским королем и даже рассчитывавшего на династическое родство. Вероятно, он также был в курсе того, что великий князь Литовский Александр Казимирович (1492–1506), отношения с которым с 1497 г. вновь начали ухудшаться, при посредничестве Ганзы настойчиво искал союза с ливонским магистром. В целях предотвращения создания враждебной ему коалиции католических государств, ядром которого должна была стать Ливония, Иван III в очередной раз прибегнул к методам политического давления. Участившиеся вооруженные нападения на Ливонию 1498–1500 гг. играли в этом особо заметную роль.

Таким образом, эксплуатация идеи «русской угрозы», к которой прибегло руководство Немецкого ордена в конце XV в. при проведении кампании по защите привилегий ордена и получению прибыли от продажи «крестоносных индульгенций», привела к серьезным изменениям характера русско-ливонских отношений. Она способствовала эскалации в них напряженности и перерастанию противостояния в серию вооруженных конфликтов, завершившихся войной 1501–1503 гг.

Работа выполнена при поддержке РГНФ, грант 09-01-95105 а/Э.

Блануца А. В. Торговый потенциал Волыни конца XV – середины XVI в. в системе международной торговли восточно-европейского региона // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 41–46.

А. В. Блануца

Торговый потенциал Волыни конца XV – середины XVI в. в системе международной торговли восточно-европейского региона

Волынь как исторический регион на протяжении многих веков был и остается в сфере интересов научных исследований, в том числе и социально-экономического формата. Вопросы, связанные с проблемами торговли и торговых отношений во взаимосвязи с международными торговыми тенденциями, могут более исчерпывающе изучены через определение торгового потенциала столь важного в экономическом плане Волынского региона. Административно Волынская земля с середины XV в. утратила статут удельного княжества и отошла под непосредственную власть Великого княжества Литовского. В так называемом «литовском» территориальном виде она образовалась в результате отделения частей Белзкого, Холмского, Ратненского и других княжеств (Крикун Н. Административно-территориальное устройство Правобережной Украины в XV–XVIII вв. Границы воеводств в свете источников. Киев, 1992. С. 40). В результате проведения территориально-административных реформ в ВКЛ в 1565–1566 гг. Волынская земля преобразовалась в Волынское воеводство, в состав которого вошли Луцкий, Кременецкий и Владимирский поветы.

Торговый потенциал Волыни перспективно изучать с нескольких позиций. Во-первых, важно проанализировать типологию и структуру потенциальных товаров, которые могут использоваться на внутреннем и внешнем рынках как избыточный продукт.

Во-вторых, определить ассортимент экспортных и импортных товаров.

В-третьих, изучить состояние торговых коммуникаций и развитие таможенной системы региона. Тезисно можно представить следующий анализ проблемы.

Товарами украинского экспорта с древнерусских времен оставались воск и меха. Меха, скорее всего, были реэкспортированы с Московского государства через Киев, Луцк и Владимир. Это были дорогие соболиные и лисьи шкурки, или бобровые меха, которые также активно добывались на украинских землях ВКЛ, в том числе на Волыни. Например, во Владимире даже появилась потребность регулировать торговлю бобровыми мехами на городском рынке. Ведущее место среди товаров, что шли на экспорт в европейские страны с Волыни, на протяжении XV–XVI вв. принадлежало продукции лесоперерабатывающих промыслов, а также зерновой и животноводческой отрасли сельского хозяйства. Основными товарами лесоперерабатывающих промыслов были доски, так называемый ванчос, и щегловое дерево, буковые и дубовые клепки, которые служили для изготовления бочек для муки, соли, селедки, и васильки для бочек под пиво и вино. Одним из наиболее важных продуктов экспорта на Запад был поташ, который использовался для изготовления тканей, стекла, мыла. Вся эта продукция вывозилась в Европу транзитом через польский Гданск. Согласно польскому историку Р. Рыбарскому, лессовые товары украинского происхождения выходят на европейский рынок лишь с середины XVI в., а до этого времени преимущество имели товары польского происхождения (Rybarski R. Handel і polityka handlowa Polski w XVI stuleciu. Warszawa, 1958. T. 1. S. 49). Возможно, историк был в чем-то прав, исходя из того, что до середины XVI в. относительно украинских земель не сохранились таможенные книги, а разбросанный материал о торговле продукцией древесины не дает нам четкого представления об объемах такой торговли.

Объемы экспортируемых волынских товаров можно определить на основе опубликованных материалов влоцлавецких таможенных книг. Так, согласно им, в 1546 г. с Ковельских имений королевы Боны через Влоцлавецкую таможню прошли 18 комяг пеплу, в 1555 г. — 92 лашта (1 лашт — 120 пудов), в 1556 г. — 30, в 1557 г. — 408, в 1558 г. — 906, в 1560 г. — 533, в 1561 г. — 455, в 1568 г. — 669, в 1569 г. — 1755 лашта (Данные подаются по: Сидоренко О. Ф. Українські землі у міжнародній торгівлі (IX – середина XVII ст.). К., 1992. С. 156). Большими партиями вывозили со своих владений зерновые и продукцию древесины украинские князья и шляхтичи. Например, с владений кн. К. Острожского в 1557–1558 г. экспортировано через влоцлавецкую таможню 49 лаштов зерновых, 60 лаштов пепла, в 1568 г. — 162 лашта озимой пшеницы и 236 лаштов пепла, кн. Р. Сангушко в 1568 г. — 80 лаштов озимой пшеницы и 18 лаштов дегтя. Шляхтичи Борзобогатые-Красенские помимо продажи товаров из своих владений занимались посредничеством, о чем свидетельствуют объемы продаваемых ими товаров. Так, в 1555 г. на влоцлавецкой таможне зафиксирована продажа шляхтичами 838 лаштов зерновых, 92 лаштов пепла, 2 захцика (= местной копе) ванчоса и 5 лаштов дегтя, в 1557–1558 гг. — 488 лаштов зерновых и 485 лаштов пепла (Торгівля на Україні XIV – середина XVII ст. Волинь і Наддніпрянщина / Упор. В. М. Кравченко, Н. М. Яковенко. К., 1990. С. 162–165. № 126а).

В деревообделочном производстве были задействованы такие специальности как бондари, бочечники, гребенники, каретники, колесники, комяжные мастера, плотники, ситники, столяры, токари, шкатулочники, будники, дегтяри, дровосеки, пороховщики, селитряники, смольники, шафари поташных буд и др. Этот перечень, в частности, указывает на размах ресурса, использованного в процессе подготовки древесины к продаже.

В историографии отмечено, что торговые коммуникации Волынской земли были развиты на высоком уровне. Процесс формирования полной системы торговых коммуникаций на украинских землях ВКЛ длился от времен Киевской Руси и до начала XVII в. Торговые маршруты, по мнению специалистов, как правило, избирались не произвольно, а учитывая географические условия местности, причем водные транспортные пути всегда влияли на конфигурацию сухопутных. Последние в основном тяготели к речным водоразделам. Весомое влияние на эволюцию торговых коммуникаций оказало долговременное действие дорожного принуждения, складское право и таможенная система, которые в комплексе создавали главные регламентационные условия для ведения торговли (Берковський В. До історії стану та еволюції мережі торговельних шляхів Волинського воєводства у XVI – першій половині XVII ст. // ІІ Міжнародний науковий конгрес українських істориків «Українська історична наука на сучасному етапі розвитку». Кам’янець-Подільський, 17–18 вересня 2003 р. Доповіді та повідомлення. Кам’янець-Подільський; Київ; Острог, 2006. Т. 2. С. 395).

На изломе XV–XVI вв. произошли значительные изменения в одном из основных торговых регионов Украины — Волыни. Старые торговые пути, которые концентрировались вокруг Владимира, в связи с отходом Любомльской и Ратненской земель в состав Короны Польской, уже в начале XVI в. опускаются значительно южнее — до уровня Луцка. Последний, благодаря своему удачному географическому расположению и важному (центральному) экономическому и административному значению на Волыни, становится узловым пунктом, в котором переплетались два главных торговых направления: горизонтальное по линии Восток-Запад (Центральная Украина — Западная Европа) и вертикальное по линии Юг-Север (Крым — Московское государство). В целом от Луцка, по данным В. Берковского и Г. Боряка, в разных направлениях расходилось семь главных путей-гостинцев: на Торчин, Красное, Жидичин, Олику, Крупу, Буремль, Полонку, а также две добровольных дороги — на Степань и Черторыйск. Через Луцк проходил также удобный водный путь по р. Стыр. Во Владимире в связи с изменениями в политико-административном подчинении отдельных земель с конца XIV и к началу XVI в. состоялся определенный спад торговой активности, а в последующий период полностью обновился (Берковський В. До історії стану та еволюції мережі торговельних шляхів... С. 395; Он же. Деякі аспекти розвитку міжнародної торгівлі міста Володимира в кінці XIV – першій половині XVI ст. // Минуле і сучасне Волині та Полісся: Володимир-Волинський в історії України та Волині. Луцьк, 2004. С. 11; Боряк Г. В. Торговельні шляхи на Волині в першій половині XVI ст. // Велика Волинь. Луцьк, 1997. С. 168–170).

Сеть торговых коммуникаций на Волыни в силу исторических обстоятельств издавна была хорошо развита. Уже в конце XIV в. волынские купцы ездили торговать проторенными путями во Вроцлав, Магдебург, Лейпциг. Через Волынь проходило соединение Киевщины и Поднепровья с польскими землями, а также другими странами Центральной и Западной Европы. Из Киева на Волынь, согласно исследованиям В. Берковского, купцы добирались двумя главными гостинцами. Первый шел через Житомир—Чуднов—Романов—Мирополь на Полонную по так называемой Ивницкой дороге или Смоляному пути. Второй — через Житомир на Звягель, где в него вливался менее важный, межрегиональный гостинец из Овруча. Рядом с этими торговыми коммуникациями существовали еще два торговых гостинца: прямой воловий путь из Житомира к Острогу, и второй путь проходил в обход Житомира через Радомисль и Черников в направлении Звягеля (Берковський В. До історії стану та еволюції мережі торговельних шляхів... С. 396).

Исследователи указывают, что в направлении Луцка киевских купцов выводил торговый путь и через Звягель—Корець—Гощу—Ровно. В Ровно путь сообщался с торговым гостинцем из Острога. Прибыв в Луцк и уладив все вопросы, которые были связаны с функционированием здесь складского права, купеческие валки получали право двигаться дальше на запад торговыми путями по линии Торчин—Владимир—Хотячев—Черников вплоть к Грубешеву Белзкого воеводства и дальше землями Короны Польской в Люблин через Городило-Замостя. Через Торчин также следовало торговое направление на Ковель и Турийск. Именно здесь второй западный луцкий путь расходился в двух направлениях: на Ковель и на Люблин через Миляновичи—Мацеев—Любомль—Хелм (Берковський В. До історії стану та еволюції мережі торговельних шляхів... С. 396).

Активная роль в развитии торговли на украинских землях ВКЛ принадлежала и торговой сети гостинцев с севера на юг. Этим путем соединялись с Молдавией и Турцией Московское государство и этнически литовские земли. Им же в Корону Польскую добирались купцы и послы из Крыма. Во времена мира между ВКЛ и Московским государством оживлялись торговые отношения, и московские купцы достигали даже волынских городов, где вели свою торговлю.

Каменец-Подольский играл ключевую роль в южном торговом направлении Волыни. Через Владимир и Луцк в Каменец-Подольский шли транзитные пути из Польши и Литвы. В годы правления волынского князя Дмитрия-Любарта Владимир и Луцк пользуются правом склада на путях с запада в Крым. После вхождения Волыни в состав ВКЛ и наступления литовских войск на Крым южное направление международной торговли приобретает новую окраску. Транзитные торговые пути через Волынь становятся более выгодными для западных купцов, в основном из-за сокращения расстояния при доставке товаров. Волынские города в XV в. были также активно включены в транзитную торговлю, которая шла через Молдавию. Однако политика Польского королевства, направленная на разрыв путей древних экономических связей украинских земель с европейскими и овладение ими с помощью права склада, привела к относительному сужению товарооборота в Луцке и поднесению польского Люблина в противовес волынским городам (Сидоренко О. Ф. Українські землі у міжнародній торгівлі… С. 95, 100–102, 151–152).

Существовали и специальные дороги, связанные, в частности, с торговлей соли. Солевые трассы фигурируют в документах под названиями «прасольних» или «соляных» дорог, а пошлина, которая собиралась от вида такой торговли, — «соляная». Например, в 1528 г. Сигизмунд ІІ Старый приказывал луцким таможенникам через кн. К. Острожского не запрещать двигаться старыми соляными дорогами купцам, которые направлялись в Дубно и Острог, а также собирать с них соляную пошлину. Таким образом, великий князь литовский протежировал купцам, которые торговали солью на Волыни.

Роль важных водных трасс на Волыни играли р. Стыр и р. Горынь (РГАДА. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 48. Л. 75–75 об.). Например, с помощью р. Стыр волынские города сообщались с белорусскими землями ВКЛ, в частности с Пинском, а р. Припять соединяла волынских купцов с Надднепрянщиной, в частности с Киевом (Торгівля на Україні… С. 73).

Торговый потенциал региона определяла и развитость городов и местечек, которые были очагами внутренней торговли, часто определяющей объемы внешнеторговых операций. В середине XVI в. на Волыни насчитывалось 1 крупный, 14 средних и 17 малых городов, а также 89 местечек (Подсчитано: Сас П. М. Феодальные города Украины в конце XV – 60-х годах XVI в. К., 1989. С. 212–215).

Таким образом, торгово-коммуникационная система Волыни удовлетворяла требованиям как местного, так и внешнего рынка, содействовала активному развитию товарных отношений.

Боднарюк Б. М. К вопросу об участии молдавского отряда в битве при Грюнвальде 1410 г. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 46–50.

Б. М. Боднарюк

К вопросу об участии молдавского отряда в битве при Грюнвальде 1410 г.

Одним из малоизученных аспектов Грюнвальдской битвы 1410 г. остается вопрос об участии в ней на стороне Польши отряда из Молдавии. Историография проблемы, как известно, и на сегодняшний день не дала однозначного ответа, тем самым сохраняя ее научную актуальность для дальнейшего изучения. Обзор публикаций по выделенной теме позволяет констатировать исследовательский интерес к ней среди ученых еще с конца ХІХ в. Естественно, что приоритет в комментировании и трактовке соответствующих источников долгое время сохранялся за немецкими, польскими и румынскими историками.

Однако именно они в силу ряда объективных причин, связанных в большинстве случаев с противоречивыми или неточными данными самих источников, вопрос о молдавском отряде перенесли в дискуссионное русло. Необходимо также отметить, что полемика продолжается и в наше время, акцентируясь вокруг нескольких принципиальных моментов: этнического состава отряда, места (территории или региона), где именно он формировался, численности, наконец, принимал ли этот отряд из Молдавии непосредственное участие в самой битве.

Исходя из вышесказанного, сделаем попытку еще раз коротко проанализировать и подытожить точки зрения, мнения и выводы специалистов, в первую очередь румынских (поскольку они менее известны российским ученым), которые в той или иной мере касались обозначенной проблемы.

Румынская историография, достаточно обширная и интересная, характеризуется в большинстве случаев доминирующей тенденцией: она рассматривает молдавский отряд в этническом плане как исключительно румынский (волошский) контингент, набранный на «землях Румынии». При этом необходимо учитывать, что часть румынских историков вообще ставит под сомнение сам факт существования такого отряда или отрицает его непосредственное участие в битве. Как подчеркивает Ш. Штефэнеску в своей статье «Участие румын в битве под Грюнвальдом», в историографии «по этому поводу и в наше время есть много разных противоречивых мнений и точек зрения» (Ştefănescu Ş. Participarea Romînilor la lupa de la Grünwald (15 iulie 1410) // Studii. Revistă de istorie, 1961. № 1 (anul 14). P. 12).

В одном из первых комплексных исследований, посвященных эпохе правления молдавского господаря Александра Доброго (1411–1433) (монография вышла на французском языке в 1882 г.), его авторы, Э. Пикот и Г. Бенджеску, анализируя средневековые немецкие хроники, опубликованные в 3-м и частично в 4-м томе «Scriptores rerum prussicarum», впервые констатировали участие «в объединенном антиорденском войске контингента молдавских воинов» (Picot E., Bengesco G. Alexandre le Bon. Prince de Moldavie 1411–1433. Vienne, 1882. P. 6–8). Это утверждение в дальнейшем усилили своим научным авторитетом такие классики румынской исторической мысли ХХ в. как А. Ксенопол (Xenopol A. D. Istoria Romînilor din Dacia Traiană. Bucureşti, 1934. Vol. III. P. 126–127), И. Урсу (Ursu I. Relaţiile Moldovei cu Polonia pînă la moartea lui Ştefăn cel Mare. Piatra Neamţ, 1900. P. 37), И. Миня. Последний, например, писал, что в битве при Грюнвальде «тела поляков лежали рядом с погибшими воинами из молдавского отряда» (Minea I. Principatele romîne şi politica orientală a impăratului Sigismund. Note istorice. Bucureşti, 1919. P. 125).

Тем не менее, самый известный и авторитетный румынский историк прошлого века, Н. Йорга, в итоге поставил под сомнение уже успевший стать «аксиомным» факт участия отряда из Молдавии в Грюнвальдской битве. В своей ранней (за 1921 г.) работе «Поляки и румыны» Йорга несколько завуалировано отмечает, что Польша получила от Молдавии в 1410 г. «помощь в той самой тяжелой войне» (Iorga N. Polonais et Roumains. Relation politiques, economiques et culturales. Bucureşti, 1921. P. 9); какую именно «помощь» получили поляки — автор не конкретизировал. Спустя почти шестнадцать лет (1937 г.) Н. Йорга в многотомной фундаментальной работе «История румын» высказался с диаметрально противоположной позиции. В третьем томе своего исследования он безапелляционно резюмировал: «Поляки не использовали в битве с Тевтонским орденом, разбитым у Танненберга в 1410 году, молдавский отряд, который фигурирует, но несколько позже, в 1422 году, под Мариенбургом» (Iorga N. Istoria Romînilor. Bucureşti, 1937. Vol. III. Ctitorii. P. 327).

Такой неожиданный и провокационный вывод Йорги активизировал исследовательский азарт у многих историков. Первым, кто ему возразил (правда без соответствующей логической аргументации), был К. Караджа (Karadja C. I. Delegaţii din ţara noastră la conciliul din Constanţa (în Baden) în anul 1415. Extras din Acad. Rom. Mem. Secţ. ist. Seria III. T. VII. Mem. 2., 1926–1927. P. 15). Патриотическую позицию Караджи поддержал другой классик румынской исторической науки — К. Джуреску. «Победа при Танненберге в 1410 году, — писал он, — в определенной мере была одержана также благодаря отряду, направленному в виде помощи господарем Молдавии» (Giurescu G. G. Istoria Romînilor. Bucureşti, 1946. Vol. I. P. 505).

К ним присоединился и К. Раковица. Предложенные этим ученым гипотетические доказательства сводятся к следующему логическому построению: «Информацию о том, что Александр (Добрый. — Б. Б.) посылает отряд солдат в 1410 году против тевтонцев, под Танненберг, я не обнаружил. Тем не менее, представляется возможным, что это было на самом деле, поскольку согласно договору от 1404 года, возобновленному в 1407 году, Александр взял на себя обязательство предоставить помощь против всех врагов Польши безоговорочно; и как только в 1410 году Польша мобилизировала свои военные силы — и польские, и литовские, и точно также это сделали ее вассальные правительства — руссы, татары, — скорей всего, следуя их примеру, тут (под Грюнвальдом. — Б. Б.) были и солдаты Александра» (Racoviţă C. Inceputurile suzeranităţii polone asupra Moldovei (1387–1432) // Revista istorică romînă, 1940. № 10. P. 286).

Но свои критические соображения и достаточно мотивированные возражения по поводу данной острой дискуссии высказал не менее маститый румынский историк середины ХХ в. — П. Панаитеску. Он высказался следующим образом: «Присутствие молдаван в битве под Грюнвальдом, с учетом всех противоречивых аспектов, комментариев и высказанных предположений, так и не удалось доказать до конца; оно (присутствие. — Б. Б.) не подтверждается серьезными источниками» (Panaitescu P. P. Lupta comună a Moldovei şi Poloniei împotriva cavalerilor teutoni // Romano-slavica, 1952. Vol. IV. P. 228). В своих источниковедческих рассуждениях П. Панаитеску подвергает сомнению и отрицает объективность и достоверность тех немецких хроник из «Scriptores rerum prussicarum», расплывчатые данные из которых (в хрониках молдаване упоминаются только в польско-литовском лагере; их пребывание там немецкими хронистами не объясняется) стали основой для утверждений, выдвинутых в конце ХІХ в. уже упомянутыми Э. Пикотом и Г. Бенджеску.

Панаитеску считает, что средневековые хронисты из Германии умышленно «дописали» до десятка европейских этносов как участников битвы, чтоб хоть как-то оправдать сокрушительное поражение Ордена. В связи с этим исследователь конкретизирует свою мысль: «Если верить хронистам, Владислав Ягелло и Витольд сумели поднять против тевтонцев гигантский потоп врагов. Однако не только численность воинов вызывает сомнение, но и состав войска антиорденской коалиции. Прусские хроники описывают крестоносных рыцарей в роли защитников католической веры, окруженных в центре Европы язычниками и схизматиками, а именно — турками, которые неизвестно что искали в Пруссии, дикарями-татарами, вероотступниками руссами и молдаванами. И все же ни в одной прусской хронике молдаване не упоминаются как непосредственные участники битвы под Грюнвальдом… Они фигурируют лишь в одном анонимном сообщении (находились до битвы в польско-литовском лагере. — Б. Б.), которое требует тщательного исторического анализа. Кроме прусских хроник, ни в одном источнике не упоминается присутствие молдавского отряда при Грюнвальде» (Panaitescu P. P. Lupta comună a Moldovei şi Poloniei împotriva cavalerilor teutoni… P. 229).

Кроме того, П. Панаитеску свой вывод аргументирует следующим образом: «Политическое окружение (Молдавского княжества. — Б. Б.) подобного участия не допустило бы. Достаточно вспомнить, что в то время Сигизмунд Люксембургский, король Венгрии, опасный сосед Молдавии, поддерживал тевтонских рыцарей, с которыми был в союзе. Исходя из данной ситуации, элементарное политическое предвидение диктовало Александру Доброму не посылать солдат в Пруссию, чтобы лишний раз не дразнить в связи с этим могучего короля Венгрии и Германии» (Panaitescu P. P. Lupta comună a Moldovei şi Poloniei împotriva cavalerilor teutoni… P. 229).

Упомянутый выше Ш. Штефэнеску, используя данные, почерпнутые им из архива Тевтонского ордена и не известные до того румынским специалистам, категорически отрицает мнение П. Панаитеску (Ştefănescu Ş. Participarea Romînilor la lupa de la Grünwald… P. 15–20). В своих умозаключениях Штефэнеску ориентируется исключительно на известную (классическую) польскую и немецкую историографию второй половины ХIХ – середины ХХ в. (работы А. Яблоновского, А. Прочаски, П. Тумлера, А. Чоловского, С. Кучинского, М. Бискупа), которая считает участие военного отряда из Молдавии в Грюнвальдской битве доказанным фактом.

На этой позиции стоят и украинские историки, А. Масан и А. Федорук, которые в основательной статье «Русско-молдавский отряд в битве под Грюнвальдом (из истории международных связей населения Буковины в начале ХV в.)» выдвигают интересную идею: они склоняются к тому, что молдавский отряд формировался на территории Шипенской земли (в дальнейшем, как известно, она получила название «Буковина»), которая в начале ХV в. входила в состав Молдавского княжества (Масан О., Федорук А. Русько-молдавський загін в битві під Грюнвальдом (з історії міжнародних зв’язків населення Буковини на початку ХV ст.) // Питання стародавньої та середньовічної історії, археології й етнології. Чернівці: Прут, 2003. Т. 2 (16). С. 59–68). Кроме того, в отряде были, по утверждению авторов, не только молдаване, но и руссы (т. е. восточные славяне), автохтоны Днестровско-Прутского междуречья (Масан О., Федорук А. Русько-молдавський загін в битві під Грюнвальдом… С. 62).

Обобщая данный историографический обзор, есть основания считать, что вопрос о молдавском отряде в войне 1409–1411 гг. по многим аспектам остается открытым для дальнейшего изучения.

Ващук Д. П. Пограничные конфликты и способы их решения в Великом княжестве Литовском // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 50–52.

Д. П. Ващук

Пограничные конфликты и способы их решения

в Великом княжестве Литовском

Полиэтнический состав Великого княжества Литовского стал причиной интересного феномена в отрасли права: каждая земля до издания Первого Литовского Статута имела свой «кодекс законов» — уставные грамоты, нормы которых действовали исключительно в пределах конкретной земли. В то же время существовала большая вероятность возможных правовых конфликтов между жителями как отдельных областей, так и разных государств. Именно этот аспект и будет рассмотрен ниже.

Например, в одном из документов мы видим механизм решения конфликтных ситуаций между подданными Короны Польской и Великого княжества Литовского. Специальным листом от 9 апреля 1523 г. великий князь литовский Сигизмунд I Старый обязывал троцкого воеводу, брацлавского и винницкого старосту, князя Константина Ивановича Острожского: «…абы твоя милость выехалъ с паны Коруны Полское на поправене границ межы земли Волынское и Коруны Полскою, и тежъ о кгвалты и кривды с обу сторон подданных наших (курсив наш. — Д. В.)».

Далее в документе указывался поименный состав судей из числа панов рад Короны Польской, утвержденных на вальном сейме в Кракове, «которые мают там комисарми з Лядское земли бытии». Кроме этого, великий князь литовский устанавливал срок прибытия — «по святои Троицы в понеделок» (1 июня 1523 г.) и давал конкретные указания К. Острожскому. Во-первых, князь должен был оповестить всех жителей Волынской земли, у которых были спорные вопросы с подданными Короны Польской, о сроке прибытия на суд; кроме этого, каждый из них обязывался знать «которым бы обычаем мели правовати». Во-вторых, троцкий воевода составлял полный список таких людей с исками и передавал утвержденным судьям, чтобы «на тот рок в тот час на границы поставили». В-третьих, судьи рассматривали представленные документы, выбирали тех, чьи дела будут решаться в суде, и передавали список К. Острожскому. Тот, после этого, «на тот же рок тых подданых нашых там казал поставити». В-четвертых, «и какъ твоя милость (К. Острожский. — Д. В.) тамъ выедешъ, и твоя бы милость рачылъ, с паны Короны Полское весполок ся згодившы, в каждом повете тыи границы на обе стороны поправити по старому, и о всяки кривды подданных нашыхъ досмотрети и справедливость чынити, какъ бы на обе стороны подданным нашымъ кривды не было» (Lietovos Metrika. Knyga Nr 11. (1518–1523): Užrašymų knyga 11 / Parengė A. Dubonis. Vilnius, 1997. P. 144–145).

Таким образом, мы видим четкое функционирование правового механизма решения спорных вопросов между подданными разных государств. Отметим также, что в 1523 г. еще не было общегосударственного сборника законов (Первый Литовский Статут начал функционировать только с сентября 1529 г.). Поэтому ссылки на «старину» или «обычай» вполне уместны, особенно если принять во внимание то, что в уставной грамоте Волынской земли нет нормы, которая бы регулировала решение подобных дел. В этом отношении интересным является тот момент, что жителям Волыни нужно было написать, «которым бы обычаем мели правовати». То есть речь идет о том, что в иске четко указывались не только правонарушения, но и законные способы их решения, а именно «обычай».

Пограничные конфликты возникали не только между подданными разных государств, но и между жителями разных областей и поветов ВКЛ. В первую очередь это связано с так называемыми «наездами». Рассмотрим один из многочисленных примеров. В листе великого князя литовского Сигизмунда Августа от 19 октября 1547 г., адресованном новгородскому воеводе, старосте берестейскому, державцу вилнискому, остринскому и кнышинскому, пану Александру Ивановичу Ходкевичу, указывалась жалоба князя Ивана Васильевича Полубенского о том, что великокняжеские подданные, берестейские земяне Станислав Войтехович, а Мацей Стоцкий, Авкгуштын Глебовский Хмелевцы, перейдя границу его именья Ополья, «земли его власные того именья на колкодесят бочок кгвалтовне забрали и розробили, и некоторые дей с них на тых же землях домы поселили, яко ж дей и тых часовъ наехавши моцно кгвалтомъ во власной пущи его того именя дву ч(е)л(о)в(е)ков его на ймя Костяня а Сидора до смерти забили». В связи с этим господарь приказывал А. Ходкевичу вызвать к себе этих земян и вместе с князем И. Полубенским решить это дело «подле речи справедливое и обычая права статуту земского» (Archiwum Glówne Akt Dawnych w Warszawe. Archiwum Radziwiłłόw. Dz. III. Sygn. 1. K. 2).

Таким образом, решение по этому делу принималось в соответствии с нормами Первого Литовского Статута. В частности, в Разделе VII Статье I указывалось, что в случае умышленного наезда на именье для виновного следовало единственное наказание — смертная казнь. При этом не имело значения, совершалось ли убийство или люди получали ранения. Следующая статья регулировала процесс определения виновного в совершенном наезде. Потерпевшая сторона сразу после преступления оповещала окрестных соседей о случившемся. Для этого брала с собой вижа с господарского уряда, показывала причиненные убытки, а также предъявляла следы насилия, раны или убитого, если убийство имело место быть. В случае непризнания обвиняемым содеянного, пострадавшие с помощью соседей и вижа доказывали вину, принося присягу. После этого «тот, кто наехал, вжо мает горло тратити, яко кгвалтовник» (Pirmasis Lietuvos Statutas. Tekstai senąja baltaruių, lotynų ir senąja lenkų kalbomis. Pirma dalis. Vilnius, 1991. P. 194–196). Как видим, наказание за «наезд» предусматривалось более чем суровое. Но, как свидетельствуют исследования, реальность наказания не была столь жестокой. Виновные, как правило, ограничивались денежным штрафом, а часто дело вообще решалось полюбовно, то есть без судебного разбирательства (Блануца А. Соціально-станова зумовленість шляхетських наїздів на Волині у другій половині XVI ст. // Український історичний журнал. 2003. № 4. С. 103–111).

Таким образом, проблема пограничных конфликтов имеет очень разнообразный характер. Здесь мы ограничились только двумя яркими примерами, которые, во-первых, относятся к разным периодам — до и после издания Первого Литовского Статута, а во-вторых, имеют разную территориальную принадлежность. Продуктивность последующих исследований сможет более подробно определить состав участников, характер конфликтов, способы, процедуру их решений и т. п.

Ващук Д. П. Пограничные конфликты и способы их решения в Великом княжестве Литовском // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 50–52.

Виноградов А. В. Посольский обычай в русско-крымских отношениях второй половины XVI в. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 53–57.

А. В. Виноградов

Посольский обычай в русско-крымских отношениях второй половины XVI в.

I. Понятие «посольский обычай» в русской посольской документации с Крымом во второй половине XVI в.

Понятие «Посольский обычай» встречается прежде всего в «наказах» и «накахных памятях» русским дипломатическим представителям в Крыму, а также в «наказах» должностным лицам (прежде всего приставам), встречающих прибываюших в Русское государство крымских дипломатических представителей, прежде всего в плане возникновения конфликтных ситуаций.

II. Особенности «посольского обычая» в русско-крымских отношениях

Особенности «посольского обычая» в русско-крымских отношениях определялись как общими чертами дипломатических отношений Москвы с тюрко-татарскими государствами, возникшими после распада Золотой орды, так и спецефическими особенностями Крымского ханства. К ним относились:

— Двойственность статуса крымских ханов как вассалов османских султанов (понятие «крымский царь, вольный человек»).

— Институт «поминок». Его трактовка крымскими ханами как знак правопреемственности ханства с Золотой Ордой. Основной проблемой является в данном случае соотношение понятий «поминок» и «выхода», и «поминок» и «жалования».

— Институт «амиатства» и «службы» как отражение роли крымской знати в дипломатических «ссылках» с Москвой.

— Элементы «посольского обычая» в Крыму, связанные с ордынскими приемами послов покоренных ими стран («посошная дань»).

— Осуществление дипломатических связей параллельно с набегами и крупномасштабными походами. При отходе крымцев дипломатические представители посылались ханом в 1571 и 1572 гг. с «мотивацией» совершенного нападения и предъявления требований в случе его успеха.

— Осуществление русскими и крымскими дипломатическими представителями во время своих миссий выкупа и осуществления «полонянников».

III. Основные черты «посольского обычая»

Складывание «посольского обычая» в русско-крымских дипломатических связях начинается с 90-х гг. XV в. К 50-м гг. XVI в. основные формы уже устанавливаются.

В ходе русско-крымских дипломатических связей вырабатываются следущие элементы «посольского обычая»:

— Статус русских и крымских дипломатических представителей («большой посол», гонец с полномочиями посланника, простой гонец).

— Многочисленность крымских гонцов, направляемых не только ханом и «царевичами» и «царицами», но и знатью.

— Порядок обмена посланиями между крымским ханом и московскими государями.

— Порядок разработки и утверждения (ратификации) двустронних договоров, к которым относились:

а) предварительная присяга (принесение шерти) крымскими послами в Москве;

б) принесение шерти крымскими ханами в присутствии московских послов в Крыму;

в) «крестоцелование» московских государей в присутствии крымских послов в Москве.

— Порядок следования дипломатических представителей, включавший в себя следующие компоненты:

а) русские и крымские гонцы всегда двигались вместе;

б) об «отпуске» посольств требовалось заранее уведомить противную сторону;

в) размен дипломатических представителей осуществлялся в строго определенном месте;

г) «большие посольства» при следовании по «дикой степи» сопровождались военным эскортом (русский следовал до Донца).

— Порядок приема крымских дипломатических представителей в Москве, включавший в себя:

а) иерархию крымских дипломатических преставителей при получении «корма»;

б) обеспечение безопасности — требования крымцами встречи с ранее прибывшими и задержанными «на Москве» крымскими гонцами и послами;

в) порядок аудиенции у государя в строгой иерархии крымских дипломатических представителей от хана, его семьи и от знати, при обязательном присутствии ранее прибывших и задержанных крымских дипломатов;

г) требование крымцами «отпуска» только после отпускной аудиенции;

д) требование крымцами объяснения причин задержания «на Москве» и извещения об этом хана;

е) «расспросы» гонцов посольскими дьяками как форма дипломатических переговоров;

ж) возможность «конфеденциальных аудиенций» для изложения «тайных дел» (с И. М. Висковатым, А. Я. Щелкаловым, в дальнейшем — с Б. Н. Годуновым);

— Порядок приема русских дипломатических представителей в Крыму, включавший в себя:

а) вручение «поминок» хану только на аудиенции;

б) отказ от аудиенции в случае одновременной аудиенции с послами Польско-Литовского государства;

в) отказ от аудиенции в случае принудительного изымания «поминок»;

г) обеспечение безопасности — размещение с ранее прибывшими русскими гонцами только на территории Яшовского предместья Бахчирая.

IV. Общие черты и отличия в «посольском обычае» русско-крымских и польско-литовско-крымских дипломатических связях

Общие черты: «Поминки» и «упоминки»; заключение и ратификация договоров; совместное следование дипломатических представителей; «посольские съезды».

Отличия: роль Порты как гаранта крымско-польско-литовских договоров; участие османских дипломатических представителей в крымско-польско-литовских переговорах; демаршы польско-литовской дипломатии в Стамбуле и обращения крымских ханов к султану как сюзерену Крыма в периоды обострения отношений; совместное прибытие османских и крымских посольств в Речь Посполитую в период «династического кризиса».

V. Практика осуществления русско-крымских дипломатических связей и «посольский обычай»

Обеими сторонами практиковались следующие действия, фактически нарушавшие нормы «посольского обычая»:

— Задержание дипломатических представителей на неопределенный срок.

— «Выбивание» посольств без отпускной аудиенции.

— Отказ принимать дипломатических представителей с последующей изоляцией вне столицы (в Крыму при этом практиковалось принудительное изъятие «поминок»).

При дипломатических «ссылках» широкое распространение имели «форс-мажорные» (неординарные ситуации).

При следовании к месту назначения:

— Встреча русскими гонцами крымских ханов или «царевичей», направляющихся в набег на Русское государство, с принудительным изъятием «поминок».

— Нападение на русских и крымских дипломатических представителей приднепровских казаков.

— Нападение на русских и крымских дипломатических представителей в моменты междоусобных конфликтов в Крыму.

При нахождении русских дипломатических представителей в Крыму:

— Принудительная изоляция, связанная с крупным военным предприятием антирусской направленности (астраханская экспедиция 1569 г., походы 1571, 1572 и 1591 гг.).

— Угроза истребления в условиях смены власти, т. е. смерти или свержения правящего хана (особенно в период т. н. «династического кризиса» 1577–1588 гг.).

При нахождении крымских дипломатических представителей на территории Русского государства:

— Отказ от отпуска крымских дипломатических представителей по просьбе представителей крымской эмиграции в периоды «династических кризисов», особенно в 80-х гг.

— Принудительная изоляция, связанная с военным предприятием, направленным против Крыма (1576 г.).

VI. Эволюция «посольского обычая» во второй половине XVI в.

— Складывание традиции направления вместе с «официальными» дипломатическими представителями «неофициальных эмиссаров» с «тайными делами».

— Складывание традиции особых аудиенций неофициальных эмиссаров у Б. Ф. Годунова.

— Складывание «Посольских съездов», которые трансформировались из посольских разменов к 80-м гг. «Посольские съезды» предусматривали переговорами между эмиссарами двух сторон, сопровождавшими отправляемые посольства. К 90-м гг. получила распространение практика принесения т. н. «предварительной шерти» крымскими эмиссарами.

— Складывание «коллективного амиатства». Происходит трансформация наследственного «амиатства», принадлежащего роду Сулешевых, в «коллективное амиатство» т. н. «московской партии».

— Складывание обычая организации «очных ставок» крымских дипломатов и эмигрантов из числа знати с целью их добровольного возвращения в Крым. С «династического кризиса» 1577–1588 гг. начинается формирование политической эмиграции крымской знати в Русском государстве. «Невозвращенцы» появляются даже среди крымских послов в Москве.

Осуществление одновременных посольских приемов представителей законных и «альтернативных» крымских ханов в период династического кризиса 1577–1588 гг.

— Осуществление отпуска в Крым представителей семей «альтернативных» крымских ханов и претендентов на престол вместе с частью поддерживающих их представителей крымской знати, как правило, совмещенных с «посольскими съездами».

Возгрин В. Е. Богдан Хмельницкий и Ислам-Гирей — связи личные и политические // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 57–61.

В. Е. Возгрин

Богдан Хмельницкий и Ислам-Гирей связи личные и политические

Крымский хан Ислам-Гирей III (1644–1654), в целом, продолжал политику своих предшественников. Она заключалась в создании равновесия сил в Восточной Европе. Этот баланс Бахчисарай поддерживал по мере сил, время от времени сотрудничая с Речью Посполитой или Московским государством — в зависимости от того, какая из названных держав оказывалась в угрожаемом положении: он считал выгодным поддерживать слабейшего, чтобы не оказаться лицом к лицу с еще более окрепшим победителем.

Для свободного проведения этой политики требовалась минимизация вмешательства в нее Порты. Поэтому Ислам-Гирей, воспользовавшись ослаблением верховной власти в Турции, в конце 1640-х гг. пытался решить и эту задачу. Но ханство, оставаясь сравнительно небольшим государством и соседствуя с более мощными державами, нуждалось при этом в союзниках. Ими могли стать украинские казаки. С ними крымские татары не только воевали, но и имели на протяжении длительных периодов дружеские и даже союзные отношения, сражаясь с тем или иным общим противником. Обстановка благоприятствовала новому сближению. Ислам-Гирей знал об очередном восстании украинцев против поляков, в ходе которого заметную роль играл Б. Хмельницкий.

То, что казаки Запорожья и Гетманщины опасались поглощения Москвой и нередко враждовали с ней, также не могло не импонировать крымским татарам, ощущавшим постоянную угрозу с севера. Поэтому, когда в 1646 г. начались запорожско-крымские переговоры, то на них было выработано соглашение, правда, касавшееся не Москвы, а Польши, где уже готовился поход на Украину, для усмирения запорожцев. Крымские участники переговоров обещали помочь казакам, как только выступит польское войско. Кроме того, казаки надеялись, что в результате совместного военного выступления перекопский бей Тогай Ширин поможет им получить независимость от польских магнатов. Важнейшей причиной ухудшения политического положения, как казачества, так и крымцев, было сближение Речи Посполитой с Московским государством, что должно было значительно усилить этих бывших соперников. Но если казачеству это несло лишь экономическое угнетение, то Крыму грозила опасность соединенной польско-московской экспансии, репрессий и территориальных захватов.

Именно поэтому весной 1648 г. Б. Хмельницкий прибыл в Крым, где впервые встретился с Ислам-Гиреем. Владея крымскотатарским языком, он произнес перед членами дивана речь, в которой просил у хана помощи против поляков и оказания покровительства для Сечи, изъявляя готовность сражаться в дальнейшем заодно с мусульманами. Позже, уже после отъезда казаков, выяснилось, что не только хан, близко сошедшийся с Б. Хмельницким, но и влиятельные члены ханского дивана целиком согласны с доводами украинских дипломатов. Тогда же, в 1648 г., был заключен крымско-украинский союз, предназначенный прежде всего для взаимной помощи, хотя касался он и иных сфер взаимных контактов. Весной 1648 г. хан послал на Украину войско Тогая Ширина, которое уже в мае сражалось бок о бок с сечевиками против поляков. Затем, когда в войско прибыл сам хан, его встречи с Б. Хмельницким стали частыми и продолжительными.

Когда в Стамбуле стало известно о боевых действиях крымцев, султан направил в Бахчисарай запрет на такие самовольные действия. Однако это повеление было ханом проигнорировано. Не обратил Гирей внимания и на приказ Ибрагима I немедленно привести крымское войско в Стамбул, откуда его планировалось перебросить к Мальте. Османы в ту пору вели борьбу с венецианцами за обладание островом, причем неудачно — к началу лета Стамбул был блокирован противником с суши и моря. Следует отметить, что принимая решение об отказе выступить, хан снова заручился единогласной поддержкой дивана; сыграло роль и нежелание крымского войска отправляться за море в крайне опасной для ханства ситуации.

Вместо этого уже 30 августа на помощь казакам Б. Хмельницкого выступили новые конные отряды крымцев во главе с калгой и нуреддином, которые участвовали в сражениях с королевскими войсками на протяжении нескольких месяцев. Между тем в Стамбуле сменилась верховная власть и ее позиция. Новый султан, Мехмед IV, разрешил Ислам-Гирею бороться с поляками. Он был вынужден считаться с энергичной политикой независимого хана, который в союзе с казачеством вполне мог противостоять армии турок, в ту пору раздираемой внутренними конфликтами. Для крымско-казацкого союза открывались широкие перспективы, но случилось неожиданное: в начале 1649 г. Б. Хмельницкий начинает в Переяславле переговоры с царскими посланцами, предлагая перейти со всем казачеством «под царскую руку». Цель этой инициативы гетмана была проста — обеспечить себе максимальную поддержку против Польши со стороны как северного, так и крымского соседей.

Впрочем, это еще не означало разрыва Б. Хмельницкого с ханом. И по просьбе гетмана в мае–июле 1649 г. крупное крымское войско выдвинулось на территорию Левобережья. Здесь крымцы соединились с казаками, а затем нанесли удар по коронной армии, руководимой королем Яном-Казимиром. В итоге под Зборовом коронная армия потерпела страшное поражение, а остатки ее были окружены. Яну-Казимиру не оставалось ничего иного, кроме переговоров, которые он немедленно начал с Ислам-Гиреем. Б. Хмельницкий для этого не подходил — под Зборовом он признал свою второстепенную роль как в походе, так и в крымско-казацком политическом союзе. Согласно договору, король должен был выплатить хану 400 000 талеров контрибуции и возобновить выплату ежегодной дани в размере 90 000 талеров. Он обязался погасить и недоимки по дарам-поминкам хану, калге и нуреддину.

На следующий день завершились и польско-запорожские переговоры, в которых хан играл роль арбитра. Условия второй части Зборовского договора ущемляли права и свободы казачества и украинского крестьянства. Число реестровых казаков определялось в 40 000; все непопавшие в реестры крестьяне возвращались в положение крепостных у помещиков-поляков. Новые права даровались лишь Киевскому, Брацлавскому и Черниговскому воеводствам, откуда удалялись польские войска, а все должности предоставлялись православным. В этой тяжелой для гетмана ситуации Крым стал его единственным союзником, готовым поддержать казачество всеми средствами.

Но Ислам-Гирей склонял гетмана к опоре и на Порту, имея в виду создание федеративной державы, в которой Крым и Гетманщина с Сечью сохранили бы автономию от Турции, но могли бы рассчитывать на безусловную поддержку турецкой армии в случае новых попыток поляков или русских лишить казаков или крымцев их свобод и земель. Этот план одобрил Б. Хмельницкий, и даже сделал некоторые шаги к его осуществлению; взамен в 1650 г. султан прислал ему почетные дары, обычно означавшие принятие под османское покровительство. А именно: саблю, знамя с изображением полумесяца, знак власти — булаву и грамоту, в которой признавалась власть гетмана над всей Украиной. Гетман с благодарностью принял эти мусульманские символы власти: он не особенно скрывал своей приверженности исламу — возможно, не только чисто эстетической (известно, что он участвовал в совместных намазах с Ислам-Гиреем и даже читал по-арабски Коран). Другое дело, что союзно-подданнические переговоры не привели к желанной цели, но своей роли они не могли не сыграть, причем прежде всего в добрых отношениях гетмана и хана.

Шесть лет длился союз Ислам-Гирея с Хмельницким, шесть лет крымские татары и украинцы вместе и порознь ходили на Польшу и громили шляхетские владения на Правобережной Украине. Примером может служить знаменитая победа, которую казацко-татарское войско одержало под Желтыми Водами в мае 1648 г. Верный договору, гетман передал после битвы огромный полон татарам, а хану — обоих гетманов королевского войска, попавших в плен.

Но в 1653 г. гетман по ряду причин окончательно решает сблизиться с Москвой и начинает переговоры с ней в тайне от хана, войско которого и в этом году помогало казакам отбиваться от Яна Казимира, в марте месяце снова поведшего свои войска на Украину. В то же время Алексей Михайлович, к которому гетман обратился за помощью, отказал в ней, ограничившись лишь призывом к полякам сохранять мир на Украине. Но и это было сделано лишь из опасения, что Б. Хмельницкий примет решение ухода под защиту и покровительство Порты.

Помогая гетману, Ислам-Гирей был далеко не легковерен, чувствуя, как меняется политический климат в чигиринской резиденции. Он, с другой стороны, понимал слабость положения Гетманщины, угроза независимости которой со стороны Польши (да и Москвы тоже) в очередной раз становилась реальностью. Поэтому хан предлагал гетману все, что было в его распоряжении — помощь войском и укрытие для казаков на своих заперекопских просторах, причем на любой срок, пока минет московско-польская угроза.

Контакты (письменные) хана с гетманом не прервались и после заключения Переяславского договора 1654 г. Гирей предлагал Б. Хмельницкому разорвать этот договор, снова обещая помощь в случае нужды. Очевидно, татарин считал Переяславское соглашение вынужденным для гетмана, не постигая смысла происходившего на Левобережье: Гетманщина на глазах теряла независимость, туда уже двинулись московские войска, предназначенные для гарнизонной службы.

А когда эти инициативы Бахчисарая были отвергнуты, для Крыма остался единственный выход. Поскольку усиление Москвы в результате Переяславля нарушало выгодное для Крыма равновесие сил в Восточной Европе, он пошел на сближение с Речью Посполитой. Переговоры 1654 г. крымских татар с поляками, также опасавшимися новой мощи восточного соседа, завершились пактом о дружбе, ненападении и взаимопомощи. Этот договор подписал уже новый хан, Мехмед-Гирей IV (1654–1666), так как Ислам-Гирей умер 10 июля 1654 г. Эту смерть можно рассматривать как знаковое событие: она завершила собой многовековую историю пестрых и неоднозначных отношений Крымского ханства со свободной казацкой республикой.

Возгрин В. Е. Украинско-крымские отношения в 1654–1667 гг. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 61–65.

В. Е. Возгрин

Украинско-крымские отношения в 1654–1667 гг.

В 1654 г. был заключен крымско-польский договор о дружбе, ненападении и взаимопомощи. Этот пакт был выгоден Бахчисараю, получившему союзника, но еще более — ослабевшей по ряду причин Польше. Притом немалую надежду на успех сулили и вспыхнувшие в ту пору конфликты между украинскими казаками и Москвой, к которым был небеспричастен и сам Б. Хмельницкий. Этот договор был закономерен, отразив естественную реакцию Крыма на резкую перемену равновесия польских и московских сил. Теперь Москве пришлось отменить уже готовые планы массированного вторжения в Малую Польшу и Литву.

В ответ Алексей Михайлович решил прервать мирные отношения с Крымом и стал готовить поход. В нем должны были участвовать, кроме стрельцов, калмыки и донские казаки. Впрочем, вторжения не последовало из-за чумы, поразившей Астрахань и Украину. Тем не менее, летом 1655 г. несколько десятков чаек и стругов с более чем 2000 запорожских и донских казаков на борту прорвались в Азовское и Черное моря, после чего началось опустошение прибрежных деревень. Ханская армия не могла покинуть Перекоп, опасаясь главного вторжения через перешеек, а посылаемые Мехмед-Гиреем IV мелкие отряды и ополчение не могли надежно защитить десятки сел, растянувшихся вдоль берега на несколько сотен километров.

Наиболее удобным местом, где хан мог взять какой-то реванш, стал Львов, блокированный русско-украинской армией. Неожиданно появившееся в октябре крымское войско ударило осаждавшим в спину, после чего воспрянули духом и поляки. Другие крымские отряды пошли на Киев, Ингул, Белую Церковь, Каменку. Всего в этой кампании было задействовано около 100 000 крымских и ногайских воинов. Вскоре осада Львова была снята.

Для поддержки своего войска гетман и его московские соратники отправили к действующей армии огромный соединенный московско-украинский обоз. Но под Заложицами тысячи этих телег с массой припасов и польскими трофеями были отбиты крымским войском и отправлены к Перекопу, а хан, не дав противнику опомниться, настиг его у одной из переправ на пути к г. Тарнополю, близ дер. Озерной.

Здесь 10 ноября 1655 г., воспользовавшись тем, что войско противника находится по разные стороны водной преграды, крымская конница ударила одновременно с нескольких сторон. Бой длился чуть ли не сутки, в нем был смертельно ранен русский главнокомандующий В. Бутурлин. После этого хан получил предложение о кратком перемирии и согласился отвести своих конников, разменявшись пленными. Бой под Озерной, хоть и не приведший к крупным потерям в запорожско-московском войске, решил судьбу кампании — Гирей с войском и трофеями мог возвращаться, не опасаясь удара в спину.

В 1657 г. Порта указала хану идти всем войском на выручку Польше, поддержав его собственной армией. Речь Посполитая подверглась тройному удару: русских с казаками, шведов и предавшихся Москве молдаван с венграми. В мае крымское войско уже стояло у днепровских переправ. Но переходу на правый берег мешали приведенные туда московские и казацкие полки. Начались бои. Форсировавший реку 10-тысячный отряд Ширин-бея Кель-Мамета оказался в окружении, его нужно было выручать, но в этот момент Порта отозвала свои полки домой. Из Крыма же поддержки ждать не приходилось — пришло известие о новом вторжении с моря.

Действительно, в конце июня 1657 г. на Крым напали донские казаки. Не встречая сопротивления, они поднялись вглубь полуострова по речкам Альме и Булганаку, сожгли там несколько десятков деревень, затем осадили Гёзлёв и разрушили Балаклаву. Тогда же к Перекопу приступили запорожцы и осадили крепость Ор-Капы, стремясь прорваться в Крым с севера. Но ханское войско 26 августа 1657 г. вернулось домой, отчего казаки не осмелились на штурм Ора, и Крым от угрозы полного разорения был избавлен.

В том же году, после смерти Б. Хмельницкого, гетманом стал И. Е. Выговский (1657–1659), сторонник независимой от Москвы политики. У него появилась мятежная промосковская оппозиция (ее возглавляли полковники, мечтавшие стать московскими воеводами в украинских городах). Но гетман заручился поддержкой султана, а хана просил направить для подавления мятежа крымское войско, предложив заключить союз. В 1658 г. Мехмед-Гирей прислал в помощь гетману около 40 000 конников, которые совместно с казаками ходили на мятежников, подавили в июне антигетманский бунт и нанесли повреждения российским крепостям. В ответ Москва ввела в Гетманщину огромную армию для подавления казаков-самостийников. Началась русско-украинская война 1658–1659 гг.

Это оказалось нелегкой задачей — Украина велика, к тому же часть казаков, опасаясь московских репрессий, получила убежище в ханстве. Оттуда они отправлялись совместно с татарами на север для того, чтобы разорять новые русские укрепленные городки и беспокоить села и хутора государевых переселенцев. В том же 1658 г. левобережные казаки и крымские татары совершили набег на русские земли, достигнув г. Ельца, откуда увели, правда, всего лишь 17 человек полону.

Еще через год И. Е. Выговский, проведав, что царь готовит новый поход на Украину, возобновил переговоры с ханом о союзе. Приняв посланцев Украины, Гирей направил 23 мая царю последнее послание перед надвигавшейся большой войной. С одной стороны, он предлагал мир и дружбу, с другой — увещевал царя оставить в покое украинское казачество, как имевшее право на государственную независимость.

Это дружелюбное по форме предупреждение оказалось тщетным. В Москве уже началась подготовка выступления войска в южном направлении под командованием боярина А. Н. Трубецкого. Когда известие об этом дошло до Бахчисарая, все сомнения отпали, и союз с гетманом был заключен.

В начале лета 1659 г. на помощь гетману подошло уже 60 000 человек (по другим сведениям — 30 000) крымского войска во главе с Мехмед-Гиреем и около 4000 поляков. После чего И. Е. Выговский присягнул хану в том, что принимает его покровительство в качестве подданного. Союзное войско насчитывало теперь около 100 000 сабель, возможно, меньше (около 70 000), а русских к тому времени накопилось на Украине до 150 000 человек. Эта огромная рать осадила часть украинской оппозиции в Конотопе. В конце июня туда же подошло и соединенное крымско-казацко-польское войско.

