Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Анкета'
На сайте Управления образования в разделе «Модернизация системы общего образования» /node/10427 размещены нормативные акты Министерства образования М...полностью>>
'Документ'
Две последние недели сентября логопедическое обследование детей. Заполнение речевых карт, составление индивидуальных планов работы с детьми с учётом ...полностью>>
'Документ'
Известный писатель-сатирик Михаил Евграфович Салтыков (псевд. Н. Щедрин) родился 15 (27) января 1826 г. в с. Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губ...полностью>>
'Урок'
Способствует раскрепощению в каждом лицеисте творческого потенциала и развитию его потребностей в преобразовании окружающей действительности и самого...полностью>>

Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Литва и Новгород в 1380 г.

В событиях 1380 г. непосредственно участвовали три сына незадолго до того умершего великого князя Литвы Ольгерда, который не раз воевал против Москвы. Ставший великим князем Литовским Ягайло продолжил политику отца. Все русские летописи, где содержится сколько-нибудь подробное описание войны 1380 г., сообщают, что Ягайло вступил в союзные отношения с Мамаем и что литовское войско отправилось на соединение с татарским, как только Мамай вошел в пределы русских земель. Но родные братья Ягайла Андрей и Дмитрий Ольгердовичи непосредственно участвовали в Куликовской битве на стороне Московского великого князя. Это отобразила уже так называемая «Задонщина», датируемая 80-ми гг. XIV в. Но в ней же сказано о выступлении из Великого Новгорода семитысячного отряда на помощь великому князю Дмитрию Ивановичу. В конце «Задонщины» снова ведется речь о новгородских участниках Куликовской битвы при исчислении погибших в ней князей и бояр.

Почти современны Куликовской битве и источники вещественные. В 1381–1382 гг. новгородцы возвели два каменных храма: Дмитрия Солунского на Славкове улице и Рождества Христова на Поле. Старшие летописи Новгорода, как обычно, сообщали об этом очень скупо. Однако уже из самого факта построения именно в Новгороде церкви в честь небесного покровителя Дмитрия Донского на другой год после Куликовской битвы очевидна тесная связь одного события с другим. Сохранившаяся в позднем списке краткая летопись самого храма Дмитрия Солунского сообщает, что он возведен по обещанию Димитрия Донского, данному этим князем во время Куликовской битвы. Новгородская Погодинская летопись конца XVII в., говоря о построении церкви Дмитрия Солунского, уточняла, что она была заложена по завету о победе над Мамаем. Что касается храма Рождества, то существовал его синодик, цитировавшийся архимандритом Макарием в его двухтомном труде о новгородских древностях. Этот синодик называл князя Дмитрия Донского одним из четырнадцати перечисленных поименно строителей церкви, заложенной в 1381 г. и оконченной в 1382 г.

Около ста лет назад опубликован древнейший новгородский синодик, принадлежавший церкви Бориса и Глеба на Торговой стороне. Основная часть синодика была переписана с более древнего оригинала в середине ХVI в. Здесь содержится поминовение «на Дону избиеных братии нашеи при велицем князи Дмитреи Ивановичи» (Шляпкин И. А. Синодик XVI в. церкви Бориса и Глеба // Сборник Новгородского общества любителей древности. Новгород, 1911. Вып. 5. С. 7 отдельной пагинации). Несомненно, что речь идет именно о павших в 1380 г. новгородцах, так как все остальные поминания этого раздела синодика явно относятся только к жителям Новгорода и новгородской земли, погибшим в военных столкновениях с 1240 по 1456 г. Это свидетельствует, что оригинал интересующей нас части синодика был написан, во всяком случае, ранее 1471 г. Следовательно, она была завершена при живых сыновьях и внуках участников войны 1380 г. Таким образом, фраза об убитых на Дону при великом князе Дмитрии Ивановиче заслуживает полного доверия. Это прямое указание вполне надежного источника не оставляет сомнений, что участие новгородцев в Куликовской битве — исторический факт.

Отношения между Москвой и Новгородом в XIV и XV столетиях по большей части были натянутыми, а нередко и враждебными, вплоть до открытых военных столкновений. Но был период продолжительностью около десяти лет, когда отношения эти стали настолько дружественными, что превратились в военный союз, оформленный даже особым договором. Этот период относится к правлению Дмитрия Донского. Оборонительный союзный договор между ним и Новгородской республикой, заключенный за пять лет до Куликовской битвы, предусматривал взаимные обязательства против потенциальных общих противников, точно названных в тексте. Татары, непосредственно никогда не угрожавшие Новгороду, в договоре не упомянуты. Но зато на первом месте названы были литовские князья. Договор обязывал новгородцев в случае войны Литвы против великого князя Дмитрия Ивановича оказать ему поддержку своими войсками.