В последовавшей затем знаменитой Конотопской битве 27–28 июня 1659 г. союзники победили не числом, а умением. Войско Мехмед-Гирея 28 июня незаметно подобралось к лагерю русских и укрылось за р. Сосновкой, а И. Е. Выговский рано утром атаковал противника. Удар был неожиданным и гетман сумел, несмотря на несопоставимо меньшие силы, перебить множество сонных русских воинов. Затем он отступил, чем увлек за собой боеспособные полки. Но как только они перебрались за Сосновку, на них обрушился удар крымцев. Разгром войска был полный. Убитыми пало, по украинском источникам, 30 000, в плен попало 5000 чел., остальные бежали. Впечатление от этой катастрофы было огромным, татар и казаков ждали в Москве, которую стали спешно укреплять земляными валами. Однако похода союзников под Москву не последовало.

Хан развил достигнутый успех, продолжив разорение московских приграничных крепостей и выжигание пригородных деревень, но этим и ограничился. Лишь через год, 4 октября 1660 г., соединенное казацко-крымско-польское войско одержало еще одну блестящую победу — под Чудновом, на сей раз над войском под командованием боярина В. Б. Шереметева.

Вначале союзники полностью отрезали русских от окружающего мира — так, чтобы они не могли получать снабжение и воинскую поддержку. И это вполне удалось: шедший к ним с севера для усиления 40-тысячный корпус был разбит Адиль-мирзой на дальних подступах. Только в этой битве пало 3000 убитыми, что вместе с жертвами полевых стычек составило почти 5000 русских, а многие, в том числе В. Б. Шереметьев, были взят в плен.

После этого ставленник Москвы, марионеточный гетман Ю. Б. Хмельницкий от нее отложился, присягнув королю Польши. Когда эти вести достигли русской столицы, реакция была соответствующей. Царь со своим двором готовились бежать в Нижний Новгород, так как реальной стала опасность бунта, вызванного провальными результатами южной политики Кремля. На Украине же русского войска более не существовало. Таковы были последствия Конотопской и Чудновской битв, в которых едва ли не главную роль сыграли конники Мехмед-Гирея.

Впрочем, походы татар конца 1650-х гг. были последними, совершенными столь крупными силами, хотя в дальнейшем казакам периодически оказывалась поддержка, да и полякам хан помогал в их кампаниях против Москвы. Теперь многотысячные крымские походы-сефери стали невозможными и нецелесообразными, учитывая, что на помощь слабевшей на глазах Оттоманской империи (и до того весьма проблематичную) можно было не рассчитывать. Отныне силы ханства были отданы единственно обороне Крыма. И даже зная, что в некоторых русских городках томятся крымские пленные, освобождать их татары не торопились.

Очевидно, произошел некий перелом в самой этнопсихологии крымских татар. Безусловно, они оставались людьми воинственными, чего требовала сама ситуация пребывания в постоянно враждебном окружении. Но, как отмечает современный исследователь, «это [была] уже и не воинственность в первородном своем виде, ибо [отныне] она исключает стремление захватывать, завоевывать, вторгаться, нападать ради подчинения и т. п. В основе “оборонной воинственности” — миролюбие и справедливость» (Серебрянников В. В. Человек и война в зеркале социологии // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2002. М., 2002. С. 26). Этот переворот в сознании жителей Крыма не остался незамеченным соседями, в том числе и русскими. Известный историк XVII в. отметил несколько позже: «…татары ныне уже немало сих грубых обычаев оставляющи, человечнейши обретаются, к трудам и нуждам неизреченно терпеливы суть» (Лызлов А. И. Скифская история. М., 1990. С. 126.).

Полуторастолетняя эпоха больших крымскотатарских походов на север завершилась.

Отныне в случае экспансии с севера ханы ограничивались почти исключительно дипломатическими протестами (что, конечно, не исключало пограничных инцидентов, мелких самовольных набегов и пр.). Уже Мехмед-Гирей во второй половине своего правления пытался решать спорные вопросы с соседними странами, будь то Москва или Польша, не с позиции силы, а посредством переговоров. Не исключено, что причины этих перемен в духовном складе и политической практике хана объяснялись его возросшей религиозностью, увлечением суфизмом, а также поэзией.

Мехмед-Гирей был смещен с престола в 1666 г., после чего, уже в новой политической ситуации, был заключен русско-польский Андрусовский договор 30 января 1667 г. Согласно его пунктам, Польша признавала присоединение польской Левобережной Украины к Московскому государству. В той части трактата, что касалась «южной» политики обеих договорившихся сторон, смысл его сводился к широкой совместной русско-польской экспансии: Польша должна была напасть на задунайские турецкие владения, а Россия — на территорию Крымского ханства.

Возный И. П. Куликовская (1380 г.) и Грюнвальдская (1410 г.) битвы: сравнительный анализ военного искусства // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 66–69.

И. П. Возный

Куликовская (1380 г.) и Грюнвальдская (1410 г.) битвы:

сравнительный анализ военного искусства

Военное искусство во всем его объеме всегда развивалось по законам диффузии. Любая из противоборствующих сторон, едва применив какое-то новшество, давшее преимущество в вооружении или тактике, вскоре его теряла, ибо другая сторона спешила перенять это нововведение.

К сожалению, иной раз военные историки, защищая честь и славу оружия своей страны или своего народа, распространяют понятие самобытности на те виды военного дела, которые никак не могут быть самобытными, путают национальный характер — явление, безусловно, самобытное — скажем, с использованием того или иного тактического приема. Последнее вполне относится и к оценкам таких военных событий, как битвы на Куликовом поле 1380 г. и при Грюнвальде 1410 г., которые довольно часто встречаются не только в научно-популярной литературе, но и в научных исследованиях. А между тем, эти два хронологически близкие боевые столкновения имеют немало общего в плане военного искусства. Поэтому попытаемся провести обобщающий сравнительный анализ наиболее явных его проявлений.

Например, по своей организационной структуре войска, которые принимали участие в обоих сражениях, состояли из разновеликих по численности подразделений, характерных для эпохи зрелого Средневековья. Самыми мелкими воинскими ячейками были так называемые «списсы» или «копья», включавшие господина с несколькими комбатантами. Судя по летописям, членение русского войска на такие единицы восходит ко второй половине XII в., а окончательно приобрело регулярный характер в середине XIV в. Для аналогии, в Центральной и Западной Европе в число «копья» входила группа, состоящая из тяжеловооруженного копейщика, лучника или арбалетчика и оруженосца — всех конных.

«Копья» в войсках, которые сражались в Куликовской и Грюнвальдской битвах, были слишком малы, чтобы выполнять самостоятельные боевые задания, поэтому они по владельческому и территориальному принципу группировались в более крупные отряды, которые на Руси назывались «стяги», в Польше — «хоругви», а в государстве Немецкого ордена — «знамена». Наименование рассматриваемого отряда выдает его отличительную особенность — наличие знамени, которое во время боя возвышалось над боевым порядком и было по своим геральдическим начертаниям и цвету характерно только для данного подразделения. «Стяг» мог выполнять как общие, так и самостоятельные боевые задачи. Из них состояли русские полки в битве на Куликовом поле. В свою очередь, в битве под Грюнвальдом у Ордена насчитывалась 51 хоругвь, у поляков — 50, у литовцев — 40. Известия о сборе воинских подразделений, связанные с походом 1410 г., достаточно подробны и указывают, каким путем набиралось состоящее большей частью из городских хоругвей польско-литовское войско. Нечто подобное в отношении созыва «ознаменованных» городских отрядов имело место и в войне 1380 г.

По западноевропейским данным, «знамя» включало обычно от 20 до 80 тяжеловооруженных воинов. Помноженные, по меньшей мере, на три, эти цифры дают схематическое представление об общей численности данного подразделения. Впрочем, в рассматриваемых событиях численность последних была нестандартной. Так, в Грюнвальдской битве принимавшие в ней участие орденские знамена, по сведениям Яна Длугоша, насчитывали 60–100 «копий». Для точного исчисления личного состава подразделения простое утроение приведенных цифр вряд ли приемлемо. Общий характер битвы мог отразиться на большем, чем обычно, количестве «копий» в одном отряде. Польским исследователям удалось прояснить, что некоторые орденские «знамена» в 1410 г. насчитывали от 157 до 359 «копий». Таким образом, в битве под Грюнвальдом такого рода подразделения включали в среднем не 70, как можно думать на основании вышеуказанного источника, а 150 «копий». Исходя из этого подсчета, города Немецкого ордена выставили на время похода 1410 г. контингенты в 4,5–8 раз крупнее обычных. Состав хоругвей польско-литовского войска, сражавшегося при Грюнвальде, достаточно источниками не освящен. Как отмечает польский историк С. М. Кучинский, в его составе могли быть большие хоругви: в каждой не менее 500–600 «копий». Данные о составе и численности хоругвей 1410 г. в какой-то мере приложимы к русским «стягам», участвовавшим в походе 1380 г. Последние, учитывая особый характер Куликовской битвы, вряд ли были меньше средних орденских «знамен», включавших 150 «копий». В свою очередь «стяги» объединялись в «полки» во главе с князьями и воеводами. «Полк» являлся в средневековый период на Руси самым крупным тактическим подразделением и мог состоять из нескольких «стягов». В «полк» входили отряды из разных мест или собранные в одной земле или области. Для сравнения надо сказать, что аналогичными «полку» формированиями в Польше и Литве, включавшими ряд расположенных друг возле друга «хоругвей», были «гуфы». Численность таких отрядов могла меняться в зависимости от обстоятельств и количества «ознаменованных» подразделений.

Приведенные выше сопоставления частей средневекового русского войска и современных ему польско-литовских вооруженных сил выявляют (с учетом возможных отличий в отношении социального состава, воинского убора, эмблематики) определенное сходство их структурных подразделений. Оно заключалось в разделении на непостоянные по составу и нарастающие по численности тактические единицы: по древнерусской терминологии «копье» — «стяг» — «полк», а за польской аналогией «копье» — «хоругвь» — «гуф», боевые достоинства которых были хорошо известны.

Что касается численности ратей, которые участвовали в обоих боевых столкновениях, то они были приблизительно равны. В Грюнвальдском сражении на местности, равной в поперечнике 2,5–3 км, с обеих сторон, по наиболее аргументированным подсчетам, участвовало около 60 тыс. конных и пеших воинов. Исходя из приведенных данных, на каждые 500 м фронта в период завязки и развертывания боя приходилось с каждой стороны около 2600–5500 бойцов. С учетом колебаний цифровых оценок эти величины усредненно распределяются от 3000 до 5000 (иногда и более), что дает некоторое представление о насыщенности средневековых полей сражений живой силой при крупных операциях. Подобные расчеты приемлемы и для Куликовской битвы, где количество участников также не превышало выше указанного числа войск.

Перед битвами все участвовавшие в них войска были построены в определенный боевой порядок. Так, на Куликовом поле, «урядно плъкы уставлены поучениемъ крѣпкаго въеводы Дмитреа Боброкова Волынца». На поле Грюнвальдской битвы великий литовский князь Витовт, «в этот день (15 июля 1410 г. — И. В.) занимался построением литовского войска, разделив его по стародавнему обычаю предков по клиньям и отрядам (…). Такие клинья, сомкнутые и скученные, не допускали разряженности рядов, но один клин держался раздельно от другого (…). Под конец великий князь Литвы предоставил этим клиньям сорок знамен, которые мы называем хоругвями, и велел каждому клину и отряду следовать под своим знаменем и подчиняться своему начальнику».

Как на Куликовом поле, так и при Грюнвальде кроме знамен отдельных подразделений развевалось и общевойсковое, великокняжеское или королевское. Оно находилось в составе главных военных сил, в так называемом «большом полку» у русских и «вальном гуфе» — у поляков и литовцев. В обоих случаях главные знамена были красными, с изображением нерукотворного Спаса в русском войске и белого орла — в польско-литовском. Такие знамена располагались в зоне видимости всех полков и служили для них своеобразным ориентиром во время ведения боя и маневра. Местонахождение верховного командующего и главного знамени определяло центральное местоположение основных сил всего войска. Действительно, как свидетельствовали источники, великий князь Дмитрий Иванович в начале сражения был в большом полку. Летописные сообщения не расходятся с приемами полковождения того времени, заключавшимися в посылке находящимся в боевых порядках полководцем подкреплений на помощь отрядам, уже вступившим в сражение. Так же и в Грюнвальдской битве, по тактическим деталям близкой Куликовской, один из главных предводителей союзной армии, Витовт, в ходе боя «действовал среди польских отрядов и клиньев, посылая взамен усталых и измученных воинов новых и свежих и тщательно следя за успехами той и другой (воюющей. — И. В.) стороны». Своевременное введение в дело резервов сыграло немалую роль в победоносном для поляков и литовцев исходе битвы. Скрытые резервы были выделены русским командованием и на Куликовом поле.

Не вдаваясь в сравнение других деталей обоих сражений, следует сказать, что в отношении наступательной стратегии, операции по упреждению действий противника, использования в критический момент боя резервов, применения пехоты и конницы, навязывания неприятелю выбранного места сражения, ролью морального фактора Куликовская и Грюнвальдская эпопеи почти аналогичны.

Войтович Л. В. Тевтонский орден в политике Галицко-Волынского княжества // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 69–72.

Л. В. Войтович

Тевтонский орден в политике Галицко-Волынского княжества

Исследование взаимоотношений Галицко-Волынского княжества с Тевтонским орденом значительно продвинулось благодаря последним работам К. Форстройтера, В. Матузовой и А. Масана. Были опровергнуты некоторые исторические стереотипы, в частности Дорогичинский конфликт 1238 г., не имеющий отношения к Тевтонскому ордену. Добжинский орден не был филиалом Тевтонского ордена, а был создан рыцарями-мечоносцами, прибывшими из Ливонии к мазовецкому князю Конраду, стремящемуся с их помощью овладеть Ятвягией, на которую претендовали и волынские князья. Эти рыцари нарушили предписание о присоединении к тевтонцам. Небольшое войско добжинских братьев с их комтуром Бруно (десяток братьев и несколько десятков оруженосцев и слуг) просто сложило оружие. Они были переданы Тевтонскому ордену и понесли наказание. Большинство из них, как установил А. Масан, погибло не под Дорогичином, а в битве с монголами под Легницей 9 апреля 1241 г.

Контакты с Орденом завязались в начале XIII в., еще при Романе Мстиславиче, который, вероятно, встречался с Германом фон Зальца в Эрфурте. Мазовецкий князь Конрад, бывший инициатором перевода Ордена в Пруссию, находился в дружественных отношениях с Даниилом Романовичем, правда, при случае пробуя конкурировать с последним в борьбе за Ятвягию. В 1254 г. король Даниил Романович, Мазовия и Орден разделили ятвяжские земли. Тесные связи с Орденом поддерживались через родственников Романовичей, графов Бланкенбург-Шварцбургов (Генрих V был женат на Софии Даниловне).

Вероятно, с этого периода завязываются торговые контакты между орденскими и галицко-волынскими городами, позволившие возродить древний Янтарный путь от Балтики через Торунь, Владимир и Львов к Черному морю. Развитию связей способствовали и немецкие колонисты, привлекаемые Даниилом Романовичем и Львом Данииловичем, стремящимися возродить торгово-ремесленные города после монгольского разорения. По этому пути шел импорт тканей, ремесленных изделий, сырья (в первую очередь стальных заготовок-штаб, так как болотные и озерные руды из Центрально-Восточной Европы непригодны для производства мечей, вследствие чего львовские мечники, например, вынуждены были использовать в качестве заготовок даже старое негодное оружие) и самого готового оружия (судя по изображениям на печатях, археологическим находкам и другим материалам, в XIV в. в галицко-волынских землях получает распространение рыцарское защитное вооружение, арбалеты и различные типы алебард). Львовские купцы, торговавшие через Нижнее Подунавье с Византией и балканскими землями, занимались также реэкспортом сукна из Фландрии.

Поставки оружия и стратегического сырья (стальных заготовок-штаб) были особенно важны, поэтому галицко-волынские князья стремились поддерживать дружественные контакты с Орденом и подчеркивали в своих грамотах, что они защищают христианские страны и в первую очередь Орден от ордынцев. Так, в грамоте князей Андрея и Льва Юрьевичей от 9 августа 1316 г. великому магистру Карлу Трирскому о возобновлении ранее подписанных договоров о дружбе подчеркивалась надежная защита орденских земель от татар галицко-волынскими князьями. Грамота была издана по просьбе племянника галицко-волынских князей графа Сигегарда Шварцбурга. Отдельной грамотой от 27 августа 1320 г. князь Андрей Юрьевич разрешал торуньским купцам свободный въезд в свои земли и безпошлинную торговлю, как «во времена нашего блаженной памяти отца». В грамоте, изданной в тот же день для краковских купцов, предусмотрены уже торговые пошлины (польские купцы не торговали такими стратегически важными товарами, как сырье для производства оружия и само оружие). Князь Юрий-Болеслав Тройденович 9 марта 1327 г. снова по просьбе Сигегарда Шварцбурга пролонгирует договор с Орденом о дружбе, гарантируя при этом защиту от татар. Возобновляя договора с Орденом 11 февраля 1334 г. и 20 октября 1335 г., Юрий-Болеслав Тройденович ссылается на договора с Орденом, заключенные князьями Романом Мстиславичем, Даниилом Романовичем, Львом Данииловичем, Юрием Львовичем и Андреем Юрьевичем. Союзы с Орденом в 1334–1335 гг. имели явную антипольскую направленность. В условиях сближения Польши с Венгрией, когда в Вышеграде Казимир III попытался поддержать претендента на галицкий престол Владислава Земовитовича, внука Льва Данииловича, князь Юрий-Болеслав Тройденович поспешил заключить прямой военный союз с Орденом. В 1337 г. этот князь даже напал на Люблинскую землю и держал Люблин в осаде 12 дней. И только после гибели предводителя союзных татар эта осада была снята.

В условиях борьбы за наследство Романовичей, развернувшейся после 1340 г., союз с Орденом был еще более важен как в военном, так и в политическом плане. После вытеснения польских войск с территории княжества и подписания перемирия с королем Казимиром III «староста земли Руси» Дмитрий Дедько, лидер Галицкого боярства и наместник князя Любарта-Дмитрия Гедиминовича, первым делом в конце весны 1341 г. издает грамоту для торунских купцов, приглашая последних возобновить прерванную войной торговлю. Почти в то же время подобные гарантии безопасности дают своей грамотой торуньским купцам князья Любарт-Дмитрий и Кейстут Гедиминовичи. Не только оружие, но и другие военные технические новшества, появившиеся в Ордене, внедрялись в галицко-волынских землях. В первую очередь это относится к военному зодчеству, в частности — к замку Любарта в Луцке, появлению башен-донжонов в других крепостях. Широкое внедрение метательной артиллерии также в значительной степени было следствием тесных контактов с Орденом.

Через орденские земли шла балтийская торговля галицко-волынских городов, о чем свидетельствует известная грамота совета города Владимира совету города Штральзунда по поводу захвата сукна с потерпевшего крушение корабля, шедшего из Фландрии и принадлежащего владимирским купцам Бертраму Русину и Николаю.

В свою очередь для Ордена была важна восточная торговля, сбыт янтаря, импорт шелка, пряностей и других восточных товаров. Во Львове Орден держал большой янтарный склад и другие фактории, стоимость которых оценивалась в 3200 прусских марок. Только продажа янтаря на львовском рынке давал ок. 1000 прусских марок в год. В политическом плане, в условиях противостояния с Польшей, союз с Галицко-Волынским княжеством также был очень важен для Тевтонского ордена.

В орденских документах встречаются лица, называвшие себя «Ruthenus», «Russe», «de Lemberc». Вице-комтуром был Иван Белов (Ywanus Below), погибший в битве с поляками в 1331 г. как знаменоносец (vexilifer) Ордена.

Ситуация изменилась после 1387 г., когда галицкая часть королевства Руси (как со времен Даниила Романовича называлось Галицко-Волынское княжество) окончательно была аннексирована Польшей. В 1400 г. Орденская собственность во Львове была продана.

В Великой войне против Ордена в 1409–1411 гг. в польской армии из 50 хорогв 7 были из Галицкой земли (Галицкая, Холмская, Львовская, Перемышльская, Теребовельская, Подольская и Жидачевская), волынские хорогвы были в составе литовского войска. Но и после этой войны, стремясь избежать польской аннексии, волынская элита обращалась к союзу с Орденом. Наиболее последовательным в этом вопросе был князь Свидригайло Ольгердович.

В сложных политических реалиях второй половины ХIII–XIV вв. союз галицко-волынских князей, пытавшихся освободиться от ордынской опеки, а во времена Любарта-Дмитрия Гедиминовича ведущих борьбу с польским и венгерским королями, претендующими на наследство Романовичей, союз с Тевтонским орденом был важным направлением внешней политики. Конечно, этот политический шаг был вынужденным, но он обеспечил в первую очередь поставки военных материалов и стратегического сырья, а также поднял экономически выгодную балтийско-черноморскую торговлю.

Конечно, многие вопросы орденской политики галицко-волынских князей остаются дискуссионными и требуют дальнейшего исследования.

Волощук М. М. Hospites Ruthenes: к вопросу о восточнославянских знатных родах на службе династии Анжу // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 73–76.

М. М. Волощук

Hospites Ruthenes: к вопросу о восточнославянских знатных родах

на службе династии Анжу

Научная проблема переселения восточнославянской людности в западноевропейские страны на протяжении XIII–XIV вв. до сих пор не была предметом особого внимания со стороны историков. Как правило, ученые констатировали некоторые факты бегства жителей русских княжеств от татар в 40-е гг. XIII в., отталкиваясь главным образом от летописных известий. Не слишком много работ было написано и о беглецах-князьях, нашедших себе временное или постоянное пристанище в Венгрии, Польше и т. д. на период татарских погромов 40–60-х гг. ХІІІ в. (Волощук М. М. Вассальная зависимость Даниила Романовича от Бели IV (1235–1245 гг.): Актуальные вопросы реконструкции русско-венгерских отношений второй четверти ХІІІ в. // Specimina nova. Pars prima. Sectio mediaevalis. P. 3. Pécs, 2005. S. 83–115; Палаузов С. Н. Ростислав Михайловичь русскій удельный князь на Дунаеh вь ХІІІ веке. СПб., 1851. 58 с.; Харди Ћ. Ростислав Михаилович «Dominus de Machou» // Studia Balcanica Bohemo-Slovaca. Brno, 2006. Т. VI. Svazek 1. S. 59–70; Wenzel G. Rosztizlaw galicziai herczeg, IV. Béla magyar királynak veje // Értekezések a történelmi Tudományok köréből. Budapest: Kiadja a Magyar Tudományos Akadémia, 1887. K. 13. Szám 8. Old. 3–20; Werthner M. Boris und Rostislav. Beitrag zur Geschichte der russisch-polnisch-ungarischen Beziehungen. Berlin, 1889. 54 s. etc.).

Тем более актуальной остается эта тема в связи с наличием у историков огромного количества актового материала Венгерского королевства (большая часть которого на сегодняшний день оцифрована), отображающего общую динамику подобных переселений, особенно представителей земельной аристократии, очевидно — Галицкого, и, возможно, также Волынского княжеств. Такого рода перемещения, вызванные сменами в геополитической ситуации в Восточной и Центральной Европе, появлением новых тенденций в развитии торговли и военного дела, были характерными не только для ХІІІ в., но особенно — для XIV в.

Опубликованные и до сих пор не нашедшие своего издателя архивные материалы Венгерского Государственного архива в г. Будапешт неоднократно упоминают категорию населения, именуемую hospites rutenes/ruthenes (Magyar Országos Levéltár (MOL, Budapest). Diplomatikai Levéltár (DL) DL 4026; MOL. DL 50932; MOL. DL 51662; MOL. DL 2539). Госпитами, или же гостями, в Венгрии было принято называть переселенцев изначально германского происхождения (саксов), компактно заселявших от ХІІ в. Спишский комитат, Трансильванию, а от конца XIII–XIV вв. восточные земли королевства: Берегсаз, Унг, Угочи, Марамарош, Земплен и др. Однако динамика расселения во владениях сперва Арпадов, а от 1308 г. — Анжуйской династии других народностей, численность и разношерстность коих к XIV в. достигла неслыханных масштабов (Miloš M. Cudzie etniká na stredovekom Slovensku. Martin: Matica slovenska, 2006), привела к тому, что понятие «hospes» начало использоваться не только по отношению к немцам.

Неоднократно можно найти упоминания о пребывании на службе правящего рода госпитов именно восточнославянского происхождения в первом или втором поколении. Например, в дипломе от 22 января 1349 г. среди госпитов поселения Уйгей упоминается какой-то Petow dictus Orrus (MOL. DL 4026). Вполне очевидно, что среди марамарошских госпитов (в окрестностях городов Вишк, Густ, Тячево и Довгополе), фигурантов документа, изданного еще во времена правления Карла Роберта (Carolus Robertus, 1308–1342 гг.) и нашедшего подтверждение 18 февраля 1352 г. (MOL. DL 2539), находились переселенцы из Галичского княжества. Данная гипотеза вполне реальна с географической точки зрения и наличия длительного венгерского контроля на восточном гребне Карпат, подтверждение чему имеется в анонимной хронике Восточной Европы («Anonymi Descriptio Europae Orientalis»), датируемой первой третью XIV в. Согласно известиям источника, значительная территория исторической Галичской земли как минимум в начале века находилась в составе Венгрии. Об этом, в частности, свидетельствует факт сплавки добытой в горах соли водами р. Прут (purut) «…per totum regnum [Hungariae. — M. B.] et ad alia regna…» (Anonymi Descriptio Europae Orientalis / Ed. O. Górka. Cracoviae: Sumptivus Akademiae Litterarum, 1916. S. 47–48). В акте от 28 марта 1355 г. среди подданных Лайоша І (Lodovicus, 1342–1382 гг.) упоминается «Orros [dictus Orrus] János [Nogkallo] hospes», проживавший в комитате Саболч и приходящийся сыном какому-то Петру (MOL. DL 51662). И конечно же, таких случаев можно привести еще немало.

Категория населения, известная как hospites, согласно данным документов и исторических исследований (наиболее яркий пример специальных работ, посвященных госпитам, представляет цикл трудов Гаральда Циммермана: Zimmermann H. Hospites Theutonici. Rechtsprobleme der deutschen Südostsiedlung // Gedenkschrift für Harold Steinacker (1875–1965) / Heraussgegeben von Th. Mayer. München: Verlag R. Oldenbourg, 1966. S. 67–84; Zimmermann H. Siebenbürgen und seine hospites Theutonici. Vorträge und Forschungen zur südostdeutschen Geschichte. Köln-Weimar-Wien: Böhlau Verlag, 1996. 357 s. etc.), являла собой поземельно свободное население, не облагаемое со стороны династии длительное время налогами с целью стабилизации собственной хозяйственной деятельности. Такие вольные переселенцы были выгодны венграм еще со времен Калмана І (Colomannus, 1096–1116 гг.), когда практически на государственном уровне было принято решение заселять безлюдные земли для их освоения в социальном и хозяйственном плане. В ХІІІ в. с целью регулировки таковых процессов, а также на требование венгерского нобилитета уменьшить влияние германской знати при королевском дворе и, в целом, на дела страны, Эндре ІІ (Andreas, 1205–1235 гг.) в буллах от 1222 и 1231 гг. отмечал, что: «особам иноземного происхождения нельзя жаловать владений» (арт. 32), если только «…они не захотят стать ее жителями» (арт. 23). Однако на практике, очевидно, данные законы исполнялись с большим количеством исключений, тем более, что огромное количество переселенцев оставалось в королевстве на всю жизнь.

Утрата венграми контроля над Галичской землей в середине ХІІІ в. стимулировала процессы переселения местных жителей за Карпаты, где система политического управления, межсоциальные отношения, восприятие местной и центральной власти, ее отдельных представителей были мягче в сравнении с владениями Романовичей. Венгерская монархия постепенно превращалась в сословную, где роль аристократии в управлении страной становилась изначальной и решающей. Поскольку волынская династия прекратила свое существование в 1340 г., а близлежащие восточнославянские территории опять оказались в сфере влияния и власти Анжу (особенно четко на протяжении 1370–1387 гг.), никаких предостережений в вопросах переселения вообще не было. Обоюдные смены места жительства стали обыденным явлением, о чем в современных западно-украинских областях свидетельствует обширный топонимический материал (с. Угорники, с. Угринов), названия гор (г. Говерла переводится с венгерского — «Hóvár», снежная крепость), рек и других географических объектов.

Численность и динамика подобных процессов в Венгрии были безусловно заметными, о чем свидетельствует и так называемая «русская» топонимика в соседних комитатах: Унг, Спиш, Саболч, Берег, Марамарош, в Трансильвании и др. («Rutenes», «Ruthenes», «Rusinich», «Oros», «Orosz», «Oroz», «Vrus», «Vruz», «Wrus», «Wrvs», «Wruz», «Wrwz»), и значительный документальный материал, которого практически нет в Галичине. Сами венгерские историки насчитывают около 80 населенных пунктов, названия которых, без сомнения, связано с восточнославянскими переселенцами, именуемыми в Венгрии, как правило, orosz.

Таким образом, в период правления в Венгрии династии Анжу целый ряд представителей восточнославянской людности, в том числе и знати, переселились на постоянное место жительства в пределы королевства, именуя себя госпитами — свободными поселенцами. Их служебные обязанности, дальнейший социальный статус, материальный достаток в связи с отсутствием необходимых исследований остается практически неизвестным. Поэтому автор в ближайшем будущем ставит целью данную проблему раскрыть максимально полно, развязав еще один из многочисленных загадочных сюжетов по истории русско-венгерских средневековых связей.

Вырский Д. С. Историческая литература XVI – первой половины XVII в. о правах Короны Польской на земли Руси // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 76–80.

Д. С. Вырский

Историческая литература XVI – первой половины XVII в.

о правах Короны Польской на земли Руси

Вызовы «от права», то есть из области юриспруденции, традиционно много значили для историографии. Можно вспомнить, что первым методом истории как науки был опрос свидетеля, полностью заимствованный из судебной практики. А в Средние века и в начале Нового времени «ученость вообще» также в очень большой мере понималась, собственно, как ученость правовая (вспомним традиционные «факультеты» средневекового университета).

Неудивительно, что домодерная историография часто трактовалась как прикладная область права. А те, кого ныне принято величать как классиков историописания, приходили к занятиям историей через свою юридическую практику или, хотя и реже, наоборот.

И речпосполитская историография совсем типична для таких «общеевропейских стандартов». Редкого сколько-нибудь известного историка тут не получится «вписать» в канон юристов (с практически аналогичным «уровнем известности»).

Причем прецедентный характер домодерного права был для историка, безусловно, классической «питательной средой». Каждая фиксация «его величества Обычая» становилась для истории-Мефистофеля тем «прекрасным мгновением», которое вело к поимке очередного ученого Фауста.

Становление «надгосударственных» структур «христианского мира» плюс формирование «семьи» монархов в рамках Европы стимулировало практику чисто юридических защит-апологий действий собственного государства перед всеми «кому это знать положено». Причем и для Польской Короны, и для Великого княжества Литовского, и для Московского великого княжества, а потом и царства, на первых порах не обошлось без пиар-утрат (вспомним хотя бы долгий скандальный след текста «Про Европу» Энея Сильвия Пикколомини, симпатика Тевтонского ордена, который стал папой римским Пием ІІ). Тем охотней ученые этих стран включались в историко-юридические полемики в формате общеевропейских «стандартов науки».

Естественно, наиболее интегрированное в западно-христианский мир Польское королевство определенное время считалось законодателем таких процессов на востоке Европы (особенно после упадка Венгрии после 1526 г.). Более того, авторы разного происхождения, но с лояльностью к «natione Polone», активно популяризировали-навязывали свою точку зрения той же ренессансной «республике ученых», ответственной за стандарты знаний «цивилизованного мира».

Таким образом, неудивительно, что из всех «панов» (государственных традиций) раннемодерной Руси, наиболее «плодовитыми» (в количественных величинах уж точно) в презентации опыта «руского» (пока совсем не равного «русскому») стали ученые, лояльные к Польской Короне (также совсем не равные «польским ученым»). Анализу историографических «предложений/аргументов», произведенных этой специфической ученой средой в XVI – первой половине XVII в., и посвящен этот доклад.

Мне уже доводилось довольно широко исследовать данный вопрос (см. раздел 2 «Історія versus географія: Характеристики українських земель у річпосполитській історіографії» в книге «Річпосполитська історіографія України (ХVI – середина ХVII ст.)». К., 2008; электронная версия на сайте Института истории Украины НАНУ: .ua/index. php?urlcrnt=LiberUA/select_PDF.php&isbn=978-966-02-5094-9 ).

Позволю себе напомнить основные выводы по данной работе. В частности, в ней констатирован явный прогресс исследования исторической географии Руси в Речи Посполитой накануне и особенно после Люблинской унии 1569 г. Причем, именно речпосполитские авторы начали осмысливать новые внутренние кордоны Руси (в границах близких к современным Украине, Белоруссии и России) и вообще договорились до такого популярного позднее концепта троякой Руси. Поэтому можно говорить, что именно они придали интеллектуальные формы будущим «национальным» рубежам восточнославянских народов.

Кто-нибудь может воспринять это как парадокс, но частенько параметры «руской темы» задавали очень далекие от локальных практик концепты. К ним, в частности, принадлежит теория мировой христианской общности, проблема противодействия исламской (тогда — в основном турецкой) агрессии, отношения восточной и западной ветвей христианства в «куче» с вопросом религиозно-политической толерантности, династические стратегии монарших домов Европы, ранненациональные мифологии и ренессансные искания «утраченного Рая» античности.

Однако именно такой набор внешних интеллектуальных раздражителей способствовал/провоцировал проявления локального мышления, формировал местную традицию мысли. Причем, ответы «наружу» (для Orbis, а не для Urbis) долгое время явно доминировали над разъяснениями относительно тех же вопросов, но «для собственного употребления».

Вообще, некоторое время «руское наследие», о котором любят поговорить отечественные историки, а еще больше специалисты по нациологии, оставалось целиком потенциальной категорией. Оно не давало заметной поживы для вышеупомянутых ответов (на уровне ученой культуры). Его почти целиком заступало своеобразно интерпретированное античное наследие и экстраполяция современного и весьма недавнего прошлого на как бы не всю предыдущую историю. Однако даже они способны были играть роль архимедовой «точки опоры», а количественное накопление «руских» материалов готовило основания для качественного прорыва для «науки» того времени.

Проанализированные в моей книжке короткие «введения к теме» Яна-Анджея Красинского и Мартина Кромера, фактографически-«всеядная» наративизация карты Станислава Сарницкого и «совершенный» краеведческий синтез Шимона Старовольского целиком способны выступать иллюстрацией вех на этой дороге. Упомянутые сочинения позволяют развернуть исследования по реконструкции комплекса эмоциональных понятий, связанных с пространством Украины в частности и Руси вообще, исторической этнографией руских земель и горизонтами историко-географических знаний XVI – середины XVII в.

Вообще, замешанная на геополитике историческая география послелюблинской Речи Посполитой впечатляет способностью делать взвешенные (политкорректные) наблюдения на основании немногочисленных фактов (тут явно сказывалось воспитание на традиционном прецедентном праве). Причем, они не часто укладываются в рамки классического колониального дискурса (туземное = худшее). Толеранция локальных отличий не раз перерастает в искреннее восхищение, становится предметом общегосударственной гордости, легитимизирует «рускую» традицию и формулирует требования корректности государства к ней.

Кроме этой небольшой автопрезентации хочу также остановиться на тексте, анализ которого не был включен в мои предыдущие исследования. Это историко-правовой трактат католического епископа и подканцлера коронного, человека, близкого ко двору короля Сигизмунда ІІІ Вазы, Станислава Любенского (1573–1640).

Этот текст вошел в число историко-политических работ автора, опубликованных в посмертном издании «Opera postuma…»/«Посмертные произведения…» (Антверпен, 1643), и носит весьма прямолинейное название «Dissertatio de jure Regni Poloniae ad Russicas Moschoviticasque ditiones»/«Диссертация о правах Короны Польской на руско-московские области» (Р. 178–184). К сожалению, обстоятельства и дата написания этой работы неизвестны. Можно лишь говорить о том, что она вписывается в контекст Смуты в Московском царстве и экспансионистской восточной политики двора Сигизмунда ІІІ.

У модерных историографов «Диссертация» особой популярностью не пользовалась. Обычно их обзоры ограничивались более или менее коротеньким пересказом текста и замечанием, что тема его достаточно редкая для речпосполитской историографии (Długosz Józef. Stanisław Łubieński (1573–1640) — biskup, podkanclerzy, historyk-polemista // Studia historyczno-prawni: Prace dedykowane Profesorowi Janowi Seredyce w siedemdziesiątą piątą rocznicę urodzin i czterdziestopięciolecie pracy naukowej / [pod red. Janusza Dorobisza, Włodzimierza Kaczorowskiego; Uniwersytet Opolski]. Opole, 2004. S. 68–69; Graczyk Waldemar. Stanisław Łubieński — pasterz, polityk i pisarz: 1574–1640. Kraków, 2005. S. 353–357). Для украинской историографической традиции интересно также, что отдельные «источники» С. Любенского (присяги литовско-руских княжат польскому королю конца XIV в.) заново и независимо от текста «Диссертации» «открывал» и анализировал М. Грушевский (Грушевський М. С. Історія України-Руси. Т. ІV: XIV–XVI віки — відносини політичні. К., 1993. С. 466–468).

Свое исследование Любенский начал от князя Святослава, «сына Игоря и Ольги», и довел до Оршанской битвы 1514 г. Основные факты, вероятно, почерпнуты из уже к тому времени классических работ Я. Длугоша и М. Кромера, но изюминкой «Диссертации» была информация про «источниковедческое открытие» автора — присягу конца XIV в. «руских князей» (собственно литовско-руских, но это Любенский старательно затушевывает) польскому королю.

Хочется обратить внимание на значение «Диссертации» прежде всего для изучения украинской и белорусской историографических традиций. Дело в том, что до сих пор неясны все обстоятельства «возрождения» историографии-летописания как проекта собственно «истории Руси» — «исторической нации» (сопоставимой с другими европейскими раннемодерными нациями), а не истории руских уделов-обломков, интегрированных в чужие национальные проекты.

Модерная российская и советская историографии акцентировали внимание именно на возрождении «древнерусского летописания» в XVII в., минимизируя анализ предложений «от речпосполитской историографии», которые были доступны основателям новой раннемодерной историографической традиции. И «Диссертация» Любенского, безусловно, может служить свидетельством зрелости «истории Руси» как сюжета речпосполитской историографии на рубеже, когда этот сюжет уже готов был выйти в самостоятельное плавание. Сочинение Любенского также лишний раз подчеркивает значение интеллектуальных вызовов Смуты для «нероссийской Руси» — Украины и Белоруссии.

Считаю, что переход с уровня «эпико-поэтической» подачи развития раннемодерной историографии на востоке Европы на уровень будничной текстологии позволит как можно реже прибегать к приему «deus ex machina». Подозреваю также, что тогда «треснет» и архаичная стена между «модерным» и «домодерным» историописанием (последнее нередко еще трактуется как недоисториграфия, относительно первого — настоящей историографии); «закроются» многие «открытия» ученых любимого восточноевропейскими историографами «века историков», «длинного ХІХ столетия», а диалог разных историографических традиций станет как предметом перспективных исследований, так и нормой общения современных историков.

Голубев О. Е. Византия, Москва, Литва в середине ХIV в.: треугольник взаимоотношений // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 80–84.

О. Е. Голубев

Византия, Москва, Литва в середине ХIV в.: треугольник взаимоотношений

XIV век является одним из наиболее интересных периодов восточноевропейского Средневековья. В это время происходило возвышение Московского княжества, параллельно укреплялись другие центры, боровшиеся за первенство в восточнославянском регионе. Одним из них стало Великое княжество Литовское, на землях которого сформировалась уникальная религиозно-политическая обстановка: князья правящей династии были язычниками, а большинство их подданных — православными. Это привело к тому, что княжеская власть активно использовала православную церковь в своей политике: стараниями великих князей была учреждена и трижды восстанавливалась Литовская митрополия, появился обширный комплекс документов переписки правителей восточноевропейских государств с Константинопольским патриархатом. Реакция византийского общества на события, происходящие в ВКЛ, отразилась в источниках: сохранилось свидетельство историка Никифора Григоры в «Римской истории» (Nicephori Gregorae. Historiae Byzantinae: 3 vol. / Nicephori Gregorae. Bonn: Weber, 1829. Vol. 3. 1829) и похвальное слово «ритора святейшей Божией Великой Церкви Михаила Вальсамона на славных новоявленных мучеников Антония, Иоанна и Евстафия, русских» (Сперанский Μ. Η. Сербское житие литовских мучеников. Кн. 1. М., 1909).

Можно говорить о том, что в это время в ВКЛ наблюдался феномен «своей античности», сутью которого был сложный комплекс взаимоотношений светской языческой власти с православной иерархией и православным населением. Термин «своя античность», впервые использованный Д. С. Лихачевым в отношении древнеславянской литературы IX–XIII вв., остался практически незамеченным исследователями (Лихачев Д. С. Развитие русской литературы Х–XVII вв.: Эпохи и стили. Л., 1973). А. А. Турилов предложил вернуть его в научный оборот, дав ему следующую интерпретацию: «“Своя” оказывается синонимом “церковнославянской” (без национально-племенных различий), а “античность” охватывает почти четырехвековой период 860–1230» (Турилов А. А. «Своя античность» в русской книжности конца XIV – первой половины XVI века (к характеристике явления и термина) // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. № 3 (37). С. 116). Представляется возможным несколько расширить семантику этого термина, используя его применительно к политической и конфессиональной ситуации в Великом княжестве Литовском. Как и в первые века христианства, церковь столкнулась со сложной проблемой, когда ей приходилось напрямую взаимодействовать с язычеством, что побуждало ее представителей искать неординарные подходы к разрешению возникающих противоречий.

Феномен «своей античности» проявлялся в области организации
религиозной жизни в ВКЛ (отношения язычества и христианства, учреждение Литовской митрополии, формирование местного лика святых (виленские мученики)), в сфере дипломатических отношений (контакты великих князей литовских с Константинопольским патриархатом), в идеологическом противостоянии Вильно и Москвы.

Проблемам изучения истории восточнославянских стран XIV в. посвящены многие исследования. Однако взаимоотношения и контакты в рамках треугольника Византия—Москва—Литва остаются изученными весьма неравномерно. Вектор отношений Константинополь—Москва активно изучается, начиная с середины XIX в. до наших дней, итогом этого изучения является целый ряд исследований, посвященных проблемам истории Византии, Руси и других стран, входящих в «Византийское содружество наций». С середины 90-х гг. XX в. начался активный процесс изучения взаимоотношений по линии Москва—Литва. А третья сторона треугольника, соединяющая Константинополь и Литву, до сих пор не привлекает к себе должного внимания исследователей. Хотя, как можно судить по событиям середины XIV в., связанным с деятельностью великого князя Ольгерда, Литва была серьезным соперником для московского княжества в процессе объединения русских земель. Кроме того «литовский» фактор нарушал баланс сил в регионе, создавая проблемы для Византийской империи.

Руководствуясь принципами симфонии, византийский император и патриарх выстраивали иерархическую пирамиду власти, в вершине которой был Бог. Получив поставление от Бога, они исполняли его святую волю, передавая ее на более низкие ступени (в провинции империи и другие государства «Византийского содружества наций»). Светские правители и церковная иерархия восточноевропейских стран должны были подчиняться императору Византии и константинопольскому патриарху. Подданные Византии и жители Руси были по вероисповеданию христианами, что значительно облегчало управление ими. Взаимодействуя с ними, можно было апеллировать к библейским нормам морали, требуя от них сыновнего послушания и взаимной любви. В своих посланиях патриарх неоднократно напоминал русским князьям и киевскому митрополиту о необходимости сохранения христианского мира. В основу системы византийского патроната на восточнославянских землях была положена православная христианская вера, выступавшая залогом стабильности существующей политической системы.

Оплотом русского православия и проводником византийской политики выступал митрополит киевский, резиденция которого находилась в Москве. Соперниками московских князей выступали правители ВКЛ, которые видели именно себя в роли собирателей «древнерусского наследия». Амбиции языческого князя Ольгерда не позволяли ему вписаться в описанную выше идеальную схему подчинения вселенскому центру в Константинополе. Вероятно, он пытался построить свою модель устройства политического мира на русских землях, которая отличалась от византийской. Всю полноту власти он хотел сконцентрировать в своих руках, получив влияние над большей частью русских земель. В его политических планах церковь становилась важным инструментом по усилению влияния ВКЛ на русских землях. Треугольник трех столиц (Константинополь—Москва—Вильно), о котором говорилось выше, своеобразным образом «наложился» на треугольник трех личностей: церковных иерархов — константинопольского патриарха Филофея Коккина и киевского митрополита Алексия, с одной стороны, и светского правителя ВКЛ князя Ольгерда — с другой. Взаимоотношения между ними отразились в целом ряде источников, в который вошли византийские памятники и послания восточнославянских правителей.

В нашем распоряжении есть уникальный малоизученный комплекс документов переписки светских правителей Восточной Европы с Константинопольским патриархатом. Изучение этого комплекса может обогатить фактологическую и концептуальную базу современной исторической науки. Дошедший до нас комплекс документов (сохранился 21 памятник) представляет собой уникальное собрание источников по истории церковно-политических взаимоотношений ВКЛ и Византии. Памятники переписки Ольгерда с Филофеем вошли в архив константинопольских патриархов (Acta patriarchatus Constantinopolitani MCCCXV–MCCCCII e codicibus manu scriptis bibliothecae Palatinae vindobonensis: 2 vol. / F. Miklosich, I. Müller. Wien, 1975. Vol. 1; Acta patriarchatus Constantinopolitani MCCCXV–MCCCCII e codicibus manu scriptis bibliothecae Palatinae vindobonensis: 2 vol. / F. Miklosich, I. Müller. Wien, 1975. Vol. 2), на русском языке они были изданы в 6-м томе серии «Русская историческая библиотека» (Русская историческая библиотека. Памятники древнерусского канонического права. Памятники XI–XV вв. СПб., 1908. Т. 6). До настоящего времени этот комплекс не рассматривался как единое целое. Среди названных документов: 4 соборных деяния, 5 грамот к митрополиту киевскому Алексию, 4 послания к епископам (литовскому митрополиту Роману и новгородским епископам Моисею (2 послания) и Алексию), 6 грамот к князьям (2 окружных — «увещевательная» и «отлучительная», 1 — к великому князю Дмитрию, 2 — к тверскому князю Михаилу, 1 — к смоленскому князю Святославу), грамоты литовского князя Ольгерда и польского короля Казимира. 19 памятников относятся к документам канцелярии патриарха, а 2 грамоты можно отнести к оригинальным русским.

Таким образом, в XIV в. на землях Великого княжества Литовского сложилась уникальная ситуация, когда православие напрямую должно было взаимодействовать с язычеством, что привело к развитию феномена «своей античности», отразившегося в источниках. Мы располагаем обширным малоизученным комплексом канонических документов и памятниками, принадлежащими византийским авторам.

«Византийско-московская» и «московско-литовская» грани упомянутого треугольника изучены довольно хорошо, подтверждением чему является большое количество научно-исследовательских трудов. «Литовско-византийская» сторона за скудостью источников освящается в них недостаточно, что создает необходимость проведения дальнейших исследований по данной теме и более детального анализа источников.

Грачев С. Ю. Реконструкция торговых путей Подесенья на основе кладов и находок единичных монет XV в. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 84–89.

С. Ю. Грачев

Реконструкция торговых путей Подесенья на основе кладов

и находок единичных монет XV в.

В конце XIV в. в состав Великого княжества Литовского вошли новые земли. Присоединение этих территорий происходило поэтапно: сначала княжества пользовались относительной автономией, о чем говорит чеканка собственной монеты. Как и в Червонной Руси (Котляр Н. Ф. Монеты Червонной Руси в денежном обращении Польского государства. НиЭ. 1964 г. Т. V. С. 172), монетная чеканка была в Смоленском (Зайцев В. В. Новые находки ранних монет Великого княжества Литовского в России. Средневековая нумизматика Восточной Европы. М., 2007. Вып. 2), Брянском (Зайцев В. В. Монеты Дмитрия Ольгердовича Брянского. Нумизматика. 2010. № 1. С. 10), Карачевском (Зайцев В. В. Монеты Карачевского княжества. Средневековая нумизматика Восточной Европы. М., 2006. Вып. 1) и Новгород-Северском (Рябцевич В. Н. О монетах Новгород-Северского и Стародубского уделов Великого княжества Литовского. Средневековая нумизматика Восточной Европы. М., 2007. Вып. 2. С. 138) княжествах. После подавления Витовтом в 1404 г. восстания в Смоленске об удельных выпусках не могло быть и речи. Эпизодическая чеканка монет и недолгое обращение является скорее политическим, чем экономическим шагом, и в данной статье рассматриваться не будет.

Получив политическую и военную стабильность, а за весь XV в. восточные земли Великого княжества Литовского только трижды подвергались разорению московскими войсками: в 1445, 1449 и 1499 гг. (ПСРЛ. М., 1965. Т. 12. С. 63), Подесенье включилось в экономическую жизнь Великого княжества Литовского. С 20-х гг. XV в. в регионе начинается период «Пражского гроша».

Говоря о пражских грошах, нельзя не вспомнить о чешской монетной реформе Вацлава II, которая является одним из самых удачных маркетинговых мероприятий XIV в., позволившим полностью контролировать не только богатейшие в Европе рудники, но и получать прибыль за любой транзит серебра через свою территорию. Вскоре крупная Чешская монета становится средством международной торговли и желанным товаром для других стран, а отрицательный торговый баланс, т. е. вывоз из страны серебра, достиг огромных размеров уже в XIV в., став для Чехии основой ее благополучия.

Успешные военные кампании князя Витовта конца XIV – начала XV в. включили в состав Великого княжества Литовского огромные территории, новые налоги с которых увеличивали товарооборот внутри государства и создавали излишек продукции, готовой для выставления на международный рынок. Ставя под контроль новые территории, надчеканивают уже привычные для данного региона джучидские дирхемы. (Зайцев В. В. О датировке надчеканок в виде «столбов» на золотоордынских монетах. Средневековая нумизматика Восточной Европы. М., 2006. Вып. 1. С. 171). А появление в Подесенье пражского гроша говорит об изменении направления торговли этих земель и переориентацию их на западные рынки. Именно товары с Русских земель, недавно вошедших в ВКЛ, могли составить дополнительный (сверх прежнего) объем торговли Вильнюса и Праги. Хлеб, мед, пенька, сало, кожи, меха пушных зверей, воск, деготь — товары, поступавшие в Чехию. С началом гуситских войн Чехия находилась в затруднительном политическом положении с западноевропейскими странами, а серебро стало самым желанным товаром для растущих внутренних рынков Великого княжества Литовского. Именно серебро было основой Чешского благополучия, оно же позволило гуситам сопротивляться внешней угрозе так долго. На период гуситских войн приходится основной поток серебра в новые Литовские провинции: большинство монет с именем Вацлава IV чеканились в последние годы его правления и продолжали чеканиться гуситами уже после его смерти. Основная масса кладов этих монет расположена по Днепру и его притокам, таким как Десна, Сейм, Сож (Соболева Н. А. Экономические связи южной и западной Руси с Чехией в XIV–XV веках. М., 1967).

С улучшением экономической ситуации в регионе становится возможным проследить по кладам и находкам единичных монет дороги, используемые в XV в.

На основе карты находок пражских грошей, составленной Соболевой Н. А. (Рис. 1), она делает вывод об экономических районах, связанных с городом обращением монет, о проникновении денег в сельские местности (Соболева Н. А. Указ. соч. С. 163) и основных дорогах, связывающих эти местности.

Две основные дороги, которые проходили через Подесенье, были дорога Гомель—Унеча—Почеп—Брянск—Козельск и далее в Рязанские земли, и еще одна цепочка кладов тянется вдоль реки Сейм. Подробнее я хочу остановиться на находках, сделанных в последние годы на территории Брянской области (Рис. 2). Мною собраны сведения о находках четырех новых кладов и девятнадцати единичных монет. Благодаря новым находкам можно существенно уточнить и дополнить работу Соболевой Н. А.

Клады пражских грошей найдены в окресностях деревень Соколово (Короткова Н. В. Клад пражских грошей. Деснинские древности. 2006. С. 460), Чемодурово, Партизанское и Крыжино (последние три клада находятся в частных коллекциях). Клад из деревни Чемодурово в настоящий момент является самым крупным из найденных на территории Брянской области: более четырехсот монет. Эта находка подтверждает важное значение древней дороги, которое она приобрела после вхождения Подесенья в состав Великого княжества Литовского. Далее дорога проходила через лесной массив, севернее Брянска — через деревню Соколово и село Липово, в котором найдены два пражских гроша, возможно, без захода в Брянск (в котором не найдено ни одного клада грошей), с переправой через Десну в районе села Овстуг.

Сохранилось и значение другой старинной дороги Севск—Радогощ—Сомово—Карачев (Зайцев В. В. К вопросу об археологической локализации летописного Болдыжа. Деснинские древности. 1995. С. 129), которое подтверждается находками двух грошей в окрестностях села Сомово и одной монеты в деревне Городище 2.

Находка двух грошей у деревни Осиновые дворики говорит о существовании дороги Брянск—Карачев, проходящей по тому же пути, что и Екатерининский тракт в XVIII в. Дорога проходила южнее современной трассы, в обход заболоченной местности р. Снежеть. Это находки самых ранних монет на этом пути, что дает право думать о его прокладке по данному маршруту именно в XV в. Соединяясь в Карачеве с дорогой, приходящей из Севска, торговый путь уходил к р. Ока и поднимался по ее течению до Москвы.

Как когда-то Днепр с его притоками был транспортной артерией Киевской Руси, так и после включения его на всем течении в Литовское княжество, он продолжал оставаться важной торговой магистралью, связывающей отдельные ее части. Несмотря на небольшое количество находок, что скорее всего связано с особенностями водных перевозок, Десна оставалась одним из главных путей сообщения региона, соединяя такие города как Новгород-Северский, Трубчевск, Брянск и Смоленск. На притоке Десны, р. Навле, в районе деревни Партизанское найден один из кладов. Единичные находки в деревне Перекоп и в окрестностях села Сомово говорят о транспортном значении реки от впадения ее в Десну в районе деревень Любожичи и Арельск до переправы в селе Сомово, где р. Навлю пересекает дорога Карачев—Севск.

Таким образом, не только находки кладов, но и единичные находки — все они найдены на торговых путях Подесенья XV в. Нет сведений о находках грошей в деревнях, не связанных с торговыми путями, хотя и нет сомнений в активном использовании этих монет для уплаты налогов (Соболева Н. А. Указ. соч. С. 178). Это связано, скорее всего, с тем, что простым населением ценился каждый грош, а случайные потери, тем более такой крупной монеты — это потери людей состоятельных, имеющих в своем кошельке, возможно, не один десяток монет.

Пока нет сведений о находках пражских грошей в Стародубском и в Погарском районах Брянской области, но несмотря на это, участие Русской Северщины в экономической жизни Великого княжества Литовского не вызывает сомнений.

До настоящего времени известно только об одном кладе из Брянской области, чье сокрытие относится к XIV в., а находки десяти кладов пражских грошей в Подесеньи говорят о начале экономического развития региона и об опасности торговли на окраине Великого княжества Литовского в XV в.

Сводка находок кладов пражских грошей:

  1. Новозыбков, урочище Зеленый бор (125 шт.)

  2. с. Жовнец (189 шт.)

  3. д. Коржовка (93 шт.)

  4. с. Храбровичи (150 шт.)

  5. д. Чемодурово (450 шт.)

  6. д. Молотино (150 шт.)

  7. д. Крыжино (49 шт.)

  8. с. Овстуг (40 шт.)

  9. д. Соколово (60 шт.)

  10. д. Партизанское (50 шт.)

Сводка единичных находок пражских грошей:

  1. с. Осовик

  2. с. Волжино

  3. д. Шустово

  4. д. Гороховка

  5. с. Страшевичи

  6. с. Чернетово

  7. с. Липово

  8. г. Брянск, Покровская гора

  9. д. Клинок

  10. д. Житные поляны

  11. д. Гаврилково

  12. д. Любожичи

  13. с. Кветунь

  14. д. Перекоп

  15. с. Сомово

  16. д. Городище 2-ое

Рис. 1. Карта экономических районов, существовавших на территории Великого княжества Литовского в XV в.

Рис. 2. Карта находок пражских грошей на территории Брянской области.

Греков В. Д. Комплекс вооружения Юго-Западной Руси накануне битвы при Грюнвальде/Танненберге // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 89–93.

В. Д. Греков

Комплекс вооружения Юго-Западной Руси накануне битвы

при Грюнвальде/Танненберге

Битва при Танненберге 1410 г. — одна из важнейших битв в истории средневековой Восточной Европы. В свете празднования 600-летия со дня битвы, вопросы, связанные с данным событием, становятся еще более актуальными. Несмотря на значение этой битвы, она, по нашему мнению, остается далеко не до конца исследованной. Дискуссионные вопросы касаются не только численности и состава войск, последствий и выбора пути дальнейшего развития восточнославянских народов, но и роли отдельных частей союзных войск в победе. Также остается актуальной проблема вооружения противоборствующих сторон, в том числе и войск Юго-Западной Руси, принимавших участие в битве в составе польских и литовских войск. В связи с этим становится актуальным вопрос и о вооружении войск Юго-Западной Руси накануне битвы, его развитии в XIV в. Время в военной истории средневековой Руси, после монгольского нашествия, в западной историографии получило название «темных веков» (Dark Ages).

Исследований, посвященных истории военного дела Юго-Западной Руси XIV в., достаточно много. Но работ, которые предлагают действительно новые концепции, немного. Все исследования можно поделить на три группы: специализированная, общая и источниковедческая.

Основная масса исследований относится к общей группе, в ней изучение военного дела осуществляется в ходе рассмотрения смежных тем, например, культуры. Время от времени это приводит к тому, что исследование военного дела приобретает фактически компилятивный характер. Специализированная отечественная литература посвящена главным образом освещению вопросов, связанных с развитием военного дела, и нередко имеет скорее описательный, чем аналитический характер. Это приводит к тому, что фактически нет попыток объяснить, почему сформировался тот, а не иной тип военного дела. К третьей группе принадлежат работы, которые рассматривают преимущественно источники.

Очень часто исследования имеют фактологический характер. Также развитие военного дела Юго-Западной Руси часто включается в общерусский контекст. Это приводит к тому, что в ряде случаев не учитываются исключительно местные особенности развития военного дела или вообще игнорируются определенные периоды в истории или отдельные элементы военного дела. В свою очередь это приводит к искривлению самого хода развития военного дела и построению неправильных выводов.

Княжества Юго-Западной Руси в течение XIV в. постепенно теряли свою независимость. В результате эти земли вошли в состав Польши и Великого княжества Литовского. Именно этот период в военной истории Юго-Западной Руси является наиболее «темным», одновременно являясь «белым пятном» в исследованиях военной истории Юго-Западной Руси, которое заканчивается с возникновением казачества.

В данном исследовании речь пойдет о землях, которые вошли в состав Польши и Литвы. И в первом, и во втором случае военное устройство было направлено на мобилизацию максимального количества войск без применения ополчения. Если упростить эту схему, то она выглядит так: кто имеет землю, тот обязан нести воинскую службу. Также в определенный момент стали активно использовать наемные и союзные войска. Они могли состоять из регулярных частей, наемных, союзных и ополчения. Мы можем наблюдать в этот период повышение роли пехоты и продолжение дифференциации войск на роды. Таким образом, в это время можно выделить четыре основных рода войск: тяжеловооруженная конница, легкая конница, тяжелая и легкая пехота.

Можно проследить несколько основных тенденций в развитии вооружения: увеличение пробивной силы оружия, унификация различных разновидностей вооружения, усиление защиты и вариативность защитного снаряжения.

Дадим краткую характеристику основных видов вооружения, которые существовали на этих землях. Начнем с наступательного оружия. Весь комплекс наступательного вооружения можно разделить на несколько структурных единиц. Скажем, одним уровнем разделения будет конструктивный, а второй будет представлять характер наносимого урона. Таким образом, в первом случае мы выделяем клинковое, древковое и метательное оружие, а во втором — рубящее, колющее и ударное. Начнем с клинкового. Фактически, единственным видом клинкового оружия, которое применялось на территории Юго-Западной Руси, были сабли. Сабли начали вытеснять мечи на этих землях еще в предыдущий период, а в XIV в. этот процесс окончательно завершился. Сабли, как и другие виды оружия, становятся все более мощными. Это стало следствием усиления защитного снаряжения. Увеличивается длина сабель и изгиб лезвия, что приводит к увеличению силы удара.

Определенная унификация происходит и с древковым оружием. При этом мы можем наблюдать ту же тенденцию, что и с клинковым вооружением. Эта тенденция связана с усилением древкового оружия. Осталось всего две разновидности копий: рогатина и пика. Именно эти разновидности копий обладают максимальной пробивной силой. Пики становятся фактически единственной разновидностью копья, которая использовалась кавалерией. Наконечники пик, изначально приспособленные для пробивания защитного снаряжения, становятся больше. Более массивной стала и тулья. Это увеличило пробивную способность пик, а также их надежность в использовании против одоспешенных воинов. Рогатина изначально имела очень эффективную форму наконечника, а ее размеры позволяли сокрушать практически любую защиту. Вместе с возрастающей ролью пехоты, а также ростом защищенности воинов, повышается роль топоров. Топоры использовались преимущественно пехотинцами. Существовало несколько групп топоров, среди них секиры-чеканы, топоры-булавы и др. Еще одним видом древкового оружия были булавы. Также как и кистени, это оружие ближнего боя. В этот период мы можем наблюдать тенденцию к унификации различных групп булав. Это же относится и к кистеням. Наиболее типичными были булавы, которые имели навершие в виде куба с усеченными углами. Также популярной группой были биконические кистени с прямоугольным ушком.

Скажем пару слов о защитном снаряжении. Продолжается процесс увеличения бронированности воинов. Он проявился как в развитии металлического защитного снаряжения, так и в развитии нежелезных доспехов. Важную роль в распространении неметаллических доспехов сыграли татары. Но судить о степени использования таких доспехов в домонгольский период очень трудно. Из кожи изготавливались панцири, наручи и др. Такой доспех был достаточно дешевым, поэтому практически каждый воин мог себе его позволить. В некоторых случаях он надевался под металлический доспех. Известна закономерность — чем больше слоев, тем надежнее. Кроме кожи могли использовать войлок и другие материалы. Данная мягкая одежда могла быть как короткой, так и длинной. Достаточно много было вариаций железных доспехов, начиная со стандартных кольчуг, пластинчатых и чешуйчатых доспехов и заканчивая различными комбинациями колец и пластин. Самыми подвижными соединениями являются соединения колец, затем чешуек и в конце — пластин. Чаще всего пластины находились на груди и спине. Все остальное пространство заполнялось кольцами и чешуйками. Под пластинчатый доспех могли надевать не только смягчающую одежду, но и кольчугу. Можно выделить несколько разновидностей щитов, бытовавших на территории Юго-Западной Руси. Основная масса щитов имеет небольшие размеры — от четверти до половины человеческого роста. Основными разновидностями щитов были круглые, треугольные и прямоугольные. Треугольные щиты стали следствием эволюции миндалевидных щитов. Следует отметить тот факт, что круглые щиты гораздо чаще использовались в движении в отличие от треугольных и прямоугольных, которые прижимались к туловищу. Правда, этот принцип действует только для всадников.

Подводя итоги, следует отметить, что комплекс вооружения Юго-Западной Руси следовал общеевропейским тенденциям, хотя при этом были и местные особенности. Идет поиск максимально эффективного защитного снаряжения при сохранении подвижности в нем. Это проявилось в комбинировании различных видов колец, пластин и чешуек. Также происходит процесс увеличения ударной силы наступательного оружия. Происходит процесс унификации различных групп оружия и поиск наиболее эффективных форм для борьбы со средствами защиты. Повышение роли пехоты активизирует использование ряда видов оружия.

Исследование комплекса вооружения Юго-Западной Руси накануне битвы при Танненберге наталкивается на ряд проблем. Главной проблемой является нехватка источников и их фрагментарность, а исследования военного дела данного периода фактически затрагивают только часть территории. Все это приводит во многом к теоретизации исследования военного дела всей территории Юго-Западной Руси.

Дворниченко А. Ю. Военно-служилое государство (Восточная Европа. XIII–XVI вв.) // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 93–103.

А. Ю. Дворниченко

Военно-служилое государство (Восточная Европа. XIIIXVI вв.)

Величие битвы, прогремевшей на равнине между до того никому неизвестными селениями Грюнвальд и Танненберг, можно понять лишь в контексте политогенеза многострадальной Восточной Европы. Причем, в рамках периода, который охватывает время с XIII по XVI в.

XIII век стал тем рубежом, который отделил историю так называемой Киевской Руси от последующей эпохи, в корне изменил жизнь восточных славян и других народов Восточной Европы. Рубеж этот пропитан кровью, пропах гарью пожарищ, буквально насыщен людскими муками…

В XIII в. Руси пришлось испытать завоевания и с востока и с запада. Для понимания сущности этих завоеваний надо иметь в виду известный тезис о том, что характер завоевания зависит от уровня развития того народа, который его совершает. Завоеватели из Западной Европы, достигшие высокого уровня социального и политического развития, старались плотно осесть на захваченных территориях, заселить их выходцами из коренных земель.

У монголов была другая цель: максимально использовать пространства Восточной Европы в качестве пастбищ, пополнить за счет Руси контингент рабов и выкачать как можно больше средств в виде даней.

Третий вариант являет из себя литовское «завоевание», которое так называется лишь условно, и в ходе которого внутреннее устройство древнерусских земель оставалось, практически, без изменения.

Таким образом, внешнеполитическое положение Руси в этом столетии меняется: внешний фактор в ее истории начинает играть гораздо большую роль, чем прежде. Под его воздействием многие процессы социальной, экономической и политической жизни видоизменяются, меняют вектор своей направленности. А если к этому присовокупить недостаток источников, то понятен вывод многих историков о своего рода дискретности в ходе русской истории, об отрыве «киевского» периода от «московско-литовского».

Я выступаю, однако, за континуитет в истории, за то, что, несмотря на все отличия, история Киевской Руси нашла свое продолжение и развитие в последующие столетия. Трагический XIII век застал древнерусские земли на стадии «общинности без первобытности», но и без сложившейся государственности. Русь состояла из волостей, городов-государств (По определению Ю. И. Семенова, «градообщин» (Семенов Ю. И. В. И. Сергеевич, его труд «Древности русского права» («Русские юридические древности») и проблема исторического пути Руси-России // Сергеевич В. И. Древности русского права. В 3 т. Т. 1. М., 2007. С. 55). Каждая такая волость была системой соподчиненных общин, в основе которой лежал принцип вечевой непосредственной демократии. Волости связывал между собой общий княжеский род Рюриковичей, общность церковной организации, этничность и историческая память о «стольном Киеве-граде».

Ситуация вполне напоминала древнегреческую. «Греки никогда не смогли перешагнуть рамки города-государства, разве только в мечтах… Они чувствовали себя прежде всего афинянами, фиванцами или спартанцами», — пишет знаток греческой цивилизации А. Боннар. Но все-таки «не было ни одного греческого полиса, который бы не ощущал очень остро своей принадлежности к эллинской общности» (Боннар А. Греческая цивилизация. От Илиады до Парфенона. М., 1992. С. 34). «Парадокс и одновременно трагедия греческой истории» видится исследователям в том, что «преодолеть укоренившиеся полисные традиции было невозможно, стоя на почве собственно греческой» (Фролов Э. Д. Явление федерализма в политической жизни античной Греции // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. СПб., 2008. С. 22). Наши полисы были, конечно, не так «укоренены», как древнегреческие, но и у нас новые социальные организмы стали формироваться лишь в условиях внешнего вмешательства.

Речь, по сути дела, идет о трех основных «моделях» этих социальных организмов.

Одна «северо-западная»: господин Великий Новгород и господин Псков. Этот регион дает возможность проследить за тем, как развивались древнерусские города-государства, оказавшись в наиболее благоприятных для них условиях. Это был путь от древнерусской общины к обществу с гораздо более выраженными сословными различиями, чем-то напоминающему западноевропейское коммунальное устройство.

Как это ни парадоксально, но именно Новгород, всегда считавшийся апофеозом российской непосредственной демократии, дает нам черты, которые хоть как-то можно сопоставлять с западной историей. Это и крупное боярское землевладение, чем-то отдаленно напоминающее «феодализм», и борьба плебса с «элитой», и более или менее естественное вхождение в мир западной торговли.

Конечно, это сходство нельзя преувеличивать. Если города Запада, пройдя короткий путь общинной жизни, двинулись к коммунальному устройству, которое затем и развивали, то Новгород и Псков так и остались в своей основе общинами со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами. Да и судьба Северо-Западного региона известна. Древнерусские города-государства в новых условиях оказались между Великим княжеством Литовским (ВКЛ) и Великим княжеством Московским и в конечном результате были присоединены к Российскому государству, которым и стало к тому времени Московское княжество. Но северо-западные политии смогли остановить натиск орденской братии, которая ничего хорошего не несла славянским землям. И подвиг рядовых воителей во главе со славным князем Александром пребудет в веках!

Гораздо больше сходства между двумя другими вариантами развития восточнославянских земель: Великим княжеством Литовским и Великим княжеством Московским. Рассмотрение этих двух социальных организмов в сравнении — ключ к пониманию истории Восточной Европы. Однако в нашей историографии такое рассмотрение предпринимается крайне редко (например: Бычкова М. Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV в. до 1569 г. Опыт сравнительно-исторического изучения политического строя. М., 1996).

Путь политогенеза в этих землях лежал от городов-государств (государств-общин) к военно-служилому государству, а затем к сословно-аристократической государственности и государственно-крепостническому строю.

Свойственный древнерусским землям политический дуализм народного собрания (веча) и князя был нарушен ростом княжеской власти. Во всех землях князь усиливается, опираясь на свой двор, который, по сути дела, является разрастающейся и трансформирующейся служебной системой (Флоря Б. Н. «Служебная организация» у восточных славян // Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских государств и народностей. М., 1987). Княжеская власть видоизменяется, все больше отрывается от народа. Древнерусская волость превращается в княжество (Киевская Русь такого понятия не знала — там существовали волости, земли и княжения, т. е. места дислокации того или иного князя).

Управление в таком княжестве осуществлялось тем же княжеским двором с помощью системы разного рода кормлений и держаний. Социальная структура была проста и включала в себя тот же княжеский двор, городские и сельские общины. На самом низу социальной лестницы были рабы. Все население княжеств свободно (конечно, за исключением рабов), и все несут службу в пользу княжеской власти, выполняя те или иные функции военные или гражданские.

Вот такие-то социальные организмы можно было объединять в некие новые сообщества — ведь вечевые волости объединить невозможно, как никто не смог объединить древнегреческие полисы. Идет процесс формирования крупных военно-служилых государств: Великого княжества Литовского и Московского государства (Дворниченко А. Ю. К проблеме восточнославянского политогенеза // Ранние формы политической государственности: От первобытности к государственности. М., 1995. С. 294–318). Причем, возникновение княжеств на обломках древнерусского вечевого быта и начальный объединительный процесс идут параллельно, и разделить их можно только с познавательной целью.

При этом можно заметить характерные отличия в формировании военно-служилых ВКЛ и ВКМ, которые, видимо, определяются влиянием внешнего фактора, геополитической ситуацией. Он сказывается, прежде всего, на судьбах княжеской власти. В восточной части славянских земель формируется так называемая удельно-вотчинная система — на определенном этапе эффективный механизм управления землей и сохранения нормального модуса межкняжеских отношений. Удел — доля каждого князя в общей отчине. Уже А. Е. Пресняков подметил, что это название устанавливается не сразу: Иван Калита в своей духовной еще не употребляет этого термина, а говорит о «волостях», назначенных сыновьям, об «уезде» каждого из них (Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. М., 1998. С. 120. Первое издание — 1918).

Процесс образования унитарной государственности имеет несколько этапов. Первый — так называемое возвышение Москвы, которое происходит в рамках Великого Владимирского княжения и завершается во времена Дмитрия Донского слиянием московского и владимирского княжений. Действует система договоров, которые московские князья заключают с другими князьями. Это некая федерация военно-служилых государств во главе с Москвой. Окончательно окрепшая в ходе усобиц второй четверти XV в. московская великокняжеская власть переходит к ликвидации местных княжеств. Политика при этом проводится достаточно гибкая.

Главным орудием формирования унитарного государства, помимо великокняжеского двора, служит Боярская Дума, в рамках которой князья и бояре начинают сливаться в некое архаическое высшее сословие. Для Московского государства с самого начала характерна большая централизация, что связано, скорее всего, с сильным влиянием Орды. Соответственно, древнерусские градообщины оказываются здесь в достаточно тяжелом положении и довольно быстро теряют свои политические прерогативы.

В западной части восточнославянских земель, где формируется ВКЛ, центральная (в политическом, а не в географическом смысле этого слова) власть с самого начала оказывается более мягкой и толерантной. Принципом великих князей литовских было: «мы старины не рухаем, а новин не вводим», что и обусловило иной путь первоначального политического развития. Дума (Рада) сыграла здесь гораздо меньшую роль. Государство приобрело гораздо более выраженный федеративный характер, что позволило сохранить политическую самостоятельность и до определенной степени суверенность древнерусским городам-государствам — Полоцку, Смоленску, Витебску — чье устройство почти идентично новгородским и псковским порядкам.

Представители рода Гедимина появились в древнерусских землях примерно так, как за несколько столетий до них варяги Рюриковичи, и так же срослись с местной средой. В некоторых регионах остались и представители прежнего княжеского рода. И те, и другие наследовали функции князей киевской поры: занимались внешнеполитической, судебной, военной и финансовой деятельностью. Появлялись и новые княжения, причем, первоначально в результате волостного дробления, которое также было наследием Киевской Руси.

ВКЛ не знало удельной системы в том виде, как она известна в Московской Руси. Как подметил М. К. Любавский, «распределение земель и владений между князьями Гедиминова рода совпало с эпохой образования, сложения государства, и с самого начала имело целью не столько разделение наличного достояния, как на Руси Северо-Восточной, сколько закрепление только что приобретенного» (Любавский М. К. О распределении владений и об отношениях между великими и другими князьями Гедиминова рода в XIV и XV в. // Издания исторического общества при императорском Московском университете. Рефераты, читанные в 1895 году (год 1). М., 1896. С. 78). Парадокс ситуации заключался в том, что при большей политической толерантности великокняжеской власти в ВКЛ, она брала на себя больше функций в ущерб местной княжеской власти.

Однако по мере развития военно-служилой государственности менялся и характер княжеской власти. Помимо «обычных» князей появились князья служебные и вотчинники (Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.) Очерки истории общины, сословий, государственности. СПб., 1993. С. 116–119). Витовт отменил областные княжения, но переломным моментом в судьбах князей стало правление Казимира, когда ответвления княжеских родов становятся частью высшего сословия.

Другим ингредиентом высшего сословия становятся бояре — наследники бояр Киевской Руси. Боярами стала называться знать и этнической Литвы. Первоначально и они выполняют те же функции, что и их предшественники: служат князьям, занимаются военными делами, дипломатической деятельностью, возглавляют вечевые партии в городах. Доходы их проистекали из управленческой деятельности — это были всякого рода кормления и держания государственных «урядов». Лишь в XV в. получает развитие боярское землевладение, пути бояр и остального населения расходятся.

Именно бояре получают те сословные привилегии, которые под влиянием Польши начинают распространяться в Великом княжестве. Более того, они получают и польское название — «шляхта», а боярами (панцырными и путными) стали называть более мелкое служилое население, которое социально граничило с боярами-слугами.

Во второй половине XV – начале XVI в. высшую группу знати, в основе которой было старолитовское боярство, стали называть на польский же манер «панами».

Следует отметить, что «военный» и «служилый» характер в ВКЛ был выражен более ярко, чем в Московском государстве. Это объясняется влиянием на последнее Орды, которая как-то «стирала» внешнее проявление этих сущностных черт.

Зато в сословной структуре, управлении, налоговой системе было гораздо больше сходных черт, чем различий. Городское сословие в ВКЛ составили так называемые мещане (ранее название — местичи), т. е. жители городов — мест. Они были свободны и в то же время обязаны нести те или иные службы по поддержанию в порядке замковых укреплений и по их обороне.

Под достаточно неопределенное понятие «крестьянство», помимо вышеупомянутых путных и панцырных бояр и слуг, подходили еще люди тяглые и люди данные. И те, и другие первоначально были свободны и несли службы на «господаря», т. е. великого князя. Главной обязанностью их было обслуживать господарские дворы.

От всех категорий населения отличались рабы, названия которых свидетельствуют о связи с Киевской Русью: челядь и холопы. В литовских землях невольники именовались паробками или койминцами.

В Московском государстве «основную массу населения страны составляли холопы и крестьяне» (Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. (Очерки социально-политической истории). М., 1982. С. 39). В ранний период Московского государства еще не было расчленения земельной собственности на фонд великокняжеских (дворцовых) и государственных земель. Образование последнего связано с появлением в источниках новой категории населения — «черных людей». Впервые этот термин встречается в договоре Дмитрия Ивановича с князем серпуховским и боровским Владимиром Андреевичем: «А которые слуги потягли к дворьскому, а черные люди к сотником».

«Черные люди» — свободное крестьянское население, служба которого заключается в выплате дани и «городовой» повинности, т. е. поддержанию в порядке городских укреплений. Черные люди жили общинами. Их волостная община давно служит объектом изучения со стороны отечественной науки и здесь достигнуты важные результаты.

В советской историографии долгое время шел спор о характере землевладения черных крестьян. Одни историки утверждали, что эти земли — своего рода верховная феодальная собственность государства в лице великого князя, другие считали собственностью самих крестьянских общин, третьи полагали возможным говорить о «разделенной» собственности. Это историографическая ситуация подобная той, которая возникла вокруг «господарского» землевладения в Великом княжестве Литовском.

Спор этот ныне представляется несколько схоластическим, поскольку не учитывал особенностей менталитета людей того времени. Само понятие «собственности» тогда еще не определилось должным образом. Крестьяне вполне искренне считали эту землю «божьей, государевой и своей», а великий князь, в свою очередь, распоряжался ею, выделяя из нее поместные «дачи».

Со временем увеличивалось количество владельческих крестьян, работавших в светских и церковных вотчинах, поместьях. По наблюдению М. А. Дьяконова, «с точки зрения податной или тяглой между этими группами крестьян нельзя провести никакой разницы» (Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 2005. С. 231).

Крестьянское население, как черносошное, так и вошедшее в состав вотчин и поместий, сохраняло в это время свободу, о чем свидетельствует право крестьянских переходов, применительно к которым так и не было выработано единых правовых норм (Шапиро А. Л. Русское крестьянство перед закрепощением (XIV–XVI вв.). Л., 1987. С. 178). Главной обязанностью крестьян было платить налоги государству и оброк помещикам. Впрочем, когда мы говорим о крестьянской свободе в XIV–XV столетиях, надо осознавать, с чем сравниваем: с городами-государствами (волостными общинами) предшествующей Киевской Руси или с последующим самодержавным государственно-крепостническим строем. Уже то, что теперь крестьяне стали основными носителями тяжелого тягла, многое говорит об их «свободе».

У нас мало сведений о категориях зависимого крестьянского населения. Мысль о принадлежности к зависимому населению «старожильцев», популярная в ранней советской историографии, была в последние десятилетия опровергнута. Термин, судя по всему, заключал в себе не социальный, а бытовой смысл (Фроянов И. Я. Старожильцы на Руси XV в. // Вест. Ленингр. Ун-та, 1981. № 2. С. 20–26).

Не совсем ясен и статус «половников», которые отбывали повинности из «половья» — половины. Но вот половины чего, на каком основании, как? Исследователи этого понять не могут (Шапиро А. Л. Русское крестьянство… С. 126–146). Скорее всего, половники, также как и бобыли, подсоседники и захребетники, были людьми, хозяйственно плохо обеспеченными.

К «черному», т. е. податному населению, стало со временем относиться и городское. В интересующее нас время город, сохраняя свой сельскохозяйственный характер, в социальном и политическом отношении постепенно отделялся от деревни, замыкаясь в рамках посадской общины. Впрочем, как отметил Н. Е. Носов, городовой строй даже Москвы напоминал строй волостной, деревенский.

В отличие от Великого княжества Литовского, города в Московском государстве не пользовались иммунитетом в виде магдебургского права. Они не знали коммунального устройства, сохраняя архаическое общинное самоуправление. Городские мирские сходы были в значительной степени наследниками древних вечевых традиций, не имея, правда, уже тех державных полномочий. Их прерогативы ограничивались решением насущных нужд горожан, раскладкой повинностей, сбором средств на общественные постройки и т. д. На «большую политику» они уже не замахивались.

Надо отметить архаический характер сословий и их служебное положение по отношению к государству. В то же время — свободное их состояние.

Система управления, как и в отдельных княжествах, была проста и связана с княжеским двором. Все «управленцы» были связаны с князем и княжеским хозяйством, ведали теми или иными отраслями княжеского хозяйства, занимаясь одновременно и проблемами местного населения. В ВКЛ, после отмены в XIV в. областных княжений, эстафета княжеской власти перешла к воеводам, наместникам и тивунам. Другая должность — городничий, были еще «осменики», «детские» и некоторые другие.

Примерно такой же круг должностей существовал и в Северо-Восточной Руси: наместники и волостели со своими тивунами и доводчиками, городчики и др.

Столь же архаичной была и налоговая система, которая сохраняла древние традиции полюдья. Такими же старыми были и другие повинности: городовая работа, поборы на княжеских слуг и пр. Новым было возникновение прямого обложения, которое было связано с внешним фактором: монгольскими ханами и литовскими князьями (Дворниченко А. Ю. К проблеме восточнославянского политогенеза… С. 309).

Формирование двух в чем-то различных, но по сути очень похожих военно-служилых государств позволило решить важнейшие геополитические задачи. ВКЛ удалось остановить монгольскую экспансию. В 1362 г. в битве у Синих Вод были разгромлены войска трех монгольских мурз. Даже страшное поражение Витовта на р. Ворскле уже не изменило ситуацию.

Московское государство в это время вело борьбу с теми же монголами. Не всегда она была успешной. Но за позорным разгромом на р. Пьяне последовала славная Куликовская битва 1380 г. Так создавалась почва для свержения монгольского ига.

Великому княжеству Литовскому вместе с Польшей удалось решить еще одну геополитическую задачу — остановить пресловутый Дранг нах Остен. Грюнвальдская битва стала одним из ключевых событий в истории Восточной Европы.

Все эти достижения во внешнеполитической сфере позволили молодым восточноевропейским государствам развиваться естественно и закономерно. Огромную роль в их истории сыграло появление и развитие крупного (в ряде регионов относительно «крупного») иммунизированного землевладения. Развившись на основе прежних форм обеспечения знати — всякого рода «кормлений» и «держаний» — привилегированное землевладение способствовало отделению знати от народа, отмиранию прежних институтов общинной жизни, свойственной истории Киевской Руси.

В ВКЛ знать, оставаясь на местах, все больше включалась в общегосударственные интересы, что и привело к зарождению в начале XVI в. Великого вольного сойма, который обозначил активную стадию перерастания военно-служилого государства в сословно-аристократическое. Жители городов (мещане), замкнулись в рамках привнесенного сюда иноземного магдебургского права. В XVI в. начинается активный процесс закрепощения крестьянства.

В Московском государстве на основе тех же древних кормлений вырастает вотчина, которая пользуется иммунитетом. Однако ситуацию меняет не вотчина, а поместная система, которая получает развитие в конце XV в. Именно военные потребности, а не «кризис боярства, связанный с обнищанием его низших прослоек» (Скрынников Р. Г. Русская история IX–XVII вв. СПб., 2006. С. 219) вызвал к жизни поместную систему. Но появилась она не на пустом месте, а была порождением военно-служилого духа, свойственного, как мы видели, военно-служилому государству.

В то же время сама поместная система положила начала коренной перестройке государства и социальных отношений, нанесла удар по той старине, которая корнями уходила в домонгольские времена. Поместная система доживет в России до позднейших времен, она будет неотъемлемым элементом государственно-крепостнического строя.

К концу того периода, о котором у нас идет речь — примерно середина XVI в. — окончательно выявились различия между двумя государствами. ВКЛ сохранило свободу. Но это уже не была свобода для большинства, непосредственная демократия, которая господствовала в Киевской Руси. Это была свобода для шляхетства, панства, точно так, как это было в соседней Польше. С этим государством ВКЛ и объединилось, согласно Люблинской унии 1569 г.

Совсем другим путем пошла Россия. Здесь в то же самое время грянула кровавая Опричнина, ознаменовавшая окончательный переход страны на рельсы государственно-крепостнического строя с его политическим воплощением — самодержавием. В условиях такой государственности есть только один человек, который может сказать о себе, что он свободен — сам самодержец. Трудно сказать, насколько это симпатичнее шляхетского можновладства, сиречь беспредела. Но ясно одно: с исторической точки зрения такая форма государственности показала свою жизнеспособность.

Дзярнович О. И. Конец экспансии или противостояния? Грюнвальд: от хроник до историографии // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 103–108.

О. И. Дзярнович

Конец экспансии или противостояния? Грюнвальд: от хроник до историографии

Одна довольно значительная битва позднего Средневековья случилась на территории тогдашнего Орденского государства в Пруссии 15 июля 1410 г. в треугольнике селений Танненберг, Грюнфельд (или Грюнвальд) и Людвигсдорф. Первые лаконичные письменные сообщения, преимущественно немецких хронистов, о ней появились вскоре после битвы. Историографическое освоение событий на уровне историописания (польских авторов: «История Польши» Яна Длугоша и анонимная «Хроника конфликта Владислава»; прусская хроника — продолжение «Хроники» Яна фон Поссильге) началось также в XV в. Часто недостоверный, но наибольший фактический материал после Длугоша и «Хроники конфликта» содержат Белорусско-Литовские летописи («Хроника Литовская и Жмойтская» и «Хроника Быховца»).

Очень многие как фактологические позиции, так и историософский взгляд на события были созданы для последующей историографии Яном Длугошем, который написал «грюнвальдские» части своей «Истории Польши» из позиций польско-немецкого антагонизма.

Уже в ХIX в. в историографии был выработан тезис о том, что война 1409–1411 гг. была не просто столкновением двух или трех народов. Неожиданные славянофильские, но логические для данной темы мотивы прозвучали в работе польского историка Михала Бобжиньского «История Польши в очерках». Автор писал, что на Грюнвальдском поле разыгралась битва «между миром германским, организованным Орденом крестоносцев, и миром славянским, в котором первое место занимала Польша» (Bobrzyński M. Dzieje Polski w zarysie. Tel-Aviv; Jerusalem, 1944. T. 1. S. 208–209). Другой польский историк, Антони Прохаска, также остался на позициях, заложенных еще Длугошем, особенно в том, что касается причин войны (Prochaska A. Krol Wladyslaw Jagiello. Kraków, 1908; Prochaska A. Dzieje Witolda, W. księcia Litwy. Wilno, 1914). Интересно, что в этой части позиции польской историографии во многом были созвучны с тезисами российской славянофильской историографии. А. Барбашев писал, что это была борьба романо-германского Запада со славянским Востоком (Барбашев А. Танненбергская битва // Журнал Министерства народного просвещения. 1887, Т. 154. № 12. С. 151).

В общем-то, эмоционально и историософски к позиции польской и российской историографий были близки установки немецких историков того времени. В немецкой историографии ХIХ – начала ХX в. была выработана позиция о цивилизаторской миссии Ордена на Востоке Европе, которой противились Польша и Великое княжество Литовское (Krollmann Ch. Die Schlacht bei Tannenberg, ihre Ursachen und ihre Folgen. Zum 15. Juli 1910. Königsberg: Deutschherren-Verlag, 1910. S. 32). Эрих Машке писал с большей эмфазой, что на поле боя сошлись не просто два вражеских войска, а два мира: «Западная Европа, в которой рыцарская жизнь уже давно приняла четкие и благородные формы, и до конца еще не сформировавшийся Восточный мир, воинственно поглядывающий на Запад». Далее Машке пишет, что логичнее было бы, если бы этот «Восточный мир» не смог победить. Но он победил! (Maschke E. Der Deutsche Ordenstaat. Gestalten seiner grossen Meistat. Jena: E. Diederichs, 1936. S. 82). Вообще же немецкая историография видит причины упадка Немецкого ордена в Пруссии не столько в поражении под Грюнвальдом, сколько во внутренних трудностях, возникших в орденском государстве в следующие несколько десятилетий после этой битвы (См. анализ: Гагуа Р. Б. Западноевропейская и американская историография Великой войны с Тевтонским орденом в 1409–1411 годах // Веснік Гродзенскага дзяржаўнага універсітэта імя Я. Купалы. Сер. 1, Гуманітарныя навукі. 2005. № 3. С. 41–42). Этот подход радикально отличается от взглядов, например, современной литовской историографии — Эдвардас Гудавичюс называет Жальгирисскую битву тем событием, которое «на долгие столетия определило всю историю восточной части Центральной Европы» (Гудавичюс Э. История Литвы. М., 2005. С. 223).

Польская же историография дает и неангажированное изложение событий непосредственно накануне войны 1409–1411 гг., известной в европейских хрониках как Великая война (magnum bellum, grosse strytte). Людвик Колянковский считал, что союзники тщательно и тайно готовились к войне, и в этом его взгляды отличались от видения процессов начала войны Прохаски и Куйота (Kujot S. Rok 1410; Rpk. 1410. Wojna // Roczniki Towarzystwa Naukowego w Toruniu. 1910, T. 17. S. 48–378). Колянковский писал, что уже на совместной встрече Ягайлы, Витовта и нового магистра Ульриха фон Юнгингена в начале мая 1408 г. у последнего возникли подозрения относительно намерений Польши и ВКЛ. А уже в конце того же года на встрече Ягайлы и Витовта в Новогрудке оба монарха приняли решение о восстании в Жмуди. Весной 1409 г. это и произошло (Kolankowski L. Polska Jagiellonów. Dzieje polityczne. Wyd. 3. Olsztyn: Oficyna Warmińska, 1991. S. 31).

Для Польши и Великого княжества Литовского имели значение не только «партикулярные интересы» морского побережья (контроль за устьями Вислы и Немана). Сама конструкция, возникающая монархия Ягеллонов заключала в себе, как пишет Колянковский, отрицание необходимости дальнейшего существования Орденского государства, лишая моральной основы его миссию по христианизации язычников. Кроме того, Ягеллонская монархия не могла также согласиться с наличием конкурентного фактора в своей Восточной политике. А проблема консолидации и централизации земель Великого княжества Литовского также требовала устранения фактора прусского влияния — Орден очень часто поддерживал мятежных династов Литвы (Kolankowski L. Polska Jagiellonów. S. 32), которая и так вынуждена была долгий период существовать в системе диархии.

Фактически, польское посольство в августе 1409 г. к великому магистру спровоцировало нападение Немецкого ордена на Польшу, а сам ход войны представлялся Колянковскому как выполнение заранее составленного грандиозного плана. Это же относилось, как считал Тадеуш Корзон, и к точности исполнения всего сценария объединенного похода союзников: «План марша, принятый в Бресте, был исполнен с точностью, заслуживающей удивление» (Korzon T. Dzieje wojen i wojskowości w Polsce. T. I. Lwów; Warszawa; Kraków, 1923. S. 282). Людвик Колянковский остался верным трактовке Войны 1409–1411 гг. как борьбы народов Польши и ВКЛ против извечного врага. Подобные взгляды доминировали тогда в польской историографии. Но одновременно Колянковский дал совершенно другую интерпретацию самих событий войны и Грюнвальдской битвы. В определенном смысле это был разрыв с традицией, заложенной еще Длугошем, и некритическим следованием сообщений польского хрониста (Гагуа Р. Б. Великая война с Тевтонским орденом (1409–1411): источники и историография. Дисс. … канд. ист. наук. Гродно, 2007. С. 65. — Отметим, что Р. Гагуа называет интерпретацию Колянковского диаметрально противоположной концепции последователей Длугоша).

Автор классического труда по Великой войне, вышедшего уже в послевоенной Польше, Стефан Кучиньский также оценивал посольство Ягайло во главе с архиепископом Гнезненским Миколаем Куровским к великому магистру, как реализацию плана по провоцированию войны, т. к. в этот момент сложилась благоприятная ситуация для разгрома Тевтонского ордена (Kuczyński S. Wielka wojna z Zykonem Krzyżackim w latach 1409–1411. Wyd. 2. Warszawa: MON, 1960. S. 115–116). Мариан Бискуп причину войны видел в стремлении Немецкого ордена усилить свои позиции в Северной и Восточной Европе. Но сама война 1409–1411 гг. была спровоцирована польско-литовской стороной (Biskup M. Z badań nad «Wielką wojną» z Zakonem krzyżackim // Kwartalnik Historyczny. 1959. R. 66. Nr 3. S. 671–715).

Немецкий офицер и архивист Макс Ойлер не меньше, а даже больше Тадеуша Корзона восхищался планированием всей военной кампании со стороны союзников: «Передвижение польско-литовских войск перед Танненбергской битвой просто вызывает удивление своей плановостью. Ясно просматривающаяся в них основная мысль: ударить объединенными силами в сердце Немецкого ордена — Мариенбург, несет черты великого замысла и совершенно отличается от обычно используемой в то время тактики грабительских набегов, которые вообще не заслуживают права называться войной. Этот замысел, неимоверно сложный для реализации в то время, должен быть назван гениально смелым… Неподдающееся никакой критике выполнение плана достойно удивления» (Oehler M. Der Krieg zwischen Deutschen Orden und Polen-Litauen 1409–1411. Elbing, 1910. S. 57).

Но почему же запланированный польско-литовский поход и совместные действия вызывают такое удивление историков? Концентрированный ответ на этот вопрос дает современный американский автор Уильям Урбан. Этот исследователь обращает внимание на различную стратегию сторон. Великий магистр, как обычно, поделил свои силы между Восточной и Западной Пруссией, ожидая вторжения в далеко отстоящих друг от друга пунктах и полагаясь на своих разведчиков, которые должны были определить направления главного удара противника. Ягайло же, напротив, планировал объединить польские и литовские силы в одно большое войско, что было достаточно необычно для тактики того времени. «Хотя эта тактика и применялась время от времени в Столетней войне, ее больше придерживались монголы и турки — постоянные враги поляков и литовцев». Тевтонские рыцари поступали так же во время своих Reisen в Жемайтию, но при гораздо меньшей численности (Урбан В. Тевтонский орден. Пер. с англ. П. Румянцева. М.: АСТ; Хранитель, 2007. С. 295).

Вообще оценки Урбана полны сдерженности, а может даже и скепсиса: «Эта битва… получила известность, превосходящую ее подлинное значение. История Северной и Центральной Европы не изменилась резко из-за этого сражения. Перемены в балансе сил начались задолго до сражения, перемены настолько фундаментальные, что, не произойди эта битва, все равно сегодняшний мир стал бы таким, каков он сейчас. Польское королевство было уже на подъеме, а век военных орденов прошел». Все же Урбан добавляет: «Так что, хотя Грюнвальдская битва и не была решающим моментом в истории средневековой Пруссии, она послужила началом быстрого упадка Ордена» (Урбан В. Тевтонский орден. С. 289).

Что же получается? Союзники сами спровоцировали войну со своим соседом, в то время как между Литвой и Орденом не было крупной войны уже 40 лет, а между Польшей и Орденом — почти 80 лет. И этот сосед создал прекрасную хозяйственную систему на некогда завоеванных им землях. Экономические институты Ордена в ХІІІ–XVI ст. были наиболее эффективными среди тех, что действовали в других государствах региона (См.: Zur Wirtscharftsentwicklung des Deutschen Ordens im Mittelalter / Hrsg. von U. Arnold // Quellen und Studien zur Geschichte des Deutschen Ordens. Bd 38. Marburg: Elwert, 1989). Папские буллы ХІІІ ст. обеспечили Ордену свободный торговый обмен с Западной и Восточной Европой, в результате чего возникла государственная торговля и была выработана сложная и разветвленная система его организации. Не оправдываются ли тогда тезисы немецкой историографии ХIX – первой половины ХХ в. о цивилизационном превосходстве Ордена и его соответствующей миссии?

Как видим, простого ответа, удовлетворяющего все стороны, тут не будет. И можно остаться на позициях модной теперь политкорректности, отказавшись от концепта «экспансия» применительно к действиям Немецкого ордена в Юго-Восточной Балтии. Это, может быть, даже позволит менее ангажировано рассматривать непосредственно события войны и Грюнвальдской битвы. Разобраться: были ли перед орденскими позициями «волчьи ямы» или нет; кто все же командовал объединенными силами союзников — Ягайло или Витовт; отступали ли хоругви Великого княжества Литовского под натиском орденской тяжелой кавалерии или это был обманный маневр?..

Мне все же кажется, что без генеологии вопроса мы не сможем рассмотреть проблему роли немецкого военного и хозяйственного элемента в Восточно-Балтийском регионе. В наше время уже не столько в среде теологов, но среди историков все еще продолжаются дискуссии вокруг Крестовых походов, в том числе и вокруг их дефиниции. Определились две научные позиции, представители которых известны как «традиционалисты» и «плюралисты» (Housley N. The Later Crusades, 1274–1580. From Lyon to Alcazar. Oxford, 1992. P. 2). Разница между ними заключается в признании статуса Крестового похода в зависимости от географического направления военной активности (для традиционалистов), а также исходя из того, где и какими методами осуществлялась подготовка похода (для плюралистов). Традиционалисты признают Крестовыми походами только те, которые направлялись в Святую Землю для ее защиты или завоевания (традиционные Крестовые походы). Наличие Святой Земли для концепции традиционалистов имеет определяющее значение. С этой точки зрения, популяризованные папским престолом Крестовые походы в Испанию, на Балтику или против еретиков не могут считаться таковыми, даже если у них сохранилась та же идеологическая и правовая структура, как и в случае Крестового похода в Святую Землю. Такие Крестовые походы по сути являются Священными войнами. Но вслед за итальянским историком К. Карпини добавим — Священными войнами без Святой земли (Карпини К. Крестовые походы без Святой Земли: Сакральность пространства во времена Миндаугаса // Тезисы Международной научной конференции «Литва эпохи Миндаугаса и ее соседи: Исторические и культурные связи и параллели». 11–12 декабря 2003 г., М., 2003. С. 23).

Григорьева Т. Ю. Выбор пути от Андрусова до Бучача: дипломатические отношения Речи Посполитой с Османской империей (1667–1672)// Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 108–112.

Т. Ю. Григорьева

Выбор пути от Андрусова до Бучача: дипломатические отношения

Речи Посполитой с Османской империей (16671672)

Доклад посвящен дипломатическим отношениям Речи Посполитой с Османской империей после подписания ею Андрусовского перемирия с Россией (1667 г.) и до начала польско-османской войны (1672–1676 гг.) В частности, рассматриваются попытки урегулирования конфликтных отношений, сложившихся между сторонами после подписания перемирия в Андрусове, послами в Стамбуле Гиеронимом Радзейовским (1667) и Францишком Казимиром Высоцким (1670–1672). Как известно, польско-османская война 1672–1676 гг. была наиболее крупным военным конфликтом между Речью Посполитой и Османской империей за всю историю их взаимоотношений. Поэтому основную проблему можно сформулировать таким образом: «где и когда был выбран путь, приведший к наибольшим территориальным потерям за всю историю существования Речи Посполитой вплоть до времени разделов в XVIII в.», «возможно ли было урегулировать назревающий конфликт дипломатическими средствами, и если так, почему такая возможность была упущена». Источниковой базой исследования является комплекс дипломатической корреспонденции и посольских отчетов.

Традиционно считается, что резкое ухудшение отношений между Речью Посполитой и Османской империей в 1667 г. связано с подписанием первой перемирия с Россией, что правящие круги Османской империи расценили как прямую угрозу для себя. На самом деле, Речь Посполитая не располагала ни военными, ни экономическими ресурсами для построения сколь-нибудь агрессивных планов: лишь в июле 1666 г. королю Яну Казимиру удалось примириться с рокошанами под предводительством Ежи Любомирского, противостояние с которыми около двух лет раскалывало страну на два противоборствующих лагеря и существенно снижало ее военный потенциал. О том, что Речь Посполитая в лице как короля, так и сейма стремилась удержать мир на всех своих границах может свидетельствовать и выбор кандидатуры полномочного («великого») посла в Стамбул — бывшего коронного канцлера Гиеронима Радзейовского (в последний раз люди подобного масштаба направлялись с посольством к султану лишь по завершению Хотинской войны в 1621 г.). Одновременно были определены послы в Вену, Париж, Стокгольм, Берлин и Копенгаген с просьбой военной помощи на случай войны с османами. Однако сейм, начавший работу в марте 1667 г., признал угрозу приувеличенной, посольства к европейским правителям с просьбой о помощи — преждевременными, а вот посольство в Стамбул — делом действительно срочным.

С одной стороны, если принять во внимание, что усилия Османской империи до 1669 г. были сосредоточены на отвоевании у Венеции о. Крит, предположения о маловероятности войны можно было бы признать верными. Однако, с другой стороны, следует отметить, что именно в это время Порта принимала решение о взятии под свою протекцию гетмана Петра Дорошенко. Современные польские исследователи (как, например, Я. Перденя и М. Вагнер) полагают, что именно неспособность Речи Посполитой разрешить «украинский вопрос» и послужила той пороховой бочкой, которая взорвалась осенью 1672 г. в виде молниесносного завоевания османами Каменца-Подольского. Нельзя сказать, что попыток урегулировать этот вопрос не предпринималось вовсе. Инструкции вышеупомянутому послу Радзейовскому предписывали убеждать османские правящие круги в неправомерности попыток Дорошенко вести самостоятельную политику, а также требовать запрета на контакты константинопольского патриарха с казаками и военной помощи со стороны крымского хана. Кроме того, предполагалось, что Радзейовский заключит в Стамбуле новый мирный договор. Следует отметить, что последний договор между Речью Посполитой и Османской империей был подписан за 17 лет до этого — в 1640 г. — еще во времена правления султана Ибрагима II и короля Владислава IV. Этот документ утратил действительность еще в 1648 г. с восхождением на престол соответственно Мегмеда IV и Яна Казимира и с того времени не возобновлялся.

Таким образом, видим, что на посла возлагали несколько достаточно амбициозных заданий. Однако не совсем понятно, каким образом эти задания должны были быть выполнены, если в инструкции особым пунктом отмечалось, что посол не уполномочен уступать никакие замки и земли в обмен на соблюдение вышеуказанных условий. По сути посол не был уполномочен предлагать абсолютно ничего, а его основным переговорным инструментом должна была служить сила убеждения. Единственное, что могло вызвать интерес османов, это обсуждение вопроса о преемнике бездетного короля Яна Казимира. Сегодня исследователи (А. Керстен, В. Клачевский) полагают, что миссия Радзейовского имела «двойное дно», и его второй целью было обсуждение кандидатуры принца Конде на польский трон. Однако, исходя из ситуации, такое предложение было слишком незначительным, особенно если взять во внимание охлаждение в этот период османско-французских отношений.

Великое посольство Радзейовского застало султана в Эдирне (Адрианополе) и пробыло там с 18 июня по 19 августа 1667 г. Переговоры о новом договоре шли тяжело, а приоритеты хозяев не вызывали сомнений. Когда 5 июля прибыли послы гетмана Дорошенко во главе с Михаилом Раткевичем-Портянкой, их разместили существенно ближе к султанской резиденции, чем польское посольство, и уже на следующий день удостоили султанского приема, что свидетельствовало о благосклонном расположении Порты. Радзейовского же, кроме каймакана, не принял никто из высоких достойников, а его вместе со свитой переместили в маленькое и неудобное жилище, окруженное усиленной охраной и под запретом любых контактов. Внезапная смерть посла неожиданно ускорила дело — уже через неделю секретарь посольства Францишек Казимир Высоцкий получил новый мирный договор и разрешение отбыть в Варшаву. Этот договор, однако, впервые был составлен в форме султанской привилегии — нишана, что означало понижение статуса адресата.

Впрочем, уже через год возникла необходимость заключить новое соглашение — от имени короля Михала Корибута Вишневецкого (1669–1673). Несмотря на то, что по традиции новый король должен был отправить посольство с просьбой о новом документе, на самом деле в 1670 г. в Стамбул направился бывший секретарь посольства Радзейовского Высоцкий в статусе «малого» посла с ратификацией договора 1667 г. и без полагающихся в таких случаях даров. Невнимание к организации этого посольства выглядит весьма неоправданным, ибо по состоянию на 1669 г. Порта чувствовала себя весьма уверенно: во-первых ей удалось отвоевать у Венеции Крит, а во-вторых, протекторат султана принял гетман П. Дорошенко. Внеочередной сейм весной 1670 г. не придал должного значения угрозе, и налог на оборонные нужды выделили лишь в конце года.

Официальная инструкция Высоцкому от 26 января 1670 г. носит достаточно лаконичный характер. Дипломат должен был пообещать прибытие великого посольства как только это станет возможно, убедить Порту в предательстве Дорошенко, ведущего переговоры одновременно с королем и с султаном, пожаловаться на наезды Буджацкой орды и узнать реакцию Порты на планируемый брак короля с сестрой императора Леопольда І Габсбурга. Однако, следует полагать, без даров Высоцкий имел весьма невысокие шансы убедить османские правящие круги в ненадежности Дорошенко, который за год до этого заплатил за получение протектората султану 80 тыс. ефимок, капиджи-баши — 10 тыс. и по 5 тыс. его помощникам.

Высоцкий прибыл в Эдирне 7 марта 1670 г., но прием у великого везиря получил лишь через два месяца, и еще через месяц был удостоен султанского приема. Польская исследовательница И. Чаманская возлагает основную вину за начало польско-османской войны именно на дипломатический провал Высоцкого, обусловленный, с одной стороны, неадекватным посольским статусом и отсутствием даров, и с другой — личным конфликтом с главным драгоманом Порты Никуссиосом Панагиотисом. Согласно отчету Высоцкого, он пребывал в полной изоляции и не имел права отсылать донесения королю. Обе попытки контакта с Варшавой имели место через торунского каноника в декабре 1670 г. и в апреле 1671 г. Во время первой встречи каноник передал послу дополнительные инструкции от короля, которые тот не мог выполнить уже по той причине, что на протяжении последующих двух лет, проведенных в Османской империи, по приказу переезжая из Эдирне в Стамбул и наоборот, он должен был довольствоваться общением лишь с главой дворцовой канцелярии и главным драгоманом Порты, с которым у него сложились не лучшие отношения.

Ситуация существенно осложнилась во второй половине 1671 г., после того как в августе Дорошенко получил формальные знаки султанской протекции — санжак и булаву. В декабре в Варшаву были доставлены письма от султана и великого везиря, резкий тон которых контрастировал с доброжелательным тоном корреспонденции в первой половине года: Порта прямо требовала признания Речью Посполитой перехода гетманской Украины под ее протекцию. В январе 1672 г. сенат наконец постановил направить в Стамбул «великое» посольство во главе с великим коронным подскарбием Анджеем Морштином, возлагая надежды на его личные контакты и особенно на дружественные отношения с Панагиотисом. На самом же деле посольство так и не состоялось из-за протестов королевского окружения, поскольку Морштин принадлежал к оппозиционной королю Михалу группировке. Когда в мае 1672 г. Высоцкого наконец отпустили в обратный путь, причем без договора и писем (а это обозначало, что Порта разрывает дипломатические отношения с Речью Посполитой), османская армия была абсолютно готова к наступлению.

Таким образом, польско-османский конфликт 1672–1676 гг. был обусловлен не только такой известной причиной, как выраженная экспансивная политика везиря Агмеда Фазила Кьопрюлю в условиях, благоприятных для Османской империи — сохранения мира с Габсбургами и завершение Критской кампании. Не менее веской причиной была и откровенно провальная дипломатия Речи Посполитой, которая не уделила должного внимания организации посольств в Стамбул и не смогла выработать достаточно выгодное предложение в обмен на сохранение мира.

Гурьянов А. В. Московско-литовский договор 1372 г.: к вопросу о времени присоединения Брянских земель к ВКЛ // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 112–114.

А. В. Гурьянов

Московско-литовский договор 1372 г.: к вопросу о времени присоединения Брянских земель к ВКЛ

Вопрос о времени присоединения Брянских земель к Великому княжеству Литовскому, является, пожалуй, одним из самых спорных в истории Чернигово-Брянского княжества. Проблема эта неоднократно поднималась в работах различных отечественных и зарубежных исследователей (Ф. М. Шабульдо, Р. В. Зотова, А. А. Горского и др.), однако единого мнения не существует до сих пор.

В данной статье мы попытаемся на основе анализа содержания московско-литовского соглашения о перемиpии 1372 г. определить приблизительную дату включения Брянских земель в состав Великого княжества Литовского. Пожалуй, наиболее полный анализ статей перемирия был дан В. А. Кучкиным. В своей статье Кучкин исправляет многие ошибки предыдущих исследователей, касающиеся датировки самой грамоты, а также идентификации князей, которые в ней упоминаются. Непосредственно интересующего нас вопроса автор не затрагивает, однако, рассматривая вопрос о датировке перемирия, он в качестве одного из аргументов приводит следующие данные, касающиеся одного из союзников Ольгерда, упомянутого в грамоте, князя Дмитрия, названного «бряньскии».