Следовательно, Новгород должен был осуществить военную помощь Москве не только из общерусского патриотизма, а и во исполнение своих договорных обязательств. Весной 1380 г., т. е. всего за несколько месяцев до начала военных действий, взаимные обещания были, очевидно, подтверждены прибывшим в Москву новгородским посольством, беспрецедентным по авторитетности его участников. Новгородская летопись сообщает, что во время этих переговоров великий князь торжественно подтвердил свои прежние обязательства по отношению к Новгороду. Вряд ли можно сомневаться, что аналогичные заверения были даны и со стороны Новгородской республики.

Согласно летописям, великий князь узнал о выступлении Ягайла на помощь татарам только в августе 1380 г., т. е. всего за месяц до сражения на Куликовом поле, когда войска Мамая были уже у русских границ. Еще через несколько дней эта весть могла достичь Новгорода. Собрать ополчение в разгар полевых работ, вооружить его и совершить пеший переход на расстояние около тысячи километров было невозможно за короткий срок, остававшийся до ожидаемого соединения армий Мамая и Ягайла. В ситуации, отраженной летописями, была осуществима только ограниченная поддержка, которую мог оказать московскому князю Новгород. Это отправка сравнительно небольшого конного войска из числа тех сил, какие содержались Новгородом постоянно на случай непредвиденной военной опасности. Очевидно, что правители Новгородской республики, ожидая войны с Литвой и имея к тому же постоянную угрозу со стороны Тевтонского ордена, не желали оставить сам Новгород без надежной защиты.

Летописная повесть о Куликовской битве, ориентированная на Москву и вошедшая в сохранившиеся памятники летописания XV–XVI вв., главное внимание уделила, естественно, самому Дмитрию Донскому и его подручным князьям. Неудивительно, что эта Летописная повесть, возникшая уже в период враждебных отношений между Москвой и Новгородом, об участии его в войне не сообщает: составление этой повести, как свидетельствует ее содержание, относится к 1386 г., а как раз в этом году Дмитрий Донской совершал поход на Новгород.

Поскольку Новгород, согласно договору, обязывался оказать военную помощь именно против Литвы, естественнее всего было использовать новгородское войско в качестве заслона от ожидавшегося удара со стороны Ягайла. Поскольку до подхода русских к Куликову полю отряды Ягайла не соединились с войском Мамая, предстояло обезопасить себя на случай их внезапного флангового удара в день битвы. Поэтому оправданным было расположение новгородцев на правом фланге. Однако сражаться им пришлось не против литовского войска: оно, как известно, предпочло дождаться исхода боя. Согласно летописям, из 200-тысячного русского войска в живых осталось сорок или пятьдесят тысяч. Летописная повесть сообщает коротко лишь о возвращении войск Дмитрия Донского в Москву. Новгородцы же должны были двигаться в Новгород не через Москву, которая находилась в стороне от направления их пути, а вдоль литовской границы, проходившей в то время недалеко от Тулы, через Калугу, вблизи Ржева и севернее Торопца. Сведений о возвращении новгородского отряда в русских источниках нет.

Немалую ценность представляют в данной связи показания немецких хроник, почему-то почти не привлекавшиеся историками войны 1380 г. Эти данные помогают объяснить странное лишь на первый взгляд молчание старших новгородских летописей об участии в войне новгородцев. Две современные событиям хроники — Детмара и Иоганна фон Позильге — сравнительно подробно сообщают под 1380 г. о великой битве между русскими и татарами: русские выиграли битву, но когда они отправились домой с большой добычей, то столкнулись с литовцами, которые были позваны на помощь татарами, и литовцы отняли у русских их добычу и многих убили. Сходно сообщает о Куликовской битве и писавший сто лет спустя немецкий историк Альберт Кранц. Здесь же он указывает, что в 1381 г. в Любеке собрался съезд представителей всех городов Ганзы. На последнее обстоятельство обратил внимание уже Н. М. Карамзин, заметивший, что ганзейские купцы, в 1381 г. имевшие съезд в Любеке, могли привезти туда вести из Новгорода.