Известно, что Брянским княжеством в 1379 г. владел сын Ольгерда Дмитрий. Речь идет о втором сыне литовского великого князя от первого брака с витебской княжной Марией Ярославной. В свое время P. В. Зотов полагал, что Дмитрий Ольгердович был посажен отцом в Брянске в 1368 г. Польский исследователь С. Кучиньский считал, что это пpоизошло несколько позже — в 1369–1370 гг. Совсем недавно А. А. Гоpский пpедложил еще одну дату вокняжения Дмитpия Ольгеpдовича в Бpянске — 1363 г. Однако ни пеpвая, ни втоpая, ни тpетья даты не являются обоснованными, они выводятся на основании общих сообpажений. Между тем, русские летописи сохранили уникальное известие о князе Дмитрии Ольгеpдовиче, оставшееся незамеченным названными истоpиками. При описании литовского похода в апреле 1372 г. на Переяславль Залесский Софийская I и Новгоpодская IV летописи указывают, что во главе литовских полков стояли pодной бpат великого князя Ольгеpда князь тpоцкий Кейстут, стаpший сын Ольгеpда князь Андpей Полоцкий и дpуцкий князь Дмитpий. Этого князя есть все основания отождествлять со вторым сыном Ольгерда Гедиминовича и Марии Ярославны. У Ольгерда был еще один сын Дмитрий от второго брака с сестрой Михаила Александровича Тверского Ульяной, но в 1372 г. тот был еще мал, а имя Дмитрий получил значительно позже, по всей вероятности, при крещении после смерти отца. Его литовское имя было Корибут, и этим именем он назван в договоре, заключенном им и старшими родными братьями Скиргайло и великим князем Ягайло с Дмитрием Ивановичем Московским. Договор был оформлен не ранее второй половины 1377 г., когда литовским великим князем стал Ягайло, и до 1385 г., когда, женившись на польской королевне Ядвиге, Ягайло превратился в короля Польши. Как отметил P. В. Зотов, в различных дипломатических документах, а также в актовом материале 1382–1393 гг. Дмитрий-Корибут фигурирует под именами Коpибут или Дмитpий-Коpибут, но никогда как Дмитpий. Таким образом, летописное свидетельство 1372 г. о князе Дмитpии должно относиться к будущему брянскому князю, а не ко князю Дмитpию-Коpибуту. Но если в апреле 1372 г. старший Дмитрий Ольгердович занимал друцкий стол, в договоре же своего отца с московскими князьями он фигурирует как князь брянский, это означает, что Дмитрий Ольгердович стал брянским князем весной–летом 1372 г.

С другой стороны, известно, что после войны Семена Ивановича с Литвой и Смоленском в 1352 г. Брянск (вместе со Смоленском) перешел под сюзеренитет великого князя московского и владимирского. В 1356 г. осенью «воевал Олгерд Брянеск и Смоленск». В следующем году «князь Василии Смоленскыя пряде изь Орды сль на княженьи въ Дьбряньске и мало пребывъ, только семь недль, преставися и бьсть въ Брянске лихостию ляхих людей замятьня велика и опустение града и потом нача обладати Олгрдъ Брянскомъ».

Василий — второй сын Ивана Александровича Смоленского. По-видимому, получение им ярлыка на брянское княжение было связано со смертью прежнего князя Дмитрия Романовича. Под «лихими людьми», устроившими «замятню», имеются в виду, очевидно, сторонники литовской ориентации в среде местной феодальной знати. Но через какое время после смерти Василия произошло подчинение Брянска Ольгерду — из летописного текста неясно. В. Н. Флоря связывал признание Смоленском зависимости от Литвы и укрепление Ольгерда в Брянске с потерей московскими князьями в 1360 г. владимирского великокняжеского стола, заметив, в частности, что к 1361 г. брянской епископией овладел ставленник Ольгерда митрополит Роман.

Последующие события в источниках освещены слабо и вызывают много споров среди исследователей. Вероятнее всего, одним из результатов признания около 1360 г. Смоленском литовского сюзеренитета был отказ смоленского князя от прав на Брянск: Ольгерд получил возможность распоряжаться брянским столом и, вероятно, посадил на него одного из черниговских Ольговичей. Однако как показывают дальнейшие события, князь недолго был вассалом Литвы, об этом свидетельствует литовский поход 1363 г. через территорию черниговщины на Коршев и его взятие, что может рассматриваться как попытка поймать бежавшего из Брянска и укрывшегося в Коршеве князя Романа Михайловича, чья жена, возможно, происходила из этого города, если следовать мнению А. А. Горского. В 1370 г. «князь великий Дмитреи Иванович посылалъ воевать Брянска», это свидетельствует в пользу того, что в это время данная территория уже входила в состав Литвы.

Таким образом, наиболее точной датой окончательного присоединения Брянских земель к Великому княжеству Литовскому будет 1372 г., подтверждением чему служат данные, приведенные в Московско-Литовском перемирии.

Ермак В. Ю. Полоцкий повет в годы пребывания в составе Российского государства 1563–1579 гг. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 114–117.

В. Ю. Ермак

Полоцкий повет в годы пребывания в составе Российского государства

1563–1579 гг.

Причины Полоцкого похода.

После ликвидации автономии Казанского ханства и после подчинения Астрахани Иван IV перешел к расширению границ империи на Западе. Ливонская война (1558–1583) как раз и должна была вернуть в состав России западные территории, принадлежавшие Руси и утраченные ею в ходе распада в период раздробленности. Взятие в 1563 г. русскими войсками Полоцка не носило принципиально значимый характер, а стало реальной возможностью увеличения территориального пространства империи за счет присоединения к Московскому центру исконно русских земель.

Территориальные мотивы дополнялись религиозными. Москва, став после падения Константинополя в 1453 г. духовной преемницей Византии, центром притяжения всех истинно верующих христиан, строила сильную Православную империю, могущую собственными силами сплотить, объединить и защитить народы, исповедующие христианство по греческому образцу.

Названные мотивы определили официальные причины Полоцкого похода 1563 г.: восстановление династической справедливости («А говорил им государь, что он пришел к прародителей своих к своей отчине к Полотцку за брата его за королеву неправду, что он вступися в его в ысконивечную вотчину в Вифлянскую землю…») и необходимость стать на страже православия, которому угрожала Реформация, а именно — протестантство и процветавшая в Полоцке феодосианская ересь.

Закрепление территорий повета за Москвой. Создание Писцовых книг, фиксирующих раздачи поместий.

Полоцкий повет, ставший государственной территорией Москвы, был освоен и включен в политико-административные, социокультурные и экономические структуры Московского государства известным с удельных времен способом организации новоприсоединенных земель — раздачей уделов служилой знати.

По этому поводу и были составлены Писцовые книги Полоцкого повета, сборником копий которых и является Книга № 573 Литовской метрики. Как исторический источник, Книга дает нам возможность изучить на примере Полоцкого повета черты проводимой Иваном IV внутренней политики, в особенности касающейся земельных вопросов и вопросов опричнины, а также послевоенное состояние обозначенного региона.

Информация, содержащаяся в Книге, затрагивает описание только северных полоцких волостей, примыкавших непосредственно к русским землям в количестве 11-ти, две из которых, Усвят и Озерище, до завоевания их российскими войсками входили в состав Витебского воеводства, а после были включены в административную единицу Российского государства Полоцкий повет. Оглоблин предполагает, что они могли быть административно-судебными единицами. Описание землевладения в каждой волости проходило по следующей схеме: сначала перечислялись поместья, затем церковные владения, после — лесные угодья и озера, бортные ухожие. Особенностью Книги № 573 является отсутствие общих итогов по волостям, когда по каждому поместью они встречаются везде. Нет указаний на дворцовые и вотчинные земли — видимо, землевладение в Полоцком повете было поместным.

Акты о раздаче земель в поместья, из которых состоит Книга № 573, также имеют определенную структуру: называются фамилии и имена получателей земель; указывается место локализации старого поместья (если таковое имеется), его размер; иногда упоминаются основания, по которым служилый человек становится помещиком; подробно перечисляются розданные пункты, их название, тип и состав; подводятся итоги по акту и иногда указывается количество оклада.

Землевладение в Полоцком повете.

— Когда происходили раздачи:

Книга фиксирует раздачи с 1568 по 1572 гг. Основной земельный фонд был роздан в 1570 г. (125 поместий) и захватил север помета, приграничье Себежа. Додачи и раздачи новгородцам пришлись на 1572 г. на 3 волости повета: Озерище, Нещерда, Усвят.

— Кто получил земли в поместья:

Из 116 помещиков никто не упоминается в официальной документации по Полоцкому походу, что говорит о низости их положения на социальной лестнице. Закрепление повета происходило по традиционной схеме: раздача земель переселенному боярству. В нашем случае они делятся на несколько групп: казаки, невельские помещики и новгородцы. Упоминание о 6 из 116 мы нашли в документации того времени.

— Система раздачи поместий:

Обозначенное количество окладов при раздаче дает нам возможность утверждать, что это были лишь додачи к старым поместьям. Помимо удаленности повета от старых поместий, некоторые получили по несколько поместий в нескольких волостях повета. Эта являлось следствием либо борьбы с сепаратизмом, либо неразберихи из-за быстрой раздачи поместий. Невельские помещики получили оклады в 1570 г., а новгородцы — в 1572 г., что было связано с мероприятиями опричнины: были взяты в опричнину две новгородские пятины (Обонежская и Бежецкая) и, скорее всего, противники были выселены.

— Итоги:

По 156 актам на имя 116 помещиков было роздано 12 411 четий пахотной земли, 20 000 десятин пригодной для пашни земли. По плану надо было раздать 33 000 четий, но общие недодачи составили 12 000 четий.

Информация, содержащаяся в Книге № 573 Метрики ВКЛ, фиксирует изменения, произошедшие в жизни Полоцкого повета после включения его в российскую государственную машину. Мы попытались наиболее полно обрисовать эти изменения, в которых проявилось отношение центральной власти к завоеванной территории как к великокняжеской вотчине. Подобные меры проводились Москвой как бы инстинктивно, по традициям удельной эпохи. Тогда государство еще не сформулировало для себя разницу между «метрополией» и «национальными окраинами». На примере истории раздачи Полоцкого повета в поместья мы увидили, что проводимая политика опричнины била по отдельным аристократическим фамилиям, а не по институтам.

В целом, политика, проводимая на новоприсоединенных землях, носила охранительный характер: она обеспечивала удержание завоеванных территорий под властью Москвы и обеспечивала защищенность приграничных земель на стратегически важных границах. Таким образом, земли Полоцкого повета с проживавшим на них населением были закреплены за Россией, стали ее органической частью и включились в сложный процесс империостроительства.

Работа выполнена при поддержке Федерального агентства по образованию, Мероприятие № 1 аналитической ведомственной целевой программы «Развитие научного потенциала высшей школы (2006–2008 годы)», тематический план НИР СПбГУ, тема № 7.1.08 «Исследование закономерностей генезиса, эволюции, дискурсивных и политических практик в полинациональных общностях».

Жих М. И. Между Москвой и Литвой: к вопросу о причинах потери Новгородом самостоятельности в третьей четверти XV в. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 118–121.

М. И. Жих

Между Москвой и Литвой: к вопросу о причинах потери Новгородом самостоятельности в третьей четверти XV в.

Вопрос о завоевании Москвой Новгорода в 1471–1478 гг. можно рассматривать с разных позиций: собственно военной, политической, дипломатической, экономической и т. д. В рамках настоящей статьи мы изложим некоторые соображения о том, какие закономерности социально-политического развития средневековой Руси привели к такому результату.

Гипотетически были возможны три варианта развития событий:

  1. сохранение независимости Новгорода;

  2. его присоединение к Литве;

  3. завоевание Новгорода Москвой.

Реализован, как мы знаем, был последний из них. Почему именно он? Рассматривать эту проблему можно, как уже было отмечено, в разных аспектах, но все они являются частями ключевого вопроса о соотношении московского, литовского и новгородского вариантов социально-политического развития, которые представляли собой три варианта трансформации древнерусской политической системы домонгольского времени. Именно пути социально-политического развития разных земель Древней Руси в постмонгольскую эпоху (XIII–XV вв.) и обусловили именно тот вариант развития событий, который и был реализован (формирование единого Российского государства и завоевание Новгорода Москвой).

Основой социальной организации домонгольской Руси была община, а в плане политической организации Киевская Русь XI–XIII вв. представляла собой совокупность городов-государств — волостей древнерусских источников. Этот традиционный для отечественной исторической науки взгляд нашел в недавнее время новое убедительное обоснование в работах Ю. Г. Алексеева, И. Я. Фроянова и других ученых санкт-петербургской исторической школы. Древнерусская волость представляла собой территориально-политическую структуру, построенную на основе иерархии общин и состоявшую из общины главного города, общин подчиненных ему «младших» городов (пригородов) и сельских общин, типологически сходную с античным полисом — «город-государство», как называют ее современные ученые (наш взгляд на значение древнерусского понятия волость см.: Жих М. И. О понятиях волость и земля в Древней Руси (предварительные замечания) // Время, событие, исторический опыт в дискурсе современного историка: XVI чтения памяти члена-корреспондента АН СССР С. И. Архангельского, 15–17 апреля 2009 г. Ч. 2. Нижний Новгород, 2009. С. 9–14).

При этом следует подчеркнуть, что раннесредневековая Европа делилась на две большие историко-культурные зоны: зону романо-германского синтеза и зону, в которой переход к цивилизации совершался «с нуля» (без античной цивилизационной подосновы). И развитие их пошло разными путями: в первой зоне начал быстро развиваться феодализм, во второй развитие пошло по «полисному» пути (хотя и не везде), а генезис феодализма шел по мере трансформации и распада полисных общин. Поэтому в плане феодализации Киевская Русь, Великое княжество Литовское и Московское государство существенно «отставали» (точнее называть это отставанием некорректно — это был просто иной путь социально-экономического и политического развития, начатый из другой исходной точки) от современных им западноевропейских государств. Поэтому механически сравнивать одни с другими нельзя. В нашей же историографии (особенно в советский период) всегда наличествовало (не всегда явное) стремление «привязать» историю Руси к истории Западной Европы и найти там все те же явления и институты.

На деле же в Восточной Европе все развивалось во многом иначе, ибо исходные точки были разными. При этом, если, скажем, Польша и Чехия рано начали испытывать влияние Запада (восприятие магдебургского права и т. д.), что деформировало естественный путь «полисного» развития, то Русь очень долго развивалась по «полисному» пути. Разница между западноевропейским городом и древнерусским была фундаментальной — в Европе город был самоуправляющийся, а на Руси правящий своей волостью.

Противостоящие концепции И. Я. Фроянова построения являются «внетеоретическими» — они лежат вне рамок теории политогенеза и рассматривают Древнюю Русь как нечто исключительное и самодовлеющее, для чего нет никаких оснований. Повсеместно (за исключением кочевых обществ) первичной формой социально-политической организации постпервобытной эпохи были различные формы городов-государств: полисы, номы и т. д. И Древняя Русь не могла тут являть никакого исключения и не являла его. Итак, основой социально-политической организации Древней Руси был город-государство, типологически наиболее близкий к античному полису.

В постмонгольское время на Руси активно развивается начавшийся несколько ранее процесс кризиса полисной организации («кризис XIII века») и ее трансформации в новые формы социально-политической организации (что опять-таки было совершенно закономерно для всего мира — во всех обществах, начавших свой путь со стадии города-государства, они пережили процесс кризиса и трансформации), выразившийся в постепенном распаде общинного единства, усилении власти князей, формировании крупного феодального землевладения, разрыве связей города и сельской округи, снижении значения веча и т. д.

Но шли процессы кризиса и трансформации полисной организации в разных землях Древней Руси неодинаково: Северо-Восточная Русь пошла по пути трансформации полиса в территориальную монархию (ближайшую аналогию этому представляет история Рима), в Новгороде кризис полисной системы затянулся и шел по пути ее превращения в боярскую олигархию, а в западных и юго-западных землях процессы социально-политического развития осложнились «литовским завоеванием». Итак, к началу правления Ивана III на бывшем пространстве Киевской Руси сложились три политии, представлявшие собой три разных варианта социально-политического развития, по-разному трансформировавших древнерусское наследие:

1) Формирующаяся территориальная монархия в Москве, представлявшая собой военно-служилый тип государственности (Михайлова И. Б. Служилые люди Северо-Восточной Руси в XIV – первой половине XVI века: Очерки социальной истории. СПб., 2003);

2) Находившиеся в состоянии кризиса и глубокой трансформации полисные структуры Северной Руси (Новгород, Псков, Вятка и т. д.);

3) Великое княжество Литовское, если не считать собственно Литвы, представлявшее собой на раннем этапе своей истории конгломерат городов-государств, внутреннее развитие которых пока еще недостаточно изучено. Вероятно, оно совмещало московские и новгородские черты, а также различные местные особенности (Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского: Очерки истории общины, сословий, государственности (до начала XVI в.). СПб., 1993), видимо, испытывало (до определенного времени) тенденцию к расширению.

Именно «московский» путь оказался из них наиболее жизнеспособным и «прогрессивным», ибо там раньше всего совершился переход к новому типу государственности. В конкуренции с Москвой находившиеся в состоянии кризиса полисные организмы не имели шансов на успех. Хотя бы потому, что в Новгороде и Пскове сохранялась (в несколько трансформированном виде) древнерусская военная организация, основой которой было народное ополчение, в то время как в Москве уже совершился переход к новой и куда более мощной военной организации — профессиональному служилому войску, в столкновении с которым ополчение было обречено.

Великое княжество Литовское к середине XV в. также уже представляло собой формирующуюся территориальную монархию, развивающуюся на основе трансформации исходного конгломерата городов-государств. Процесс кризиса полисных структур и превращение их конгломерата в территориальную монархию шел там двумя путями: как бы «сверху» и «снизу»:

1) путь «снизу» состоял в том, что каждый из составивших ВКЛ городов-государств переживал процесс внутреннего кризиса полисных структур, их эволюции и трансформации, выражавшийся в постепенном распаде общинного единства, формировании крупного феодального землевладения, разрыве связей города и сельской округи, снижении значения веча и т. д.;

2) путь «сверху» состоял в том, что в рамках ВКЛ формировались надполисные структуры управления. И чем дальше, тем большую роль они играли.

Таким образом, к концу XV в. ВКЛ подошло в качестве формирующейся территориальной монархии, хотя и несколько более рыхлой, чем Московское государство.

Вот такие намечаются тезисно пути социально-политического развития древнерусских земель в XIII–XV вв., приведшие к закономерному итогу: жизнеспособным оказался лишь тот из них, который обеспечил своевременный переход от домонгольских полисных структур к принципиально новой форме социально-политической организации — территориальной монархии. Новгород, в котором процесс кризиса полисной организации затянулся и пошел по иному пути, оказался обречен в столкновении с политиями нового типа.

Касович А. А. Между двумя юбилеями: Грюнвальдская битва в исторической памяти народов Восточной Европы (1910–1960 гг.) // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 121–125.

А. А. Касович

Между двумя юбилеями: Грюнвальдская битва в исторической памяти народов Восточной Европы (19101960 гг.)

Двадцатый век по степени интереса к Грюнвальдской битве превзошел все предыдущие столетия. Особенно заметным периодом явилось пятидесятилетие с 1910 по 1960 г. К сожалению, отдельных работ, посвященных указанной теме, в отечественной историографии нет, лишь в общих работах о Грюнвальдской битве приводятся скупые сведения на этот счет. В зарубежной историографической традиции, напротив, эта тема имеет развитие, но все исследователи уделяют недостаточное внимание современному этапу политического мифа и развитию исторической памяти о Грюнвальде в России. Кроме того, в России эти работы почти неизвестны. Я попытаюсь, восполнив эти пробелы, составить возможно более полное представление о Грюнвальдском (Танненбергском) мифе и его развитии в указанное пятидесятилетие и о влиянии памяти о Грюнвальде на политическую культуру народов Восточной Европы.

В условиях политики германизации память о Грюнвальдской победе стала для польского народа настоящей национальной идеей. Воспоминания о былой победе польского оружия над прародителем Германской империи объединяли все слои польского общества. Так, 15–17 июля 1910 г. около 150 тыс. человек со всех польских областей и из эмиграции собрались в средневековой столице Польши Кракове на празднование 500-летия битвы. Само Грюнвальдское поле не смогло стать местом проведения торжеств, так как находилось тогда на территории Германской империи. В первый день был торжественно открыт памятник Грюнвальдской битве работы молодого скульптора Антония Вивульского. На фотографиях церемонии открытия монумента можно видеть огромные массы народа, что убедительно свидетельствует об исключительной значимости этого мемориала для общественного сознания. Во второй день торжеств прошли спортивные соревнования. А в последний день тысячи краковцев и гостей города приняли участие в шествии к могилам Ягайло и Ядвиги на Вавеле. Активное участие в торжествах приняли и представители творческой интеллигенции, посвящая свои живописные и музыкальные произведения юбилею.

В Российской империи, в которую входило большинство земель, давших полки союзному польско-литовскому войску, правительство не поддержало идеи о широком праздновании круглой даты этого исторического сражения, однако заняло благожелательную позицию к инициативным группам. Во многих городах Европейской части России в 1909–1910 гг. были изданы популярные брошюры и научные статьи и проведены торжественные собрания, где заслушивались доклады, посвященные Грюнвальдской битве и ее значению. Однако в Российской империи, несмотря на определенный интерес со стороны части российской общественности, юбилей почти не затронул основную часть населения.

Грюнвальдский (Танненбергский) миф широко использовался в пропагандистских целях во время Первой мировой войны. Первым провел аналогию между средневековым сражением и столкновением Германской и Российской империй в Восточной Пруссии Верховный главнокомандующий русской армией великий князь Николай Николаевич. Он еще 2 августа 1914 г. в своем воззвании к полякам выражал надежду, что еще «не заржавел меч, разивший врагов при Грюнвальде». Однако с разгромом двух русских армий в Восточной Пруссии подобные лозунги становятся непопулярными. В Германии, напротив, в общественной мысли эти события легли в основу идеи исторического реванша за поражение 504-летней давности. Хотя поле исторической битвы лежало в стороне от театра боевых действий, пропагандой Германской империи эта победа была названа Вторым Грюнвальдским сражением, причем оба они представлялись как оборонительные, преграждавшие путь экспансии славянского варварства.

В конце Первой мировой войны в связи с возрождением славянских национальных государств в Европе наблюдается всплеск интереса к истории славянства. Отражая эти настроения, чешский художник Альфонс Муха в цикле эпических полотен на тему истории славян написал в 1924 г. картину «После Грюнвальдской битвы». В независимой Польше Грюнвальдский миф стал основой национальной идеологии. Во второй Польской республике «Крестоносцы» Г. Сенкевича были включены в школьную программу по литературе. В национальной живописи возвеличивание Грюнвальда нашло отражение в картинах Войцеха Коссака. Из-под его кисти вышли «Грюнвальдская битва», «Два меча» и другие полотна, запечатлевшие ключевые эпизоды Грюнвальдского сражения. Вторая отличительная черта межвоенного периода — рост напряженности в отношениях между Польшей, Германией и Литвой. Все стороны стремились использовать политический миф. В Польской республике широко праздновался 520-летний юбилей битвы в 1930 г. В пику этому празднованию в свободной Литве устанавливались памятники Витовту, которого литовцы считали истинным творцом Грюнвальдской победы. Чувствительным политическим уколом поляков в сторону Германии было открытие 12 июля 1931 г. в Уждово мемориала Грюнвальдской битве. Во время Великой войны польско-литовские войска прошли через этот город. Однако важно было то, что Уждово находилось на территории, отошедшей Польше от Германии после Первой мировой войны. Примечательно, что в 1939 г., всего за несколько месяцев до немецкого вторжения в Польшу, на Всемирной выставке в Нью-Йорке символом польской делегации стал бронзовый памятник Ягайло с двумя обнаженными мечами. В Веймарской республике, так же, как и в Польше, культ Танненберга стал частью государственной идеологии. Но в отличие от польского варианта, в Германии в центре внимания было так называемое «Второе» сражение. В 1927 г. был торжественно открыт мемориал немецким солдатам, погибшим в этой битве. Этот мемориал, по мнению Свена Экдаля, был призван служить еще и в качестве предупреждения Польше.

С началом Второй мировой войны фашистское руководство Германии возводит в ранг государственной политики преследование на оккупированных территориях любой памяти об этом поражении Тевтонского ордена, преемником которого считались войска СС. С начала оккупации Польши фашисты безуспешно искали знаковую картину работы Яна Матейко «Грюнвальдская битва», но им не помогла даже обещанная награда в 10 миллионов марок. В ноябре 1939 г. был взорван Грюнвальдский памятник в Кракове. Представление о преемственности Ордену побудило немцев вывезти из Вавеля хранившиеся там тевтонские хоругви в Мариенбургский замок. Фашисты предполагали использовать их для пропагандистских целей, но очень скоро обнаружилось, что это всего лишь копии.

Тогда как Третий Рейх пытался уничтожить любое упоминание о Грюнвальдской битве, в СССР эта победа ассоциировалась с верой в грядущее поражение фашизма в Европе. Так, Всеславянский комитет, организованный в Советском Союзе с июня 1942 г., начал издавать журнал «Славяне», где главное внимание уделялось изучению прошлого славянских народов, в особенности — истории их борьбы с немецкой агрессией. Конечно, издатели журнала не могли обойти своим вниманием Грюнвальдскую битву. Агитационный потенциал этого исторического сражения использовался и в частях Красной Армии политруками при работе с личным составом. Взятие Берлина в мае 1945 г. вызвало ассоциации с Грюнвальдской победой. Польский художник Тадеуш Трепковский в своем плакате отлично визуализировал это представление.

Важную роль в польском государственном культе Грюнвальдской битвы играл орден «Крест Грюнвальда». Крест был учрежден в 1943 г. Будучи одной из высших наград Польши, он вручался за отличие в командовании воинскими соединениями и личное мужество на поле боя или в рядах Сопротивления. Орден представлял собой крест, в середине которого на щите изображались два меча Юнингена.

После окончания Второй мировой войны в странах Восточной Европы специфика восприятия битвы значительно изменилась. В ФРГ историки ограничивались частными сюжетами, не имевшими выхода в сферу политической идеологии. В Польше, напротив, память о ней стала одним из краеугольных камней государственной идеологии. Грюнвальд стал удобным идеологическим козырем в дипломатической борьбе Польши за признание ФРГ границы по Одеру—Нейсе. Сразу же после окончания войны, в день 535-й годовщины битвы, части Войска Польского и Красной Армии участвовали в торжественном параде на Грюнвальдском поле. Блестящая победа под Грюнвальдом была увековечена в топонимике многих польских городов, особенно возвращенных в состав Польши после войны, отражаясь в названии проспектов, улиц, площадей и даже кинотеатров. В том же году, к празднованию 550-летия битвы, на месте сражения был установлен монумент. На мероприятия, проходившие на Грюнвальдском поле, собралось более 200 000 чел. Была выпущена серия юбилейных почтовых марок. Огромный успех имела экранизация «Крестоносцев» Сенкевича Александром Фордом, впервые показанная на Грюнвальдском поле.

Проведенное исследование показало пути развития исторической памяти о Грюнвальдском сражении в разных странах Восточной Европы и ее влияние на художественную и политическую культуру региона. Анализ известных нам фактов приводит к выводу о том, что память о Грюнвальде представляет собой важнейший пласт культурного наследия народов Восточной Европы, которому суждено богатое или даже безграничное будущее.

Климуть Л. Я. Образ иностранцев и идеал внешней политики государства в представлении шляхты ВКЛ // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 125–129.

Л. Я. Климуть

Образ иностранцев и идеал внешней политики государства

в представлении шляхты ВКЛ

Идеология и мировоззрение шляхты ВКЛ обусловливалось как исторической ситуацией, так и специфическими особенностями ее менталитета. Шляхта вырабатывала свои оценочные категории для событий политической жизни, в том числе и внешней политики, и эти категории не оставались неизменными. В предложенном докладе мы ограничиваемся XVI–ХVIII вв., когда ВКЛ было составной частью Речи Посполитой.

Мировоззрение шляхты всей РП определялось сарматской идеологией. Среди характерных черт сарматизма выделяется убежденность шляхты в абсолютном преобладании политической модели РП и ее обычаев над всеми остальными. Сарматское мировоззрение было ориентировано на традицию и поэтому негативно воспринимало любые изменения и реформы. Одной из главных идей шляхты было сохранение своих привилегий и недопущение никаких изменений извне. С этим связано то, что для сарматизма характерно критичное отношение к западной культуре, однако в то же время наблюдается сильный интерес к ориенталистическим влияниям.

Чем больше шляхта под влиянием исторических событий приходила к идее своей европейской миссии как последнего бастиона христианства, тем более усиливалось нежелание шляхты как Польши, так и ВКЛ менять привычный образ жизни. Этот консерватизм укреплялся на протяжении XVII в.

Такие взгляды определяли и отношение к иностранцам со стороны жителей ВКЛ. Если в дневниках XVI в. можно заметить искреннее восхищение тем, что путешественники видели в других странах (Пэрэгрынацыя…Мікалая Крыштофа Радзівіла ў святую зямлю // Гісторыя Беларусі ІХ–ХVІІІ стст. Першакрыніцы [Электронный ресурс]. —/peregrin_gal.htm), то в дневниках XVII в. уже видно негативное или подозрительное отношение к тому, что приходит из европейских стран. Во многих произведениях чувствуется ирония в отношении к другим народам и осознание собственного превосходства над ними. Примером могут быть ироничные высказывания Теодора Билевича, которого удивляет, что обычная сова может быть раритетом в зверинце, а также его характеристика англичан как «молодецкого» народа с большой долей иронии (Білевіч Т. Дзённік, пісаны ў Англіі аб тым, як там вандравалася і жылося // Спадчына, 1990. № 4. С. 89–93).

Интересно, что для шляхты ВКЛ поляки представляли собой также другой народ, к которому соответственно относились с некоторым недоверием и защищали свою землю от чрезмерного его влияния, как это демонстрируют статьи Статута ВКЛ 1588 г. Негативная характеристика поляков встречается в документах эпохи.

Шляхта ВКЛ восприняла западноевропейскую рыцарскую этику и переработала ее на свой манер, добавив к ней неповторимый сарматский колорит. На территории ВКЛ объединяется и ранний рыцарский дух времен Средневековья, и воспитательные идеи периода Возрождения. Попытку обозначить, каким должен быть христианский рыцарь, мы находим у П. Скарги. Вообще Скарга призывает к участию в войне «самой безопасной» (в моральном смысле), т. е. в войне «с турками, язычниками и другими неверными врагами Святого Креста и Костела Божьего». Соответственно настоящий рыцарь-шляхтич не бросается в битву бездумно, а контролирует внешнюю политику страны посредством такого инструмента, как сейм, где может выразить несогласие с внешнеполитическими планами короля.

Идею борьбы с язычниками сопровождал также огромный интерес к восточной культуре, приведший к определенной ориентализации культуры и стиля жизни высших и средних слоев шляхты. Если в XVІ в. этот интерес к восточным мотивам касался только отдельных элементов и не образовывал цельного мировоззрения, то в XVІІ в. наблюдается уже то, что можно назвать ориентализмом в качестве стилевого направления.

Ориентальный костюм для шляхтича, прибывшего в Западную Европу из РП, был средством утверждения своего «я» и одним из базисных факторов, с помощью которого он идентифицировал свое отличие и этническую и государственную принадлежность. Кроме того, турецкий костюм в глазах шляхты символизировал военную победу, как будто был снят у плененного врага. Определенная ориентализация манеры ведения войны также заметна в ВКЛ, которое граничило с представителями восточной военной традиции. С конца XV в. восточный театр военных действий становится для ВКЛ основным. Но с другой стороны, часть общества негативно относилась к турецкой моде, которая появилась в ХVІ в.

Такое поликонфессиональное государство, как ВКЛ, с еще большей легкостью воспринимало чужеземные, не христианские влияния, чем территория Короны Польской, где ориентализм проявляется более скромно. Восточная культура на территории ВКЛ занимала свое особое место. Долгое сосуществование разных конфессий на территории ВКЛ, независимо от их места в государственной иерархии, воспитывало своеобразный менталитет, отличающийся легким усвоением всего, что казалось привлекательным, не взирая на его происхождение. Недаром даже в глазах поляков, которые сами для Западной Европы были воплощением варварских вкусов в моде, литвины и их одеяния казались необычайно шикарными и даже непристойно дорогими.

Из этого не следует, что шляхта РП и ВКЛ в частности, где ориентализм проявился особенно сильно, предпочитала в качестве иностранцев представителей Востока представителям Запада. Она с равным недоверием относилась и к тем, и к другим. Ориентализм скорее можно рассматривать, как попытку утвердить себя на пересечении культур, и эта кросс-культурность и отличала шляхтичей ВКЛ от всех других и была одним из важных факторов самоидентификации.

Внешнеполитический феномен шляхетского сарматизма впервые проявился во времена Сигизмунда ІІІ. Инициатива короля в проведении активной внешней политики наталкивалась на опасения шляхты, что это приведет к излишнему укреплению монархии и нарушению баланса власти. Особенно это проявилось в отношении к борьбе Сигизмунда за шведский трон. Опасность для шляхетских вольностей в случае возвращения Сигизмунду отцовского наследства отмечал влиятельный литовский магнат Криштоф ІІ Радзивилл (Лойка П. А. Шляхта беларускіх зямель у грамадска-палітычным жыцці Рэчы Паспалітай другой паловы ХVІ – першай трэці ХVІІ ст. Мінск: БДУ, 2002.). Пацифистские настроения проявляла шляхта ВКЛ и в отношении к России, однако здесь к опасениям укрепления королевской власти добавлялся опыт предыдущих тяжелых войн с восточным соседом. Чисто оборонительные мероприятия приветствовала шляхта и в отношении к южным врагам — Крымскому ханству и Турции.

Разочарование в реализации внешнеполитических амбиций ожидало и сына Сигизмунда ІІІ — Владислава ІV. Вынужденный отказаться в 1634 г. от титула русского царя и потеряв надежды на шведский трон, он потерпел фиаско и в планах проведения широкомасштабной наступательной войны против Турции. Под впечатлением от успехов в конфликтах с Турцией, Владислав в союзе с Венецией и Римом собирался нанести ей решительное поражение, для чего планировал увеличить количество реестровых казаков. Однако шляхта увидела в планах короля угрозу своим вольностям, тем более что с этим соседствовало укрепление «хлопского» запорожского войска, и на сейме 1646 г. вынудила Владислава публично отказаться от задумки, которая в случае удачи обеспечила бы спокойствие всем южным землям РП.

Череда военных конфликтов, в которые РП была втянута во времена правления династии Вазов, продолжалась до начала XVІІІ в. Тяжелые военные испытания обострили шляхетский «пацифизм» до крайности. С другой стороны, способность, хотя и не без потерь, выстоять перед многочисленными врагами, еще больше укрепила убеждение шляхты в своей значимости. Поэтому очередная попытка усиления королевской власти, на этот раз представителем саксонской династии Веттинов Августом ІІ, привела к восстанию шляхты и ограничению на «Немом» сейме 1717 г. государственного войска до 18 тыс. в Короне и 6 тыс. в ВКЛ. Чужеземные (саксонские) войска, на которые мог опираться в своих абсолютистских устремлениях Август ІІ, покидали границы государства (Konstytucye Seymu Pacificationis Warszawskiego // Volumina Legum: in 10 t. Petersburg, 1860. T. 6. S. 112–133). Шляхта сопротивлялась увеличению войска не только из-за нежелания больших расходов, но и из-за убеждения, что слабость государства гарантирует его существование, потому что слабая РП никому не мешает и никому не угрожает. Такие убеждения были вполне логичны с точки зрения сарматской шляхты. Государство должно ориентироваться только на оборонительную войну. На протяжении ХVII в. все более растет нежелание шляхты соглашаться на участие в войнах и расходы, связанных с ними. С точки зрения послов сеймов, единственной причиной для войны может быть защита государства. Это объясняет, почему сеймы так часто отказывались соглашаться на активные военные действия РП в отношении других государств и, таким образом, заставляли королей в ведении войны больше полагаться на личные интересы и амбиции отдельных магнатов.

Шляхта часто не обращала внимания на политические проблемы государства, когда дело доходило до сохранения традиционных установлений и образа жизни, как они их себе представляли. Например, шляхта высказалась за мир, когда Владислав предложил выступить против Швеции (1630-е гг.). Сарматские рамки настолько ограничивали взгляды депутатов, что они даже не желали видеть, какие перспективы вставали перед страной. При столкновении с политическими реалиями проявлялся свойственный сарматской идеологии внутренний конфликт. Рыцарский кодекс требовал защиты интересов государства, а оборонительная тенденция сарматской традиции отрицала идею наступательной войны. Таким образом, становилась невозможной концепция активной позиции государства на международной арене. Подозрительность шляхты приводила к тому, что в любом предложении короля ей виделось желание монарха установить свою деспотическую власть, и это еще больше мешало им понять насущные нужды внешней политики. Из-за консервативной направленности шляхетского менталитета страна упускала политические возможности, открывавшиеся перед нею.

Короткий В. Г. Люблинская государственная уния 1569 г. и Брестская церковная уния 1596 г. в свете политических и историко-культурных проблем стран Центральной и Восточной Европы // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 129–134.

В. Г. Короткий

Люблинская государственная уния 1569 г. и Брестская церковная уния 1596 г.

в свете политических и историко-культурных проблем стран

Центральной и Восточной Европы

Для последнего Ягеллона по мужской линии Сигизмунда II Августа и первого Ягеллона по женской линии Сигизмунда III Вазы Люблинская государственная уния 1569 г. и Брестская церковная уния 1596 г. были завершением объединительной политики Ягайлы и его наследников в отношении соседних государств — Великого княжества Литовского и Польской Короны. Это — внешняя, видимая сторона геополитики Ягайловичей. Между тем совершенно очевидно, что с конца XIV в. Ягайло и Ягайловичи преследовали в объединительной политике далеко идущие планы. В сферу своих государственно-политических, династических интересов они включали не только «отчинные» земли, но и земли близлежащих государств. По сути, именно с Ягайлы начинается соперничество в Центральной и Восточной Европе за династическое лидерство с Габсбургами, Гогенцоллернами, московскими Рюрико­вичами. Идеология киевско-полоцких Рюриковичей всецело поглощается идеологией Палемоновичей. Идея «сарматской Европы» — это прежде всего объединительная идея Ягайловичей. Обратим внимание на королевский титул Владислава III, сына Ягайлы: «Władysław, z łaski Bożey Węgerski, Polski, Dalmacki, Kroatski, Rawski, Serbski, Rascki, Słowacki, Halicki y Rumański etc. Król a ziem Krakowskiey, Sędomirskiey, Łęczyckiey, Kujawskiey, Litewskiey Książę najwyższe, Pomorskiey i Ruskiey ziemie Pan i dziedzic» (см.: [Dubowicz, Jan] Hierarchia abo O zwierzchności w Cerkwi Bożej. Od Wieleb[nego] Oyca Iana Dubowicza, Archimandryty Monastera Dermanskiego, w druk za dozwoleniem starszych podana. We Lwowie: w drukarni Colleg[ii] Societatis Iesu, u Sebastyana Nowogorskiego, roku Pańskiego 1644. Dubowicz 1644. S. 235). Именно во времена правления Владислава III Варненчика и его брата Казимира Ягайловича наиболее ярко проявилось сознание Ягайловичей как объединителей народов Центральной и Восточной Европы. Такое видение миссии Ягайловичей отразилось в известном многотомном труде «Annales seu Chronicae inclyti Regni Poloniae», написанном Яном Длугошем в 1455–1480 гг. (Ulewicz T. Sarmacja. Studium z problematyki słowiańskiej XV–XVI ww. Kraków, 1950. S. 27).

С другой стороны, в начале XV в. резко возрастает роль Великого княжества Литовского (во главе с Витовтом) как государства, объединяющего восточных славян, с центром в Вильне. После Киева Вильня выступает вторым центром восточных славян, претендующим на объединительную миссию. Эта концепция наиболее ярко отразилась в «Похвале или Сказании о князе Витовте».

Таким образом, Гедиминовичи как наследники римского патриция Палемона в XIV–XV вв. стояли у истоков объединительных процессов народов Центральной и Восточной Европы. Своеобразным символом в этом объединительном процессе стала победоносная Грюнвальдская битва 1410 г., в которой, как известно, предводительствовали король Ягайло Владислав и великий князь Витовт Александр. Для польской истории Грюнвальдская битва стала отправным пунктом в понимании ее исторической миссии в Европе. Во время празднования 500-летнего юбилея Грюнвальдской битвы маршалок города Кракова Станислав Бадени свое внимание сосредоточил на следующем: «Dziś po wiekach pięciu patrząc na położenie narodu polskiego widzimy, że nie tylko zginęli w nurtach dziejowych następstwa zwycięstwa pod Grunwaldem, ale coraz groźniej nasuwa się pytanie, czy nie poszła na marne cała zasługa dziejowa, jaka się w unii zawiera» (Księga pamiątkowa obchodu pięćsetnej rocznicy zwycięstwa pod Grunwaldem. Kraków, 1911. S. 23). Тогда же в Кракове в память о Грюнвальдской битве был открыт памятник Ягайле, у подножия которого были монументально отображены события и герои Грюнвальдской битвы. Если проводить параллели, то для Кракова как объединительного центра победа на Грюнвальдском поле символизировала приблизительно то же самое, что для Москвы — победа на поле Куликовом, о чем весьма образно в свое время заметил Л. Гумилев: «На Куликово поле пошли рати москвичей, владимирцев, суздальцев и т. д., а вернулась рать русских, отправившихся жить в Москву, Владимир, Суздаль и т. д. Это было начало осознания ими себя как единой целостности — России» (Гумилев Л., Панченко А. Чтобы свеча не погасла: Диалог. Л., 1990. С. 21).

Видимо, и в польско-белорусской истории повторилось нечто подобное. Ягайло — сын белорусского великого князя Ольгерда и тверской княжны — начал строительство своей империи именно с исторически значимой победы, в которой он был не только предводителем, но и ее символом. Позже белорусский поэт-латинист Ян из Вислицы в поэме «Прусская война» (1516), оценивая роль Ягайлы в мировой истории, заметил следующее:

Не прыраўноўвай яго ты, о Рым, да Камілаў, Марцэла,

Фабіяў слаўных тваіх і да Цэзара велічных дзеяў,

Гектара мужнага, Троя, твайго і Ахіла, Ларыса,

Да Ганібала твайго, Карфаген непакорны і храбры!

Тыя цары і вяльможы, якіх праслаўляюць арабы,

Персы, парфяне і грэкі шматмоўныя, не дасягаюць

Славы яго, надзвычайнай адвагі і подзвігаў ратных

(Вісліцкі Ян. Пруская вайна = Ioannis Visliciensis Bellum Prutenum: На лацінскай і беларускай мовах / Уклад., перакл., камент. Ж. В. Некрашэвіч-Кароткай. Мінск, 2005. С. 155. Пер. Ж. Некрашевич-Короткой).

Грюнвальдская битва и одержанная в ней победа показали, что только в единении государств народы Центральной и Восточной Европы могут противостоять как западноевропейским захватническим потугам, так и угрозе со стороны могучей Османской империи, а также возрождающейся Москвы, претендующей на роль нового объединительного центра восточнославянских народов. Напомним, что именно накануне и после Грюнвальдской битвы были заключены унии виленско-радомская 1401 г., городельская 1413 г., городельско-гродская 1432–1433 гг., «персональная» уния в Бресте 1446 г.

Люблинская государственная уния 1569 г. стала венцом объединительных процессов наших государств. Сегодня в польской, белорусской и украинской историографии Люблинская государственная уния оценивается по-разному. В плане общем позитив заключается в утверждении, что именно Люблинская государственная уния укрепила Великое княжество Литовское в его противостоянии Московскому государству, негатив — в констатации утраты суверенитета Великим княжеством Литовским, усилении полонизации и наступлении католицизма. Это весьма примитивные схемы, во многом не отвечающие белорусскому пониманию сущности унии. Для белорусского среднешляхетского сословия Люблинская уния воспринималась как акт политической свободы, как открытие возможностей для реализации своих амбициозных социальных планов. Несомненно, в монархическом государстве высшая степень свободы воспринималась как зависимость от одного властителя, государя, чего не было в магнатско-шляхетском Великом княжестве Литовском, имевшем, однако, свои Статуты. Вот почему белорусское сообщество раскололось в понимании идей Люблинской государственной унии на магнатское и шляхетско-низовое их видение. Это своеобразное понимание «свободы» и «несвободы» ярко отразилось в политическом трактате Станислава Ожеховского «Quincunx».

Мотивы и идеи Бресткой церковной унии 1596 г. нельзя отрывать от глобальных объединительных процессов нашего государства, инспирированных Ягайловичами. Если Люблинская государственная уния была ориентирована на объединение «дедичных», «отчинных» государств Ягайловичей, то Брестская церковная уния имела иные ориентиры. Традиционный взгляд на измену православных иерархов «древлему благочестию», традициям православных народов Беларуси и Украины, уход в «западничество» — это только одна видимая часть проблемы. Церковная уния 1596 г. явилась не только продолжением государственной унии, но, прежде всего, была путем к духовному объединению всех христианских народов Европы, не предусматривающим их государственного объединения. В трактате «O jedności Kościoła Bożego pod jednym Pasterzem» (1577) Петр Скарга в духе постановлений Тридентского собора заявлял: «Nie winni są krolowie chrześciańscy y inne rzeczy pospolite — jednego nad sobą cesarza mieć i jemu posłuszeństwo świeckie czynić y jednako rzecz swoję pospolitą sprawować, ale jednako wierzyć, jednego pasterza duchownego nawyższego mieć y w jedności Kościelnej być — to są wszyscy winni, y bez tego zbawienia mieć nikt nie może» (Skarga P. O iedności Kościoła Bożego pod iednym pasterzem. Wilno, 1577 // Памятники полемической литературы. СПб., 1882. Кн. 2. Стб. 369). По мнению последователя Петра Скарги, в понимании унии как глобального процесса Мелетия Смотрицкого (униата), Речь Посполитая обоих государств — это прежде всего плацдарм для всеобщего объединения. Так, в письме к Киевскому униатскому митрополиту Иосифу Вельямину Руцкому от 2 марта 1628 г. Мелетий писал: «...Пока русская церковь не будет в единстве, дотоле напрасно хлопотать о греках, святогорцах, москвитянах и иных народах греческого исповедания» (Короткий В. Г. Творческий путь Мелетия Смотрицкого. Мн., 1987. С. 178).

Для Московской Руси, пережившей «бунтяшный век» на рубеже XVI–XVII вв., всякое поклонничество перед Западом было по меньшей мере непонятным: она осознала свою национальную, культурную, государственную самодостаточность. Самые различные обращения к царю Алексею Михайловичу свидетельствуют о том, что в соседнем государстве вероотступничество воспринималось как покушение на национальную историю. Именно следование «древлему благочестию», православию, по мнению традиционалистов, обеспечило государственный расцвет Московской Руси в XVII в., стало предпосылкой победоносных войн, в том числе с Великим княжеством Литовским, на земли которого московские монархи смотрели как на наследственные: для них Запад — это немецкие обычаи, непригодные для православного русича-славянина.

Граждане Польской Короны стремились отграничить себя от «Востока» также особым традиционализмом, связанным, однако, с католической верой. Духовные ценности, государственные завоевания напрямую связываются с католическим укладом жизни. Даже наследник Гедимина Ягайло, первый белорусский преемник власти в Польской Короне, польским обществом того времени воспринимается в первую очередь как Палемонович, ведущий свое происхождение от римских патрициев. Женская линия, объединяющая будущих Ягеллонов с Рюриковичами через княжну Софью Гольшанскую, в польских хрониках даже не упоминается.

Полярный по своим прежде всего конфессиональным критериям менталитет восточного и западного соседей не мог не поставить проблемы выбора своего пути. К сожалению, «свой путь» белорусов, никогда не знавших да и практически не стремившихся к культу национального короля или царя, был онтологически и гносеологически связан с выбором: Польша или Московия. Это означало не только «выбор государства», но и также выбор таких его атрибутов, как вера, язык, культура в целом.

При всем видимом стремлении к объективному истолкованию событий Люблинской государственной унии 1569 г. и Брестской церковной унии 1596 г., это истолкование всегда будет иметь субъективно-народностный оттенок, поскольку разные эпохи для разных народов нашей общей истории имели далеко не тождественное значение. Белорусские литературоведение, история, историософия только в последнее двадцатилетие активно занялись проблематикой национального самосознания, менталитета, государственного строительства, изучения образов-символов, образующих пантеон национальных героев и антигероев. Современные процессы глобализации невозможно объяснить без внимательных экскурсов в национальную историю отдельных народов, ими самими истолкованную и разделенную на «свое» и «чужое».

Korpela J. Prisoners of Finnic Backwoods in late medieval Swedish and Russian Sources // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 134–136.

J. Korpela

Prisoners of Finnic Backwoods in late medieval Swedish and Russian Sources

The slave trade and captive taking is a well known phenomenon along the Russian Tatarian border regions during the late medieval and early modern period. The Crimean Khanate formed the centre of the slave trade and Brian Boeck has lately described the logic of the business. This kind of activity was not, however, limited to area of South Russian steppe. There are rather many documents and chronicle entries after the 12th century and especially from the 15th and 16th century describing similar kind of business in North.

Unlike to the traditional view, the northern backwoods outside of Novgorodian and Swedish medieval realms were well settled by heterogeneous, semi nomadic Finnic hunter fisher populations. The colonization activities of early modern period were not real but only reflecting the administration building and the start of taxation. The earlier invisible populations became now visible.

The Novgorodian chronicles record nearly hundred raids alone to the northern areas. In many stories is told, how the troops returned home with many prisoners («so mongim polonam vozvratisja v svojasi») or that they took countless prisoners («polon privedoša beščisla»). Sometimes the proceedings are described more detailed like 1311 the raid to West Finland: «sela požgoša, i golovy poimaša, a skot isekoša» («they burned villages, catched inhabitants and killed cattle»). Similarly is told about the raid of 1350/1351 against Viborg: «a nemec issekoša mnogo, i žon i deti, a inyh živyh izimaša» («and they killed many foreigners both wives and children but some they took alive along»). After the raid from Novgorod to West Finland, 1226, is told, how a long distance forbad the transportation of all prisoners and thus only a part of them were taken along while others were slaughtered or let to go.

The last slavery document from Sweden is the last will of a rich man named Assmund Langh. He released his male slave «Karelus» and donated for this a horse and a saddle, February 27th, 1310. The name of the slave refers to eastern Finland (Karelia) and perhaps Assmund has bought his slave from Karelia which was from the late 13th century until 1323 under Swedish and Novgorodian raids almost yearly.

A very detailled story about a Russian raid and captive taking is in a complain letter from parish Kemi (the region of Oulu) for the «noble lords of the Kingdom», March, 1490. The Russians had devasted the land during the last years many times and taken women and children in captivity («thogo the ware kwinnor ok barn of fördhe töm met sik til Ryssalandh»). The bargaining action follows well the model of Boeck from Crimea: some peasants have bought and the rest can still buy the captives free but they who are too poor lose their relatives in slavery («hwilka wij fattighe hafua lösth ok än skule lösa tön igen för stora summa penningha… som äkke hafua makth til ath lösa töm… skule thär ware ok bliwe, släpa ok träla för töm»). This activity took place from both sides, because also Russian peasants complained devastations and captivity taking on the same time.

From the perspective of Russian and Swedish sources, the activities concentrated after 1323 on Karelian Isthmus and the captive taking raids to the Baltic area were stopped. A military activity increased again in the Finnish-Karelian area from the 15th century onwards. By the end of the century the stories about captives became more regular in the Swedish official documents, too. Tatarian auxiliary troops are also recorded in the Muscovite army during the 16th century in the Baltic, Karelian and Finnish areas, and according to the Swedish and Baltic sources they were active in the captive business. The role of Tatarian soldiers in slave trade is elsewhere a well known fact.

In the Finnic folklore there are also many captive and slave stories, and therefore it looks like that this was part of the local life. The Finnic populations outside the Christian realms seem to have been targets of captive taking raids from various sides and they formed one source of medieval and early modern slavery in the area of the Baltic Sea and northern Russia.

Unfortunately the sources do not follow further the lot of these individuals than to Novgorod. I have neither found facts about slaves from the North in Crimea documents, but most probably in the classification under the title of Russian slaves there were also Fenno-Ugrians like among the slaves in Russia in general there must have been much more Fenno-Ugric slaves than the classical presentation of Richard Hellie admits. I think that if a person was valuable enough to be transported from northern Finland through road less forests and waters to Novgorod, she or he was so extraordinary case that she or he has high value enough to be sold to southern markets, too, from where the trade continued to Constantinople, Persia and Egypt.

I have made research on a rather big project concerning this northern slave trade. My previous studies have dealt the Russian sources and Finnic folklore. Now my focus in this conference is in the texts of Henry of Livonia, Livländische Rheimchronik, Petrus de Dusburg, Hermann von Wartberge, Balthasar Russow and Johannes Renner. I try to understand the structure and development of captive business/slave trade in the Baltic area from the 13th century to 16th century. This question has been dealt in few scholarly articles up till now but there is no comprehensive analysis about the situation.

Крамаровский М. Г. После Грюнвальда. Крым и ВКЛ по материалам клада из дер. Литва // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 136–143.

М. Г. Крамаровский

После Грюнвальда. Крым и ВКЛ по материалам клада из дер. Литва

0.1. 15 июля 1410 г. у озера Лаубнер (Любен) между селениями Грюнвальд (польская локализации битвы; в литовском переводе — Жальгирис) и Танненберг (немецкая локализация) под знаменами Витовта сражались и татары из числа литовских колонистов. Кроме литовских татар, польско-литовские войска были поддержаны 30-тысячным конным корпусом из Поволжья, занявшим отдельное место на правом фланге Витовта (Барбашов 1891, С. 58–61). Участие ордынцев, несомненно, было санкционировано Едигеем через Пулад (Булат) хана (1407–1410). Ордынские отряды, прибывшие на территорию Литовского княжества еще в первые месяцы 1409 г., возглавлял Джелал-ад Дин. В Германии считали литовцев и татар, пришедших на помощь полякам, основой успехов Витовта и Ягайло (Гудавичус 2005, С. 223). Уже осенью 1410 г. Джелал-ад Дин овладел Крымом, а в самом начале следующего года он покончил с Пулад-ханом. В конце 1411 г. Едигей бежал в Хорезм, а в 1412 г. Джелал-ад Дин с помощью Литвы утвердился в Золотой Орде.