Очевидно, что новгородский устный рассказ, к которому восходят сведения немецких хронистов, сообщал не о судьбе главных сил Дмитрия Донского. Московские летописи, весьма раздраженно отзывающиеся о союзниках Мамая, не умолчали бы о нападении литовцев на войско, возвращавшееся в Москву. Остается признать единственно приемлемым самое естественное объяснение. Немецкие хроники сообщали о нападении литовского войска на новгородский отряд, возвращавшийся со своей частью военной добычи в Новгород вдоль литовского рубежа. Однако столкновение с новгородцами, надо думать, достаточно исчерпало военный потенциал литовцев, а отнятая добыча побуждала вернуться, не подвергая себя риску сражения с более крупными русскими силами. Остатки же новгородского отряда, очевидно, и принесли в Новгород вести, которые попали отсюда к немецким хронистам через участников ганзейского съезда 1381 г.

Легко понять, почему старшие летописи Новгорода не поместили специальных записей о роли новгородцев в войне 1380 г. Эта война окончилась победоносно для всех участвовавших в ней на стороне Москвы русских войск — за исключением новгородского. Так как оно было сравнительно небольшим, эпизод сочли недостаточно существенным для закрепления в летописи. Тем более что в 1382 г. произошел разгром Москвы Тохтамышем, а затем ухудшились ее отношения с Новгородом, что привело к войне между ними уже в 1386 г. Новгородские летописи того времени не раз умалчивали и о других военных мероприятиях новгородцев.

Аржакова Л. М. К вопросу об этнических аспектах Грюнвальдской битвы // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 16–21.

Л. М. Аржакова

К вопросу об этнических аспектах Грюнвальдской битвы

В год столь солидного юбилея можно смело говорить, что с незапамятных времен Грюнвальдская битва стала символом совместной — и победоносной — борьбы славянских и прибалтийских народов против немецкого «натиска на восток». Иными словами, в основе нашего восприятия этого эпохального события лежат едва ли не в первую очередь этнические — или, вернее сказать, этнополитические — характеристики.

Несмотря на то, что литература вопроса колоссальна (и уж поистине нет числа сочинениям, где Грюнвальд упоминается хотя бы мельком) и в литературе этой, казалось бы, все основные моменты подробнейшим образом освещены, обращение к грюнвальдской теме редко обходится без полемики. И, что особо обращает на себя внимание, как раз этнические сюжеты дают больше всего поводов для разногласий, и зачастую полемика такого рода выходит далеко за рамки академической дискуссии. Ожесточенность споров, в общем-то, понятна, поскольку на осмысление событий шестисотлетней давности неизбежно накладывают отпечаток политические и национальные конфликты Нового и Новейшего времени. Не напрасно к теме Грюнвальда так настойчиво обращались наши историки накануне и в годы Второй мировой войны, когда славянская идея — своего рода фирменный знак славянофилов, не вызывавших симпатий у интернационалистов, — не только была, так сказать, реабилитирована, но и стала чрезвычайно популярна.

Не приходится удивляться, что и по сей день наше восприятие событий, происходивших 15 июля 1410 г. на поле вблизи Грюнвальда и Танненберга, все еще остается сильно политизированным, поскольку на восприятие это — пусть подспудно, но вполне ощутимо — влияют этнические и политические коллизии наших дней. Связанные с давней битвой вопросы этнического характера вообще до сих пор воспринимаются крайне эмоционально, и при этом априорные установки зачастую диктуют освещение неясных ситуаций. Простейший тому пример — ставшее привычным утверждение, что при Грюнвальде в рядах союзного, польско-литовского войска сражался Ян Жижка, будущий гуситский полководец.

Насколько известно, славный герой гуситской поры в самом деле был участником битвы. Но в ней участвовало два чешских отряда — один в составе польско-литовского войска, другой — на стороне Ордена. В каком из них был будущий гуситский гетман, сказать с уверенностью нельзя (во всяком случае, Длугош об этом умалчивает). Тем не менее, в литературе вопроса его уверенно записывают в ряды тех, кто бился с орденскими рыцарями. Соответственно и Ян Матейко, увековечивший подвиг победителей на своем, ставшем национальной реликвией, монументальном полотне «Грюнвальдская битва», поместил на переднем плане фигуру знаменитого чеха, рубящегося с тевтонами. К слову, о чешских наемниках, входивших в союзное войско, Длугош ничего хорошего не скажет: сначала, по его словам, они отказались сражаться, пока им не выплатят жалованье, а во время боя предпочли вместе с моравским отрядом укрыться где-то в роще…

В уверенности, что Жижка сражался именно на польско-литовской стороне, проявляет себя известная внутренняя логика: присутствие чешского национального героя в рядах союзного воинства, разгромившего Тевтонский орден, гармонирует с представлением о славянской солидарности в борьбе с извечным врагом. Но историческая достоверность в данном случае остается проблематичной.

Важно и то, что уже сами современники сражения 15 июля 1410 г. в своих рассказах о нем, как правило, делали акцент именно на этнической стороне дела. Информация о битве и ее, так сказать, этнических компонентах, в свое время широко распространяясь по странам Европы, обретала иной раз совершенно фантастические очертания, причем события порой трансформировались до неузнаваемости. Так, под пером Ангеррана де Монстреле, французского хрониста XV в., Грюнвальдская битва как бы раздвоилась. В первом сражении, которое хронист датировал 16 июля 1410 г., «300 000 христиан», по его словам, одержали полную победу над числено превосходящим войском литовцев-«сарацинов». Иначе говоря, по представлениям француза, считавшего литовцев все еще язычниками, победителями вышли тевтонские рыцари, которым он явно сочувствовал. Но «вскоре», по словам хроники, военные действия возобновятся, и вот на этот раз поляки одержат победу над тевтонами (а литовцы здесь уже не привлекают особого внимания автора)...

В памятниках позднего Средневековья содержится и более реалистичная информация о Грюнвальде, чем та, какую запечатлел Монстреле. Среди них на первом месте по достоверности и полноте, не говоря уж о художественных достоинствах, вне всякого сомнения, стоит повествование Яна Длугоша в его «Анналах, или хронике славного Королевства Польского». Именно видному польскому автору мы обязаны подробным описанием подготовки и хода сражения.

Можно сказать, что практически вся более или менее достоверная информация, в том числе и этнического свойства, какой оперируют историки, а вслед за ними — популяризаторы и беллетристы, исходит только от Длугоша. Именно его колоритный рассказ о смятении в литовско-русском войске, непоколебимой стойкости трех смоленских хоругвей и о прочем ляжет в основу описания битвы как в исторических сочинениях, так и в широко известном, многократно переиздаваемом в России романе Г. Сенкевича «Крестоносцы», отразившем накал антинемецких настроений, характерный для польского общества рубежа ХIХ–ХХ вв.

Вообще в периоды обострения межнациональных отношений в регионе рассказ Яна Длугоша о Грюнвальдской битве всякий раз будет востребован, привлекая к себе усиленное внимание. В арсенале антигерманской пропаганды ему отведено прочное место, что наглядно продемонстрировали публикации, связанные с отмечаемым в 1910 г. пятисотлетием со дня битвы. Будто позабыв о давней традиции в период становления Советской России, к ней обратятся с новой силой с конца 1930-х гг. По всем правилам жанра, подход отечественных авторов (подвизающихся на ниве пропаганды) был (и остается) избирательным. Так, в тени, как правило, оставался, скажем, тот факт, что, согласно рассказу Длугоша, под натиском тевтонов обратилось в бегство почти все литовско-русское войско (в котором русская часть численно преобладала). Внимание уделялось только трем русским, смоленским полкам, чья непоколебимая стойкость помогла переломить ход сражения. При этом обычно авторы не задавались вопросом, производным от какого слова было употребляемое Длугошем прилагательное «русские» — от «России» или от «Руси». Как видно, особого значения этот вопрос не имел, пока все эти земли входили в состав одного государства (а с 1940 г. в Советский Союз войдет и Литва).

Положение изменится с распадом СССР, когда началась, по выражению белорусского публициста Игоря Литвина, приватизация Грюнвальдской победы, когда на победные лавры заявили претензии белорусские, русские, литовские историки и политики. В этих препирательствах самое живое участие принял и сам И. Литвин, автор книги «Затерянный мир, или малоизвестные страницы белорусской истории» (2008), проникнутой стремлением во что бы то ни стало возвеличить роль белорусского народа в истории Европы.