1.1. Время не сберегло памятников, отражающих ранние контакты Крыма периода выделения ханства из состава Золотой Орды с Центральной Европой. Исключение составляют вещевые находки из клада у дер. Литва близ Минска.

Клад из дер. Литва (Полочанский с/с Молодечненского района Минской области) монетно-вещевой. Профессором В. Н. Рябцевичем (Белорусский Госуниверситет) установлено, что клад обнаружен при грабительских раскопках в 1991–1992 гг. Первоначально находка ошибочно связывалась с окраиной небольшого городка Ракова, расположенного в 60 км к северо-западу от Минска (Крамаровский 2001, С. 125–129). Более поздние разыскания привели В. Н. Рябцевича к заключению о сокрытии в кладе у дер. Литва не менее 6191 серебряной монеты — пражских грошей, из которых 6186 экземпляров попали в музей Национального банка Белоруссии. По его мнению, это лишь часть клада. Еще пять таких же монет и три мелких ювелирных изделия из серебра с золочением попали в Национальный музей истории и культуры Белоруссии (последние обнаружены Рябцевичем на месте находки с применением шурфовки и с использованием магнитометра). Важно, что в процессе шурфовки было обнаружены две прямоугольные серебряные бляшки, которые мастер использовал для крепления к ремню больших поясных пластин. Все известные к настоящему времени монеты клада чеканены в диапазоне 1378–1419 гг. на монетном дворе Кутна Гора в Чехии (определение В. Н. Рябцевича).

1.2. Вещевая часть клада представлена двумя поясными наборами (серебро с позолотой и чернью). Один из них был осмотрен мной в Национальном музее в 1997 г., а детали второго (находились в начале 2000-х гг. в частном собрании в Париже, а ныне в частном собрании в Лондоне) стали известны спустя несколько лет по фотографиям.

1.3. Район Минска не богат находками пражских грошей. В XV в. в обращении ВКЛ находились чешские монеты от Вацлава II (1278–1305), чеканившего свою монету с 1300 г., до Вацлава IV (1378–1419), включая монеты Яна Люксембургского (ум. в 1346) и Карла V (1346–1378), что констатировал еще А. А. Сиверс (Сиверс 1922, C. 5). В 1927 г. П. В. Харлампович отметил находку в Минской губернии двух пражских грошей Яна Люксембургского (Харлампович 1927, С. 298). Позже В. Н. Рябцевич нанес на карту еще три клада, из которых известны всего шесть монет (Рябцевич 1965, С. 124. Карта на С. 125). Скромные находки с пражскими грошами из района Минска свидетельствуют, очевидно, что основная часть мелких кладов образована в результате накоплений короткого времени, образованных, видимо, на основе мелкой розничной торговли. Однако монеты клада у дер. Литва вместе с его вещевой частью свидетельствует, что в торговле, пришедшейся на пик массового поступления пражских грошей на территорию ВКЛ, принимали участие и зажиточные граждане. Их имущественный достаток сродни положению крепких хозяев, которых В. И. Пичета относил к держателям «господарского двора».

2.1. Поясные наборы клада у д. Литва уникальны и принадлежат к одной мастерской. По своему не воинскому характеру и выразительным особенностям декора (один из поясов, возможно, охотничий) они могут быть отнесены к разряду парадных, принадлежащих сокровищнице весьма состоятельного человека или даже князя.

2.2. Поясноя гарнитура первого пояса состоит из 15 предметов: пряжки, наконечника, двух (из четырех найденных) прямоугольных бляшек, двух больших блях с фестончатым краем с диаметром до 8,3 см и девяти круглых блях с диаметром до 6,5 см.

Пряжка двучастная с прямоугольным преемником, куда крепился ремень, и рамкой с приостренным стопором на шарнире: приемник и рамка выполнены зацело и соединены узким переходом с фигурными вырезами по вертикали. По форме пряжка близка к двучастной пряжке позднеготического серебряного поясного набора конца XV в. из собрания Венгерского Национального музея в Будапеште (Fingerlin 1971, S. 208, 209, 322, 323. Kat. Nr 46). Рисунок фигурного люнета пряжки напоминает о стилистике поздней готики Ломбардии. Наконечник в форме прямоугольника: лицевая пластина с прорезным декором, тождественным декору пряжки. В комплекс поясов вошли четыре прямоугольные накладки — две малые, размером 2,8 х 1,5 см, и две большие, размером 6,2 х 3,3 см. По-видимому, каждая пара накладок принадлежала разным поясам.

Лицевая пластина бляхи 1 (диам. 8,1 см) выбита в трех плоскостях: в центре кобашен, чуть возвышающаяся над восьмилепестковой розеткой. Из восьми сегментов розетки лицевой пластины четыре заполнены готизированными изображениями птиц, остальные — орнаментальными композициями, построенными на сочетании стилизованной полупальметты с завитком на длинном стебле. Растительные узоры у внешнего края пластины собраны в восемь картушей сложной формы. Четыре из них заполнены стилизованными растительными полупальметтами, другие четыре декорированы сдвоенными фигурами животных. Бляхи 2–3 с фестончатым краем (диам. 8,3 см): декор их лицевых пластин с некоторыми упрощениями повторяет орнаментику лицевой пластины первой бляхи. Бляхи 45 (диаметр 6,4–6,5 см) отличаются от остальных тем, что по краю лицевых пластин введен мотив двух кольцевидно извивающихся зубастых драконов-змеев, хватающих друг друга за конец хвоста. Мотив двух змеев, охватывающих округлую плоскость, или, в отдельных случаях, сферу, в исламской традиции встречается в связи с астральными сюжетами, как, например, в миниатюре с изображением лунного божества в Kitab al-Diryaq, датированной 1199 г. и отнесенной Меликяном Ширвани к сельджукскому Ирану (Melikian-Chirvani 1967, P. 4–16). По-видимому, основным в этих случаях является охранительный контекст изображаемых змеев (Curatola, P. 50. Fig. 41). Шесть других блях повторяют уже известные комбинации растительных узоров с характерной полупальметтой с завитком, изображением монстров и готизированных птиц. Можно отметить лишь разный рисунок в характере заполнения кабошонов.

3.1. О поясной гарнитуре второго пояса известно немногое. По дошедшим до меня воспроизведениям можно сказать, что в основном он состоял из того же набора блях двух типов, что и первый пояс. Но главное отличие связано с пряжкой.

3.2. Пряжка состоит из двух частей, соединяющихся захватом. Поскольку до нас дошла лишь ее половина, которую можно охарактеризовать как приемник, восстановить достоверную конструкцию пряжки не представляется возможным. Лицевая пластина приемника пряжки богато украшена. Смысловую доминанту составляют фигуры четырех геральдических драконов-змеев, направленных к центру в виде шестичастной розетки с медальоном. Два картуша пластины декорированы иначе. В нижнем — парные изображения волков в зеркальной симметрии. В верхнем картуше фантастические крупноголовые птицы с перевитыми шеями.

4.1. Иконография и темы. Древность мотива птиц с перевитыми шеями уже отмечена И. А. Орбели (Орбели 1968, C. 118). Армянский поэт и проповедник XIII в. Иоанн Ерзикаци видел в композициях парных птиц с переплетенными шеями брачную символику.

4.2. Волк — тотем у ранних тюрков. Поэтому его нередко изображали на знаменах (Окладников 1976, C. 185). «Волчьи знамена» отмечены у уйгуров (Бичурин 1950, C. 311).

4.3. Отдельно отметим в декоре наших поясных украшений тему змеев и змеедраконов. В тюркском мире Ближнего Востока, в отличие от традиции народов Китая, дракон всегда чудовище нижнего мира, чье место под землей или в море — последнее, вероятно, под давлением античного наследия (Çal 1999, S. 275–284). В таком случае его неразвитые крылья, как заметил В. Я. Пропп, — реликт небесного образа змея (Пропп 1995, C. 303).

4.4. Тема хтонического мира с образами змееподобных драконовидных существ неизбежно приводит нас на почву тюркской мифологии. Эта линия характерна как для востока (драконы изваяны на стелах древнетюркских вождей Бильге-хана и Кюльтегина), так и для запада тюркского мира. Несмотря на то, что связь со змеиным тотемом прослеживается и у западных кыпчаков в генеалогии рода Шаруканидов XII в., чье имя происходит от тюркского названия дракона, какой-либо развитой иконографии у кыпчаков домонгольского времени мы не знаем. Как отмечает П. Б. Голден, русская традиция помнит предводителя половцев — Тугарина Змеевича («змеевич», «сын змея») и отождествляет половцев с их тотемом — змеем (Голден 2003, C. 465). В Золотой Орде эта иконография зафиксирована в декоре колчанов и воинских поясов (Крамаровский 2001), но восходит преимущественно к киданьским и джурчженьским прототипам. В нашем случае, как и на некоторых поясных наборах из восточно-болгарского клада у дер. Долищи (Крамаровский 2005, C. 126–141), характерная иконография драконовидных рептилий — индикатор художественной традиции сельджукской Малой Азии и Северной Месопотамии. На исламском западе этот образ получил широкое распространение в архитектурном декоре XII–XIII вв. (библиографию и генезис см.: Gierlichs 1995, P. 167–180). Судя по излюбленному мотиву с рептилиями в искусстве сельджукской Анатолии (Öney 1969, P. 193–216), знакомство мастера или мастеров, изготовивших бляхи с рептилиями, с образчиками ремесла Румского султаната, со столицей в Иконие-Конье (с 1134 г.) не прошло бесследно для образной структуры поясного набора из клада у дер. Литва.

5.1. Наш анализ позволяет сделать следующие заключения: 1) дата поясных наборов по находкам монет из состава кладового комплекса определяется концом XIV в. – первой третью XV в.; 2) по признакам ремесленной традиции поясные наборы тесно связаны с восточно-крымской школой художественного серебра. Один из ремесленных центров, к которому я склонен отнести находки из клада, — Солхат, где ремесленная жизнь, несмотря на потрясения, вызванные походом Тимура 1395/6 гг., все еще продолжалась и на рубеже веков; 3) судя по готическим элементам в форме и декоре пряжки первого поясного набора, стилистике изображений птиц и животных в декоре больших блях с фестончатым краем и поясной пряжке второго поясного набора, европейские заимствования ограничиваются пределами Центральной Европы и, возможно, Ломбардии или Венеции. Вместе с тем, эти элементы, указывая на формирование латинского вектора в контактах восточно-крымской ювелирной школы, не определяют доминанты в художественной структуре декора поясных наборов, предназначенных для заказчика из тюркской среды. Эта школа серебра, сложившаяся в Крыму еще в первой половине XIV в., в основном развивает линию малоазийской орнаментики; 4) хтонические сюжеты, наиболее полно отражающие вкусы тюркской воинской знати Дешт-и Кыпчака и Крыма, не только указывают на пласт старой тюркской мифологии, но и на его сохранение в искусстве периода становления Крымского ханства.

5.2. К исторической интерпретации. Поясные наборы принадлежит к периоду, когда Золотая Орда, точнее уже Большая (Великая) Орда, и Крым все больше интегрировались в политику Литовских князей. Отметим факт существования переписки и посольских подарков от Едигея к Витовту: примирительное письмо 1418 г. и посольские подарки, в числе которых отмечены 3 верблюда и 27 лошадей (Барбашов 1891).

В борьбе за Крым наиболее успешными оказались те ордынские элиты, которые строили свои отношения на взаимодействии с литовскими князьями. За Улуг-Мухаммадом стояли Свидригайло (1430–32) и Витовт (Улуг-Мухаммад появился при дворе Витовта после поражения от Барака в конце 1424 г.), за Хаджи Гиреем (1428–66/7) — Витовт и Казимир IV (1427–92). Уроженец Литвы Хаджи Гирей подчинил себе Крым около 1428 г. с помощью Витовта. На протяжении двух десятилетий Хаджи Гирей не объявлял о независимости Крыма от Дешт-и Кыпчака. Но сделав это в 1449 г., он опирался на поддержку Казимира.

Активность Литвы в Крыму в немалой степени была обусловлена интересами международной торговли. Codex epistolaris Vitoldi называет главные пункты литовской торговли в Северном Причерноморье — Каффу и Тавань на Днепре, где впоследствии возникла и таможня под названием «Витовтова баня». Связь с Крымом, в том числе и городским ремеслом его восточной части (здесь доминировали Солхат и Каффа), не могла пройти бесследно для археологии Литовской Руси, о чем и свидетельствует клад из дер. Литва. Можно предположить, поясные наборы попали в район Минска в числе крымских подарков Витовту, в том числе и членам его двора, когда князь принимал в «замке Минск» татар с южных границ Литвы. Минское княжество попало под власть Гедимина (?–1341) в 1316 г.

Кажется, что находка клада у дер. Литва позволяет поставить вопрос о поиске здесь культурного слоя времени развитого Средневековья. Уместно вспомнить, что сын Гедимина, великий князь литовский Ольгерд (1345–77), ввел в практику обустройство литовских сел вне этнической Литвы, например, в Оболецком районе Витебского княжества. Задача таких поселений состояла в снабжении литовских войск восточного направления. Об этом есть интереснейшее свидетельство княжеского шута Генне, записанное 15 августа 1428 г. в Смоленске. «Знайте, — пишет Генне, обращаясь к великому магистру Павлу Руссдорфу, — что я прибыл к великому князю во время его четвертой стоянки на пути от Трок до Смоленска. Доставлено ему во время похода 2700 коней <…> Князь Сигизмунд, когда великий князь прибыл в его край, доставил ему десять коней, а кроме того поднес в подарок дорогие меха, соболи и много татарских денег <…> Затем поехали к Свидригайлу; этот князь доставил девяносто коней, много мехов, соболей и много денег. Потом поехали в замок Минск, куда прибыло много татар с южных границ Литовского государства, и они привезли в дар коней, верблюдов, стрел и много других подарков (курсив мой. — М. К.). <…> Знайте еще, что у великого князя были и посольства из Великого Новгорода, Москвы, Смоленска, и постоянно приезжают к нему послы: от татарского царя, от турецкого султана и от многих других христианских и нехристианских князей. Приезжают они с богатыми подарками — трудно было бы их все описать». (Барбашев 1891, С. 198, 199).

Генне состоял в переписке с великим магистром, т. е. с главой Прусского ордена, за что подозревается в доносительстве на своего патрона великого князя Витовта. Сам же Генне, подписывая письма к великому магистру, характеризовал себя так: «Henne, до полудня рыцарь, пополудни — шут, ваш дворянин» (Барбашов 1891, С. 199). В марте 1422 г., после смерти Михаила Кухмейстера фон Штернберга, прусским магистром был выбран Павел Руссдорф, у которого установились дружественные отношения с Витовтом, несмотря на затяжные пограничные споры Литвы и Польши, вначале боровшихся за Любич, а потом (1428 г.) — за установление приемлемой границы около Дрезденка.

О дружбе Витовта с Хаджи Гиреем мы знаем и непосредственно от сына крымского хана (Менгли Гирея): «…великий царь Ачъжи-кгирей, отец наш, коли ихъ потны кони были, до в. кн. Витовта, до Литовское земли въ гостиное поехали» (Грушевський 1993, Т. IV. С. 307). В таких ситуациях подарки — и в их числе пояса — непременная часть посольского этикета. Состав «других даров», не перечтенных княжеским шутом в письме от 15.08.1428 г., нетрудно восстановить по данным Слуцкой летописи, летописи Рачинского или Ольшевской летописи, где речь идет о подарках Витовта, переданных великому князю Василию Дмитриевичу московскому в Смоленске (ПСРЛ. Т. 35. М., 1980).

Кривошеев Ю. В. Грюнвальдская битва и татары // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 143–145.

Ю. В. Кривошеев

Грюнвальдская битва и татары

Поздней осенью 1409 г., готовясь к «будущей войне», «король Польши Владислав (Ягайло) с Александром (Витовт), великим князем Литвы, в строжайшей тайне определяют весь ход будущей войны против крестоносцев. На помощь себе в предстоящей войне они привлекают даже татарского хана с татарским племенем, которого Александр, князь литовский, привел в Брест» (Длугош Ян. Грюнвальдская битва. СПб., 2007. С. 57).

Авторы примечаний к русскому переводу Яна Длугоша однозначно видят в этом «императоре»-хане Джелал-ад-дина, сына известного чингисида Тохтамыша, оставшегося после смерти отца в 1406 г. у Витовта вместе с другими братьями (Длугош Ян. Указ. соч. С. 198).

Что же касается «татарского племени» в отношении их появления на польско-литовских землях, то ряд историков считает уместным говорить, что уже в XIV в. здесь имело место «татарское осадничество», а то и колонизация (соответствующие ссылки см.: Гришин Я. Я. Польско-литовские татары: Взгляд через века. Казань, 2000. С. 5). Однако основной приток татарского населения связан с событиями конца XIV в. — походами Витовта в 1397 и 1399 гг. в ордынские земли, а затем с «добровольным наплывом больших групп татар», особенно в 1409 г. (Гришин Я. Я. Указ. соч. С. 6–7).

Впрочем, есть и другие предположения. Так, автор популярного очерка о Грюнвальдской битве решает вопрос следующим образом: «Из Приволжских степей прибыл крупный отряд союзных Витовту татар в 30 тыс. всадников под командованием Джелал-эд-дина» (Карамзин Г. Б. Битва при Грюнвальде. М., 1961. С. 58, 65).

В Хронике есть и другое сообщение о татарах. Накануне битвы происходят события, обратившие внимание польского короля: татары и литовцы напали на область, ранее принадлежавшую полякам, а теперь заложенную «магистру Пруссии и крестоносцам». Длугош рисует страшную картину бесчинств: татаро-литовские воины «опустошали эту область как вражескую, с варварской жестокостью убивая не только взрослых, но и отроков и даже младенцев, плачущих в колыбелях. Других же с их матерями они насильно уводили в плен, в свои палатки, как врагов и чужеземцев, хотя все жители этой области были людьми польского племени и языка». Откликаясь на «громкие вопли» пострадавших матерей, по просьбе польских епископов и вельмож Владислав и Александр приказали несчастных плененных «возвратить родным и освободить; кроме того, они назначили смертную казнь за повторение таких жестокостей» (Длугош Ян. Указ. соч. С. 73). Однако некоторые литовцы и татары, несмотря на предостережение, спустя время вновь принялись за старое, совершая «варварские насилия над женщинами и девушками», более того, они стали грабить, «бесчинствуя церкви… а при ограблении одной из церквей выбросили из алтаря святые дары на потеху и посрамление» (Длугош Ян. Указ. соч. С. 74). Видимо, здесь, кроме обычной в военных условиях тяги к разорению и насилию, проявились и присущие сохранившемуся языческому сознанию черты — ведь церковные ценности, как подчеркивает наблюдательный Длугош, были выброшены «на потеху и посрамление». Впрочем, главными зачинщиками были признаны два литовца, которых в конечном итоге «заставили самих себя повесить» (Длугош Ян. Указ. соч. С. 75).

Что же касается участия татарских отрядов в самой битве, Длугош здесь весьма лаконичен. При «перечислении отрядов, знамен и гербов земель королевства и мужей, которые участвовали в Прусской войне», занимающем в Анналах несколько страниц, лишь в самом конце он замечает: «Кроме того, были в литовском войске Александра Витовта, великого князя Литвы, хоругви, под которыми стояли только рыцари литовские, русские, самагитские и татары. Эти хоругви, однако, имели более редкие ряды и меньше оружия, чем польские; так же и конями они не могли сравняться с поляками» (Длугош Ян. Указ. соч. С. 90–91).

И непосредственно в сражении, по мнению Длугоша, татарские отряды ничем особо не отличились. «Когда среди литовцев, русских и татар закипела битва, литовское войско, не имея сил выдерживать вражеский натиск» в конечном итоге «обратилось в бегство». В отличие от них «в этом сражении русские рыцари Смоленской земли упорно сражались, стоя под собственными тремя знаменами, одни только не обратившись в бегство, и тем заслужили великую славу» (Длугош Ян. Указ. соч. С. 102).

А что же татары? О поведении их на Грюнвальдском поле никаких сведений нет. Значит, можно сделать вывод, что они бежали вместе с литовцами и частью русских полков. «Татары в беспорядке умчались к озеру Любень» (Карамзин Г. Б. Указ. соч. С. 77). Однако здесь не все так однозначно, и некоторые исследователи полагают, что «большая часть литовско-русского войска никуда не бежала с поля битвы» (см.: Длугош Ян. Указ. соч. С. 204).

Кроме того, есть основания говорить и том, что сам «Джелал-ад-дин принимал участие в Грюнвальдской битве» (Длугош Ян. Указ. соч. С. 198). И, судя по последующим событиям, это так. Ведь Витовт и в дальнейшем оказывает всякую помощь Джелал-ад-дину, а в 1411 г. сажает его на золотоордынский престол (Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М., 1998. С. 293).

Кузьмин А. В. Участие литовско-русских князей в Грюнвальдской битве // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 145–154.

А. В. Кузьмин

Участие литовско-русских князей в Грюнвальдской битве

Среди проблем, которые до сих пор требуют дополнительных исследований по истории «Великой войны» (1409–1411 гг.) и Грюнвальдской битвы (15 июля 1410 г.), остаются вопросы о количестве войск и участниках битвы с обеих сторон. Наиболее дискуссионной из них по-прежнему остается оценка мобилизационного потенциала ВКЛ. Для решения указанных выше задач требуется определить круг лиц (преимущественно князей и бояр) — командующих хоругвями в польско-литовских и литовско-русских войсках, а также рядовых участников «Великой войны», действовавших в ней на стороне Гедиминовичей. Поиск необходимых сведений осложняется тем, что о роли в борьбе с Тевтонским орденом главных ее руководителей, короля Владислава II Ягайло и великого князя Витовта источники пишут с разной степенью подробности. О прочих участниках (прежде всего, об удельных и служебных литовско-русских князьях) они говорят весьма скупо.

В зарубежной историографии вопрос о численности войск с обеих сторон и участниках войны уже был предметом исследования. Эти вопросы, как и сама эпоха, изучены с разной степенью подробности. Между тем, в отечественной историографии ситуация совершенно противоположная. Участие в войне литовско-русских князей исследователи рассматривают кратко. Этот шаг объясняется отсутствием отдельных просопрографических исследований по данной теме. Поэтому неслучайно, что при написании историко-генеалогических и биографических комментариев о лицах, которые принимали участие в военной компании 1409–1411 гг., исследователи при издании Хроники Длугоша на латинском языке, в ее переводах на другие языки до сих пор ориентируются в основном на наблюдения С. М. Кучиньского. В настоящее время, в связи с археологическим изучением места битвы и находками новых документов, они подвергаются серьезной проверке.

При решении первого вопроса стоит заметить, что определение мобилизационного потенциала ВКЛ на рубеже XIV–XV вв., на наш взгляд, в данном случае большой роли не играет. По сути дела, он является вспомогательным показателем — ориентиром численности войск, которые могли быть в землях ВКЛ. Данная ситуация связана с тем, что в XIV–XV вв. правители страны практически никогда не могли использовать максимальное число имеющихся у них в наличии военных сил страны в борьбе против соседних государств. Из-за значительных размеров ВКЛ и наличия давних территориальных споров с соседями они были вынуждены привлекать для отражения внешней агрессии военные силы, находившиеся, прежде всего, непосредственно в районах проведения боевых действий. При этом Витовту также удавалось использовать отряды из тех регионов, которые находились в центре страны и где не существовала угроза внезапного нападения противника (напр., со стороны Орды). Как и в случае с Московским княжеством, почти всегда для ВКЛ была актуальна оборона своих южных границ от ордынских набегов. Кроме того, значительные силы в 1409–1411 гг., как и в более ранних войнах, остались в замках ВКЛ, расположенных на литовско-ливонской границе. Из-за частой военной угрозы на нескольких направлениях правителям страны в XIV–XV вв. редко приходилось отвлекать военные силы удельных княжеств Южной и тем более Юго-Восточной Руси для их использования в других регионах ВКЛ.

С 1408 г. на престоле в Орде находился хан Булат-Салтан. Он был ставленником темника Едигея. Вновь поставить под свой прямой контроль южные княжества и земли ВКЛ они уже не могли. «Великая замятня» 1360–1370-х гг. и поражение в борьбе с эмиром Тамерланом существенно подорвали военный потенциал Орды. Однако сил для совершения глубокого и разорительного набега на Левобережье или Правобережье Днепра у нее еще хватало. Это подтверждали события в Восточной Европе в конце лета – осенью 1399 г. в ВКЛ и в декабре 1408 – январе 1409 гг. в Северо-Восточной Руси.

Учитывая непростую ситуацию во внутреннем положении ВКЛ в 1407–1409 гг., вывод исследователей о том, что накануне Грюнвальдской битвы значительная часть войск ВКЛ продолжала охранять границы с Ливонским орденом и Ордой, вряд ли следует ставить под сомнение.

Понимая важность привлечения максимального количества войск для борьбы с Орденом, Витовт был вынужден на время отказаться от своих замыслов в Восточной Европе. С этой целью он прекратил военные действия и заключил мирные договоры с государствами, границы которых соприкасались с ВКЛ на его северных и северо-восточных рубежах. В 1407 г. Витовт утвердил мир с Великим Новгородом, в 1408 г. — с Московским и Тверским княжествами, 7 июня 1409 г. — с бывшим ханом Орды Джелаль ад-Дином и Псковом, а 2 июня 1410 г. — с епископами Ливонии. До августа 1410 г. Витовт заключил перемирие с Ливонским орденом. Подписанные документы фиксировали мир между государствами, враждовавшими с ВКЛ буквально накануне «Великой войны».

Для определения общего состава и численности войск ВКЛ, принявших участие в битве, а также для установления в нем доли литовских, жемайтских и русских ратников важно понять, кто именно из князей ими руководил на месте сражения, какой численностью были их дружины и служилые дворы. Это — наиболее сложная задача. Ведь численность ратей князей могла зависеть не только от мобилизационных возможностей их уделов, но и определяться статусом и материальным положением, которое они имели в ВКЛ.

Сигизмунд, младший брат Витовта, принимал участие в военной компании против Ордена с самого ее начала. Он был хорошо знаком с крестоносцами. В 1390–1398 гг. Сигизмунд находился в Пруссии как заложник. Витовт использовал политическую фигуру младшего брата для расширения своей власти в ВКЛ. С этой целью в период Виленско-Радомской унии (18 января 1401 г.) Витовт добился от короля, чтобы он передал в распоряжение Сигизмунда вымороченные части Новгородка Литовского. При этом в удел Сигизмунда отошли тянувшие к Новгородку четыре двора — Верхнее и Нижнее Асташино, Сенно и Райче, а также находившиеся в Посожье замок («castro») Гомель, волости Речица, Чичерск и Вода. Кроме того, Витовту удалось добиться, чтобы в пользу его брата перешел двор в Гераненах, ранее принадлежавший умершему луцкому вел. кн. Любарту. В 1407 г. владения Сигизмунда на Руси расширились за счет стародубского кн. Александра Патрикеевича. Витовт взял под арест мятежного князя, не желавшего воевать с Московским княжеством, а его удел передал своему брату. Очевидно, решение кн. Александра Патрикеевича отражало позицию местной знати. В июле 1408 г., по крайней мере, определенная часть стародубских бояр поддержала мятеж Свидригайло. Вместе с ним они отъехали на службу в Москву. Очевидно, что за время отсутствия Свидригайло в ВКЛ Сигизмунду удалось укрепиться в Стародубском княжестве и добиться признания здесь своей власти. Стародубская хоругвь участвовала в Грюнвальдской битве. В конце лета 1410 г., после отъезда Витовта, его брат возглавил в Пруссии войска ВКЛ.

Одними из первых погибших военноначальников стали сломавшие в волчьих ямах ноги пан Ян Сокол и кн. Иван Жедевид. По данным «Хроники Быховца», «Евреиновской летописи» и «Хроники Литовской и Жмойтской», имеющих ряд поздних и порой весьма недостоверных генеалогических вставок, погибший Иван Жедевид был вторым сыном Ольгерда от его первого брака. При этом «Иван Зедевит… мел всю з уделу землю Подолскую». Данное сообщение источников не имеет опоры в более ранних документах прошлого. Вызывает сомнение и предлагаемая степень родства этого князя. Первой женой Ольгерда «Хроника Быховца» называет Ульяну, «дочку князя витебского», а второй — Марию, «князя тверского дочку». Происхождение его жен определено верно, а вот их имена перепутаны. В «Евреиновской летописи» такой путаницы нет, но первую жену князя ошибочно назвали Анной, а вторую записали как «Уляну Юрьевну». Тем не менее, с этой информацией, несмотря на ее критическую оценку Ю. Вольфом, частично согласился ряд исследователей. Так, например, вслед за Ю. Пузыной, С. М. Кучиньский первоначально считал, что Иван Жедевид — сын подольского кн. Федора Кориатовича. Поэтому он полагал, что Иван Жедевид командовал хоругвями из Подолья. Однако данное тождество лиц противоречит отношениям Витовта с Федором Кориатовичем, которые были откровенно враждебны. Очевидно, почувствовав со временем уязвимость своего предположения, С. М. Кучиньский был вынужден его изменить. Не отказываясь от подольской версии, исследователь решил, что Иван Жедевид был не внуком, а сыном новогрудского вел. кн. Михаила Кориата. Такой вывод не противоречит реалиям конца XIV в. Действительно, в данное время ряд младших Кориатовичей признали над собой власть Витовта. Они участвовали в его неудачной битве с ордынцами 12 августа 1399 г. на берегу р. Ворскла, где почти все они и погибли.

Анализ имеющихся документов показывает, что пока нет серьезных оснований связывать Ивана Жедевида с Подольем. Единственное косвенное известие об этом имеют такие поздние источники, как «Хроника Быховца» и др., а этого явно недостаточно. Иван Жедевид не упоминается в большинстве летописей, а главное — в актах, связанных с деятельностью Кориатовичей.

Тем не менее, сомневаться в достоверности самого существования Ивана Жедевида нет оснований. Я. Тенговский обратил внимание на один из пергаменных документов на кириллице. В нем Иван Жедевид, совершенно не связанный с Кориатовичами и Подольем, упоминается вместе с Федором Весной. Последний, как известно, был членом рады ВКЛ и сокольничим Владислава II Ягайло, а до исполнения этой должности был поручителем перед вел. кн. Скиргайло за Гридку Константиновича. По приказу короля, Федор Весна стал наместником в Витебске после смерти вел. кнг. Ульяны. Он управлял им вплоть до своей гибели. Деятельность в Витебске Федора Весны относится к весьма короткому периоду времени. Очевидно, исходя из этого, Я. Тенговский отнес время составления данного акта к 1392–1393 гг.

Между тем время наместничества Федора Весны можно уточнить. Ульяна умерла в Киеве весной 1392 г. Следовательно, наместничество Федора Весны продолжалось с весны по осень 1392 г. Однако для датировки акта оно не имеет отношения. Во-первых, в данном документе Федор Весна не фигурирует ни в должности сокольника, ни как наместник Витебска. Во-вторых, Я. Тенговский оставил без внимания деятельность других литовско-русских князей, упоминающихся в документе. Прежде всего речь идет об Ольгимонте Гольшанском и Иване Городецком. Анализ их деятельности показывает, что после событий 1371–1388 гг. в источниках они не упоминаются. Учитывая тот факт, что среди поручителей за Ивана Жедевида был краковский кустош Ян Бутовтович, племянник Витовта, занимавший эту должность с 1389 г., логично предположить, что этот акт относится к 1389–1390 гг.

Семен Лугвень был опытным полководцем. С начала 80-х гг. XIV в. он участвовал в войнах, включая полевые сражения, из которых всегда выходил победителем. Благодаря этому князь снискал славу удачливого воина за пределами ВКЛ. После гибели 4 октября 1390 г. при обороне Вильно своего брата Казимира Коригайло Семен Лугвень стал сюзереном Мстиславского княжества. В его состав входили Мстиславль, Мглин, Могилев, Тетерин, Княжичи, Кричев, Дроков и ряд волостей. Очевидно, что воины из этих городов составляли основу рати Семена Лугвеня. Предположение С. М. Кучиньского, что во время боя князь также возглавлял хоругвь, составленную из добровольцев, пришедших из Великого Новгорода, сомнительно. Данная точка зрения не подтверждается данными каких-либо источников.

Некоторые исследователи считают, что еще перед битвой Семен Лугвень принял командование над всеми смоленскими хоругвями. Благодаря его полководческому таланту, «они геройски выдержали натиск устремившихся в наступление рыцарей и прикрыли фланг польского войска». Однако для такого вывода надежных сведений в источниках нет. Впрочем, это не может быть поводом, чтобы занижать роль Семена Лугвеня в сражении.

По-видимому, после Грюнвальдской битвы, подобно Сигизмунду, Семен Лугвень остался в Пруссии и принял участие в осаде Мариенбурга и других боевых действиях. Очевидно, в осадах он не преуспел. В отличие от Витовта, его имя не упоминается в числе тех лиц, кто получал в держание от короля прусские замки. Косвенно об участии Семена Лугвеня в «Великой войне» свидетельствует его упоминание в числе главных лиц ВКЛ, от имени которых в Торуни 1 февраля 1411 г. с Орденом был заключен мир.

Одним из дискуссионных вопросов в определении лиц командного состава с польско-литовской стороны остается фигура племянника Владислава II Ягайло кн. Федора. В отличие от случая с Сигизмундом Корибутовичем, Длугош не указывает имени его отца. Поскольку он не называет Сигизмунда и Федора родными братьями, то нет оснований видеть в последнем Федора Корибутовича. По мнению С. М. Кучиньского и Я. Тенговского, Федора следует отождествлять с Федором Любартовичем. Однако такая версия противоречит сведениям Длугоша, на которые ссылаются исследователи. Правитель Жидачева (с 1400 г.) был двоюродным братом, а не племянником короля. В случае участия Федора Любартовича в «Великой войне» его имя должно было быть включено в текст Торуньского мира. Однако в нем оно отсутствует.

Ю. К. Бегунов, наоборот, видит в Федоре острожского кн. Федора Даниловича. Следует признать, что это отождествление лиц также выглядит неудачным. Ф. Д. Острожский не был связан генеалогическими узами родства с королем. Это касается и мужской, и женской линий. На первый взгляд, стоит признать, что направление поиска, заданного Ю. К. Бегуновым в сторону служилых князей ВКЛ, выглядит более разумным. Однако если учитывать степень родства, отмеченную Длугошем, то ни один из литовских князей с именем Федор не подходит на роль племянника короля. В этом случае следует рассмотреть кандидатуры русских князей из числа тех лиц, матери которых были дочерьми Ольгерда. Среди правителей Верховских земель в статус служилых на рубеже XIV–XV вв. перешли князья из уделов Карачевского княжества. Среди них наиболее вероятной представляется фигура Федора Святославича, сына кнг. Феодоры Ольгердовны.

Еще одним из князей в окружении короля был старший сын новгород-северского кн. Дмитрия Корибута — Сигизмунд Корибутович. Его отец был женат на Анастасии, дочери рязанского вел. кн. Олега Ивановича. 14 ноября 1393 г. он поручился перед Витовтом за своего зятя. Заступничество влиятельного родственника спасло Дмитрия Корибута от неприятностей. Однако он потерял свои основные владения, находившиеся в разных частях ВКЛ. Поэтому Корибутовичи связали свою судьбу не с Литовским, а с Польским двором. Пользуясь покровительством короля, Сигизмунд вошел в состав его ближайших советников. Сближение Сигизмунда, Федора и Ивана Корибутовичей с Витовтом произошло через много лет после «Великой войны», когда стала актуальной борьба за Чешскую корону. Участвуя в 1410 г. в сражении, Сигизмунд командовал 51-й хоругвью. Поскольку он находился на службе у короля, то в данное время не был владетельным князем. Поэтому имя Сигизмунда Корибутовича не включено в акт Торуньского мира.

Среди командующих войск ВКЛ в 1410 г. был и кн. Юрий. Очевидно, что в сражении он координировал действия одной или нескольких хоругвей ВКЛ. О его происхождении Длугош ничего не пишет. По-видимому, в армии Витовта он имел статус служилого, а не удельного князя. Данный вывод косвенно подтверждает два наблюдения. Во-первых, Длугош старался подробно писать о представителях династии Гедиминовичей, отмечая при этом степень их родства с королем. Однако при упоминании Юрия Длугош этого не сделал. Очевидно, что князь либо не был Гедиминовичем, либо он находился с королем в дальней степени родства. Во-вторых, имя Юрия отсутствует в акте Торуньского мира.

Данные наблюдения заставляют искать Юрия в ближайшем окружении Витовта. Среди них наиболее известны — заславский кн. Юрий Михайлович, сын Семена Лугвеня — Юрий Мстиславский и пинский кн. Юрий Нос.

Среди этих лиц наименее вероятно участие в войне Юрия Михайловича, внука бывшего вел. кн. Ивана Явнута Гедиминовича. Если учесть его статус в ВКЛ, то становится понятно, что в случае участия князя в сражении он должен был быть отмечен в источниках. Однако ни Длугош, ни акт Торуньского мира, ни какие-либо другие источники о его участии в «Великой войне» прямо не говорят. При этом следует отметить, что в источниках вообще нет сведений об участии в войне Минской или Заславской хоругви. Более того, в них нет ни одного достоверного сведения о Юрии Михайловиче как участнике какой-либо военной компании ВКЛ. О его биографии достоверно также известно совсем немного. 24 февраля 1401 г. в Троках вместе со своим братом Андреем он дал клятву в верности королю. В данной ими на имя Владислава II Ягайло грамоте князья обещали, что после смерти Витовта они не будут себе искать иного государя, кроме короля. При этом 22 марта 1433 г. в Витебске вместе с Юрием Семеновичем кн. Андрей Михайлович официально поддержал Свидригайло в его борьбе против Сигизмунда Кейстутовича за обладание ВКЛ и подписал обращение к Базельскому Собору. Однако вскоре Андрей Михайлович перешел на сторону захватившего престол в Вильно брата Витовта, за что летом 1433 г. столица его удела была сожжена войсками Свидригайло, а ее жители уведены в плен. Некоторые исследователи приписывают братьям Юрию и Андрею Михайловичам биографические данные, относящиеся к их полным тезкам, имевшим владения в Верховских княжествах. Однако тождество этих лиц не представляется доказанным.

Определенные сомнения у исследователей есть и в отношении участия в войне 1410 г. кн. Юрия Семеновича. Если принять во внимание, что он мог быть от первого брака Семена Лугвеня и Марии, дочери московского вел. кн. Дмитрия Донского, то время рождения Юрия следует относить к периоду между мартом 1395 и маем 1399 г. В этом случае, будучи 12–15-летним юношей в 1410 г., он мог теоретически принимать участие в войне. Так считают некоторые исследователи. Однако риск гибели в бою одновременно двух представителей рода мстиславских князей косвенно указывает на то, что такое отождествление лиц выглядит неоправданным. Кроме того, стоит обратить внимание на политическую правоспособность князя. Она наступила достаточно поздно. Впервые сын Семена Лугвеня выступает как самостоятельная фигура в документах ВКЛ довольно поздно. Лишь в 1422 г. Юрий был участником Мельницкого мира с властями Ордена. Поэтому вслед за С. М. Кучиньским следует признать, что Ю. С. Мстиславский был рожден не в первом, а во втором браке Семена Лугвеня. Будучи малолетним, он не мог принимать какое-либо участие в войне.

Еще одним претендентом на роль участника битвы мог быть служилый кн. Юрий Нос. Согласно весьма смутному известию «Хроники Быховца», ок. 1410 г. он был литовским служилым князем в Пскове. Юрий Нос был прислан в город от имени Витовта. Однако достоверность этого известия в историографии ставится под сомнение. Не отрицая известное по источникам участие Пинской хоругви в Грюнвальдской битве, заметим, что связь литовско-русских князей с фамильным прозвищем Нос с Пинском достаточно гипотетична. Поэтому стоит констатировать, что нет надежных источников, которые могли бы подтвердить участие Юрия Носа в войне.

В связи с этим стоит рассмотреть кандидатуры русских князей из числа лиц, чьи матери были дочерьми Ольгерда. Среди правителей Верховских земель в статусе служилых на рубеже XIV–XV вв. были князья из уделов Карачевского княжества. Наиболее вероятной из них представляется кандидатура Юрия Мосальского, сына карачевского кн. Святослава Титовича. Положение его рода в начале XV в. при Виленском дворе было устойчивым. В 1418 г. Витовт женился на Ульяне Гольшанской, вдове Ивана Карачевского.

Среди сторонников Витовта в ВКЛ были князья Друцкие. Заметную роль в их семье играли сыновья кн. Василия Михайловича — Лев и Андрей. В начале 1390 г. Витовт, выехав из Гродно в Пруссию, оставил у крестоносцев несколько заложников. Среди них были не только его жена, дочь, сестра, но и брат Сигизмунд и племянник Конрад. Переговоры об этом со стороны Витовта предварительно вели два князя — Иван и Андрей. В первом из них легко угадывается И. О. Гольшанский. Во втором из послов можно видеть как А. В. Друцкого, так и его родственника — А. М. Одинцевича, на дочери которого был женат Сигизмунд Кейстутович.

В начале XV в. старшая ветвь рода далее бездетных сыновей А. В. Друцкого, унаследовавших его владения в 1399 г., не пошла. Они умерли молодыми еще до 19 апреля 1411 г. Витовт передал Виленскому капитулу часть их вымороченных владений: одну половину имения Блужа на р. Свислоч в вместе с данью, другая половина владения осталась принадлежать соседу Друцких и свидетелю предыдущего акта — Ламберту Румбольду Волимунтовичу. Этот видный литовский боярин и его братья входили в окружение Витовта. Румбольд стал одним из самых активных участников вооруженного восстания против Ордена в Жемайтии (1409 г.), Грюнвальдской битве и «Великой войне». После освобождения Жемайтии он был назначен ее наместником. В связи с указанными выше фактами логично предположить, что Друцкие — соседи Румбольда, умершие до 1411 г. — также могли быть участниками «Великой войны». Данную версию косвенно подтверждает тот факт, что в битве принимали участие хоругви не только литовских земель, но и из Смоленска, Полоцка, Витебска и других русских городов ВКЛ. В их составе должны были воевать Друцкие. Очевидно, что дети А. В. Друцкого могли погибнуть во время таких событий как Грюнвальдская битва или осада Мариенбурга.

1 февраля 1411 г. в акте Торуньского мира со стороны победителей был отмечен Семен Ямонтович. Он происходил из знатного литовского рода. Его отцом был сподвижник Витовта — кн. Иван Ямонт Тулунтович. После его гибели 12 августа 1399 г. на р. Ворскле Семен Ямонтович почти сразу получил высокое место в раде. Уже 18 января 1401 г. в Вильно князь участвовал в утверждении договора между Владиславом II Ягайло и Витовтом. В 1409–1411 гг. среди лиц, служивших при дворе кн. Семена, учитывая связи и владения его семьи, могли быть воины из Клецка. Они могли входить в состав Пинской хоругви. В 1411 г. князь упоминается как «Syenconis filii Jamunth litwanie ducum». Позднее в источниках Семен не упоминается.

Кузь А. И. Итальянская торговля оружием в Северном Причерноморье в ХIV–ХVI вв. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 154–157.

А. И. Кузь

Итальянская торговля оружием в Северном Причерноморье в ХIVХVI вв.

Итальянская торговля в городах Северного Причерноморья в период позднего Средневековья исследована во многих аспектах. Как отечественная, так и зарубежная историография в последнее время достигла значительных успехов в деле изучения и введения в научное обращение малоизвестных источников итальянского делопроизводства. Однако никто не выделял особую роль этого региона в распространении новых видов оружия и военных технологических новинок. Это объясняется отсутствием более или менее достоверных источников относительно этого вопроса. Однако мы попробуем дать общий обзор проблемы итальянской торговли оружием в этом регионе.

В XIV–XV вв. черноморская торговля оказалась в руках генуэзского и венецианского купечества, которое постепенно вытеснило византийских греков из этого региона. Северное Причерноморье оказалось полностью под сферой влияния генуэзцев, которые в Крыму создали полуавтономную Генуэзскую Газарию с центром в Каффе. Через эти земли проходили основные торговые маршруты и осуществлялась посредническая торговля, в том числе и оружием.

В XIV в. наиболее распространенным предметом торговли было холодное оружие. Косвенным подтверждением этого может служить то, что уже в «Задонщине», которая возникла в конце XIV в., содержится интересное описание оружия русских и татарских воинов, что принимали участие в Куликовской битве, среди которого значились и «копия фрязские». Фрягами на Руси называли итальянцев, которые торговали с русскими землями или проживали здесь. Чаще всего это были венецианцы и генуэзцы. Не исключено, что холодное оружие могло быть местного производства, однако сделанное по итальянской технологии. Однако в этом источнике есть сведения о пребывании в лагере Дмитрия Донского гостей-сурожан, что торговали с итальянскими колониями Крыма.

Еще одним подтверждением того, что генуэзцы торговали клинковым оружием, являются находки кинжалов и мечей итальянского стиля в средневековых погребениях Северного Кавказа. По мнению крупнейшего исследователя оружия Э. Э. Ленца, некоторые типы кавказского оружия позаимствованы из итальянских клинков, впервые вышедших из оружейных мастерских Генуи и имевших почетную известность.

В вышеупомянутых случаях можно со всей достоверностью утверждать, что источником распространения этого оружия были генуэзские колонии Крыма и Северного Кавказа. Говорить об объемах поставок оружия в эти районы тяжело. Как и в наше время, средневековая торговля оружием носила как официальный характер, так и не официальный (контрабандный). Причем последний имел намного большие объемы и не фиксировался в документах. Это предопределяет сложность в поиске письменных источников. В собственно итальянских источниках очень редко встречаются сведения о торговле оружием. Наверное, поставки носили незначительный характер и не были массовым явлением.

Следует остановиться и на возможных центрах производства этого оружия. Прежде всего, это Генуя и Венеция. Экспортным товаром из Лигурии часто служили известные генуэзские арбалеты, миланские доспехи и изысканные кинжалы. Жесткого контроля над военными мастерскими со стороны республики не было, что в свою очередь облегчало вывоз товара без ограничений на экспорт. Несколько другой была ситуация в Венеции. Из документов, которые характеризовали отношения Венеции и славянских стран в ХІІІ и ХІV вв., видно, что в 1336, 1342, 1347, 1348 гг. Венеция давала лицензии на вывоз оружия в эти страны. Через немецкий торговый двор в Венеции значительные партии такого товара поступали и в европейские страны. Однако продажа стратегического вооружения находилась под правительственным контролем: мастер цеха арбалетчиков, например, не мог продать больше двух арбалетов без разрешения правительственной коллегии, которая координировала деятельность цехов. Определенный нелегальный вывоз мог осуществляться за счет капитанов и арматоров торговых кораблей, которые, как правило, были тоже вооруженными.

Однако оружие могло изготовляться и в Византии. В течение ХІV в. Константинополь и Пэра превратились на милитаризованные центры, которые изготовляли и экспортировали оружие. Никифор Григора, описывая Перу, называл ее «замечательной военной мастерской». В то же время из 129 ремесленных профессий поздней Византии 19 (14,7 %) связаны с военным производством. Это производители булав, оружейники, изготовители кинжалов и мечей, стрел, лучники, сапожники, шлемники, алебардщики, копейщики и др.

Города Крыма не выступали в роли основных экспортеров оружия, хотя имели свое производство. Каффа в конце ХІV в. владела своими оружейными мастерскими, в том числе по изготовлению бомбард — первых образцов огнестрельного оружия. Наглядным является тот факт, что уже на начало ХV в. огнестрельная артиллерия вытесняет холодное оружие среди товаров, которые идут на экспорт. Дороговизна нового вида оружия и его относительная эффективность делает эту торговлю чрезвычайно прибыльной. Бомбарды делали в Генуе (вооружались корабли) и на Хиосе. Попытки изготовления пушки осуществляла коммуна Каффы. Возможно, эти орудия шли на экспорт. Основными заказчиками огнестрельного оружия были Московия, Польша, Молдавия и т. д.

Торговые отношения Москвы и Каффы были настолько близкими, что некоторые итальянские купцы занимали важное место в экономической и политической жизни великокняжеской столицы. По нашему мнению, появление огнестрельного оружия в Москве на 70–80-е гг. ХІV в. стало следствием активной торговли генуэзских купцов. Этот факт подтверждается и тем, что в более поздний период выходцы из Италии занимали ключевые должности в артиллерийском и фортификационном деле Москвы.

Существовало три основных торговых пути, через которые осуществлялась поставка военных технологических новинок. Первый проходил по маршруту Каффа—Белгород (Монкастро)—Яссы—Сучава—Серет—Черновцы—Снятын—Коломыя—Галич—Львов (в Молдавию и Польшу). Не менее важным было направление Каффа—Львов, через Каменец-Подольский и Теребовль. Московское направление торговли проходило через Тану (по течению р. Дон), Коломну, Рязань и дальше на Москву. Как правило, итальянцы перепродавали оружие другим торговцам (армянам, евреям), а те в свою очередь доставляли ее к месту назначения.

В некоторой мере подтверждают наши предположения о вышеупомянутых направлениях торговли оружием находки арсеналов средневековых бомбард (итальянского происхождения?) в нижнем течении Днепра и на северном побережье Черного моря, которые датируются концом ХІV – нач. ХVІ вв. Эти склады огнестрельного оружия размещались на одном из торговых путей на Львов, кроме того, вблизи, по данным портоланов, существовала итальянская торговая фактория.

Во второй половине ХV в. итальянская торговля оружием и стратегическими военными материалами меняет свой вектор направления. В этот процесс активно втягивается молодое Османское государство, которое постепенно превращает Черное море в свое внутреннее озеро. С падением итальянских колоний в Северном Причерноморье полной ликвидации торговли не произошло. Итальянские морские республики и в дальнейшем продолжали вести торговлю с данным регионом. В основном это делала Генуя, помогая османам бороться со своим основным конкурентом — Венецией. Приоритетной стала постоянная торговля стратегическими материалами, которые шли на изготовление холодного оружия, пушек и т. п. Генуэзцы вели посредническую торговлю разными металлами, в частности — медью, железом, оловом.

К сожалению, скудность письменных источников не дает возможности рассмотреть детально все стороны этого вопроса. Однако можно утверждать, что объемы итальянской торговли оружием и боеприпасами в Северном Причерноморье были довольно значительными в XIV–XVI вв. Надеемся, что в дальнейшем новые исследования и работа в архивах помогут пролить свет на этот малоизвестный аспект средневековой коммерции.

Курбатов О. А. Шляхетские формирования Великого княжества Литовского царской службы в боевых действиях 1654–1667 гг. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 157161.

О. А. Курбатов

Шляхетские формирования Великого княжества Литовского царской службы

в боевых действиях 1654–1667 гг.

История создания, боевой путь и судьба подразделений шляхты великого княжества Литовского, находившихся на царской службе в период русско-польской войны 1654–1667 гг., до сих пор не получила комплексного освещения в историографии. Настоящий доклад представляет собой опыт обобщения результатов архивного исследования, проведенного в Российском государственном архиве древних актов по фондам Разрядного, Посольского, Иноземского и других приказов, с учетом новейших достижений отечественной и зарубежной историографии.

При анализе выявленной информации по личному составу «присяжных» хоругвей, их статусу, участию в боевых действиях и т. п. на первом этапе выявлены основные вехи, периоды истории данных подразделений. Если брать за основу политику царского правительства к «присяжной» шляхте и к населению Великого княжества Литовского в целом, вырисовывается следующая, довольно четкая картина.

1 период: 1654 – начало 1655 г. Образование в рядах московских войск первых воинских отрядов «присяжной» шляхты. Сложились три основных центра базирования данных отрядов: поветы по Западной Двине (Полоцк, Витебск, Дисна и др.), Смоленск с округой (Рославль и Белая) и Могилев, ставший пристанищем крупного отряда «белорусского полковника» К. Поклонского.

2 период: зима 1655 г. – весна 1656 г. Наступление войск гетмана Я. Радзивилла зимой 1655 г. имело следствием измену К. Поклонского и ряда других «присяжных». Это повлекло за собой принципиальный отказ от привлечения шляхты к участию во втором Государевом походе (1655 г.).

3 период: 1656–1658 гг. В условиях фактического раздела Польши шляхта начинает в массовом порядке возвращаться на свои земли, принимая царское подданство; параллельно на государеву службу переходят целые подразделения литовского войска. В знак демонстрации царских притязаний на Литву, с 1656 г. под знамена Алексея Михайловича на борьбу со шведами призывается вся «присяжная» шляхта, как восточных, так и западных областей ВКЛ. Но внутри Литвы ей приходится собственными силами защищаться от политики «показачивания» и насилия со стороны украинской старшины.

4 период: 1658–1660 гг. Открытое выступление против царской власти гетмана Выговского на Украине и полковника Нечая в Белоруссии поначалу массово поддержано «присяжной» шляхтой. Однако ее восстание не получило эффективной военной поддержки со стороны Украины и Польши и очень быстро было подавлено. Уже в 1659 г. «под государеву руку» возвращается большая часть литовских областей, а с ними — и боевые подразделения местной шляхты.

5 период: 1660–1667 гг. Ряд поражений от польско-литовских войск окончательно лишает Москву контроля над большей частью территории Литвы (1660–1661 гг.). Царь решительно отдает приоритет усилиям по удержанию Киева и Левобережной Украины. Полоцкая шляхта в 1662 г. переселяется вместе с семьями на Закамскую черту, где пылает Башкирское восстание. В русской армии на западном направлении остаются роты смоленской, бельской, рославской и невельской шляхты, которым уже четко отведены места в организационной структуре соответствующих военных округов (Смоленского и Новгородского разрядов). Наравне с московскими ратниками они служат во всех военных кампаниях вплоть до начала Великой Северной войны: в 1670-х гг. П. Гордон характеризует смоленскую шляхту как лучшую конницу русского войска.

Итак, хронология истории шляхетских подразделений вполне согласуется с общими тенденциями российской внешней политики 1650–60-х гг. Это наблюдение подтверждается и активностью царского руководства в сфере выдвижения разного рода военно-политических проектов. Назовем основные: гусарский полк из «служилой литвы» (1654 г.); проект соединения русских, украинских и белорусских войск под началом кн. Ю. И. Ромодановского в Могилеве (1655 г.); меры по набору гусарского полка в 2000 человек на западе Литвы (1656 г.); поддержка Жмудского восстания против шведов (1656 г.); попытка созыва «посполитого рушения» литовской шляхты против шведов и Ракоци (1657 г.) и, наконец, проект захвата Риги «присяжной» шляхтой и мещанами под видом польских войск (1657–1658 гг.). После измены шляхты в 1658 г. ее роль в политических расчетах царского правительства практически сходит «на нет»; начало создания нового «присяжного» полка Е. Горского на западе Литвы (1660 г.) следует отнести к личной инициативе этого давнего сторонника Москвы и русского воеводы кн. И. А. Хованского. За последние годы войны (1660–1667 гг.) заслуживает упоминания лишь попытка переманить на царскую службу наиболее активного литовского партизана, полковника Либика Кривого Сержанта (1664 г.). Зато верная шляхта включается в более широкий контекст московской политики: если в начале войны ссылка «на Низ» (в Поволжье и Сибирь) практиковалась для наиболее ненадежных элементов «присяжных» и для военнопленных, то в 1662 г. туда же направляется полк Гаславского как сильное подкрепление в разгар башкирского восстания.

Собственная военная активность «присяжной» шляхты на царской службе чаще всего сводилась к вопросам самообороны. В особенности это следует отнести к частям, служившим по типу «посполитого рушения» и местных «поветовых хоругвей». Таким образом, они лишь унаследовали под новыми знаменами прежнюю задачу, которая регулярно ставилась перед ними с начала украинского восстания (1648 г.): это относится и к таким значительным соединениям, какие были у полковников Я. Кунцеевича на западе Литвы и К. Поклонского в Могилеве.

Но у ряда хоругвей существовал другой, в определенной мере противоположный мотив и для перехода на царскую службу (и обратно), и для активной боевой деятельности. В условиях безвластия, установившегося в 1655 г., эти отряды были вынуждены сами решать вопросы своего обеспечения. Поскольку денег на регулярную выплату жалования не хватало ни у одной из воюющих сторон, разного рода «волонтерские» и «приватные» хоругви стремились к захвату «приставств» — определенных территорий, с населения которых могли взиматься натуральные продукты по установленным нормам (т. н. «стацея»). Московские воеводы отводили для этого королевские, магнатские и прочие шляхетские маетности, чьи хозяева отказались присягать царю — отводили на условном праве, наподобие русских поместий. Кроме того, при выступлении в поход царь обязательно выделял значительные суммы денег на жалование — пусть даже и деньгами военного времени («ефимками с признаком» и медными). Подобные условия службы для боеспособных частей являлись обязательными в сознании и волонтерских полковников, и предводителей местной шляхты; их четкое выполнение создавало дополнительный стимул принимать царское подданство. Некоторые хоругви и целые полки даже прорывались с боями к занятым русскими территориям (в конце 1655 – начале 1656 г.), не щадя при этом местное население, которое априори превращалось во «вражеское». И данная психология поведения не являлась чем-то новым для польско-литовского войска: самовольные «конфедерации» воинов, которые покидали неоплаченную службу и присваивали себе право «законно» обирать маетности «должников» (короля, гетмана и других сенаторов и дигнитариев), были настоящим бичом Речи Посполитой еще в 1600–1620 гг. Такие же явления вновь начались в польской армии в 1650-х гг., и рвение «присяжной» шляхты, которая громила в походе 1660 г. маетности «государевых изменников» на западе Литвы, мало отличалось от манер поведения «регулярного» литовского войска в той же местности.

Отметим также, что политическая позиция в 1654–1667 гг. шляхты основных центров «присяжных» подразделений имела свои глубокие исторические корни. Единства мотивов здесь не наблюдается — напротив, налицо глубокие отличия. В Полоцке, судя по всему, были издавна сильны позиции православных «диссидентов», и щедрая поддержка их царскими пожалованиями, вкупе с деятельностью православной кафедры, привела к тому, что полочане окончательно связали свою судьбу с Россией. Напротив, смоленская шляхта долгие годы существовала в атмосфере идейной конфронтации с Москвой, сплоченно выступая в защиту своих маетностей с 1611 по 1654 гг. Вынужденно оказавшись под строгим контролем царской администрации, смоляне продолжили эту традицию и сами превратились в настоящих «диссидентов» внутри царства, глухо протестуя против ущемления своих гражданских и религиозных прав. Подобные настроения не были секретом для царской администрации, но все же формально верная шляхта не подвергалась репрессиям — не в последнюю очередь благодаря своим военным доблестям. Наконец, позиция Могилева в этой войне определялась не настроениями шляхты, а политикой влиятельной городской верхушки. Решительный переход под царскую власть в 1654 г. и столь же резкий возврат на сторону польского короля в 1661 г. диктовались не только эмоциями, но и, в конечном итоге, довольно прагматичными соображениями экономического характера.

Осталось оценить результативность политики московской администрации по отношению к шляхте — разумеется, в плане ее ратной службы. Представляется уместным сравнение с аналогичными усилиями соперника России на территории Польши и Литвы — Шведского королевства. И здесь сравнение будет явно не в пользу последнего. В конечном итоге, шведам не удалось найти долговременной поддержки в среде шляхты и других слоев населения Речи Посполитой — в отличие от русских, которые создали на их основе ряд постоянных и, главное, боеспособных воинских подразделений. Главным преимуществом царских властей стала их продуманная политическая программа по отношению к населению ВКЛ в целом — четкая, прозрачная и последовательная, что позволило привлечь к ратной службе самые разнообразные в религиозном, социальном и военном плане сообщества. Шведы же в большей степени ориентировались на контакты с верхушкой Речи Посполитой и мало интересовались расстановкой реальных политических сил: местных союзов шляхты, воинских соединений, мещан, что и привело их к стремительному поражению.

Кюнг Э. Русская торговля лесом в Нарве в конце XVII в.// Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 161166.

Э. Кюнг

Русская торговля лесом в Нарве в конце XVII в.

Факторы, повлиявшие на нарвскую торговлю конца XVII в., и общая экономическо-политическая ситуация. В середине XVII в., а в большей степени — в последних десятилетиях века, из Нарвы сформировался важный центр транзитной торговли. На Нарву как торговый город повлияли несколько факторов: 1) выгодное расположение города вблизи водных путей, которые в свою очередь были связаны с системой водных путей северо-запада России, необходимых для привоза сырья (Росона, Луга и Плюсса, а также Чудское озеро); 2) экономическо-политические решения шведских властей (открытие Нарвы иностранным купцам, политика низких таможенных пошлин, привлечение на жительство в Нарву зажиточных иностранцев и т. п.) способствовали посредничеству в транзитной торговле между востоком и западом; 3) в последней четверти XVII в. в Нидерландах, Англии и странах южной Европы взрывоподобно возросла необходимость в товарах из России и Северной Европы.

Также следует учесть, что одних институциональных шагов со стороны Швеции и интереса западных европейцев к транзитной торговле с Нарвой и другими городами Финского залива было недостаточно. Во многом успешность шведской торговой политики зависила от желания русского царя и его окружения направить часть внешней торговли России наряду с Архангельском в Западную Европу и другим путем — через Балтийское море. В отношении последнего время от времени создавались различные преграды и ограничения.

Наряду с московской политикой, важным для шведских властей было и увеличение заинтересованности западных европейцев в нарвской торговле. Если заинтересованность купцов Любека в торговле с Россией через Нарву держалась на протяжении всего XVII в., то английские купцы проявили интерес к Нарве в начале 1660-х гг. Но самое серьезное влияние на рост интереса европейцев к Балтийскому морю оказали изменения торговой коньюктуры в Западной Европе. Эта тенденция проявилась особенно отчетливо в последних двух десятилетиях ХVII в. Когда в 1689 г. выступили Англия и Нидерланды как партнеры против Франции, эта война дала нейтральным государствам большое экономическое преимущество, т. к. Западная Европа нуждалась в товарах стран Балтийского моря. Прежде всего, существовала большая потребность в шведском (и шведских провинций) строительном корабельном материале, железных изделиях и зерне.

Был и другой аспект, который вынуждал нидерландцев искать подходящее сырье для строительства кораблей, прежде всего лес, в Швеции и в ее Прибалтийских провинцях. Это был разыгравшийся в 1680 г. политическо-экономический конфликт между Нидерландами и датским королем. Когда Нидерланды и Швеция заключили в 1679 и 1681 гг. договор о торговле и мореходстве и отношения этих стран улучшились, то взаимоотношения голландцев и датчан ухудшились. В 1683 г. в Дании установили враждебные по отношению к Голландии таможенные тарифы, и в 1685 г. в Норвегии подняли пошлины на вывоз лесных материалов. 1683–1688 гг. характеризуются в датско-голландских отношениях как период торговой войны. Голландцы отомстили датчанам остановкой экспорта норвежского дерева и других товаров. Датчане терпели некоторое время, но в 1688 г. признали установленные в 1683 г. тарифы недействительными. Отношения между двумя государствами окончательно нормализовались лишь к 1700 г. В те годы, когда Нидерланды байкотировали лесной, рыбный экспорт, а также экспорт дегтя и смолы из Норвегии, голландцы искали возможность купить эти продукты, прежде всего лес, в Швеции и ее провинциях, в том числе и в Нарве.

В связи с этим интерес западных европейцев к товарам Балтийского региона скачкообразно возрос в последних десятилетиях XVII в. За всеми описанными выше моментами экономического, политического и дипломатического развития необходимо увидеть и быстрое развитие экономической деятельности (в том числе и транзитной торговли), а также мануфактурного производства (лесопильни и кораблестроение) в Нарве во второй половине ХVII в.

Нарвская лесная торговля в конце XVII в. До 1660 г. нарвский лес вывозился редко. Экспортировались деготь, смола и поташ, которые, по-видимому, привозились из Ингерманландии. В 1670-х гг. в нарвский экспорт начинают поступать нераспиленный и распиленный лесной материал — доски, бревна, мачты, дверные и оконные рамы, кораблестроительные детали — и в конце десятилетия уже можно говорить о заметном вывозе дерева. Следующий за этим подъем экспорта товаров из дерева продолжался до Северной войны, которая полностью остановила его на пару десятков лет. Большая часть поступившего в Нарву леса приходила из России, и лишь его небольшая часть была из Ингерманландии. Лес перерабатывался на нарвских лесопильнях и экспортировался в основном в Амстердам. На втором месте была Англия. В другие места Западной Европы везли лес редко и в небольших количествах.

Исходя из важной позиции Амстердама при вывозе лесного материала, нарвские лесопромышленники и купцы старались приспособиться к требованиям местного рынка. В Амстердаме они находили себе агентов, которые на месте заботились о продаже товаров и информировали нарвитян о рыночной конъюктуре и ценах. Одним их известнейших нарвских торговцев лесом и собственником нескольких лесопилень и кораблестроительной верфи был Юрген Тундерфельдт. Его сохранившиеся товарные книги и корреспонденция говорят как о его деловых связях в Амстердаме, так и о связях в России. Основной территорией, где добывался лес, стал район Сомеро (Sommersche) на северо-западе России с центром Осьмино на берегу притока Луги. Тундерфельдт покупал балки приблизительно из 60-ти деревень на берегу Луги и ее притоков. Он заключал с местными помещиками и крестьянами договоры о лесопродаже, ему служили агенты, которые зимой выбирали деревья, поручали русским крестьянам их валить и сплавлять по р. Нарве. У самого Тундерфельдта на берегу одного рукава Луги была своя лесопильня. Также и другие купцы покупали лес в России, везли его на берег р. Нарвы к своим лесопильням и затем экпортировали в виде досок, бревен, мачт и др. в Западную Европу. В Нарве были и такие купцы, которые не имели лесопилен.

Влияние лесной торговли на развитие Нарвы. Торговля лесом оказала существенное влияние на экономическое развитие Нарвы. Растущий спрос способствовал возникновению деловых контактов у местного купечества, увеличивал их состоятельность и укрепил экономическую позицию в конкурентной борьбе. Нарвитяне, прежде сосредоточившись на пассивной посреднической деятельности, начали искать возможности для активной торговли, самостоятельно добывая из России сырье, перерабатывая его на местных лесопильнях и поставляя на запад. Для транспортировки обработанного на месте русского леса на запад нуждались в кораблях, предлагавшихся морскими государствами для перевозки грузов во время войн. Этих кораблей не хватало. Отсюда возникла необходимость обеспечивать себя своими кораблями для того, чтобы быстро отправлять товары в сторону запада. Поначалу их покупали, но по мере роста благосостояния начинается самостоятельное строительство кораблей, пригодных для мореплавания. Показателем благосостояния нарвитян в конце XVII в. была и активная строительная деятельность на городской территории.

Кяупене Ю. Дипломатические контакты Великого княжества Литовского и Священной Римской во время Ливонской войны (по докладам императорского посла Валентина Саурмана из Вильнюса в 1561–1562 гг.) // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 166167.

Ю. Кяупене

Дипломатические контакты Великого княжества Литовского

и Священной Римской во время Ливонской войны (по докладам императорского посла Валентина Саурмана из Вильнюса в 1561–1562 гг.)

С начала конфликта в Ливонии Вильнюсский двор короля Польского и великого князя Литовского Сигизмунда Августа стал местом, где проводились встречи, обсуждались сложные военно-политические вопросы, велись переговоры, принимались решения. За развитием событий в Ливонии пристально следила дипломатическая служба Священной Римской империи, заинтересованной как судьбой Ливонского ордена, так и положением дел в регионе Центральной и Восточной Европы в целом. Дипломаты императора Фердинанда І присутствовали на переговорах и при подписании договора от 14 сентября 1557 г. о новом статусе Ливонии. С начала военных действий России в Ливонии в 1558 г. император принимал активное дипломатическое участие.

Цель данного доклада — представить состояние политико-дипломатических отношений между Сигизмундом Августом, королем Польским и великим князем Литовским и императором Священной Римской империи Фердинандом І Габсбургом на фоне развития военного конфликта в Ливонии, показать широкий спектр вопросов, решения которых добивались обе стороны.

Доклад основан на материале 36 письменных сообщений Валентина Саурмана, который с января 1561 г. до июля 1562 г. исполнял обязанности императорского посла при дворе Сигизмунда Августа в Вильнюсе. Источник, хранящийся в архиве Haus-, Hof- und Staatsarchiv в Вене, опубликован в издании: Valentino Saurmano laiškai imperatoriui Ferdinandui I iš Žygimanto Augusto Vilniaus dvaro (1561–1562 m.). Sudarė Darius Antanavičius, Vilija Gerulaitienė, Jūratė Kiaupien, parengė Darius Antanavičius. Vilnius, 2009.

Лесмаитис Г. Историография военной истории ВКЛ за время первых двух бескоролевий (1572–1576 гг.) // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 167168.

Г. Лесмаитис

Историография военной истории ВКЛ за время первых двух бескоролевий

(1572–1576 гг.)

На первый взгляд, для военной истории ВКЛ выбранный период не очень важен. В нем мы не найдем ни больших сражений, ни походов, ни каких-либо реформ. Он — как бы затишье между I первым этапом Ливонской войны и Баторианской эпохой. В это время происходившие политические баталии тоже затмевают военные вопросы. Так же бледно выглядит и историография данного вопроса, если мы попробуем ее выделить как самостоятельную.

Чаще всего выбраное время в военной историографии вообще пропадает из круга обзора историков, когда периодизация первого этапа Ливонской войны заканчивается либо Люблинской унией, либо подписанием перемирия или смертью Жигимонта Аугуста. Следующий этап начинают с вокняжением Стефана Батория.

Военные вопросы этого времени мельком затрагиваются в работах, посвященных бескоролевьям. Но, как правило, военная история в этих исследованиях служит только объяснением одного, либо другого политического вопроса, и не является отдельным объектом исследования.

Некоторые детали военной истории можно найти в работах, посвященных отдельным персоналиям этого времени. Но, несмотря на ситуацию в историографии, нельзя сказать, что во временах первых двух бескоролевий военному историку нечего делать. Нам тогдашняя ситуация представляется крайне интересной. С одной стороны, недавняя Люблинская уния меняет военную организацию ВКЛ. С другой стороны, к концу 1572 г. умирают люди, игравшие главную роль в военных делах — великий кназь, великий гетман. Остается открытым вопрос о легитимности нового польного гетмана Крыштофа Радзивилла, пришедшего на это место после смерти Романа Сангушки.

С нашей точки зрения ситуация была крайне сложной, но так ли ее воспринимали современники? Какова была реакция на эти перемены и была ли она? Как функционировала военная организация ВКЛ в это время? Ответы на эти вопросы важны не только для истории этих нескольких лет, но для всего XVI века.

Лобин А. Н. К вопросу о политическом значении итогов битвы под Оршей 1514 г.// Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 168172.

А. Н. Лобин

К вопросу о политическом значении итогов битвы под Оршей 1514 г.

Грюнвальд 1410 г. и Орша 1514 г. занимают особое место в истории Великого княжества Литовского (ВКЛ). В историографической традиции главная битва «Великой войны» 1409–1411 гг. ознаменовала собой закат Тевтонского ордена, а «Великая битва» 1514 г. — срыв крупных наступательных операций России в борьбе с ВКЛ. Но если Грюнвальдская битва имеет достаточно широкую историографию, то сражение под Оршей изучено недостаточно. Причин тому несколько. Во многом это было связано с господством в определенный период политической конъюнктуры. Зависимость от идеологических установок непосредственно влияла на изучение истории внешней политики начала XVI в.

Какие реальные политические последствия повлекло за собой поражение русских воевод на Оршанском поле 8 сентября 1514 г.? Как оценивали результаты битвы победители и проигравшие, а также враги и союзники той или иной стороны? Каким образом сражение повлияло на военный потенциал и развитие наступательных действий России? Ответы на эти вопросы в разные времена историки давали по-разному. Большинство исследователей в своих трудах, по сути, повторяли традиционную версию событий, изложенную в нарративных источниках. Разбираясь в перипетиях «оршанского триумфа» исследователь сталкивается с интерпретациями и трактовками результатов сражения, озвученными современниками и подхваченными потомками. Во многом феномен «битвы европейского значения» 1514 г. сложился в результате взаимодействия пропаганды, фольклора, искусства, популярной и научной литературы.

В историческом контексте, выражаясь словами В. О. Ключевского, важно различать действительность от того, в каком виде событие запечатлелось в памяти потомства. Также необходимо разграничивать реальные военно-политические результаты битвы от последствий пропагандистской кампании. Часто победители выдавали желаемое за действительное с целью возвеличить победу и показать ее грандиозность. Проигравшая сторона наоборот, свое поражение либо замалчивала, либо упоминала лаконично и мимолетно. Все эти факторы необходимо учитывать при исследовании военно-политического значения той или иной битвы.

В первую очередь следует обратить внимание на то, какие последствия битвы видели или желали видеть ее современники. В бумагах венецианского сенатора Марино Сануто (1466–1535, «I diarii di Marino Sanuto») и секретаря королевы Боны Станислава Гурского (ок. 1497–1572, «Acta Tomiciana»), собравших большое количество дипломатической корреспонденции, сохранились копии писем Сигизмунда Старого, его послов и папских легатов, датированные сентябрем–октябрем 1514 г. Тексты «эпистолов» наглядно показывают трактовку итогов сражения современниками.

Самое ранее известие венгерскому королю Владиславу о битве «на Борисфене» датируется 12 сентября 1514 г. Написано оно в лагере под Борисовом (I diarii di Marino Sanuto. T. XIX. Venezia, 1887. P. 176, 180, 252–254). В нем кратко излагались обстоятельства и результаты сражения: говорилось о форсировании Березины, о первых стычках 28 августа и сражении «у Борисфена». Впервые озвучены и потери противника: из 80 000 врагов 30 000 убито в сражении; 8 главных воевод и предводителей (vayvodse et consiliarij), 37 князей, баронов и 1500 дворян попало в неволю. Под впечатлением разгрома «московитов» под власть короля вновь перешла Дубровна (Dubrovno) и в ближайшее время (т. е. в сентябре) ожидалось освобождение других городов (имеются в виду Мстиславль, Кричев и Смоленск). Тогда еще Сигизмунд не терял надежду отвоевать по горячим следам Смоленск. Победа в битве раскрывала перед Сигизмундом далеко идущие планы, в коих можно было усмотреть даже диктовку условий перемирия побежденному врагу.

Из Венгрии письмом, датированным 24 сентября (в Венецию оно пришло 23 октября: в реестр письмо занесено с пометкой «от нашего служащего из Буды»), доктор Антонио Суриани сообщал, по сути, те же сведения, что в битве 8 сентября «80 тысяч московитов были разбиты поляками (sic!), до 30 тысяч московитов убиты, а живыми взяты в плен 1500, в том числе военачальники и сатрапы» (Ibid. P. 158, 180).

Чуть ранее, 18 сентября, было составлено послание папе римскому Леону X-му, в котором также были перечислены потери врага, но число пленных дворян указанно еще больше: 2000 человек. Подобные послания с известиями о грандиозной победе получили епископ Ян Конарский и кардинал Джулио Медичи (Acta Tomiciana. T. III. 1514–1515. Poznaniae. 1853. № CCXXX-CCXXXII. Р. 181–187. Далее — AT). Впоследствии — к 1520-м гг. — цифры потерь «московитов» выросли до 40 000 (Decius I. L. De Sigismundi regis temporibus liber III. Cracoviae, 1521. P. XCI).

Попутно в послании архиепископу Яну Ласскому 25 сентября король писал, что якобы видел «простертые на 8 римских миль горы трупов врагов, там на месте битвы лежало более шестнадцати тысяч» (АТ. T. III. № CCXXXIV. Р. 184–185).

К этому времени канцелярия еще не была последовательна, она еще не определилась с окончательным «подсчетом» потерь противника, хотя поспешила распространить первые официальные известия, иногда даже отличающиеся друг от друга, которые позже лягут в основу разных публицистических сочинений.

После того как под Смоленском претерпела неудачу авантюра кн. К. И. Острожского, из текстов «эпистолов» исчезают стремления отвоевать крепость «в ближайшее время». Зато в целой серии «летучих листков» и брошюр, изданных в краковских и римских типографиях в 1515 г., появились сообщения о том, какая жуткая опасность угрожала христианам от «нашествия схизматиков», не будь на поле воинов короля (См. подр.: Граля И. Мотивы «оршанского триумфа» в ягеллонской пропаганде // Проблемы отечественной истории и культуры периода феодализма: Чтения памяти В. Б. Кобрина. M., 1992. С. 46–50). Вообще, слухи о намерении Василия III с огромной армией «завоевать герцогство Литовское и всю корону Польскую» были распространены еще в 1513 г., во время второго похода на Смоленск (Рябинин И. С. Новое известие о Литве и московитах: К истории второй осады Смоленска в 1513 г. // ЧОИДР. 1906. Кн. III. Смесь. С. 5). После Оршанской битвы они вновь появились в победных реляциях 1515 г. для того, чтобы усилить пропагандистский эффект от победы в «Великой битве».

Итак, главным военно-политическим результатом сражения у Орши современники битвы и хронисты XVI в. считали защиту Литвы и Польши от нашествия полчищ московитов. Этот искусственный конструкт в рамках оценочной системы был призван подчеркнуть важные последствия «битвы у Борисфена». Исследование источников с русской стороны позволяет утверждать: никакой угрозы независимости этих стран не было, поскольку ни малочисленный отряд М. И. Булгакова-Голицы, отправленный к приграничным районам Орши и Друцка, ни рать И. А. Челядина, пришедшая для защиты смоленского направления, не угрожали независимости ВКЛ. Перед русскими корпусами общей численностью до 10–12 тыс. всадников стояла вполне определенная задача — собраться в одном месте и «стояти на Непре» по «литовским вестям», ожидая прихода польско-литовского войска (Лобин А. Н. К вопросу о численности вооруженных сил Российского государства в XVI в. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana = Петербургские славянские и балканские исследования. 2009. № 1–2. С. 60–67).

Тем не менее, битва под Оршей отразилась в памяти современников и потомков как «Великая битва» — уже к началу 1520-х гг. так ее именовали не только многочисленные панегирические сочинения, но и вполне официальные документы литовской Метрики.

Пропаганда, в конечном итоге, имела в какой-то мере и противоположный результат. Фигурировавшие в реляциях «тьмочисленные» силы «московитов», победное завершение ими войны 1512–1522 гг., несмотря на жестокое поражение 8 сентября 1514 г., — все это способствовало формированию у европейцев гипертрофированных представлений о военной мощи Московии (Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений конца XV – первой половины XVI вв. М., 1980. С. 127; Лобин А. Н. К вопросу о численности… С. 45–78). Интересно отметить двойственность позиции короля. Казалось бы, триумф Оршанской битвы открывал перед ним перспективы окончательного разгрома опасного соседа. 18 ноября король спешил обнадежить крымского хана Менгли-Гирея обещаниями «в землю неприятеля нашого тягнути, шкоды чинити и обиды нашое мстити». Но почти одновременно (19 ноября) Сигизмунд просил венгерского короля Владислава о помощи в примирении с сильным соперником (Кашпровский Е. И. Борьба Василия III Ивановича с Сигизмундом I из-за обладания Смоленском (1507–1522) // Сборник историко-филологического общества при институте кн. Безбородко. Нежин, 1899. Вып. II. С. 251; AT. № CCCLI. P. 259). Король прекрасно понимал, что уничтожить главные силы «московитов» у него не получилось.

В современной литературе к важным внешнеполитическим последствиям битвы под Оршей относят распад коалиции Империи, Тевтонского ордена и России против Польской Короны и ВКЛ. Однако внимательное изучение дипломатических документов показывает, что проект союза распался еще до злополучного сражения.

Хитрый «цесарь» Максимилиан не решил связывать себя обязательствами, оговоренными его же послом Георгом Шнитценпаумером в Москве в марте 1514 г. В текст договора, заключенного еще весной, 4 августа 1514 г. на имперском совете были внесены значительные изменения: вместо четких пунктов о совместной войне против Ягеллонов предлагалось прежде попытаться мирным путем склонять польского короля к удовлетворению требований союзников и только в случае его отказа исполнить эти требования открыть военные действия. После того как в декабре 1514 г. имперские послы Я. Ослер и М. Бургшталлер доставили исправленную грамоту в Москву, государь Василий Иоаннович категорически отказался от такого изменения в договоре. В конечном итоге это привело к «заморозке» русско-австрийского союза (См. подр.: Писаревский Г. К истории сношений России с Германией в начале XVI века // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 2. М., 1895. С. 8–9; Uebersberger Н. Österreich und Russland seit dem ende des 15. jahrhunderts. Bd I. Wien; Leipzig, 1906. S. 84–86).

Международный резонанс вызвали не столько реальные последствия сражения, сколько действия пропаганды королевской дипломатической службы. Сражение на Оршанском поле можно назвать крупным тактическим, но никак не стратегическим успехом ВКЛ. Как писал имперский посол Сигизмунд Герберштейн, «эта победа не дала королю ничего кроме возвращения трех крепостей по сю сторону Смоленска» (Герберштейн С. Записки о Московии / пер. А. В. Назаренко. М., 1988. С. 71–72).

Российское государство не лишилось своего военного потенциала — уже через несколько месяцев воеводские полки опустошали Литву (Разрядная книга 1475–1598 гг. М., 1966 С. 57–58). На русско-литовском фронте, по замечанию А. А. Зимина, битва под Оршей «задержала развитие русских успехов, но не могла их нейтрализовать» (Зимин А. А. Россия на пороге Нового времени. М., 1972. С. 168).

Любая А. А. Царевичи-закладники во взаимоотношениях Великого княжества Литовского и Крымского ханства в конце XV – начале XVI в. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 172176.

А. А. Любая

Царевичи-закладники во взаимоотношениях Великого княжества Литовского

и Крымского ханства в конце XV – начале XVI в.

Конец XV – первые десятилетия XVI в. — период интенсивного формирования новой системы международных отношений в регионе Восточной Европы. Связи между государствами в это время становятся более близкими современным представлениям о дипломатии. Развитие символичной и чрезвычайно условной сферы норм и правил дипломатического этикета происходило непосредственно через практику двухсторонних контактов различных культур и систем ценностей. Именно повседневной необходимостью можно объяснить возникновение многих межгосударственных институтов, которые с течением времени получили настолько существенное символичное оформление, что их практическое значение почти теряется. Вышесказанное можно отнести и к институту татарских закладников*.

Проблематике татарских миграций в Великое княжество Литовское и положению отдельных групп мигрантов до сих пор уделяется мало внимания, а вопрос о закладниках, насколько нам известно, вообще не поднимался в исторической литературе. Нет исследований о том, когда закладники стали использоваться в дипломатических целях, что предшествовало этому явлению, насколько часто они приезжали в Великое княжество Литовское, в каких условиях содержались, кем были по происхождению и т. д. При этом следует отметить, что в отдельных случаях только этот институт давал возможность великим князьям и крымским ханам осуществлять межгосударственный диалог.

Время возникновения института татарских закладников можно со значительной степенью уверенности локализовать во времени 80-ми гг. XV в. Появление татарских закладников во взаимоотношениях между Крымским ханством и Великим княжеством Литовским определялось целым рядом факторов, но самым существенным кажется внешнеполитическое лавирование хана Менгли-Гирея между Великим княжеством Литовским, Великим княжеством Московским и Османской империей. В этой связи великокняжеская дипломатия не без оснований утратила доверие к ханским обещаниям. Уже на начальном этапе существования данного института наблюдается его разделение на два самостоятельных типа, исходя из целей залога и статуса закладников.

Великий князь Казимир Ягеллончик, собираясь отправить в Крым послом черниговского наместника Ивана Борисовича, упредительно послал туда своего толмача, чтобы хан прислал в заклад белого улана Темеша «а то для того, ижъ ты передъ тымъ пословъ его милости въ себе много держивалъ, а не борздо къ его милости отпускивалъ, а иные послы его у тебе въ Орде и померли» (Акты, относящіеся къ исторіи Западной Россіи, собранные и изданные Архиографическою коммиссіею. Т. 1: 1340–1506. СПб: Тип. ІІ Отд. Собственной Е. И. В. Канцеляріи, 1846. С. 118). В этом послании сформулирована концепция института закладников как гарантов личной безопасности послов великого князя. Эта проблема имеет практический и сакральный уровни: с одной стороны, послы чаще всего занимали ключевые посты в системе государственного управления Великого княжества Литовского, а с другой — они, в определенной степени, являлись персонификацией великого князя литовского, воплощением его воли.

Второй тип закладников — персоны исключительно царского происхождения, сыновья и внуки хана. Их роль в двусторонних отношениях Крымского ханства и Великого княжества Литовского можно рассматривать как создание условий для диалога. Начиная с 1480 г., когда, по мнению некоторых историков, военная акция хана Менгли-Гирея не позволила Казимиру Ягеллончику как великому князю литовскому прийти на помощь хану Ахмату, и в большей мере после разгрома Киева татарскими войсками в 1482 г., предыдущая система взаимных политических гарантий, основанная на общности интересов и практике письменных обязательств утратила актуальность. В этом случае эффективно защитить достигнутые договоренности можно было «царской кровью». Практика использования царевичей-закладников скорее всего заимствована напрямую из политических традиций Османской империи, где монархи вассальных государств были вынуждены отправлять своих сыновей к султану в качестве обеспечения собственной лояльности.

При этом необходимо отметить, что подобные отношения были известны в Восточной Европе и в более ранний период. В частности, в конце XIV в. два сына великого князя Витовта погибли в Ордене, где находились в качестве залога обязательств отца. В то же время положение царевичей-закладников в Великом княжестве Литовском имело ярко выраженную специфику. Первые упоминания царевичей-закладников относятся к середине 80-х гг. XV в. В сообщениях Метрики Великого княжества Литовского о посольстве Яна Давойнавича и Якуба Даматкана 1486 г. в Крымское ханство пересказывается требование великого князя к хану: «...а сына своего первородного нам даси, как жо еси и первеи того к нам о том неоднокрот всказывал...». В данном письме упоминаются неоднократные обещания хана Менгли-Гирея дать сына в закладники. Действительно, двумя годами ранее одним из условий мира между Великим княжеством Литовским и Крымским ханством была выдача сына в качестве закладника, но нельзя точно сказать, кто первоначально был инициатором обсуждения этого вопроса (Stosunki Polski z tatarszczyzna od polowy XV wieku. Akta i listy / Pod red. K. Pulaskiego. Kraków; Warszawa, 1881. С. 214–215, 217–219). Основным местом их пребывания в Великом княжестве Литовском был Киев. При этом можно предположить, что царевичам выделялся отдельный двор, т. к. закладников сопровождали значительные военные отряды, действия и намерения которых зачастую трудно предположить. Это хорошо иллюстрирует письмо великого князя Жигимонта I молдавскому воеводе в 1511 г., что Менгли-Гирэй отпустил сына и внука в «заклад» и послал с ними пять тысяч войска, но они внезапно повернули в сторону Молдавского княжества. В этом случае сам Жигимонт I не знал точных намерений царевичей и их сопровождающих (Jablonowski A. Sprawy wołoskie za Jagiellonów : Akta i listy / A. Jabłonowski // Źródła Dziejowe Adolfa Pawińskiego w 24 t. Warszawa-Lodz-Lwów, 1876–1928. T. 10. Warszawa : Gebethnera i Wolffa, 1878. С. 110–111).

Кроме того, сложно сказать, в каких случаях переговоры между сторонами приводили к передаче закладников. В основном эта риторика возобновляется в периоды более или менее стабильных отношений между Крымским ханством и Великим княжеством Литовским. Однако и такие факты имели место. Например, материалы Метрики Великого княжества Литовского говорят о смерти одного из внуков Менгли-Гирея в Киеве. При этом невозможно определить, тот ли это внук, о котором шла речь в письме 1511 г.

Источники представляют крайне мало информации о бытовых аспектах пребывания царевичей-закладников. Документы отражают только общее обязательство великих князей литовских «держати во чти и в ласце». Также содержание закладников такого высокого ранга являлось определенной формой финансового обеспечения ханских родственников, наряду с подарками и «поминками», т. к. средства на обеспечение татар поступали из скарба Великого княжества Литовского. Косвенные источники позволяют утверждать, что киевский воевода на эти цели получал определенную сумму, а если денег не хватало, добавлял из своих сбережений, под государственные гарантии.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о том, насколько царевичей-закладников, как, впрочем, и закладников, которых обменивали на послов, можно считать дипломатами. С одной стороны, закладники могли рассматриваться как отражение человека, чью безопасность обеспечивали. Этим можно объяснить хорошие условия их содержания. В отношении царевичей данная проблема даже обостряется, т. к. они — персонифицированное государство и, в отличие от послов, являлись не воплощением хана, его воли и власти, а прямым продолжением монарха. Если термин дипломат рассматривать в современном смысле слова, т. е. тот, кто обеспечивает контакты между государствами на всех уровнях и этапах, то закладников вместе с послами, гонцами, приставами и толмачами, можно относить к категории дипломатов. При этом, наряду с пассивной функцией создания условий, закладники могли выполнять и иные дипломатические, на пример посольские, функции. Зачастую через закладников передавали письма, грамоты и устные просьбы.

_________________________

*В соответственных источниках относительно персон, которых крымский хан отправлял в Великое княжество Литовское для обеспечения исполнения заключенных договоренностей или безопасности послов великого князя, встречаются определения типа «нашому послу въ закладе». Некоторые славянские языки предлагают два соответствующих варианта — «заложник» и «закладник». Нам представляется, что значение слова «заклад» (доказательство, обеспечение чего-либо) глубже отражает термин «закладник». Лексическое значение слова «заложник» (персона, которая принудительно удерживается с враждебной целью вынудить кого-либо принять определенные условия) придает рассматриваемому нами институту насильственный характер, что не соответствует реальности.

Любый А. В. Душпасторская деятельность пап римских в отношении великих князей литовских в контексте международных отношений // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 176178.

А. В. Любый

Душпасторская деятельность пап римских в отношении великих князей

литовских в контексте международных отношений

в Центрально-Восточной Европе в конце ХIV – первой половине ХV в.

Душпасторству верховных иерархов католической церкви в отношении монархов Великого княжества Литовского посвящено недостаточно страниц в исторической литературе. Возможно, стоит говорить об открытии подобной темы каждым поколением исследователей. Но без достаточно пристального внимания церковных историков мы так и не приподнимем занавес. Для светского историка возможность взглянуть на отношения монархов и пастырей дает бесценный источник оценки политических и идеологических процессов в обществе и государстве данного времени. Церковь, а на западе Европы в особенности, была составляющей политики государства, его внешнеполитического международного признания и реноме перед европейскими монархами и культурными элитами. Великое княжество Литовское вошло в общеевропейскую политику во многом благодаря своим «крещенским» мотивам (коронация Миндовга, раздумия о католицизме Гедимина, «мнишество» Ольгерда, крещение Ягайлы), отодвинув на второй план победы и поражения на ратных полях в XIV – первой половине XV в. (Синие Воды, Ворскла, Грюнвальд, Вилькомир).

После 1387 г. все должно было решиться в пользу католичества. Но в контексте международных отношений в Центрально-Восточной Европе в конце XIV – первой половине XV в. Великое княжество Литовское (новообращенное поколение династии Гедиминовичей) становится центром надежд на заключение унии между христианскими церквями и решение «чешской» проблемы (оба вопроса лежали в светской составляющей международных отношений, церковная — лежала вне возможностей монархов Великого княжества Литовского).

Польская историография уделяет особое внимание персоне короля Казимира Ягеллончика (Borkowska U. Pobożność rodziny Kazimierza Jagiellończyka // Analecta Cracoviensia. 1984. T. 16. S. 23–42.). Образ королевича формировался на основании выдержанного в строго религиозном смысле средневекового эталона монарха: семьянин, паломник, в каком-то смысле меценат, монарх-патриот. Данный аспект выделяет стремление показать нам родителя святого Казимира. Хотя политическая составляющая в отношениях «Казимир — папа» всегда носила характер борьбы за назначение епископов на территориях архибискупств Гнезненского и Львовского.

Наиболее острой проблемой в историографии остается определение христианской принадлежности и церковности представителей династии великих князей литовских. Персоны великих князей Гедимина и Ольгерда неоднозначно трактуются в литературе, учитывая запутанную историю о попытках крещения монархов и легенды об их похоронной церемонии. С 1392 г. перед нами, кажется, не возникает проблемы определения религиозной принадлежности монархов Великого княжества Литовского — католики, а их верховный пастырь — папа римский. Роль непосредственного духовника монарха интересна настолько, насколько он вправе решать вопрос об отпущении грехов. Казус 1430 г. и похороны великого князя Витовта снова возвращают нас к исконной проблеме династии.

Что же происходит в конце ХIV – первой половине ХV в. между верховными светским и церковным иерархами?

Главный архив древних актов в Варшаве располагает рядом актов пап римских и Базельского собора к монархам Великого княжества Литовского, относящихся к данному периоду. Это письма Собора в Базеле и папы Евгения IV от 1439 г. к великому князю Жигимонту Кейстутовичу об исповеднике, а также письмо папы Николая V от 1447 г. к великому князю Казимиру с разрешением иметь переносной алтарь. Наличие контекста позволило бы нам многое, но возможность прочтения ограничена состоянием самих актов.

Акты понтификов содержат информацию двух типов: о ситуации в регионе и о поддержании религиозных чувств. Первые — характеризуют политическую (а через нее и религиозную) обстановку в регионе (послания к великому князю Свидригайло и митрополиту Герасиму в 1433–1434 гг. с предложением принять непосредственное участие в работе Вселенского сабора). Вторые — в качестве посланий к представителям династии неофитов содержат указания, как поступать в определенной «духовной» ситуации.

Еще в начале ХХ в. Богдан Барвинский опубликовал папские послания к князю Жигимонту Кейстутовичу (Барвинский Б. Кілька документів і заміток до часів вел. князϊв Свитригайла і Жигимонта Кейстутовича / Б. Барвіньский // Записки наукового товариства імени Шевченка. Т. CXV. С. 5–22). Он поместил послания пап Мартина V (от 4 августа 1428 г.) и Евгения IV (от марта 1431 г.). В них понтифики обращаются к Жигимонту скорее как к духовному сыну, чем к представителю династии. В письмах речь идет об отпущении грехов и «рецепте» исцеления. Послания подобного характера мы встречаем и в адрес великого князя Свидригайло. Главное «средство», в котором виделось спасение человека (не монарха) — пост. Большая роль отводилась исповеднику великого князя.

Так, душпасторские послания пап римских дают нам возможность говорить, как пеклись о персоне Свидригайло и о чем молил Жигимонт Кейстутович. Интересна роль епископов Великого княжества Литовского, чье имя выводилось за рамки послания, а в некоторых случаях и противопоставлялось Святым престолом наставлению праведному (как пример — дело виленского епископа Матея, инспирированное кардиналом Исидором, бывшим митрополитом Киевским и Всея Руси в 40-е гг. ХV в.). Монарх Великого княжества Литовского вводился в орбиту духовного попечения понтификов, и через это отыгрывал одну из главных политических ролей в регионе.

Майоров А. В. Немецкие хроники ХV в. о геральдических знаках Галицкой и Волынской земель // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 178183.

А. В. Майоров

Немецкие хроники ХV в. о геральдических знаках Галицкой

и Волынской земель

Исполнявший должности секретаря городского совета и епископского нотариуса Ульрих фон Рихенталь (ок. 1366 – ок. 1437) был приглашен в качестве письмоводителя к работе XVI Вселенского собора католической церкви, проводившегося в швабском городе Констанце (на берегу Боденского озера) с 1414 по 1418 гг. и знаменитого смертным приговором, вынесенным Яну Гусу (1415 г.). Составленная Рихенталем ок. 1420 г. хроника представляет значительный интерес как свидетельство очевидца, пользовавшегося практически всей полнотой информации о происходящих событиях. Написанная первоначально по-латыни, хроника затем была переведена на средне-немецкий язык и сохранилась только в этом переводе в нескольких заметно отличающихся друг от друга списках (из работ, посвященных Хронике Рихенталя, см.: Buck TM. Fiktion und Realität. Zu den Textinserten der Richental-Chronik // Zeitschrift für die Geschichte des Oberrheins. 2001).

Хроника Рихенталя особенно интересна для нас тем, что содержит одно из самых ранних в европейской литературе упоминаний о Червонной Руси, определяемой здесь как территория, входившая в состав русских земель и лежащая между «Правой» и «Белой» Русью («Das ruschiß land: recht Rußen, rot Rußen, wiß Rußen». — Ulrich von Richental. Chronik des Constanzer Concils 1414. bis 1418. / Hrsg. von M. R. Buck // Bibliothek des litterarischen Vereins in Stuttgart. Tübingen, 1882. Bd CLVIII. S. 50–51. — См.: Schramm G. Die Herkunft des Namens Rus'. Wiesbaden; Berlin, 1982. S. 51–52). Среди участников собора Рихенталь называет неких представителей «королевства Червонной Руси» (das küngrich von rot Rußen. — Ulrich von Richental. Chronik des Constanzer Concils 1414. bis 1418. S. 50–51), в дальнейшем в хронике также упоминается некий «герцог Червонной Руси» (der hertzog von roten Rüßen. — Ibid. S. 139, 206) и некий «герцог Федор Смоленский в Червонной Руси» (der hertzog Fedur von Schmolentzgi in roten Rüßen. — Ibid. S. 207). Второе упоминание представителей Червонной Руси связано с прибытием в Констанц 19 февраля 1418 г. большой делегации западнорусской православной церкви во главе с киевским митрополитом Григорием Цамблаком (1415–1420), уполномоченной для участия в католическом соборе великим князем литовским и константинопольским патриархом. В состав этой делегации, насчитывавшей тридцать человек, входили неназванный по имени князь Червонной Руси, а также смоленский князь Федор Юрьевич (См.: Бегунов Ю. К. К вопросу о церковно-политических планах Григория Цамблака // Советское славяноведение. 1981. № 3).

Некоторые рукописи хроники Рихенталя снабжены раскрашенными иллюстрациями, представляющими сцены из работы собора (в том числе казнь Яна Гуса), а также гербы его участников — всего более тысячи изображений (Kup K. Ulrich von Richental's Chronicle of the Council of Constance. New York, 1936. P. 20). На одной из миниатюр представлена сцена православной литургии, совершенной Григорием Цамблаком 19 февраля 1418 г. в присутствии всех православных участников собора (Uolrich Richental. Concilium ze Costenz 1414–1418. Lichtdruck von L. Baeckmann in Karlsruhe, Grossherzogstum Baden / Auflage von H. Sevin. Karlsruhe, 1881. S. 276–277).

Впервые хроника Рихенталя была издана еще в 1483 г. одним из первых немецких типографов Антоном Зоргом (работал в Аугсбурге в 1475–1498 гг.) и стала самой известной его работой — выдающимся произведением книгопечатания (Фототипическое воспроизведение см.: Ulrich von Richental. Consiliumbuch. Augsburg, Anton Sorg, 1483. Potsdam, 1923). Текст, изданный Зоргом, воспроизводит сравнительно поздний список хроники, составленный в 1467 г. Гебхардтом Дахером, и сопровождается значительным количеством выполненных на дереве гравюр, большинство которых раскрашено от руки. Помимо сюжетных гравюр в книгу помещены гербы всех присутствовавших или представленных на соборе лиц. В доступном нам экземпляре хроники издания 1483 г. (хранящемся ныне в Библиотеке Эрмитажа) насчитывается 1059 изображений гербов, что позволяет считать это издание первым известным печатным гербовником («Орлы и львы соединились…». Геральдическое художество в книге: Каталог выставки / Науч. ред. Г. В. Вилинбахов, Е. А. Яровая. СПб., 2006. № 45. С. 89).

На одной из миниатюр первого печатного издания хроники Рихенталя можно видеть также герб безымянного «короля Галиции», к которому относится сообщение о том, что для участия в соборе прибыло: «от светлейшего высокородного князя [и] короля Галиции полномочное великое посольство» («…von dem durchleuchtigen hochgebornen fürsten kunig von Galitzia en machtige grosse bottschaft»). Герб «короля Галиции» представлен в виде увенчанного короной щита с продольными голубыми полосами на белом фоне. Этот же герб изображен на миниатюре Констанцской рукописи хроники Рихенталя, составленной в 1460-х гг. и принадлежащей Росгартенскому музею в Констанце (Uolrich Richental. Das Konzils ze Konstanz. 1414–1418. Bd I. Faksimile-Ausgabe der Handschriften im Rosgarten Museum zu Konstanz. Starnberg; Konstanz; Stuttgart, 1964. Bl. CXI versol).

Однако в более ранних рукописях Хроники Констанцского собора упоминание о «короле Галиции», как и изображение его герба, отсутствуют. К таким рукописям, отражающим первую редакцию хроники, относится прежде всего Олендорфский кодекс из библиотеки графа Густава из Кёнигсегг, составленный в 1438–1450 гг. В этой рукописи, как уже отмечалось, упоминается только безымянный князь Червонной Руси и помещается его герб в виде поделенного надвое черно-белого щита с тремя крестами в верхней половине и двуглавым орлом — в нижней (Uolrich Richental. Concilium ze Costenz 1414–1418. Lichtdruck von L. Baeckmann in Karlsruhe, Grossherzogstum Baden. S. 485). Такое же изображение есть и в Констанцской рукописи хроники, отражающей вторую редакцию памятника (Uolrich Richental. Das Konzils ze Konstanz. 1414–1418. Bd I. Faksimile-Ausgabe der Handschriften im Rosgarten Museum zu Konstanz. Bl. CXI versol). Немецкая надпись под рисунком поясняет, что это — герб «высокородного благородного князя Червонной Руси» («Von dem hochgebornen edlen herczogen von roten Reussen»).

Публикация в 1881–1882 гг. полного текста Олендорфской рукописи хроники Рихенталя, включая фотографическое воспроизведение всех ее миниатюр, сделала содержащиеся в ней изображения гербов участников Констанцского собора, отсутствовавшие в издании 1483 г., предметом тщательного анализа специалистов по истории европейской и в частности польской геральдики. Появляющийся здесь герб Червонной Руси Ф. Пекосинский относит к числу литовских гербов, т. е. территориальных гербов русских земель в составе Великого княжества Литовского. Историк дает ему следующее описание: поделенный надвое щит с тремя красными крестами в верхнем серебряном поле и с золотым двуглавым орлом в нижнем черном поле (Piekosiński Fr. Heraldyka polska wieków średnich. Kraków, 1899. Nr 638. S. 392. Fig. 747). Этим описанием Пекосинского пользуются и новейшие авторы (Гречило А. Територіальні символи Галицько-Волинської держави другої половини ХІІІ – початку ХІV століть // Записки Наукового товариства імю Шевченка. Львів, 2000. Т. 240. С. 261).

Рисунок из хроники Рихенталя, вероятно, является древнейшим сохранившимся изображением двуглавого орла на гербе Галицко-Волынской (Червонной) Руси. Благодаря популярности этого произведения, переизданного в Аугсбурге Генрихом Штайнером в 1536 г. (Ulrich von Richental. Das Concilium, So zu Constantz gehalten ist worden, Des jars do man zalt von der geburdt vnsers erlösers M. CCCC. XIII. Jar Mit allen handlungen inn Geystlichen und weltlichen sachen, Auch was diß mals für Bäpst, Kayser ... die zu Constantz erschinen seind, mit iren wappen Contrafect, und mit andern schönen figuren und gemäl, durchauß gezieret. Augspurg, 1536), а также разошедшегося во множестве списков, двуглавый орел стал восприниматься в Западной Европе как геральдический знак Червонной Руси. С небольшими изменениями (с добавлением короны и некоторым изменением формы щита) рисунок из Олендорфской и Констанцской рукописей хроники Рихенталя воспроизводится в Малом гербовнике (Wappenbüchlein) известного немецкого гравера и книжного иллюстратора Виргила Солиса (1514–1562), изданном в Нюрнберге в 1555 г.: здесь он представлен как герб «герцогства Червонной Руси» (Herczogen von Roten Revse — Virgil Solis' Wappenbuchlein: Aus dem Jahre 1555. München, 1882. Tabl. 36).

По-видимому, изображение двуглавого орла под короной могло считаться официальным гербом Перемышльской земли в составе Польского королевства со времени образования Русского воеводства (ок. 1434 г.), в которое вошла Перемышльская земля.

Именно такое изображение фиксируется в Хронике Мартина Бельского (1494–1575), первым среди польских средневековых историков перешедшего с латыни на родной язык. Перечисляя в начале первой книги своей Хроники (написанной ок. 1550 г.) польские и русские воеводства и земли Польского королевства, в составе Русского воеводства Бельский называет Перемышльскую землю, «которая несет на хоругви своей орла о двух головах в короне, на голубом поле» (Kronika Marcina Bielskiego / Wyd. K. J. Turowski. Sanok, 1856. T. I. S. 14).

В польских печатных гербовниках, начиная со второй половины XVI в., двуглавый орел с распростертыми крыльями под короной постоянно фигурирует в качестве территориального символа Перемышльской земли. Такого орла, помещенного в изящном декоративном картуше, можно видеть в гербовнике познаньского ювелира и гравера Эразма Камина (?–1585) («Librum insigniorum regionum atque clenodiorum Regni Poloniae...»), изданного в 1575 г. (См.: Słownik artystów polskich i obcych w Polsce działających: Malarze, rzeźbiarze, graficy / Red. J. M. Białostocka, A. Ryszkiewicz. Wrocław, 1971. S. 345; Однороженко О. А. Руські королівські, господарські та князівські печатки... Мал. IV).

Польский и чешский историк и поэт Бартош (Бартоломей) Папроцкий (1543–1614), считающийся основоположником польской геральдики (о роли Папроцкого в становлении польской геральдики см.: Kulikowski A. Heraldyka szlachecka. Warszawa, 1990. S. 12, 214, 239; Adamczewski M. Heraldyka miast wielkopolskich do końca XVIII wieku. Warszawa, 2000. S. 23–24, 41), фиксирует изображение двуглавого орла на гербе Перемышльской земли в опубликованных в Кракове в 1578 и 1584 гг. двух гербовниках, названных им «Гнездо добродетели» (Gniazdo Cnoty, zkąd herby Rycerstwa Polskiego swój początek mają) и «Гербы рыцарства польского» (Herby Rycerstwa Polskiego). Графические изображения сопровождаются словесным описанием герба, из которого следует, что орел на нем имеет желтый окрас и помещается на голубом поле (Bartosz Paprocki. Herby Rycerstwa Polskiego / Wyd. K. J. Turowski. Kraków, 1858. S. 914).

Этот герб сопровождает изображение польского короля Александра I на миниатюре из Статута великого коронного канцлера Яна Лаского (Commune inclyti Polonie Regni privilegium constitutionum et indultuum etc.), изданного в 1506 г. и представлявшего собой собрание сеймовых постановлений Польского королевства. Среди прочих символов двуглавый орел Перемышльской земли был изображен на знамени польского короля Сигизмунда II Августа 1553 г. (Krzyżanowski St. Słownik Heraldyczny. Kraków, 1870; Encyklopedja staropolska ilustrowana / Pod red. Z. Glogera. Warszawa, 1900. T. I. S. 240. — См. также: Miller J. Chorągwie i flagi polskie. Warszawa, 1962. S. 21).

Высказывается иногда предположение, что такой же герб, как у Перемышльской земли, имела еще одна земля в составе Русского воеводства Польского королевства — расположенная на самой западной его окраине Саноцкая земля (см., например: Baliński M., Lipiński T. Starożytna Polska. Pod względem historycznym, jeograficznym i statystycznym opisana. Warszawa, 1845. T. II. Cz. 2. S. 673). Сегодня желтого двуглавого орла под короной с распущенными крыльями и широко расставленными лапами на голубом поле можно видеть на гербах и флагах Перемышльского и Саноцкого поветов Подкарпатского воеводства Польши, созданных в результате административной реформы 1999 г. (См.: http://www.powiat.przemysl.pl/; www.powiat-sanok.pl. — В некоторых современных публикациях, в том числе в Интернете, можно встретить утверждения о том, что цвета современного герба Саноцкого повета — желтый и голубой — характерны для герба силезских Пястов, представленного в Гельрейском или Гельдернском армориале (Armorial de Gelre) — фламандском гербонике конца ХIV – начала ХV в. (см.: /wiki/Ziemia_sanocka). В действительности, в рукописи Гельрейского армориала из Бельгийской королевской библиотеки (Брюссель), на листе 52 об. изображен герб силезского князя Владислава Опольского (Ladislas, D. d'Opole) (получившего в 1370-х гг. ряд земель Галицко-Волынской Руси от польского и венгерского короля Людовика Анжуйского) в виде желтого одноглавого орла в синем поле. На листе 70 об. помещено изображение герба Санека (Saneck) в виде красного щита с двумя белыми поперечными полосами, параллельными друг другу. А среди нескольких изображений двуглавого орла наиболее близким к нынешнему гербу Саноцкого повета можно считать помещенное на листе 93 об. изображение серебряного двуглавого орла в черном поле на гербе Генриха III, графа Саарвердена (Henri III, C. de Saarwerden — Gelre: B. R. Ms. 15652-56. Uitgevereij / Ed. Jan van Helmont. Leuven, 1992. Nr 504, 759, 1311).

Марзалюк И. А. Торговля московскими невольниками в Могилеве во время Ливонской войны // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 183188.

И. А. Марзалюк

Торговля московскими невольниками в Могилеве во время Ливонской войны

Сюжет, которому посвящен данный текст, касается проблемы невольничества, связанного с воинскими действиями во время Ливонской войны. В данном исследовании сделана попытка охарактеризовать экспедиции на «московскую» сторону за «живым товаром» могилевских мещан-добровольцев и продажи ими на могилевском рынке жителей Московского государства.

Как известно, Первый Статут Великого княжества Литовского 1529 г. запретил невольничество, но только для жителей своего государства. Свободный человек не имел права продавать себя, либо своих детей, в рабство. Однако потомственные рабы, «челядь невольная», продолжали оставаться собственностью хозяина, рабами становились также уголовные преступники, осужденные на смерть, в случае если потерпевший соглашался сделать их своими невольниками вместо «карання горлом». Вольные люди, если они женились на рабынях, также утрачивали свободу. Однако был еще один источник пополнения количества рабов, о котором упоминает Первый Статут — «которые полоном заведены суть с земли неприятельское» (Статут Великого княжества Литовского. 1529 г. Минск, 1960. С. 115–118). Именно последней категории невольников посвящен наш текст. К слову будет сказать, III Статут ВКЛ 1588 г., уничтоживший даже название «невольник», предписавший называть невольников «дворная челядь» и уничтоживший все остальные причины невольничества, фигурирующие в Первом Статуте, эту причину невольничества — военный полон — оставил (Статут Вялікага княства Літоўскага. 1588 г. Мінск, 1989. С. 322, 347).

Какие же категории могилевских мещан принимали участие в вылазках на московскую сторону? Каким временем датируюся наиболее ранние из них?

Благодаря тому, что до нас дошли почти все актовые книги могилевского магистрата, мы имеем возможность составить представление и о подготовке, и о самих участниках таких экспедиций. Источники свидетельствуют, что «в заграничье Московское», в «землю неприятеля московитина», ходили по собственному согласию группы хорошо вооруженных «удавшихся в казацтво», на время такой экспедиции, могилевских ремесленников. Среди участников походов упоминаются горшечники, шубники, шорники и представители иных ремесленных специальностей. С оружием у горожан проблем не было, т. к. каждый из них, согласно с нормами магдебургского права, обязан был иметь в доме оружие на случай войны. Наиболее ранние документы про такие походы и захват «живого товара» датированны 1579 г., последний случай зафиксированный в актовых книгах могилевского магистрата в 1581 г. (АВАК. Т. 39. Вильна, 1915. С. 322, 372, 385, 389, 404–405, 427, 489; Голубеў В. Ф. Звесткі з сацыяльна-эканамічнага жыцця г. Магілёва канца XVI ст. паводле актавых кніг гарадскога магістрата // Старонкі гісторыі Магілёва. Магілёў, 1998. С. 63–66; Нацыянальны Гістарычны архіў Беларусі (НГАБ). Ф. 1817. Воп. 1. Адз. зах. 1. Актавая кніга Магілёўскага магістрата 1577–1579 гг. С. 65, 66, 76, 77, 115, 128, 130, 153; НГАБ. Ф. 1817. Воп. 1. Адз. зах. 2. Актавая кніга Магілёўскага магістрата 1580–1581 гг. С. 455, 564–565).

В источниках сохранились и описание ритуалов, связанных с подготовкой таких экспедиций. Представим себе. Могилев. Идет воскресная служба в православной церкви. Отдельной группой, в полном вооружении, стоят «показаченые братья». После причастья все участники будущего похода торжественно клянутся один другому делить добычу в походе справедливо, поровну:

«…иж коли есьмо шли за границу, тогды он з иншыми товарышами своими, зо мною и з моими поставене такое учынили и руки межи собою дали, и словом своим прирекли, иж в одном товарыстве з нами мели быт, и ест ли бы што Пан Бог послал, то ты мели, вышедшы заграничья, в ровный дел добыч свою межи собою розделить» (АВАК. С. 372).

Что касается конфессионального состава участников. В то время в Могилеве среди горожан не было ни одного католика, как, естественно, и ни одного католического костела в городе. Как видим, принадлежность к православию не мешала ходить православным могилевским горожанам в поисках добычи на московскую сторону. Подчеркнем, их никто не принуждал к этим походам. Это была, так сказать, «инициатива снизу», которая исходила от самих жителей города. Заметим: важнейшей и единственной целью, с которой могилевцы ходили на «московскую» сторону, был тривиальный грабеж и захват в плен и продажа в неволю населения соседнего государства. Отряды передвигались по чужой территории ночью, избегали встречи с московскими войсками, нападали на деревни на рассвете, грабили все, что только можно было найти в крестьянских домах:

«Року 1579 Ивашко Сопронович ходил за границу в товарыство в козацтво под Смоленск и тут есмо достали сполне кобыли две, робят москалей два, овчын двадцат чотыры, овец чотыры, замлк нутреных чотыры, узголовья дерюги две, сермяк один, мисы три, ковшы два, косы три, топоров сем, скобли две, воску …волны рун триідцат, чоботы трои, ковши три, скобли две, сорочек дванадцать» (Нацыянальны Гістарычны архіў Беларусі (НГАБ). С. 76, 77).

В источниках нет ни одного упоминания о плене и продаже в невольничество взрослых мужчин. Во время нападения они защищали свои семьи, и их, как правило, убивали на месте. В плен выводили женщин и детей. Во всяком случае, все уцелевшие акты купли-продажи невольников в Могилеве говорят только о них. Естественно, что особенным спросом пользовались молодые, здоровые женщины. Кстати, именно из-за них чаще всего среди участников экспедиции возникали конфликты, которые приводили к разбирательствам в магистратском суде. Очень часто случалось так, что, пообещав выплатить за «московку» «братам» долю ее реальной себестоимости на невольническом рынке, участник экспедиции, став ее хозяином, это делать не спешил. Не всегда дележка добычи признавалась всеми участниками справедливой. Так, на почве нечестного раздела добычи в сентябре 1579 г. произошел конфликт между могилевцами Богданом Кузьминичем и Жданом Ахремовичем. Богдан Кузьминич пожаловался в суд на бывшего собрата по оружию о несправедливом захвате последним у него «здабычы заграничной». Однако Ждан оспаривал эту жалобу фактом якобы имевшего место нарушения Богданом «братской присяги» о ровном разделе добычи:

«кгдыжмы вжо з заграничя вышли и вжо на стану будучы, хотели межи собой делитсе, нижли он сам тых речей, што мел з сваими товарышами, в дел ровный дат не хотел, то пак я на станъ его ни з якими помочниками не находил, але мене пан Тудовский, яко старший между нами будучы, казал его добычы взят в дел, што я взял московку, коня слепого, жеребят двое, овчын одиннадцать, а не так много, яко он жалуеть» (АВАК. С. 372).

Молодая, здоровая женщина-«московка» в Могилеве во время Ливонской войны стоила от 2 до 5 коп грошей литовских. Подростка можно было приобрести за 1 копу (АВАК. С. 332, 372, 385, 389, 404, 405, 427, 489; Нацыянальны Гістарычны архіў Беларусі (НГАБ). С. 65, 66, 76, 77, 115, 128, 130, 153; НГАБ. С. 455, 564, 565). Копа грошей литовских была равна 2 талерам. Это были достаточно большие деньги. Для сравнения: согласно III Статута ВКЛ 1588 г. 2 копы грошей литовских стоил хороший конь, либо вол.

Имел ли какие-нибудь шансы освободиться проданный в рабство пленник? Все зависело от того, на каких условиях он был продан. Самой легкой формой неволи была продажа во временное рабство, «на выробок». В данном случае пленник должен был отработать определенный в акте купли-продажи срок. Этот срок отработки рассматривался как компенсация покупателю за выплаченные им деньги за невольника. Обычно срок временного рабства колебался от двух до четырех лет. Именно на таких условиях в августе 1579 г. была продана «московка» Соломонида:

«…иж полонянку московку Соломониду, которую достал будучы за границею у земли неприятельской, которую продал на выробок учстивому Тимошку Бутаку, мещанину могилевскому, за копы две грошей монеты и личбы литовской, которую маеть он у себя держати до трех лет, а по трех летех волно маеть быть от него пущона, а в неволи держана не маеть быти, кому хотя, тому маеть служити» (АВАК. С. 332).

Однако в то же время для пленных существовало и пожизненное рабство. В актах купли-продажи встречаем такие понятия как продажа «вечна» или «абел вечна». В таких случаях человек становился челядью невольной до смерти, как и его наследники. Правда, и в этом случае у пленного оставался шанс стать вольным. В актах купли-продажи оговаривалось, что в том случае, если полоняника находили его родные, хозяин обязан был продать им его по той же стоимости, за которую приобрел. Весьма показательны в связи с этим условия торговой сделки, которая произошла в Могилеве 17 октября 1579 г.:

«…иж московку полонянку, на име Матруну Теренина и з дитятем ее сыном, которую взету на Крапивне, в тых часех не давно прошлых, тую жонку выш помененую прадал обел вечне учстивому Кузме Тарасовичу, мещанину могилевскому, за три копы грошей монеты и личбы литовское, которой жонки на потом сам откупит не маю, толко ест бы се трафил оней жонки муж або приятел з Москвы, тогды тую московку на окуп мает дат у ее сторону, а в Литву а ни до Полски не мает дават» (АВАК. С. 404–405).

Источники позволяют проследить, какими видами деятельности занимались маленькие невольники. Пленные «москалики» использовались в качестве домашней прислуги, лакеев, нянек по досмотру за маленькими детьми. Источники свидетельствуют, что в домах богатых могилевских мещан, представителей магистрата, цеховой старшины, купечества, для «паслугов хатних» использовались «челядники москалики» (АВАК. С. 389, 404–405, 427, 489; ИЮМ. Вып. 8. Витебск, 1887. С. 344). Однако необходимо отметить также и факты усыновления и выкупа маленьких рабов бездетными могилевцами у их хозяев. В 1581 г. Апанас Демидович, шубник могилевский, выкупил у некой Марины Жидкой «москалика»:

«Москалик каб у неволи вечне не зостал …иж его взял не у неволю, але яко за власное дитя. Которое переховат также кормити, адевати, и тому ремеслу што сам умеет, шубничеству, научить. А кгды тому Федку Макаравичу лет зупольных дойти, волно ему будет кому хотя служыти» (НГАБ. С. 564–565).

Несмотря на тот факт, что нами обработан весь массив могилевских магистратских книг за вторую половину XVI–XVII вв., ни одного случая определения в этих источниках населения Московского государства с «Русью» со стороны могилевских мещан нами не выявлено. Наоборот, эти два понятия в актовых книгах последовательно разводятся и противопоставляются. Устойчиво определяя себя «русинами», «рускими», «Русью», как и свой язык, книги и произведения искусства, в отношении к соседям с востока могилевские мещане последовательно использовали термины «москва», «москвичи», «москали», «москавитины», а их язык, книги и вещи называли «московскими» (Марзалюк І. А. Актавыя кнігі магілёўскага магістрата XVI–XVII ст. як крыніца па гісторыі ментальнасці беларускага мяшчанства // Castrum, urbis et bellum. Зборнік навуковых прац. Баранавічы, 2002. С. 263–271).

Таким образом, актовые книги могилевского магистрата не позволяют говорить о сохранении на уровне массовых стереотипов могилевского мещанства представлений об этнической одинаковости с великорусским населением. Реалии Ливонской войны, отраженные в актовых книгах магистрата, свидетельствуют об обратном — о трактовке населения соседнего государства в качестве выгодной воинской добычи, «живого товара».

Мартынюк А. В. Епископ Султании Иоанн де Галонифонтибус и его сообщение о Руси и Литве в начале XV в.// Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 188191.

А. В. Мартынюк

Епископ Султании Иоанн де Галонифонтибус и его сообщение о Руси и Литве

в начале XV в.

Фигура Иоанна де Галонифонтибуса, архиепископа Султании, хорошо известна востоковедам. Фрагменты из его «Книги познания мира» («Libellus de notitia orbis») с описанием Северного Причерноморья и Кавказа в начале XV в. являются чрезвычайно ценным источником по истории этого региона и давно стали хрестоматийными (см.: Буниятов З. М. Иоанн де Галонифонтибус. Книга познания мира // Сведения о народах Кавказа (1404 г.). Баку, 1979). Тем большее недоумение вызывает тот факт, что за пределами внимания отечественных историков до сих остается фрагмент «Книги познания мира», посвященный описанию Руси и Литвы.

Следует кратко остановиться на историческом контексте эпохи и личности самого Иоанна де Галонифонтибуса. Монгольские завоевания XIII в. и последовавшие за ними контакты с монгольскими государствами (Золотая Орда, Ильханат, Чагатайский улус, империя Юань) вызвали к жизни, помимо всего прочего, активную миссионерскую деятельность Римской курии в странах Востока. В 1318 г. римский папа Иоанн XXII провел реорганизацию церковных провинций: обширные пространства Передней Азии (Кавказ, Иран, Средняя Азия, Индия, Эфиопия) были подчинены архиепископу Султании (летняя столица ильханов в Северном Иране), Центральная Азия и Дальний Восток отошли в ведение архиепископа Ханбалыка (Китай). К началу XV в. золотой век миссионерской деятельности францисканцев и доминиканцев был уже в прошлом, не реализовались и политические проекты, направленные против ближневосточных мусульманских государств. Надежды на помощь с Востока ожили вновь, когда 28 июля 1402 г. в битве под Анкарой Тимур (Тамерлан) разгромил войско турецкого султана Баязида Молниеносного. Весть об этой победе принес в Европу Иоанн де Галонифонтибус, архиепископ Султании (с 1398 г.), в прошлом епископ Нахичевани (с 1377 г.). Именно ему — «франку», хорошо знавшему Восток, — Тимур доверил дипломатическую миссию в Европу, свое письмо европейским правителям и даже свой портрет (см. подробнее: Reichert F. Johannes von Soldania. Ein persischer Erzbischof in österreichischen Handschriften // Österreich im Mittelalter. St. Pölten, 1999. S. 349–365).

Сохранившиеся документы и упоминания в хрониках позволяют очертить основные вехи маршрута Иоанна де Галонифонтибуса по Европе: 1403 г. — Венеция, Генуя, Милан, Париж, 1404 г. — Валенсия, 1405 г. — Лондон, Гейдельберг, 1407 г. — Венеция, 1408 г. — Пиза, 1408/1409 г. — Константинополь, Венгрия(?), 1409 г. — Пиза, 1410 г. — Болонья, 1412 г. — Львов. Как видим, смерть Тимура в 1405 г. не остановила дипломатический вояж архиепископа Султании. Повсюду Иоанн встретил теплый прием, его экзотический внешний вид (французский придворный хронист счел необходимым отметить его окладистую белую бороду, необычную для католического прелата) и его рассказы о Востоке произвели сильное впечатление при европейских дворах. Не в последнюю очередь это объясняется тем, что архиепископ позволял себе при переводе слегка «корректировать» письмо Тимура: в результате этих корректировок Тимур предстал покровителем христиан на Востоке, а сам Иоанн — его ближайшим советником. На всех этапах своего пути энергичный архиепископ запасался письмами к правителям восточных стран и различными привилегиями. Свидетельством высокого доверия со стороны папы римского стало выполнение Иоанном де Галонифонтибусом дипломатических миссий Святого престола и назначение его управляющим архиепископством Ханбалыка. Иоанн де Галонифонтибус стал, таким образом, главой всех христиан латинского обряда на Востоке.

Результатом пребывания архиепископа Иоанна в Европе стали два произведения — краткая записка о Тимуре и его империи и вышеупомянутая «Книга познания мира» (1404 г.). Последнее сочинение было атрибутировано Иоанну де Галонифонтибусу австрийским ученым А. Керном в 1938 г., что положило начало научному изучению памятника (Kern A. Der «Libellus de notitia orbis» Iohannes III (de Galonifontibus?) O. P. Erzbischof von Sulthanyeh // Archivum Fratrum Praedicatorum. Vol. VIII. 1938. S. 82–123). Содержание книги — описание всех известных земель, ее основная мысль — объединение христиан для борьбы против мусульман. Произведение Иоанна де Галонифонтибуса было основано как на литературных источниках (Исидор Севильский, Одорико де Порденоне, Гетум из Корикоса и др.), так и на собственных впечатлениях автора, что придает ему особую ценность в качестве исторического источника. К сожалению, до настоящего времени отсутствует полноценное научное издание «Книги», а ее рукописная традиция изучена в недостаточной степени.

Сообщение о Литве и Руси в «Книге познания мира» достаточно лаконично, но чрезвычайно информативно и содержит интересные детали. Иоанн говорит сначала о «малой» и «великой», а затем о «внешней» и «внутренней» Руссии. Именно в последней находится город Mosco, из которого идет кратчайший торговый путь в Catay — уникальное свидетельство как о русско-татарских отношениях того времени, так и о появлении Москвы в поле зрения Европы! Далее кратко говорится об обычаях русских: наличии у них своего языка и письма, приверженности «греческой схизме», холодном климате страны. Раньше русские земли платили дань и выставляли воинов императору татар, продолжает Галонифонтибус, ныне же большая часть Руссии подчинена Витовту и королю Польши. О самой Литве («малой стране») автор сообщает, что прежде ее жители были язычниками, ныне же являются добрыми католиками — «что уже известно всем». Эта краткая ремарка чрезвычайно интересна в контексте той острой идеологической борьбы между Тевтонским орденом и Великим княжеством Литовским, которая развернулась накануне Грюнвальда.

Следует отметить еще одно обстоятельство, которое ускользнуло от внимания большинства исследователей, изучавших биографию и произведения Иоанна де Галонифонтибуса (А. Керн, Л. Тарди, Ф. Шмидер, Ф. Райхерт). В своей первой публикации, посвященной «Книге познания мира», А. Керн выдвинул предположение, что дальнейшее изучение источников позволит выявить дополнительный материал относительно путешествия Галонифонтибуса по Европе. И действительно, в «Мариенбургской книге казначея» (Marienburger Tresslerbuch) Тевтонского ордена под 7 и 23 января и 23 февраля 1407 г. отмечена выдача денег «епископу с бородой из Персии» (bischofe von Persya mit dem barthe), в котором легко можно опознать архиепископа Султании (благодарю коллегу С. В. Полехова за указание на данное обстоятельство). Более того, 20 января того же года датированы пять писем, которые магистр Ордена Конрад фон Юнгинен отправил с архиепископом Иоанном. Письма были адресованы самому Тимуру, его сыну Мираншаху, византийскому императору Мануилу, королю Кипра и Армении и, наконец, легендарному пресвитеру Иоанну, корою Абиссинии (опубликованы в: Forstreuter K. Der Deutsche Orden und Südosteuropa // Kyrios. Bd 1. 1936. S. 268–272). Перед нами одно из последних свидетельств активной восточной политики Тевтонского ордена накануне Грюнвальдской битвы, которая навсегда перечеркнула эти амбиции.

Пребывание Иоанна де Галонифонтибуса на территории Тевтонского ордена ставит вопрос о том, не посетил ли он Великое княжество Литовское или какие-нибудь другие русские земли и возможно ли отыскать в письменных источниках следы его пребывания? Такая постановка вопроса может показаться излишне смелой — но отнюдь не фантастической, если учесть, что архиепископ Иоанн посетил Мариенбург и Львов. Именно Львов стал последней точкой десятилетнего вояжа «епископа с бородой» по королевским и княжеским дворам Европы. Вероятно, именно отсюда Иоанн де Галонифонтибус двинулся в обратный путь — имея при себе полномочия «архиепископа всего Востока» (archiepiscopus totius Orientis) и весьма значительный архив посланий европейских монархов своим восточным «братьям по цеху». Судя по «Книге познания мира», регион Северного Причерноморья был хорошо знаком архиепископу Султании. Однако на этом следы этой незаурядной личности исчезают со страниц истории. Представляется, что актуальной задачей является дальнейшее изучение сведений Иоанна де Галонифонтибуса о Восточной Европе и научная публикация соответствующих фрагментов «Книги познания мира».

Матвеев Д. Ю. Возможные контакты Альбрехта Валленштейна со шведским королем Густавом II Адольфом как одна из причин его убийства // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 191195.

Д. Ю. Матвеев

Возможные контакты Альбрехта Валленштейна со шведским королем

Густавом II Адольфом как одна из причин его убийства

Вопрос о возможных контактах Альбрехта Валленштейна со шведским королем Густавом Адольфом в 1631 г. и его вероятной попытке изменить императору Фердинанду II до сих пор является предметом острейшей дискуссии в среде западных историков. Попробуем вкратце осветить эту проблему.

Единственным документом, всецело освещающим этот вопрос, является отчет чешского эмигранта Ярослава Сезимы Рашина из Ризмбурка (Jaroslav Sezima Rašin z Rýzmburku), который состоял на шведской службе и являлся посредником во время переговоров (Polišenský J. Valdštein: Ani cisař, ani kral. Praha, 1995. S. 190). Выдержки из этого отчета содержатся в монографии Йозефа Пекаржа «Валленштейн. Трагедия одного заговора». Это, например, сообщение Рашина о первой встрече с Густавом Адольфом, на которой он присутствовал вместе с Йиндржихом Турном (Jindřich Thurn), главой чешской эмиграции (Pekař J. Wallenstein 1630–1634. Tragödie einer Verschwörung. Berlin, 1937. S. 82). Кроме того, и другие историки использовали этот отчет в своих работах.

Насколько известно, в 1630 г. Альбрехт Валленштейн был смещен с поста главнокомандующего императорской армии решением сейма имперских князей в Регенсбурге (Военная энциклопедия товарищества И. Д. Сытина. Т. 5. Петербург, 1911. С. 219). Как отмечает Йозеф Пекарж, многие при венском дворе и в особенности в имперской армии были недовольны этим. И даже «испанские посланники в Вене признали решение Регенсбурга за весьма сильную ошибку» (Pekař J. Wallenstein 1630–1634. Tragödie einer Verschwörung. S. 78). Сам же Валленштейн, по словам того же Пекаржа, был оскорблен этой отставкой и «страстно желал день мести за Регенсбург приблизить» (Pekař J. Wallenstein 1630–1634. Tragödie einer Verschwörung. S. 81). Очевидно, что Валленштейн хотел, чтобы император снова пригласил его на пост генералиссимуса. Причем император должен был сделать это первый, он должен был предложить Валленштейну пост главнокомандующего. Если бы первый шаг к этому сделал сам Валленштейн, то «условия возвращения установил бы император» (Janaček J. Valdštein a jego doba. Praha, 1978. S. 392).

Обратимся теперь к отчету Рашина. Как отмечает Йозеф Полишенски, написан он был в 1635 г., то есть уже после убийства Валленштейна. За него Рашину было обещано императорское помилование, разрешение возвратиться в Чехию и возмещение ущерба, понесенного им при изгнании, прежде всего — возвращение конфискованного имущества. Помимо всего прочего, окончательную редакцию отчета выполнил не кто иной, как Вилем Славата, отношения которого с Валленштейном были, мягко говоря, очень натянутыми (Polišenský J. Valdštein: Ani cisař, ani kral. S. 191). Эти важные нюансы следует учитывать при изучении отчета Рашина.

Согласно отчету, где-то в конце мая 1631 г. Рашин встретился в Берлине с главой чешской эмиграции графом Турном. Рашин передал ему, якобы, известие от представителя одной из самых богатых семей Чехии Адама Трчка (Adam Trčka) о том, что Валленштейн готов вести переговоры со шведским королем. Так ли это было на самом деле, установить не удается, так как, согласно чешскому историку Антонину Резеку, Валленштейн не любил вести переговоры сам. Всегда за него «это делали подставные лица» (Rezek A. Dejiny Saského vpadu do Čech (1631–1632) a navrat emigrace. Praha, 1889. S. 37).

Далее Рашин сообщает, что вместе с Турном они сразу отправились к шведскому королю в Шпандау, где «имели у короля продолжавшуюся 2 часа аудиенцию, и все, что Адам Трчка рассказывал, устно докладывали» (Pekař J. Wallenstein 1630–1634. Tragödie einer Verschwörung. S. 82). Их словам первоначально Густав Адольф очень удивляется, а потом начинает подробно расспрашивать Рашина и Турна о семье Трчка. Йозеф Яначек отмечает, что также «шведский король 11 июня уполномочил Турна вести дальнейшие переговоры с анонимным чешским кавалером, которым был, по всей видимости, Валленштейн» (Janaček J. Valdštein a jego doba. S. 395).

18 июня появился Рашин снова в Праге и прочитал Валленштейну послание шведского короля. Валленштейн же намекал Рашину, что он страшно разочарован императорскими действиями, и утверждал, что император снова предлагает ему верховное командование, которое он ни за что на свете не хочет принимать. И якобы, именно тогда Валленштейн передал королю через Рашина, что «хочет для короля все сделать, но когда увидит свое время и удобный случай, что не может в такие вещи неловко вскочить» (Janaček J. Valdštein a jego doba. S. 395). Валленштейн, якобы, хотел, чтобы шведский король первоначально объединился с саксонским курфюрстом. Саксония же занимала до сих пор позицию так называемой «третьей силы», балансируя между враждующими сторонами (Polišenský J. Valdštein: Ani cisař, ani kral. S. 193).

Где-то в конце июля или в начале августа Валленштейн принял Рашина еще раз и продиктовал ему свои условия для соглашения со шведами. Он просил у Густава Адольфа, чтобы тот дал ему в распоряжение корпус в десять или двенадцать тысяч человек, с артиллерией, под командованием Турна, который бы, в свою очередь, подчинялся непосредственно Валленштейну. Также хотел переманить на свою сторону из императорской армии полк Трчка и часть корпуса, расположенного в Силезии. Рекомендовал королю также захватить императорские гарнизоны в Мекленбурге и офицеров, оказывавших сопротивление, казнить (Janaček J. Valdštein a jego doba. S. 396). Йозеф Полишенски считает, что рекомендация захватить гарнизоны — это явная выдумка Рашина. Это, отмечает он, «такое абсурдное предложение, что даже не заслуживает комментария» (Polišenský J. Valdštein: Ani cisař, ani kral. S. 192).

Если описанные выше предложения действительно имели место, то чего же тогда добивался Альбрехт Валленштейн? По сути, он требовал у Густава Адольфа небольшую армию, которая «представляла приблизительно треть всего шведского войска» (Janaček J. Valdštein a jego doba. S. 397). Мог ли шведский король доверять Валленштейну, который за исключением гневных речей в адрес императора за свою первую отставку ничего против него не предпринимал? Кроме этого, здесь нужно учитывать и то, что и от императора Валленштейн мог получить желаемое, а именно — пост главнокомандующего. Если сопоставить все указанные выше факты, все-таки приняв частично доклад Рашина за правду, то можно сделать один вывод — Альбрехт Валленштейн вел двойную игру, присматривался к обеим сторонам, присматривался, что для него будет выгоднее. К такому выводу нас приведут и дальнейшие события.

В конце августа – начале сентября 1631 г. главнокомандующий императорской армией Тилли вторгся в пределы Саксонии. Это был конец саксонского нейтралитета. 11 сентября курфюрст подписал союзный договор со Швецией, а 17 сентября у местечка Брейтенфельд состоялась ожидаемое сражение между Тилли и объединенной шведско-саксонской армией. Императорский главнокомандующий потерпел сокрушительное поражение, «армия была частично рассеяна, артиллерия потеряна» (Polišenský J. Valdštein: Ani cisař, ani kral. S. 194). Потери императорского войска оценивались в 12 000 убитых и в 7000 пленных (Janaček J. Valdštein a jego doba. S. 398). Сразу после этого появились у шведского короля Турн и Рашин. Дать Валленштейну корпус от 10 до 12 тысяч человек Густав Адольф отказался, так как в данной ситуации возможная измена Валленштейна все равно ни на что бы не повлияла — так окрепли позиции шведов. Вместо этого Густав Адольф хотел дать Валленштейну три полка численностью в 1500 человек. Турн ответил, что это предложение Валленштейн без раздумий отклонит. Но Густав Адольф настаивал на своем и посоветовал Валленштейну в таком случае обратиться к саксонскому курфюрсту. Этим переговоры и закончились, так как и у саксонского курфюрста Турн ничего добиться не смог (Janaček J. Valdštein a jego doba. S. 398).

В конце октября в Прагу к Валленштейну прибыл военный советник Квестенберг просить его от имени императора принять пост главнокомандующего. Валленштейн отверг его с обоснованием, что болен и не имеет желания воевать. После возвращения в Вену Квестенберг снова написал Валленштейну, и на сей раз к его письму было приложено также личное императорское прошение принять пост главнокомандующего. Но Валленштейн тянул с ответом (Polišenský J. Valdštein: Ani cisař, ani kral. S. 194–195).

Но тут произошло событие, которое все изменило. Объединенная шведско-саксонская армия разделилась, и саксонцы неожиданно вторглись в Чехию. И в частности, в герцогство Фридланд, которое являлось владением Альбрехта Валленштейна. Чешский историк Антонин Резек, ссылаясь на доклад Рашина, высказывает невероятное предположение о том, что инициатором этого вторжения был сам Альбрехт Валленштейн, имевший контакты с саксонским фельдмаршалом Иоганном Георгом Арнимом (Rezek A. Dejiny Saského vpadu do Čech (1631–1632) a navrat emigrace. S. 54–55). Возможно, так он хотел ускорить свое назначение на пост главнокомандующего. Но более близка к истине, на наш взгляд, точка зрения Полишенски, который считает, что саксонское вторжение инициировано курфюрстом и Арнимом, а также представителями чешской эмиграции. Но второе назначение Валленштейна главнокомандующим это вторжение на самом деле ускорило (Polišenský J. Valdštein: Ani cisař, ani kral. S. 195–196).

Какие выводы мы можем сделать? Если отчет Рашина частично соответствует истине (а судя по всему, это так, потому что почти все исследователи этой проблемы ссылаются на него), то Валленштейн на самом деле вел весьма тонкую и продуманную двойную игру, пытаясь точно узнать, где он сможет получить большую выгоду. И вполне возможно, что именно эти переговоры наряду с другими, более поздними действиями Альбрехта Валленштейна и стали одной из причин императорского решения устранить полководца. Но в то же время мы должны учитывать и то, что отчет Рашина писался после убийства Валленштейна, за него Рашину было обещано прощение и возмещение ущерба, и вполне возможно, что некоторые его отрывки на самом деле являются фикцией.

Работа выполнена при поддержке Федерального агентства по образованию, Мероприятие № 1 аналитической ведомственной целевой программы «Развитие научного потенциала высшей школы (2006–2008 годы)», тематический план НИР СПбГУ, тема № 7.1.08 «Исследование закономерностей генезиса, эволюции, дискурсивных и политических практик в полинациональных общностях».

Мих Ш. Военно-политическая деятельность гетмана польного литовского Винцента Госевского в 1654–1662 гг. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 196–199.

Ш. Мих

Военно-политическая деятельность гетмана польного литовского

Винцента Госевского в 1654–1662 гг.

Винцент Госевский являлся одним из самых важных лиц в Великом княжестве Литовском в середине XVII в. Большая власть, которая скопилась в его руках (а точнее: которую вложил в его руки король), была причиной того, что он мог стать достойным конкурентом для самых крупных литовских родов. Продолжающаяся война сопутствовала его прославлению и представлению его военного таланта.

До сегодняшнего дня не написана полная биография Винцента Госевского, опубликованы лишь краткие биографические статьи. Ученые занимались этой личностью, всего только исследуя определенные вопросы, касающиеся истории Речи Посполитой. Исключительно военная деятельность гетмана в 1656–1657 гг. подробно разработана Славомиром Алгусевичем.

Отец Винцента Госевского, Александер, принимал участие как в переговорах, так и в боях против Москвы. Он приобрел большой опыт, выполняя функцию регента великой канцелярии, а в 1625 г. был назначен на должность смоленского воеводы. В эту должность, после его смерти, вступил Кржиштоф, старший брат Винцента. Матерью Винцента была Ева, урожденная Поцова. Сохранилось немного информации, касающейся детства и молодости Винцента Госевского. Историки даже не знают точно год его рождения. Мы знаем, что он обучался в Вильнюсе, Вене, Риме и Падуе, но не имеем об этом более подробных сведений.

Благодаря покровительству Альбрехта Станислава Радзивилла, Госевский в 1646 г. вступил в должность стольника Великого княжества Литовского. Военный опыт он приобретал под командованием Януша Радзивилла. Успешно сражался в битве под Лоевом 31 июля 1649 г. В 1650 г. его назначили маршалом сейма, а к началу 1651 г. он получил должность генерала артиллерии (generalis artileriae magister).

В 1652 г. Госевский стал великим подскарбием литовским. Это решение имело особое значение. Главный литовский оппозиционер, Януш Радзивилл, являлся гетманом польным и имел поддержку армии. В 1654 г. Ян Казимир распределил незанятые должности в литовской армии и назначил Януша Радзивилла гетманом великим, а Винцента Госевского — польным. Стало очевидно, за чьими делами будет наблюдать только что назначенный гетман польный.

Быстро оказалось, что Госевский не собирается искать согласия со своим коллегой, напротив — он стремился к конфронтации. В это время военная обстановка в ВКЛ являлась трагической. С охваченных войной земель нельзя было ни в коем случае взимать принятых сеймом налогов. Финансовое положение вызывало обоснованное беспокойство среди солдат. Госевского даже заставили гарантировать отдельным страхованием деньги для «старого призыва».

3 августа 1655 г. в военный лагерь в Немеже пришли вести о предательстве под Уйсцем. Никто не верил в возможность остановить московскую армию, неуклонно двигавшуюся вглубь ВКЛ. Единственной проблемой оставалось определение направления отступления. Януш Радзивилл собирался идти в Жмудь, а Винцет Госевский, через Понары, в Корону. План гетмана польного поддержала примерно половина литовских частей. Оказалось, что Госевский, несмотря на популярность Радзивилла, сумел добиться расчленения армии. Однако в результате Вильнюсской битвы гетман польный был вынужден пересечь Вилию и отступать вместе со своим коллегой.

Лето 1655 г. стало для Госевского проверкой его политической ловкости. Он оказался в крайне неудобном положении, практически в плену у Януша Радзивилла. Его поведение вызывает иногда удивление и по-разному оценивается в историографии. Дело прежде всего в подписании акта договора со Швецией в Яшвойнях 17 августа 1655 г. Однако позднейшее поведение Госевского указывает на то, что он последовательно поддерживал королевскую концепцию заключения перемирия с Москвой и выступления против Швеции. Госевский завязал дипломатические отношения с московскими полководцами. Самым большим его успехом было получение от Магнуса Делагарди письменного заверения о наличии планов борьбы с Москвой за отвоевание занятой территории ВКЛ. Отправка этого документа царю разрушила шведско-московский союз.

Еще в сентябре 1655 г. Януш Радзивилл арестовал Госевского и отправил в Ригу. Однако 28 января 1656 г. Госевский оказался в Кенигсберге, где находилась его супруга и много других беженцев из ВКЛ. Шведы отпустили его после того, как он присягнул на верность Карлу Густаву.

После освобождения Винцент Госевский должен был снова заняться финансовыми и военными проблемами. Летом 1656 г. он принимал участие в военных действиях на Нареве. Самое главное, что в то время обе дивизии литовской армии вели совсем независимые друг от друга действия. Части «правого крыла» возглавил Павел Сапега, который после смерти своего родственника, Казимира Леона Сапеги, наследовал от него огромное имение и стал одним из самых крупных землевладельцев в Литве.

В начале августа 1656 г. перед Госевским открылись новые возможности. 3 августа король сообщил ему, что Павел Сапега получил серьезную травму. Госевский должен был возглавить всю армию ВКЛ (а не только свою дивизию, как это было раньше) и повести ее в Жмудь. Победа под Простками 8 октября 1656 г. не оказалась решающей в борьбе против курфюрста. Более существенной казалась поимка Богуслава Радзивилла.

Находящийся в сложной ситуации Богуслав Радзивилл обещал Госевскому Кейданы и Биржи (занятые, кстати, шведским солдатами). Взамен этого его отпустили из плена во время сражения под Филиповом. Сердитый Ян Казимир не скрывал, что знает, чем по-настоящему руководствовался Госевский, освобождая Радзивилла.

Но это не помешало дальнейшему развитию его карьеры. Гетман польный снова быстро оказался в центре политических событий. Он добивался начала переговоров с Фридрихом Вильгельмом при посредничестве Богуслава Радзивилла. Гетман польный завязал также связи с царским посланником (Артеменом Матвеевым), которого он обманывал обещаниями оказать поддержку царю.

Дискуссионным является участие Винцента Госевского в переговорах, предшествующих заключению Велауского мирного трактата 13 сентября 1657 г. Некоторые историки утверждают, что именно Госевский выдал курфюрсту тайную часть инструкции и получил за это 10 тысяч талеров.

В это время обострялась обстановка в Жмуди. Переговоры с Москвой замедлялись и не обеспечивали поддержки в противостоянии со Швецией. Госевский, который теоретически был одним из комиссаров для мирных переговоров, должен был сосредоточиться на военных действиях. Летом 1658 г. получение московского подкрепления стало необходимостью, чтобы противостоять Швеции. В то же время в Жмудь вошел Юрий Алексеевич Долгоруков, а к району военных действий приближался Роберт Дуглас во главе восьми тысяч солдат.

Винцент Госевский перегруппировал свои силы под Кейданами и двинулся против Долгорукова. В стычке на Немане он разбил его арьергард. В то же время шведы взяли Митаву. Гетман польный не ожидал активных действий Долгорукого и 21 октября 1658 г. потерпел поражение под Верками, после которого попал в плен.

Ему позволили взять с собой только самые необходимые вещи и сослали в Москву. Винцент Госевский провел в плену три с половиной года. Тяжело сказать, насколько он разбирался в ситуации в Речи Посполитой. Письма, которые он получал, содержали, прежде всего, соболезнования, а те, которые он отправлял — просьбы помочь ему освободиться. Но он в то же время получал информацию через тайную переписку и в 1662 г. завязал связи с посланниками императора Леопольда I. Только после достижения военных успехов и захвата высокопоставленных московских пленных удалось добиться путем переговоров освобождения гетмана польного. 6 апреля 1662 г. Госевского отпустили в Речь Посполитую.

Возвращение в такой момент сразу поставило его в центр политических событий. Еще 7 ноября 1661 г. литовские солдаты создали конфедерацию, которую возглавил Казимир Хвалибог Жеромский.

Оказалось, что у гетмана польного не хватает таланта для успокоения армии. Впрочем, главной задачей Госевского, который, работая подскарбием, возглавял заседающую летом 1662 г. в Вильнюсе Казенную коммиссию, было разрушение конфедерации. Ему удалось привлечь на свою сторону Казимира Хвалибога Жеромского, но против него решительно выступали радикалы с Константом Котовским во главе. Кроме того, распространялась молва о том, что гетман собирается с оружием в руках разбить конфедерацию. В ноябре появилась сплетня, говорящая, что Госевский получил золото взамен согласия отдать Москве Смоленск.

20 ноября в Волпе собрались конфедераты. Участники встречи должны были поклясться не раскрывать тайны, о чем шла речь, пока их решения не вступят в силу. Солдаты решили взять под арест Госевского и Жеромского и поставить их перед армией. 25 ноября в Вильнюс приехал отряд конфедератов и арестовал Жеромского, а также тяжелобольного Госевского. Гетман польный под конвоем 29 ноября прибыл в фольварк Кубравка. Прибыл туда и пан Новошинский с приказом о немедленной казни гетмана. Под Острыней Госевского вытащили из кареты и, после того как позволили ему исповедаться, расстреляли.

Эти события произвели в Речи Посполитой огромное впечатление и повлияли на роспуск конфедерации. Тяжело сказать, кто отвечает за смерть Госевского, но можно, однако, подозревать, что за плечами убийц стояли крупные политические фигуры.

Так закончилась бурная и перспективная карьера Винцента Госевского. По нашему мнению, стоит подробно исследовать его биографию, тем более что она включает в себя вопросы как внутренней, так и внешней политики и позволяет лучше узнать и понять один из самых интересных периодов истории региона.

Михайлова И. Б. Псковская земля в период русско-польско-литовской войны 1512–1523 гг. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 200–205.

И. Б. Михайлова

Псковская земля в период русско-польско-литовской войны 1512–1523 гг.

Череда почти беспрерывных, прекращавшихся на весьма недолгое время русско-литовских войн конца XV – начала XVI в. (1492–1494, 1500–1503, 1507–1508 гг.), враждебность рыцарей Ливонского ордена, их вторжения на Русь в 1480, 1501, 1502 гг., политика активного наступления Москвы на западном и северо-западном направлениях, ее утверждение на Новгородских и Торопецких землях обусловили необходимость перехода в состав единого Русского государства экономически высокоразвитого и важного в стратегическом отношении Псковского региона.

Псковское «взятие» 1510 г. сопровождалось выселением местных вольнолюбивых бояр в Москву и подвластные ей центральные уезды Российской державы, а также испомещением в городе на Великой государевых служилых людей. В тот год из Пскова было выслано 300, разумеется, самых родовитых, состоятельных и влиятельных жителей «з женами и з детми» (Псковские летописи (далее — ПЛ). Вып. 1. М.; Л., 1941. С. 95; Вып. 2. М., 1955. С. 225). Тем самым и городовое ополчение, и противники политики великого князя были обезглавлены. Более того, военная организация Пскова была в кратчайший срок коренным образом реформирована: город принял «с Москвы пищальников казенных и воротников… детей боярских 1000, а пищальников новгородцких 500» (ПЛ. Вып. 1. С. 96). Вместо традиционного общинного ополчения здесь создавалось поместное войско, усиленное «нарядом» (артиллеристами) и специализированными частями «стрельцов» из ручного огнестрельного оружия.

Поскольку Василий III и его советники, очевидно, рассматривали Псковскую землю как плацдарм для наступления на неприятеля, ключевой район в системе обороны Московского государства и одновременно средоточие новых военных ресурсов, традиционно отличавшихся высокой боеспособностью, местное население сразу после крестоцелования великому князю было вовлечено в процесс подготовки к предстоящим войнам с Польско-Литовским королевством, затем мобилизовано для участия в них. Сначала псковичей обязали выплачивать новый торговый налог в московскую казну — тамгу. Прежде, свидетельствует летописец, «во Пскове тамга не бывала».

В 1512 г. здесь был произведен набор пищальников для участия в Смоленском походе. Распоряжение государя было непривычным, разнарядка — высокой: «на псковичь накинуша 1000 пищальников», одного ратника брали с 6 1/2 дворов. Затраты служилых псковичей по прибору на приобретение вооружения и «корм» были непредвиденными и потому тем более разорительными. Летописец отметил: «Бысть имъ тяжко вельми» (ПЛ. Вып. 1. С. 97).

В поход выступили не только местные пищальники, но и вотчинники. В пути к Смоленску они написали челобитную Василию III с просьбой о материальной помощи, и государь «велел имъ кормъ давати». В течение 6-недельной осады Смоленска боевой дух псковских ратников упал, и, вероятно, для его поддержания Василий III прислал «Хороузе сотнику с товарыщи три бочки меду и три бочки пива». Однако он поступил опрометчиво, потому что псковские пищальники «напившися полезоша к городу». Попытка взять Смоленск штурмом в январе 1513 г. не удалась: великокняжеские войска понесли большие потери и отступили от города. При этом сражавшихся в их первых рядах «псковских пищальников много же прибиша, зане же оны пьяны лезли» (Пл. Вып. 1. С. 97; Зимин А. А. Россия на пороге нового времени (Очерки политической истории России первой трети XVI в.). М., 1972. С. 152).

Псковичи принимали участие также во втором Смоленском походе, состоявшемся в июне–ноябре 1513 г. На этот раз на войну отправились дети боярские. Их вел князь Михаил Васильевич Кислой (Кислица) Горбатый. Псковичи выступили в поход из Великих Лук, вероятно, в составе большого полка, который возглавлял этот боярин. В Полоцке командование большим полком принял князь Василий Васильевич Шуйский, а М. В. Кислица Горбатый стал первым воеводой передового полка. Поскольку впоследствии под Смоленском псковские ратники продолжали служить под началом М. В. Кислицы, возможно, они тоже в Полоцке были переведены в передовой полк (ПЛ. Вып. 1. С. 97; Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. I. Ч. 1. М., 1977. С. 134, 136).

28 января 1515 г. по приказу Василия III псковское войско снова выступило в поход. Оно переправилось через Двину, сожгло посады Браслава, «Икажна» и город Друю целиком (ПЛ. Вып. 1. С. 98).

В 1517 г. в городе на Великой распространились слухи об ответном походе в Псковскую землю польско-литовского войска. Обстановка в Пскове была тревожной. Весной, в Великий пост, обрушилась 40-саженная стена Крома, защищавшая цитадель от Троицкого собора до «костра (башни. — И. М.) Снетового над Рыбным торгом». Василий III прислал для ее восстановления 700 руб., и закипела работа. Горожане «песокъ носили решетом сеючи», священники возили камень. Летом под руководством архитектора Ивана Фрязина псковичи возвели новую стену. На этом строительство не прекратилось. Еще в 1507 г. местные жители заложили каменную стену около Гремячей горы в Запсковье. Осенью 1517 г. фортификационные работы здесь возобновились: «делаша псковичи стеноу в Песках на проудех к Гремячеи горе, и песком посыпали». Укрепления возводились в наиболее уязвимых местах, там, где ожидались массированные удары польско-литовской рати (ПЛ. Вып. 1. С. 98; Вып. 2. С. 255).

Между тем в Москве, во время переговоров с имперскими послами, склонявшими Василия III и Сигизмунда к заключению мира, было получено известие, что польский король, заверяя русских в намерении прекратить боевые действия, одновременно собрал большое войско, которое в сентябре 1517 г. вторглось на территорию Псковской земли.

20 сентября оно, усиленное чешскими, венгерскими, сербскими, немецкими, волошскими и татарскими отрядами, подошло к Опочке. Операцией руководил гетман князь К. И. Острожский. Оборону города возглавил великокняжеский наместник Василий Михайлович Салтыков-Морозов. На помощь опочанам из Великих Лук подошли московские войска. Враг «биша град Опочкоу пушками и полезоша ко градоу со всеми силами и со всеми своими замышленми, месяца октября въ 6 день, от оутра и до вечера… и много своих голов под градом под Опочкою покладаша князи и бояре», но этот важный стратегический пункт на пути продвижения неприятеля вглубь России отстояли. Противник пытался сломить сопротивление защитников города до 18 октября, после чего «со многим студом» отступил (ПЛ. Вып. 1. С. 99). В сражениях под Опочкой, согласно донесениям русских воевод, «Государя нашего дети боярские Литовских людей многих побили, а иных переимали, и воеводу у них Лятцкого болшего Сокола убили, да и знамя его взяли; а поимали у них на том бою человек с четыреста» (Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными (далее — ПДСДР). Ч. 1. СПб., 1851. Стб. 258).

Опочецким направлением польско-литовское наступление не ограничивалось. Неприятельские отряды «от большие силы ходиша под Вороначь и под Велье и под Краснои, даже доумаше и до Пскова», но «только те городки поимав», были остановлены русскими войсками под командованием Ивана Васильевича Ляцкого, подоспевшими на помощь местным жителям из Великих Лук. Когда литовцы во главе с паном Черкасом, захватив русских пленников в окрестностях Красного городка, закрепились на Ключицах, на них напали дети боярские, приведенные И. В. Ляцким. Пленники, содержавшиеся в церкви, заперлись изнутри. Великокняжеские ратники окружили построенный неприятелем острог и, «много бишася» с литовцами, взяли его, «а полоненых своих из церкви выпустиша». Черкас с уцелевшими соратниками засел на «поповом дворе» и упорно сопротивлялся, однако этот отряд был уничтожен, его предводитель схвачен и отправлен в Москву (ПЛ. Вып. 1. С. 99).

25 октября «прислал к Великому Князю боярин его и воевода князь Александр Володимеровичь (Ростовский. — И. М.) и иные воеводы: что Великаго Князя дети боярские, князь Федор княж Васильев сын Оболенского Телепнев, да Иван Лятцков и иные дети боярские во многих местех Литовских людей многих побили, а иных многим переимали… а Костянтин Острожской от Опочки побежал прочь» (ПДСДР. Ч. 1. Стб. 256). В ознаменование этих событий Василий III прислал в дар псковичам большой колокол. Его подняли на звонницу собора святой Троицы и повесили на том месте, «где вечевои был» колокол (ПЛ. Ч. 1. С. 100).

Летом 1518 г. московский государь нанес ответный удар Сигизмунду. Его полки воевали на Полоцком и Витебском направлениях. Псковская рать под командованием Ивана Васильевича Шуйского отправилась в Полоцкий поход «со всем нарядом… и с пищальники и с посохою», а духовенство обязали поставить коней и средства передвижения. Добравшись до Полоцка, псковичи «начаша тоуры под городом ставити и… пушками бити город». Однако осада города объединенным новгородско-псковско-московским войском к успеху не привела. Испытав сильный голод, русские были разбиты польским воеводой Волынцем, потеряли 15 тыс. человек «и отъидоша от Полоцка ничто же получи» (Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 189). В следующем году «посла князь великии князя Михаила Кислицу с новгородцкою силою и псковскою, и псковских 100 пищальников под ним, в Литовскую землю под Молодечно и под иныя городки, и выидоша все богом сохранены на Смоленескъ, и оттоле розъехашася по домом, а князь Михаило во Псков» (ПЛ. Вып. 1. С. 100).

Понимая необходимость укрепления рубежей Псковской земли, усиления здесь власти московского государя и распространения христианства среди местного населения, поклонявшегося не только Вседержителю и православным святым, но также языческим богам, фетишам, тотемам и духам природы (см. послание игумена Псковского Елиазарова монастыря Памфила великокняжеским наместникам города на Великой об отправлении всеми окрестными жителями «бесовских», «блудных» обрядов в ночь на Ивана Купалу — ПЛ. Вып. 1. С. 90–91; Охотникова В. И. Памфил // Словарь книжников и книжности Древней Руси (далее — СККДР). Вып. 2. Ч. 2. Л., 1989. С. 162–163), Василий III и его сподвижники не жалели сил и средств для поддержки и привлечения на свою сторону духовенства, создания цитаделей-монастырей, упрочения культа их небесных покровителей.

В 10-е – начале 20-х гг. XVI в. развернулась масштабная созидательная деятельность в Печерском монастыре, находившемся «под немецким рубежом 40 верстъ ото Пскова, а десять верстъ за Изборском, в Таилове погосте, 7 верстъ от Нового городка от немецкого» (ПЛ. Вып. 1. С. 101). Псково-Печерская обитель была небольшой и малодоходной. В ней проживали 2–3 монаха. Верующие редко посещали монастырскую церковь, иноки часто голодали и не каждый день проводили богослужения. Ситуация изменилась, когда Псково-Печерский монастырь попал в поле зрения московского государя и его представителя в городе на Великой, дьяка Михаила Григорьевича Мисюря Мунехина. Последний вместе с помощником — псковичом — подьячим Ортюшей ежегодно в дни Успения Пресвятой Богородицы (15 августа) «и всех ея честных праздникъ» стали «со многими людьми» ездить в Печерскую обитель и щедро «кормить» иноков. Вслед за ними потянулись прочие прихожане. Монастырь ожил. По городам и весям Псковской земли разнеслись слухи о хранившейся здесь чудотворной иконе Пречистой Богородицы. Обитель заполнили многочисленные паломники.

Между тем игумен с братьею и М. Г. Мисюрь Мунехин решили перестроить монастырь. Прежде всего они увеличили церковь Пречистой Богородицы, для этого пришлось «в гору копатися дале и глыбле». Затем в той же песчаной «горе» «устроиша и храм преподобных отец Антониа и Феодосия Печерских». «Потом помыслиша устроити монастырь прямо церкви пречистыа, а верхнеи перенести» к подножию возвышенности. Внизу, под обрывом, густые заросли леса прорезал глубокий и крутой овраг. Чтобы выровнять площадку, инокам пришлось приложить «многыж труды»: они собственноручно «с ветхого монастыря старыа келии и трапезу з горы под гору собе ношаху», затем иконы «святых преподобных отец Печерских Феодосиа и Антониа снесоша з горы в Печероу, в созданную церковь в новоую вкупе с пречистою». Все строительные работы проводились за счет средств, выделенных Мисюрем Мунехиным из псковской казны, и на пожалования прихожан. Нанятые на эти средства работники «копали» храмы Пресвятой Богородицы, Феодосия и Антония Печерских, «возведоша вверхъ» воду из протекавшего через монастырь ручья. Одновременно древоделы «воздвызают и трапезу и церковь святых Сорока мученик, в савастии, теплую». Согласно Псковской Первой летописи, храмы Пречистой Богородицы, Феодосия и Антония Печерских были освящены в 1519 г., тогда же богослужения стали проходить уже в «нижнем» монастыре. По летописцу Псково-Печерской обители, это произошло в 1523 г. Впоследствии игумен Герасим (1526–1529 гг.) ввел монастырский устав, скрепленный подписью М. Г. Мисюря Мунехина.

Василий III контролировал и поддерживал все начинания своего ставленника, связанные с укреплением, расширением и деятельностью Псково-Печерской обители. Когда М. Г. Мисюрь Мунехин «начаша с проскурою и з святою водою (из монастыря. — И. М.) къ государю ездити, князь великии даша им подводы на всяки праздникъ ездити им к себе». Псково-печерские старцы свидетельствовали, что они «великого князя жалованием хлебом доволни» (Серебрянский Н. Очерки по истории монастырской жизни в Псковской земле с критико-библиографическим обзором литературы и источников по истории Псковского монашества. М., 1908. С. 40–45, 53, 333–336, 545–551; ПЛ. Вып. 1. С. 100–101. — См. также: Полное собрание русских летописей. Т. VI. СПб., 1853. С. 29; Дмитриева Р. П. Мунехин Михаил Григорьевич // СККДР. Вып. 2. Ч. 2. Л., 1989. С. 121).

Помощь Василия III и М. Г. Мисюря Мунехина позволила Печерской братии выжить, обновить обитель, добиться привлечения в свои храмы неиссякаемого потока верующих, разбогатеть. Через несколько лет Псково-Печерский монастырь стал не только крупным религиозным центром на северо-западе Московского государства, но и мощной крепостью на русско-ливонской границе. Псковский летописец, несколько преувеличив известность обители, в целом верно отметил ее быстро возросшее к середине XVI в. влияние: «И начаша бытии оттоле монастырь Печерской славен, не токмо в Руси, но и в Латыне, рекше в Немецкои земле, даже и до моря Варяжеска» (ПЛ. Вып. 1. С. 101).

Итак, в период русско-польско-литовских войн 10-х – начала 20-х гг. XVI в. Псковская земля сыграла ту важную роль, которая отводилась ей в военных и экономических планах московского государя и его советников. Все проживавшее здесь население воевало или трудилось для обороны родного края и одновременно — пограничного региона единой Русской державы. Военная реформа в сочетании с ратно-патриотическими традициями местных жителей дала именно тот эффект (ярко проявившийся в событиях 1517 г.), на который рассчитывал Василий III в 1509/10 г., когда «взял» Псков и объявил о его вхождении в состав Московского государства.

Муненко В. В. К вопросу о судьбе города Алыста в шведско-русских отношениях начала XVII в.// Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 206–207.

В. В. Муненко

К вопросу о судьбе города Алыста в шведско-русских отношениях начала XVII в.

Большую часть своего правления Карл IX посвятил внешней политике. Швеция исконно вела борьбу на востоке либо с Россией, либо с Польшей. И правление Карла не стало исключением. Но ситуация, вызванная конфликтом с Сигизмундом, а также подписанием в 1595 г. Тявзинского мира с Россией, неизбежно должна была вызвать возобновление войны с Польшей, приостановленной с приходом к власти Юхана III, известного своими пропольскими и прокатолическими взглядами. Именно на риксдаге 1600 г. Карл выступил перед сословиями с речью о необходимости защиты шведских владений в Ливонии. Уже в марте ему присягнул Ревель, проблем не было с усилением шведской власти и в других городах Эстляндии, так как начали проникать слухи о желании Сигизмунда подчинить эти шведские земли власти Литвы. В своей речи Карл напрямую обвинил в посягательствах на территорию Швеции католические державы, имея в виду в первую очередь Польшу. Не получив ответа от Георга Фаренсбека, являвшегося на тот момент губернатором Сигизмунда в Ливонии, на предложения мира Ливонии и Польше, Карл решил первым напасть на владения своего племянника, считая целесообразней вести войну на территории врага и не дожидаться активных действий Сигизмунда на своей границе. Шведская армия двинулась за пределы Эстляндии в восточную Ливонию. Сам Карл с войском отправился к Пярнов.

Один за другим перед шведами капитулировали города с польскими гарнизонами. 27 декабря пал Дерпт. Начало зимы 1601 г. также было удачным для Карла, удалось взять Вольмар и Вендель. Поляки отступали в Литву. Уже к марту практически вся Ливония (кроме Риги и Кокенкаузена) была под властью шведов, большую роль в этом сыграл и тот факт, что местное население, изнеможденное под польско-папистским гнетом, выражало свою поддержку шведам. Польша теряла свою власть в северной Европе. Но Сигизмунду удалось к марту собрать новые силы, что в купе с усталостью шведской армии позволило полякам изменить ситуацию в свою пользу. В это время Польша вела борьбу на два фронта, на юге ее войска также принимали участие в войнах молдавских феодалов. Но, осознав всю опасность и большую важность событий в Ливонии, Сейм перевел туда южный контингент войск и все командование, в том числе гетмана Яна Ходкевича и канцлера Яна Замойского.

Уже к весне 1601 г. в Ливонии удалось сосредоточить большую часть польских сил. Шведской армии в марте не удалось взять крепость Кокенгаузен, а подоспевшее вовремя польское войско нанесло шведам сокрушительное поражение неподалеку от города. Занятые шведами города начали сдаваться под натиском польских отрядов, контролирующих уже практически всю Ливонию. Карлу пришлось отступать, но уже у Риги произошло сражение, закончившееся победой шведов. План осады Риги шведскому государю все же пришлось оставить. 1602 год начался для скандинавов неудачно.

Вопрос о русско-шведских связях этого периода остается достаточно туманным. У нас имеется переписка Бориса Годунова и Карла IX о ситуации вокруг воцарения нового короля в Швеции и проблеме агрессивной политики Сигизмунда III, но мы совершенно ничего не знаем о вещах, касающихся пограничных отношений Швеции и России в Прибалтике. Именно поэтому найденный нами в фонде 96 «Сношения со Швецией» Российского Государственного Архива Древних Актов документ от 25 апреля 1601 г. «Отписка псковского воеводы князя Голицына о желании шведа Кондрата Буша быть российским подданным и отдать в русские руки город Алыст» может пролить свет на данную проблему. Текст грамоты следующий:

«Государю и Царю и Великому князю Борису Федоровичу Годунову холопи твои Ондрюшка Голицин, да Ивашка Полев, да Сулейка Щербащев челом бьют апреля 21 день 1009 года. Приехал в Псков из Алыста пячковской жилец Гришка Богданов, а посылал он нас холопи твоих влявостий, а из Алыста де Государь он поехал апреля 18 день, а в росписи нам холопам твоим тот Гришка сказал, говорил де, Государь, ему в Алысте свейский Немчин Кондрат Буш, да прежния алыстской подстаростии Анцырихт де Юрьевской прежней подстаростьи окоман втай (втайне) а велели де, Государь, ему сказати нам холопи твоим, что в Алысте свейских немец только тридцать человек, а иные де, Государь, свейские немцы стоят помызам и будет де ты, Государь Царь и Великий Царь Борис Федорович Всея Руси, его Кондрата пожалуешь, велишь взять его к себе, ко государю службу. И он де тебе Государю служити рад и город Алыст тебе государю отдадут, а подстарости бы тебе Государю Анцырихата и Акамия ты Государь пожаловал, велел пропустить через свою государеву землю в Литву. А знают де, Государь, его Кондрата гость Тимофей Роховец да московский Немчин Юстар Иванов».

Речь идет о городе Мариенбурге (современном Алуксне). Он также упоминается и в декабрьском Валиесарском шведско-русском перемирии 1658 г., по которому город отходил России.

Назаров В. Д. Официальное летописание 1497–1500 гг. и русско-литовская война 1500–1503 гг. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 208–211.

В. Д. Назаров

Официальное летописание 14971500 гг. и русско-литовская война 15001503 гг.

Официальное летописание за 7005–7009 гг. дошло до нас в хронологически последовательном виде только в позднейших официальных же сводах. Наиболее ранние из них — Софийская первая летопись по списку Царского (далее — СIЦ; издана: ПСРЛ. М., 1994. Т. 39; доведена до 1509 г.), свод 1518 г. (издан: ПСРЛ. М.; Л., 1963. Т. 28), Иоасафовская летопись (далее — ИЛ; издана: М., 1957, доведена до 1521 г.). В описании событий конца XV в. все они отразили ситуацию после 1502 г., когда единственным соправителем и наследником великого князя Ивана III стал его старший сын от второго брака.

В литературе установлено, что в новгородском своде 1539 г. и в ряде связанных с ним памятников статьи за три года восходят к источнику, текст которого не прошел редактуру в пользу Василия III. Это летописи Новгородская по списку Дубровского (далее — НДубр.; издана: ПСРЛ, М., 2004. Т. 43), Архивская (далее — Арх.; издана: Шахматов А. А. О так называемой Ростовской летописи. М., 1904), Новгородская Уваровская XVII в. (далее —НУв.) и некоторые иные источники. Названные памятники давно привлекли внимание историков. К ним обращались в связи с изучением политической борьбы на рубеже XV–XVI вв., внешней политики и войн России этого времени, истории летописного дела. Назовем в частности труды С. М. Каштанова, А. Л. Хорошкевич, А. А. Зимина, но, прежде всего, Я. С. Лурье.

Именно Лурье, развив наблюдения предшественников, определил границы источника (статьи за 7006–7008 гг.), его политическую направленность и датировку (до 1502 г.), причины двух ошибочных дат и др. Но многие вопросы остаются еще не исследованными, а ряд выводов нуждается в существенных поправках.

Состав особого летописного отрывка таков. В статью за 7006 г. включены два известия. Первое — о заговоре членов двора князя Василия Ивановича вместе со своим патроном, о винах Софьи, супруги Ивана III, о розыске и казнях обвиненных и осужденных лиц. Второе — о «посажении» Иваном III на великокняжеский стол Дмитрия, внука (от сына от первого брака Ивана Молодого, умершего в 1490 г.), и соответствующих церемониях. Текст о заговоре значительно превосходит по объему второе сообщение (14,5 строк в печатном издании против 9). 7007 год также представлен двумя записями: об аресте князей Патрикеевых (отца и двух его сыновей), опале на них и казни кн. С. И. Ряполовского, зятя кн. И. Ю. Патрикеева. Вторая — о прощении Софьи, кн. Василия и о пожаловании его 21 марта «великим князем» Новгорода и Пскова (6,2 и менее 4 строк).

Подзаговолок «того же лета» (7007 г. — В. Н.) открывает «миниповесть» о русско-литовской войне в 1500 г. Это хронологически последовательный, сюжетно выстроенный рассказ (внутри него есть вторая годовая дата — 7008 г.) о событиях с лета 1499 г. и по июль 1500 г., самый объемный в нашем источнике (54,3 строки против 34,5 в четырех указанных известиях 7006 и 7007 гг.). Увы, но именно этот текст остался вне поля зрения ученых.

Сопоставление НДубр, НУв и Арх. с СIЦ, сводом 1518 г., ИЛ, а также с документальными материалами выявляет две главные особенности отрывка официальной летописи. В нем отражены только суперважные политические события, внутренние и внешние. Известно о шести дипломатических миссиях между Литвой и Россией в феврале–июле 1498 г., но только одна из них (с сознательно измененной датой) фигурирует в отрывке. В позднейшем официальном летописании под этим годом сказано о возвращении русского посла из Турции. В нем же под 7007 г., после текста об опале на Патрикеевых, помещено шесть сообщений о дипломатических событиях за март–июнь, затем говорится о пожаловании 21 марта «великим князем» будущего Василия III, а вслед за этим о двух церковных событиях в июне–июле и о походе русской рати на Югру. «Повесть» о войне 1500 г. (она в позднейших сводах испытала минимальную правку) обрамлена в них блоками известий за сентябрь 1499 г. – май 1500 г. и за июль–август 1500 г. Это говорит о незавершенности работы составителей. Перед нами «скелет» будущего официального свода, на который нужно было нарастить живую плоть разнообразных фактов (формат подлежащих фиксации известий за календарный год сложился в 1480-е гг.). Даже в контексте суперсобытий в отрывке за 7006–7008 гг. упущены два известия: о прибытии датского посла (переговоры касались и брачных планов Василия III), но особенно о свадьбе кн. В. Д. Холмского и дочери Ивана III в феврале 1500 г.

Вторая особенность свидетельствует о почти полной синхронности отрывка и описанных в нем событий, что подчеркивает его официозность. Характерен рассказ о розыске 1497 г.: названы причины заговора, планы заговорщиков, роль ряда лиц (активность кн. Василия затушевана), описание наказаний (с датой) ранжировано по жестокости казни (два вида четвертования, отсечения головы). Указаны вина Софьи и наказания для нее и ее прислужниц. В позднейших сводах «вины» и причины опалы убраны (добавлено невразумительное «по дьявольству» или «по диаволю действу»), оставлено только перечисление лиц, казненных по «делу князя Василия». Эти изменения фиксируют, как поменялись оценки событий властью. В «Повести» 1500 г. позднейшие своды добавили только одну дату (взятие Путивля) и фразу в конце.

Содержание «Повести» позволяет как будто определить место, время, и, возможно, составителей отрывка летописи за 7006–7008 гг. Показательны: 1) полное преобладание темы о «наступлении» на православие в Литве — сюжет занимает более 60 % текста «Повести»; 2) близкие текстовые параллели между «Повестью» и русским ответом польским и литовским послам в Москве в феврале 1502 г. (ПСРЛ. Т. 43. С. 211, 13–15 строки снизу; Сб. РИО. СПб., 1882. Т. 35. С. 315, 4–9 строки снизу); 3) сознательная подмена даты посольства кн. В. В. Ромодановского и В. Кулешина с марта–мая (?) 1498 г. на лето 1499 г., а также его целей (ПСРЛ. Т. 43. С. 211; ср.: Сб. РИО. Т. 35. С. 249–258 и др.); 4) характеристика в «Повести» смоленского владыки Иосифа «отметником» православия, известия о его поставлении киевским митрополитом (в награду за его «наступление» на православных), о его болезни и смерти на следующий год после поставления (ПСРЛ. Т. 43. С. 211; Сб. РИО. Т. 35. С. 125). К сказанному добавим факты биографии дьяка В. Г. Кулешина: назначение казначеем великой княгини Елены Ивановны в Литве в 1495 г. (до осени), посольство в Литву в 1498 г. (с кн. В. В. Ромодановским), ближайшее сотрудничество с казначеем Ивана III Д. В. Ховриным и дьяком Ф. Курицыным (до его смерти (?) весной–летом 1500 г.) в 1499 – мае 1501 г., «заведывание» литовскими делами в 1501 г. (скорее всего, с апреля–мая 1500 г.).

Итак, официальное летописание велось дьяками Казны, записи за 7006–7008 гг. не стали, вопреки мнению Я. С. Лурье и других ученых, завершенным сводом, но были предварительной редакцией текущего летописания с фиксацией важнейших политических событий. Эта редакция датируется временем между февралем и маем 1501 г. Ее составитель/редактор — казенный дьяк В. Г. Кулешин, связанный с летописным делом, возможно с 1498 г. (тогда, видимо, под присмотром Ф. Курицына).

Практически совпадающее отражение событий русско-литовской войны в отрывке за 7006–7008 гг. и в последующих сводах свидетельствует о единой, консолидированной позиции разных групп («партий») политической элиты страны, в том числе и по заявленным мотивам/причинам военных действий с русской стороны. Характерно, что этого сюжета уже нет в текстах за 7009–7011 гг. В них «военных» известий вообще совсем немного. Сама же позиция московского правительства к весне 1500 г. сформировалась явно под воздействием трех факторов: военных и политических успехов в войне 1491–1494 гг., прорусской позиции части православных служилых князей ВКЛ на рубеже двух столетий и провала планов Ивана III, связанных с браком его дочери Елены и великого князя литовского Александра.

Некрасов О. Б. К вопросу о русско-шведских пограничных столкновениях 1550-х гг. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 211–214.

О. Б. Некрасов

К вопросу о русско-шведских пограничных столкновениях 1550-х гг.

Сюжеты, связанные с русско-шведскими пограничными столкновениями начала и середины 1550-х гг., всегда занимали одно из центральных мест в историографии последовавшей за ними русско-шведской войны. Впрочем, большинство исследователей ограничивались подгонкой трактовки данных событий под свои концептуальные схемы, что, в свою очередь, привело к возникновению широкого спектра гипотез относительно степени влияния «обидных дел», чинимых друг другу «порубежными людьми» на эскалацию военного конфликта. Большинство исследователей, анализировавших данную проблематику, за исключением В. А. Волкова (Волков В. А. Войны и войска Московского государства. М., 2004. С. 104), О. Сьогрена (Sjögren O. Gustaf Vasa. Ett 400-årsminne. Stockholm, 1896. S. 493–494), Г. В. Форстена (Форстен Г. В. Балтийский вопрос в ХVI–ХVII веках. СПб, 1893. Т. 1. С. 17–19), Э. Хорнбога (Hornborg E. Stormakten Sverige-Finland. Delen II. Helsingfors, 1930. S. 87–94), А. Б. Широкорада (Широкорад А. Б. Северные войны России. Минск, 2001. С. 120), рассматривали вышеупомянутый фактор как одну из причин начала боевых действий. Впрочем, сама природа данных столкновений описана практически не была, так же, как не была дана их характеристика на основе привлечения соответствующей источниковой базы.

Строго говоря, русско-шведские пограничные конфликты можно разделить на два периода: до 1553 г. и после. Фактически, мелкие стычки имели место прямо с 1537 г. Данную картину событий подтверждает и приписка, сделанная шведами на полях перемирия 1537 г.: «это перемирие не соблюдалось ни с той, ни с другой стороны, ибо, по прошествии немногих лет, в царствование короля Густава война вновь возгорелась» (О перемирии, состоявшемся между Швецией и Россией в 1537 г. // ЧОИДР. № 4. М. 1895. С. 3–4). Впрочем, локальные пограничные конфликты были характерны для рассматриваемого хронологического периода, например, посольские книги сохранили многочисленные упоминания о переговорах по поводу наказания виновных в грабежах и разбое между Русским государством и ВКЛ (Например, данный вопрос и способы наказания виновных поднимался на переговорах 1553 г. См. Сб. РИО. Т. 59. СПб., 1887. С. 407–410).

В послании Грозного Густаву Вазе от августа 1556 г. упоминается о том, что царь не менее пяти лет получал сообщения наместников о жалобах местного населения на нарушение границ шведами: «… наши наместники … пять лет писали к нам безпрестани, что твои порубежнии люди во многих местех…через старые рубежи переходят и людям нашим в землях и водах обиды и насилства делают многие также татба и разбои и убытки чинят великие» (Сб. РИО. Т. 129. СПб., 1909. С. 17–18).

Можно предположить о существовании связи между данной практикой и активизацией восточной политики Густава Вазы. Так, в Выборге развернулось фортификационное строительство (Viljanti A. Gustav Vasa ryska krig 1554–1557. Stockholm, 1957. S. 344). В 1547–1550 гг. для усиления обороны города была построена круглая артиллерийская башня рондельного типа в дополнение к уже существовавшей воротной башне, под названием Кариэпортти (Скотопрогонная. — Тюленев В. А. Оборонительный комплекс Кариэпортти Выборгской крепости // Краткие сообщения Института археологии. № 172. М., 1982. C. 90–91). В 1552 г. вал крепости Кивеннапа, построенной, вероятно, не ранее 1540-х гг. (Kifwanebb, Kivenappa), был укреплен каменным фундаментом (Бельский С. В. Пограничные укрепления в XIV–XVI вв. на Карельском перешейке (первые результаты и перспективы изучения) // Скандинавские чтения 2004 г. Этнографические и культурно-исторические аспекты. СПб., 2005. С. 11).

Данные известия вполне согласуются с политикой освоения восточных границ Шведского государства, которую Густав I проводил в рассматриваемый период. К примеру, можно упомянуть о попытке наладить регулярное судоходство в водах современной Финляндии. Ввиду нехватки кадров, находившихся на государственной службе, король всячески пытался привлечь умелых лоцманов из местного населения, даруя согласившимся земельные наделы, обладающие налоговым иммунитетом (Kirby D., Hinkkanen M.-L. The Baltic and the North Seas. London, New York, 2000. P. 67).

1553 г. может считаться поворотным пунктом, когда шведский монарх перешел от оборонительных приготовлений к робкой попытке территориальных притязаний. Ориентировочно в начале июня, в открытом письме, Густав Ваза пообещал освободить от налогов на три года тех, кто заселит территорию Риитамаа (Riitamaa) в уезде Эйрэпээ (Äyräpää), названную в данном послании пустынной местностью (ödemark), и будет там возделывать землю (Öppet bref på skattefrihet för dem, som ville odla Riitamaa ödemark i Eurepää härad. Juni 1553 // Konung Gustav den Forstes Registratur. B. XXIV. 1553, 1554. Stockholm, 1908. S. 114. — Письмо не имеет точной датировки, составитель данного сборника Й. Алмквист относит его к июню 1553 г.).

Вопрос принадлежности местности Риитамаа довольно запутан. Строго говоря, судя по топонимам и гидронимам, упоминавшихся в договорах 1323 и 1537 гг. для определения пограничной линии, данная территории была фактически ничья, поскольку окончательное размежевание, намеченное на 1547 г., не состоялось (О перемирии, состоявшемся между Швецией и Россией в 1537 г. // ЧОИДР. № 4. М. 1895. С. 8–9), по-видимому, вследствие усилий Густава Вазы (Новицкий Г. А. Русско-шведские отношения в середине XVI века и война 1554–1557 годов // Вестник МГУ. Историко-филолог. серия. 1956. № 2. С. 51). Впрочем, русские полагали, что Риитамаа принадлежит им (Lundkvist S. Gustav Vasa och Europa. Svensk handels — och utrikespolitik 1534–1557. Uppsala, 1960. S. 341), и данная акция вызвала сильное негодование местного населения и жалобы в Москву, оставленные, впрочем, без ответа. Король инспирировал заселение территории, которая на протяжении многих лет де-факто считалась принадлежащей Москве.

Нападения шведов из Яски (Jääski) вызывали ответную реакцию русской стороны, предпринимавшей грабительские походы (Сб. РИО. Т. 129. С. 18–19). Густав Ваза отдал распоряжение фогту Кивинэба (Kivinäbb) Андерсу Нильсену, отвечавшему за охрану границ и обеспечение безопасности, позаботиться о защите местного населения (Till Anders Nilsson angående gränsbornas försvar mot ryssarnes öfvervåld och om en nybyggnad vid Kivinebb. 9 Februari // Konung Gustav den Forstes Registratur. B. XXIV. 1553, 1554. Stockholm, 1908. S. 214). Однако Андерс Нильсен, учитывая постоянные столкновения, имевшие место на протяжении зимы и весны 1554 г., решил предпринять поход на русские территории. После этого стали активно распространяться слухи о готовящемся ответном походе русских, и Густав Ваза поэтому вновь отдал приказ о защитных мероприятиях. Но Андерс Нильсен, вместо этого, опять повторил свою тактику превентивных ударов. В ответ на это в ноябре 1554 г. русскими был предпринят новый набег на Риитамаа, принесший большие разрушения. Данные события все больше склоняли Густава Вазу к войне с Русским государством. Тем не менее, стоит отметить, что финское дворянство приграничных районов выступало за мирное разрешение конфликта (Viljanti A. Gustav Vasa ryska krig 1554–1557. Stockholm, 1957. S. 375–380).

Тем временем ситуация на границе накалялась. В июле и августе 1555 г. Густаву Вазе приходили извещения о том, что русские собираются нападать на Остерботтен (Österbotten). В середине августа король персонально прибыл в Финляндию для того, чтобы ознакомиться с ситуацией на месте (Till Gustaf, Sten, och Per Brahe angående de föreslagna befästningarne mot danska gränsen, om förhållandena I Finland och konungens påtänkta resa dit, om spridandet of konungens mandate rörande hemmansbruket och om Arvid Claeson utnämning till fogde I Sunnerbo. April, 18. // Konung Gustav den Forstes Registratur. B. XXV. 1553, 1554. Stockholm, 1910. S. 132–136). На основании рапортов местной администрации относительно возможного количества русских сил, 21 августа король принял решение отдать приказ о нападении на Россию адмиралу Якову Багге (Gustav Vasa instruktion för befälhavaren Jakob Bagge, Åbo 21/8 1555 // Konung Gustav den Forstes Registratur. B. XXV. 1553, 1554. Stockholm, 1910. S. 362). Как справедливо заметил В. Вестергаард, шведский военачальник действовал в строгом соответствии с инструкцией короля (Westergaard W. Gustavus Vasa and Russia, 1555–1557 // The Pacific historical review. Vol. 2. N. 2. June 1933. P. 165), однако, был обвинен последним в превышении полномочий и развязывании войны, вместо проведения разведки боем (Till Jacob Bagge angående slottslofven på Viborg, förhållandet till den livländska ordenssten och rätta tidpunkten för fiendtligheternas begynnelse mot Ryssland // Konung Gustav den Forstes Registratur. B. XXV. 1553, 1554. Stockholm, 1910. S. 389–396).

Подводя итоги, стоит отметить, что мелкие стычки на русско-шведской границе происходили на регулярной основе, на протяжении всего периода от заключения перемирия в 1537 г. до начала войны середины 1550-х гг. Отчасти это было следствием отсутствия четкого размежевания. Тем не менее, можно с уверенностью утверждать, что пограничные конфликты, начиная с 1553 г., были следствием определенных политических шагов Густава Вазы, а их закономерным развитием стало столкновение воинских контингентов России и Швеции, начавшееся осенью 1555 г. По нашему мнению, сюжет, связанный с постоянными конфликтами «порубежных людей» в предвоенный период, следует охарактеризовать не как ряд спорадических столкновений, нарастающая регулярность которых перешла постепенно из количественной составляющей в качественную, а именно как ряд подчас довольно робких и осторожных, но в то же время последовательных шагов Густава Вазы по продвижению на восток.

Некрашевич-Короткая Ж. В. Художественное осмысление исторического значения Грюнвальдской битвы в эпопее «Прусская война» (1516) Яна Вислицкого // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 215–219.

Ж. В. Некрашевич-Короткая

Художественное осмысление исторического значения Грюнвальдской битвы

в эпопее «Прусская война» (1516) Яна Вислицкого

Центральное произведение Яна Ви­слиц­кого (около 1490 г. – около 1520 г.), героическая поэма «Bellum Prutenum» («Прусская вайна», 1057 гекзаметров), была опубликована в Кра­кове, в издательстве Яна Галера в 1516 г. На первый взгляд, центральная тема этого про­из­ве­дения — война с крестоносцами 1410 г. На это указывает в первую очередь на­зва­ние поэмы, которым акцентировано соответ­ствующее событие. Кро­ме того, самая объемная вторая часть (511 гекзаметров) изла­гает пре­дысторию битвы с тевтонцами, а также ее непосред­ст­вен­ное опи­сание. Вот почему эпопею Яна Вислицкого многие польские иссле­дователи конца XIX – начала XX в. воспри­нимали как поэму о Грюнвальдской битве, называя при этом автора «неудавшимся эпиком» (Т. Синко). В работах М. Езеницкого, Ст. Витковского, Я. Смереки можно встретить суждения о «бедности сюжета» и «несовершенстве композиции» поэмы, упреки автора за его нежелание пользоваться историческими источниками при опи­са­нии битвы. Эти поверхностные оценки первых польских исследователей творчества Яна Ви­слиц­кого меха­нически переносились и, к сожалению, зачастую переносятся до сегодняшнего дня в работы их последова­те­лей.

Поэма Яна Вислицкого рассматривалась чаще всего без учета ее жан­ро­вой природы. А ведь, как известно, именно героический эпос был наиболее ко­ди­фицированным, с точки зрения литературной теории, жанром и создавался в соответствии с некоторыми основополагающими принципами. К одному из таких принципов относится необходи­мость формулировки «об­щего тезиса» (thesis universalis) в начале эпопеи. Имен­но в первых строках «Илиады» и «Энеиды» излагалась их главная тема. Подобным образом, «Прусская война» начинается с упоминания о «счастливой славе чрезвычайно суровой войны» (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна = Ioannis Visliciensis Bellum Prutenum: На лац. і беларус. мовах; уклад, перакл., камент. Ж. В. Не­кра­шэвіч-Карот­кай. Мінск, 2005. Ч. I. С. 1–5). Исходя из этого, легко понять, что поэт-эпик не собирался подробно описывать ход битвы под Грюнвальдом. Значит, все упре­ки критиков автору за нежелание следовать исторической правде необоснованны: его интересует не хронология, не фактография, а именно fama — то, что сохранилось в памяти народа о событиях столетней давности. Важно, что уже в экспозиции поэмы сводятся в одном контексте ко­роль Сигизмунд Первый и его легендарный дед, король Ягайло, а значит, в центре внима­ния автора — история династии Ягеллонов. Победа же короля Ягай­ло в Грюн­вальд­ской битве нужна здесь лишь как историческая подсветка — правда, достаточно важная.

В первой книге «Прусской войны» после развернутой экспозиции автор представляет читателю страну, которую «несведущий сосед» называл «Sarmatia», хотя правильное, исконное ее название — «Polonia»: «Ведь поляки, назвавшие так себя на своем языке, населяют [здесь] земли и обрабатывают поля» (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна… Ч. I. C. 115–116). Однако далее поэт подчеркивает, что земли «Поло­нии» населяют не только сами поляки, но еще и «triplices Rutheni» («троякие русины»), кото­рые «расселились вплоть до номадов и мызов на Черном море, а также до широких просторов ливонцев» (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна… Ч. I. C. 121–122). Упоминание «трояких русинов» сочетается с очередным обращением к королю: все они, говорит поэт, объединены властью Сигиз­мунда Первого.

Ян Вислицкий стремится подчеркнуть, что «Polonia» в его время значи­тельно расширила свои границы по сравнению с древними временами, когда Лех был «первым властелином» в этой стране. Неожи­данно после рассказа о правлении Леха, Крака и Ванды к поэту является Аполлон, велит ему оста­новить рассказ о древних пра­ви­телях Поль­ши, «которых воспе­вает суровый сармат», и советует: «Пой о божественной родословной польского короля, а также о подвигах его могучего предка» (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна… Ч. I. C. 252–255). Поэт следует совету Аполлона и завершает первую книгу «Прусской войны». Почему все же автор прервал поэтическую родословную древнейших пра­вителей Польши, как будто нарушив композиционную целостность про­изведения? Ведь последующая история литературы представляет и совсем иные примеры такого рода (например, «Vitae regum Polonorum» (1563) Клеменса Яницкого). Суть идейного замысла «Прусской войны», объясняющего не­обыч­ный финал первой книги, концептуально осмыслил В. Короткий. «Как некогда единство Руси, — отмечает он, — воспринималось как единство княжеского рода Рюриковичей, так теперь един­ст­во державы народов Польской Короны и Великого княжества Литов­ского воспринималось как наследственное право Ягеллонов на владение этими зем­лями, а также обязанность защищать и охранять их. <…> Историческая ана­логия напрашивается сама собой: как Рюриковичи некогда стали владеть дер­жавой Кия, Щека и Хорива с центром в Киеве, так и Ягеллоны — на землях Леха, Крака и Ванды с престолом в Кракове» (Кароткі У. Пісаў пра мінуўшчыну, думаў пра будучыню… // Маладосць. 1997. № 12. С. 91–92). Таким образом, композиционное построение поэмы на макроструктурном уровне стало художественной иллюстрацией федеративного мышления поэта.

Вторая часть «Прусской войны» открывается поэтической презентацией Великого княжества Литовского — родины короля Ягайло. Эпический способ изображения короля соответствует постулированной Сарбевским задаче воплощения в эпопее «идеи совершенного героя». Он не просто «dux pacis» (Ulčinaite E. Literatura neołacińska jako świadectwo litewskiej świadomości państwowej i narodowej // Łacina w Polsce: Zeszyty naukowe pod red. J. Axera. Z. 1–2: Między Slavia Latina i Slavia Orthodoxa. Warszawa, 1995. С. 30), который до последнего момента стремился мирным путем разрешить конфликт с Тевтонским орденом. Он еще и божественный избранник: именно ему была предсказана победа в Грюнвальдской битве свя­тым бискупом Ста­ниславом, явившимся королю «из поднебесных высот» во время бого­служения (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна… Ч. II. C. 276–297). Поэтому в финале второй книги поэт не считает возмож­ным сравнивать подвиг короля Ягайло с подвигами античных героев — Ахилла, Гектора, Цезаря, ибо все они «следуют позади него в величии благородной доблести» (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна… Ч. II. C. 510–511). Среди народов, над которыми Ягайло установил свою власть, поэт упоминает «тех с именем “татары”, которых древность зовет номадами», «суровых массагетов», а также «белых русинов, славных военной доблестью» (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна… Ч. II. C. 18, 20, 22). При этом под «белыми русинами» автор имел в виду жителей того региона, который определил как «Alba Russia» немецкий писатель Пауль Одерборн, т. е. так называемой этнической Белой Руси. В дальнейшем термины национально-государственной идентификации довольно часто выступают в «Прусской войне» не как этнонимы, а как политонимы. Так, описывая состав войска великого князя Витовта, поэт объединяет литвинов, русинов и номадов в единое целое: «многочисленные полки твоего народа» (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна… Ч. II. C. 221). «Народ Витовта» — это не представители определенного этнического сообщества, а все подданные великого князя. Интересно, что в своей речи, обращенной к Ягайло, Витовт противопоставляет «своих» и «твоих поляков». Тем самым как будто бы подчеркивается существовавшее в реальности наличие двух вождей в судьбоносной битве с крестоносцами. Однако, как справедливо заметил В. Короткий, «Ян Вислицкий рельефно очерчивает взаимоотношения Ягайло и Витовта как сюзерена и вассала» (Кароткі У. Г. Дзяржаўная і дынастычная гісторыя ў «Прускай вайне» Яна Вісліцкага // Взаимодействие литератур в мировом литератур­ном процессе. Проблемы теоретической и исторической поэтики. В 2 ч. Ч. 2. Гродно, 2001. С. 263). Поэт сознательно подчеркнул в начале второй книги, что Ягайло происходит из Великого княжества Литовского. Он — законный властелин обеих государств, наследник как великокняжеской, так и королевской власти. Согласно «Прусской войне», два окровавленных меча получил от крестоносцев только Ягайло, хотя даже слова народной песни свидетельствуют о том, что два меча были присланы и Витовту. В связи с особой позицией автора по отношению к Ягайло и Витовту в поэме подробно представлен только один эпизод — своеобразный конфликт, возникший между двумя братьями-властелинами после первого поражения войска князя Витовта (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна… Ч. II. C. 235–237). Сцену, когда Витовт является к Ягайло во время литургии, Ян Вислицкий излагает не по «Истории» Яна Длугоша, а скорее всего по известным ему преданиям: его вариант сюжетно в точности совпадает с соответствующим эпизодом «Хроники Быховца».

Третья часть поэмы открывается «олимпийским планом»: боги соби­ра­ются вместе по приказу Юпитера, чтобы избрать жену для седо­власого короля Ягайло. То, что во­просом о наследнике Ягайлы озабочены сами олим­пийцы, служит знаком неор­ди­нарности героя и ситуации. Введение этой сцены также соответствует твор­ческой установке автора на создание своеобразной «Ягел­лониды» (эта удачная метафора в отношении «Прус­ской войны» принадлежит Ст. Лэмпицкому).

Поэма «Пруская вайна» была подготовлена к опубликованию в 1515 г. Почему все же победа столетней давности могла заинтересовать читателей, современников автора, и в первую очередь — короля Сигизмунда? Ответ на этот вопрос дал Ю. Новак-Длужевский, отметив, что поэму, формально посвящен­ную победе под Грюнвальдом, автор написал после победы под Оршей, к тому же в период весьма напряженных отношений Польши с орденом крестоносцев (Nowak-Dłużewski J. Okolicznościowa poezja polityczna w Polsce. Czasy Zygmuntowskie. Warszawa, 1966. С. 59). Именно в 1515 г. магистр ордена Альбрехт фон Гогенцолерн-Ансбах перешел к политике поиска союзников в заплани­рованном вооруженном конфликте с королем Сигизмундом. В этой ситуации Ян Ви­слицкий хочет напом­нить крестоносцам, к чему привело тевтонцев сто лет тому назад излишнее высокомерие магистра Ульрика фон Юнгингена, позорно погибшего на поле Грюнвальда. Поэт ясно дает понять герцогу Альбрехту и всем другим «претендентам» на престолы в Кракове и Вильне, что правом высшей государственной власти в федеративной державе обладают только потомки Ягеллонов. Символом политического объеди­нения двух государств — Королевства Польского и Великого княжества Литовского — становится в поэме брачный союз короля Ягайло и княжны Софьи Гольшанской.

Только с учетом государственно-династического подтекста может быть расшифро­вана художественная загадка под названием «Прусская война». Первая книга содержательно на макроструктурном уровне ассоциируется с Польшей, вторая — с Литвой (Великим княжеством Литовским). А в третьей книге Польша и Литва объединяются по решению олимпийцев. «Счастливая слава» Грюнвальдской битвы — самый важный аргумент в пользу этого объединения.

Виктор Дорошкевич писал о «Прусской войне», что ей «свойственна важная черта эпопеи — рассмот­ре­ние некоторых явлений жизни с точки зрения исторической и композиционной пер­спективы» (Дорошкевич В. И. Новолатинская поэзия Белоруссии и Литвы: Первая половина ХVІ века. Минск, 1979. С. 125). Вся поэма, будто величественная египет­ская пирамида, основанная на широком фун­даменте исторической ретро­спек­ции, в конце концов сходится в одной вершине — фигуре короля Сигизмунда Первого. Он восхваляется в финале поэмы как «славный победитель и отец поль­ского отечества» (Вісліцкі Ян. Прус­кая вайна… Ч. III. C. 256). Но пане­гирик Сигизмунду в конце третьей книги — это логическое и идейное продол­жение панегирика королю Ягайло в конце вто­рой книги. Яков Порецкий отмечал «разветвленность замысла Яна Вислицкого и путей, избранных им для воплощения своих идей» (Парэцкі Я. Ян Вісліцкі. Мінск, 1991. С. 106). Под­черкивая историческое значение победы под Грюнвальдом, автор разво­ра­чивает своеобразную поэтическую карту, на которой представлены все народы и страны, имевшие отношение к этому событию, либо те, которые затра­гивали политические интересы Ягеллонов. При этом Ян Вислицкий не огра­ни­чивает себя узко­на­циональными взглядами. «Поэт-гуманист далек от мысли возвы­шения како­го-нибудь народа державы Ягеллонов — каждый из них славен своей исто­рией, своим умельством: для характеристики каждого из них Ян Вислицкий находит соответствующие эпитеты» (Кароткі У. Пісаў пра мінуўшчыну, думаў пра будучыню… С. 92). Победа на поле Грюн­вальда стала их общим триумфом, а поэма «Прусская война» — поэтическим памят­ником их ратным подвигам и духовному величию, их великой державе и ее непобедимым монархам.

Ноздрин О. Я. Служба русских людей европейским монархам XVI–XVII столетий // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 220–227.

О. Я. Ноздрин

Служба русских людей европейским монархам XVIXVII столетий

Дипломатическая, торговая, ремесленная, просветительская, военная деятельность иноземцев в России, их правовой статус, конфессиональные предпочтения, этнокультурные сообщества — традиционные сюжеты историографии. Покинувшим отечество «московитам» XVI–XVII вв., исключая отдельных выдающихся персонажей, уделено гораздо меньше внимания.

Причины, порождавшие феномен «зарубежных русских» различались. Сочувствие современников вызывали полоняники, невольники турецких галер, совершавшие длительные паломничества к святым местам монахи и праведники, участники посольств, оставшиеся после поражений на вражеской территории земляки, по мирным договорам легально менявшие подданство. Резкому осуждению подвергались политические эмигранты, дезертиры, уклонявшиеся от тюрьмы, опалы, религиозных преследований лихоимцы, искатели приключений, поведение которых власти объясняли злым умыслом, корыстью, наваждением. В условиях централизации самовольное оставление страны из допустимого феодальным обычаем отъезда, свободного выбора сюзерена, становилось предательством, тяжким государственным преступлением. Дальнейшая судьба беглецов зависела от международной обстановки, остроты внешних конфликтов, внутренних противоречий, борьбы придворных партий, сиюминутных привходящих обстоятельств, симпатий и антипатий. Прежние положение, преимущества, способности, связи, опыт требовалось подтвердить, отстоять, упрочить на новом месте.

«Имеется уже великое множество московских перебежчиков, нередко появляющихся среди нас, — сгущая краски, предостерегал Сигизмунда II Августа в середине XVI в. Михалон Литвин, — которые, разведав дела и разузнав о деньгах, состояниях и обычаях наших, беспрепятственно возвращаются восвояси; пребывая у нас, они тайно передают своим наши планы. А у татар они ходят в невольниках, у ливонцев же таких убивают, хотя москвитяне не занимали никаких их земель, но всегда связаны с ними вечным миром и договором о [добро] соседстве. Более того, убивший получает кроме имущества убитого определенную сумму денег от правительства…» (Литвин М. О нравах татар, литовцев и москвитян. М., 1994. С. 95–96).

Гневные инвективы клеймили благосклонно принимаемых Ягеллонами изменников, конкурировавших в получении должностей с природными подданными Короны. Поводов возмущаться было предостаточно.

В 1534 г. к литовцам переметнулся окольничий Иван Васильевич Ляцкий (Лятский), пожалованный Сигизмундом I имениями Высокий двор и Золудек Троцкого воеводства (Wysoki Dwór i Żołudek w Trockim województwie). В 1552 г. их получил бежавший вместе с отцом Иван Иванович, удостоенный звания лесничего подляского. Ему наследовал будущий писарь польный литовский Теодор (Фёдор) Ляцкий (ум. в 1616 г.), посетивший «для наук и рыцарских упражнений» Германию, Францию, Нидерланды, Италию, Мальту, участник походов венецианцев и госпитальеров против османского флота. В польско-шведской войне 1600–1611 гг. он командовал крупным гусарским отрядом, отличившись в сражениях при Пайде (Белом Камне) осенью 1604 г., где под ним убили двух коней, и Кирхольме 27 сентября 1605 г.. Успешная карьера его сына от брака со знатной итальянкой Изабеллой Бонарелли делла Ровера, Яна (Ивана) Альфонса Ляцкого (ум. в 1646 г.), подкомория Виленского (1622 г.), кастеляна Минского (1630–1634 гг.) и старосты Жмудского (1643–1646 гг.), вполне соответствовала чаяниям «старой» шляхты, ничем не выдавая московское происхождение предков (Siarczyński F. Obraz wieku panowania Zygmunta III króla polskiego i szwedzkiego, zawierający opis osób żyjących pod jego panowaniem. T. I–II. Lwów, 1828. S. 263–264; Emigracja rosyjska. Losy i idee / Pod red. R. Bäckera, Z. Karpusa. Łódź, 2002. S. 182, 194).

Подобный случай не был уникальным. В 60-е гг. XVI в. на польскую сторону перешли князь Юрий Иванович Горенский-Оболенский, князь Федор Иванович Буйносов-Хохолков, Владимир Семенович Заболоцкий, насильно постриженный в монахи Антониева-Сийского монастыря под именем Тихона можайский дворовый сын боярский Тимофей Иванович Тетерин-Пухов, новоторжец Осьмой Михайлов сын Непейцын и другие. Только в 1564 г. вместе с князем Андреем Михайловичем Курбским владения Ивана IV Грозного покинуло двадцать дворян (Зимин А. А. Опричнина. М., 2001. С. 82–83; Филюшкин А. И. Андрей Михайлович Курбский: Просопографическое исследование и герменевтический комментарий к посланиям Андрея Курбского Ивану Грозному. СПб., 2007. С. 90–91). В XVII в. их судьбу повторил оставшийся в Речи Посполитой сторонник несостоявшегося «царя Владислава Жигимонтовича» Иван Никитич Ер Салтыков, давший начало католическому роду Солтык (Sołtyk).

Часть беглецов, вроде награжденного Сигизмундом II «за выезд» городом Ковель с окрестными волостями Андрея Курбского или пожалованного имением Смольяны Владимира Заболоцкого, лично участвовала в походах против русской армии, отрабатывая королевские пожалования и данные родиной прозвища вероломных изменников. Другие не спешили сжигать мосты, уповая на государеву милость.

После Деулинского перемирия 1618 г. правительство царя Михаила Федоровича признало переход Смоленска под контроль Варшавы. Попытка вернуть крепость осадой во время войны 1632–1634 гг. закончилась поражением, среди причин которого называют стремление ряда державших оборону «польских» смолян сохранить дарованные королем Сигизмундом III привилегии. К 1654 г. возникла иная ситуация. Обещанное царем Алексеем Михайловичем прощение положившим оружие недругам, отказ от массовых конфискаций, признание основ сформировавшегося в 1618–1654 гг. землевладения содействовали сдаче королевского гарнизона под давлением защищавших город смоленских «панов обывателей и шляхтичей», среди которых находились Никифор Княжнин, Андрей Кульнев, Павел Шатихин, Александр и Ян Пушкины, Еремей и Денис Петуховы, Семион Потемкин, Станислав Тютчев, Павел Пустошкин, очевидно, имевшие русское происхождение (Список осажденных царем Алексеем Михайловичем в Смоленске в 1654 году // Орловский И. И. Смоленский поход царя Алексея Михайловича в 1654 году. Смоленск, 1905. С. 57, 62, 63, 66).

Фамилия и имя требуют подтверждения «русскости» дополнительными сведениями. Зимою 1633 г. из польского лагеря бежал гайдук Войтех (Войцех) Сливенский. Доставленный в Москву, он назвался «русским человеком», «отец де его был белянин, сын боярский, Петр, прозвище Безсон, Зайцев, а взяли де в полон отца его и мать его литовские люди на Белой, как стоял король под Смоленском, и свезли в Литву, а в Литве отец его жил в Брезском повете у пана у Миколая Пронсковича. И тому де ныне лет с 7 отец его и мать в Литве померли, а он после отца своего остался мал и служил у того ж пана Миколая Пронсковича, а ныне де пришел в Смоленск с Захарьяшем Заруцким. И февраля в 6-й день ныне тому 10-й день стоял он на городе на стороже, и в ночи за два часа до света, спустился с города по веревке и прибежал к немецкому полковнику к Якову Шарлу, и полковник де его послал в острог к боярину, к Михаилу Борисовичу Шеину с товарищи…» (Акты Московского государства. Т. I. СПб., 1890. С. 459).

Расспросная речь умалчивает, каким образом сын Петра Безсона Зайцева стал Сливенским. Зависело ли это от прихоти пана Пронсковича или других причин, записывать гайдука поляком, основываясь только на имени Войцех преждевременно.

Помимо Литвы и Польши значение имело северо-западное направление эмиграции. Неудачи Ливонской войны, внутренние мятежи и потрясения, разруха смутного времени ослабили международные позиции России. По Столбовскому миру 1617 г., возвращавшая Великий Новгород Швеция получала Корелу и Ингрию вместе с оставшимся населением. Вопрос взаимной выдачи перебежчиков стал одним из лейтмотивов отношений Москвы и Стокгольма всего последующего XVII столетия.

В 1584 г. источники фиксируют появление в шведских владениях Федора, Касария и Воина Барановых, вместе с братьями Афанасием и Петром Носакиными (Насакиными), а также Василием, Петром и Федором Розладиными (Разладиными), получившими грамоты на земельные пожалования. Как и другие династии «шведов» Калитиных и Климентьевых, они владели ливонскими «маетностями», захваченными в результате успешных походов Ивана IV Грозного конца 50–70-х гг. XVI в. (Линд Д. Х. Ингерманландские «русские бояре» в Швеции. Их социальные и генеалогические корни. М., 2000. С. 9). С падением московской власти в 1580–1582 гг., недавние ее представители предпочли сохранить поместья, присягнув шведам. К ним добавились «начальные люди» присоединенных Густавом II Адольфом в 1617 г. невских земель, выступавшие пособниками новгородской оккупационной администрации Якоба Делагарди. К середине XVII в. сложился круг «русских бояр» — байоров (baijorfamiljerne), позднее инкорпорированных в состав шведского дворянства.

Подобно нобилитету соседних стран, байоры предпочитали позволявшую укрепить положение военную службу. Потомок Меншика Баранова и Катарины Икскюль, эстляндский ландрат Клаус Юхан фон Баранофф (von Baranoff, 1623–1686), последовательно прошел путь от лейтенанта, рейтарского майора северных кампаний 1655–1660 гг., до полковника и командира ингерманландского полка. Юхан (Иван Григорьевич) Аполлов (Опалев или Опалов, Apolloff, ум. в 1706 г.) с апреля 1689 г. по май 1702 г. состоял шведским комендантом Ниеншанца, сдавшим город Петру I на условиях почетной капитуляции, а его брат ротмистр Василий исполнял обязанности коменданта Копорья (1701–1703 гг.), позднее вместе с сыном Захариасом (Захарием) оказавшись в русском плену. Их мать, Аграфена Аминова, была дочерью оставшегося после смуты на королевской службе Федора Григорьевича Аминова (Aminoff), 24 сентября 1618 г. возведенного королем Густавом II Адольфом в дворянское достоинство (Schlegel B., Klingspor C. A. Den med sköldebref förlänade men ej å riddarhuset introducerade svenska adelns ättar-taflor. Stockholm, 2006. P. 10; Tengström L. «Muschoviten — Turcken icke olijk»: Ryssattribut, och deras motbilder, i svensk heraldik från Gustav Vasa till freden i Stolbova. D. I. Jyväskylä, 1997. P. 216).

5 августа 1628 г., защищая Штральзунд от армии Альбрехта Валленштейна, пал командир шведского гарнизона полковник Фриц Петрович Розладин (Fritz Petrovitj [Petersson] Rosladin). Его старшая дочь, Брита (Brita, 1626–1675), стала супругой Стена Нильссона Бьелке (1624–1684), адмирала и королевского казначея, а младшая, Кристина Фрицдоттер (Kristina Fritzdotter, 1628–1676), 15 мая 1645 г. вышла замуж за Хермана Классона Флеминга (1619–1673), в 1664–1669 гг. занимавшего должность генерал-губернатора Финляндии (Tengström L. «Muschoviten — Turcken icke olijk»… D. II. P. 224).

Прекрасно вписались в ряды скандинавской аристократии продолжающиеся до настоящего времени династии Пересветовых-Моратов (Pereswetoff-Morath) и Аминовых (Aminoff). Последние уже в XIX в. получили титулы баронов Шведского королевства и графов великого княжества Финляндского.

Иная судьба ожидала простых «московских изменников». Словно подтверждая опасения Михалона, секретарь королевской канцелярии Станислав Пиотровский, совершивший вместе с армией Стефана Батория псковский поход, писал 30 августа 1581 г.: «В роте Ухровецкого был русский дезертир, который давно уже бежал из России в Швецию, а потом вступил на службу в польские войска. Под Островом он бежал из роты в крепость, но по сдаче замка взят вместе с другими. Сегодня его четвертовали» (Tengström L. «Muschoviten — Turcken icke olijk»… D. II. P. 329).

В период завершения подготовки Смоленского похода, 20 октября 1631 г. новгородские воеводы князья Юрий Якшеевич Сулешев и Семен Никитич Гагарин докладывали Посольскому приказу об аресте польских шпионов Ивашки, по прозвищу «Солдат», Карпушки Серпянина и Ивашки Смольянина. Первый из них на допросе показал, что был пленен мальчишкой во время шведского владычества в Новгороде и отправлен в Выборг, где работал три года в поместье Нильса Андерсона. После этого Ивашка жил слугою четыре года в Стокгольме у капитана Ланспера, с братом которого отправился во Францию, где прожил еще четыре года, после чего служил в шведской армии солдатом. В войне с Речью Посполитой «под Куконосом в те поры, как король имал Лифляндские города», он попал в польский плен, успев побывать в Вильно и Смоленске, где, вместе с прочими пленными шведами работал по укреплению крепости, пока не бежал в 1629 г. в Ригу.

Ивашка Смольянин оказался родом из Смоленска. Захваченный «в малых летах» литовцами, он «служил и жил в Прусской земле, подле города Нюлборка [Нюрнберга] у служилого литвина у Вилима Сарговского шестнадцать лет», затем воевал рядовым цесарской армии против Датского короля, перешел на службу к шведам, снова попал в польский плен, оказавшись солдатом «Сапегинова полка», дезертировав в Псков, а оттуда в Новгород. Биография Карпушки мало отличалась от его товарищей.

Вскоре выяснилось, что легко пересекшие границу арестанты имели «некие грамотки», адресованные сторонникам польского короля в России. По приговору 7 августа 1632 г. Ивашку Солдата и Карпушку Серпянина казнили. Еще ранее, в июле 1632 г. под пытками умер Ивашка Смольянин (Джинчарадзе В. З. Борьба с иностранным шпионажем в России в XVII веке // Исторические записки. Вып. 39. М., 1952. С. 250–254)..

Плен был гарантированным способом оказаться вдали от дома, особенно если речь шла о не прекращавшихся столкновениях с турецкими и татарскими соседями.

В 1697–1698 гг. путешествовавшее по Европе «Великое посольство» Петра I застало в Нидерландах десятки русских. 21 октября 1697 г. в Амстердаме к послам явился «полоняник Иван Петров, а сказал: родом воронежец, с малых лет жил на Дону и в чигиринскую службу взят в полон на казачем ерке в Турки и был в полону в Трапезонии лет з дватцать и ис полону ушол в галанский город Ротордам, а оттоле пришел в Амстердам». 25 октября челом бил Максим Кирилов сын Мякиш, просивший, «чтоб ему быть в службе великого государя, в какой ему укажет, а родом де он города Витепска, веры благочестивые греческого закона, служил преж сего в салдатех аглинскому королю, потом на море на караблях был матросом своею волею, а матроскому и салдацкому делу он искусен». Логин Сидоров сын Семенников сказывал, что сам он «з Дону, казачий сын, взят был в полон в первой Крымской поход на казачем ерике в Азов, и был в Азове с месяц, и отвезен в Керчь, и ис Керчи продан в Царьгород и был на каторге 4 месяца, а с каторги продан турчанину в Царь ж город, и был у розных турков пять лет на каюке в перевощиках, а потом ушел во Французскую землю и был в салдатах 3 года, а после в Галанской земле салдатом же». Другой донской казак, Селиверст Жбанов, после бегства из турецкого плена на французском корабле так же воевал в армии Людовика XIV, а затем на стороне Соединенных Провинций, пока не был «по учинению мира отпущен».

Зимою 1697–1698 гг. «великие послы» приняли целую группу «русских людей города Архангельского и холмогорцев посадских людей… всего двадцать человек». «А в допросе сказали, что они посланы были от Города на караблях в Галанскую землю для учения морского ходу и в Галанской земле взяты были в войско и служили в салдатах, а по скончании с французы войны отпущены. А в войску давано им сверх одежды на корм по 8 денег на день…» (Список лиц, принятых в Российскую службу великими послами во главе с Ф. Я. Лефортом, датированный апрелем 1697 – мартом 1698 года. В кн.: Ф. Лефорт. Сборник материалов и документов. М., 2006. С. 226, 227, 230, 232, 245).

В XVI–XVII вв. вернувшиеся на Русь после долгого отсутствия полоняники не спешили сообщать властям подробности скитаний. Даже вынужденная обстоятельствами служба иноземному государю ставила в двусмысленное положение относительно государя собственного.

В 1626 г. Москва встречала шведское посольство дворянина Юрия Бернгарда и бывшего «гражданина Смоленска» Александра Любима Дементьевича Рубцова (Rubzoff), вызвавшего недоумение принимающей стороны. Посол, по законам дипломатии представлявший его величество короля Густава II Адольфа Шведского, оказался русским посадским человеком. Через пристава царь спросил, на каком языке говорит Рубцов, «в постные дни ест ли рыбу, по какому указу пристав пускал его в церковь, как он в церкви стоит и молится и в каком платье ходит?» Посол отвечал, что он русский человек, пострадал за православную веру от короля Сигизмунда, сидел в Мариенбурге в плену 11 лет и освобожден был королем Густавом-Адольфом. После удовлетворительных ответов ему разрешили посетить церковь, видеть «образ пречистой богородицы», слушать обедню в Успенском соборе, «видеть очи святейшего патриарха Филарета Никитича» и принять его благословение. Челобитная Рубцова, что, будучи заточен «за христианскую веру, отца духовного у него не было долгое время; так бы святейший патриарх пожаловал, велел дать ему запасные дары, где ему случится, в дороге или при смерти, и ему бы тем причаститься, а святейший патриарх его знал в Малборке», также получила положительный ответ (Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. V. М., 1959. С. 132).

«И Ноября ж в 25 день, — сообщали дворцовые разряды, — Государь Царь и Великий Князь Михайло Федорович всеа Русии указал быти у себя Г