Современная ситуация, в которой авторы, пишущие о Грюнвальдской победе и ее этнических аспектах, вольно или невольно тянут, как говорится, одеяло на себя, стремясь прославить своих соотечественников, должна, казалось бы, наводить на мысль о том, что ведь нечто подобное могло быть и в XV в. Тем не менее, увлечение риторикой, по-видимому, мешает таким авторам усомниться в рассказе Яна Длугоша, обилие собранной информации которым и его патриотический пафос волей-неволей внушают доверие. В итоге версия краковского каноника, как известно, довольно пристрастного повествователя и политика, воспринимается как истина в последней инстанции.

Поэтому во многом остается открытым вопрос, насколько этот рассказ о знаменитой битве заслуживает столь уж безусловного доверия? Длугош, родившийся через пять лет после сражения, приступит к писанию своей «Истории…» только многие годы спустя. При составлении перечня сражавшихся под Грюнвальдом хоругвей ему помогут документальные материалы. Но вот что касается освещения собственно битвы, в решении этой задачи такого рода источники бессильны. Здесь историк, судя по всему, опирался на воспоминания участников. Одним из таких, если можно так выразиться, информаторов — скорее всего, главным информатором — был патрон и покровитель Длугоша канцлер Збигнев Олесницкий, который спас, если поверить «Анналам», жизнь королю Владиславу Ягайле на Грюнвальдском поле, а позднее, уже став епископом и влиятельным политиком, вступил в открытый конфликт с его сыном, королем Казимиром Ягеллончиком.

Трудно не восхититься искусством Длугоша, сумевшего, опираясь на рассказы участников сражения, нарисовать впечатляющую картину. Но есть ли уверенность, что реконструкция эта безусловно достоверна? Сама подробность описания должна, казалось бы, настораживать. Мог ли тот же Збигнев Олесницкий — как, впрочем, и другие очевидцы — охватить взором и запечатлеть в своей памяти ход столь масштабной схватки, в которой участвовали десятки тысяч воинов, и спустя десятилетия обо всем этом беспристрастно рассказать?

Очевидно, такого рода сомнения уместны и в отношении содержащейся в «Анналах» информации этнического характера. Приходится признать, что мы не в силах в полной мере разграничить, где в рассказе о том, как на Грюнвальдском поле сражались поляки, литовцы, русские, чехи, татары, запечатлелась объективная реальность, а где себя проявили этнические пристрастия самого Длугоша или его рассказчиков. Но хотя бы помнить об этом и потому воздерживаться от излишне эмоциональных оценок вклада того или иного народа в победу 15 июля 1410 г. историку, должно быть, следует.

Работа выполнена при поддержке Федерального агентства по образованию, Мероприятие № 1 аналитической ведомственной целевой программы «Развитие научного потенциала высшей школы (2006–2008 годы)», тематический план НИР СПбГУ, тема № 7.1.08 «Исследование закономерностей генезиса, эволюции, дискурсивных и политических практик в полинациональных общностях».

Атаманенко В. Б. Татарские нападения на Волынь и организация обороны в XVI – первой половине XVII вв. // Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время (к 600-летию битвы при Грюнвальде/Танненберге). Материалы международной научной конференции / Отв. ред. А. И. Филюшкин. СПб.: Любавич, 2010. С. 21–26.

В. Б. Атаманенко



Скачать документ

Похожие документы:

  1. В. Е. Возгрин рабство в странах Чёрного моря

    Документ
    История рабовладения и работорговли широко исследована на материалах обеих Америк, Африки и Азии. В то же время Европа странным образом не входит в сферу интересов историков рабства.
  2. Программа курса Для студентов дневного и заочного отделений Издательство «Самарский университет»

    Программа курса
    Программа курса «История южных и западных славян» отражает современное состояние отечественной и зарубежной славистики и предназначена для студентов-историков дневного и заочного отделений.
  3. История этой книги недлинная, но одновременно и непростая. Все началось с небольшой лекции, которую автора попросили написать для Русской молодежи

    Лекции
    История этой книги недлинная, но одновременно и непростая. Все началось с небольшой лекции, которую автора попросили написать для Русской молодежи. Автор написал.
  4. В. С. Залазаеву за идею и возможность создания этой книги

    Документ
    Убежденный христианин, мусульманин или иудей может испытать неприятные ощущения при чтении этой книги. «Кто предупредил, тот не виноват!», как говорили викинги.
  5. Лев Прозоров

    Документ
    История этой книги недлинная, но одновременно и непростая. Всё началось с небольшой лекции, которую автора попросили написать для Русской молодёжи. Автор написал.

Другие похожие документы..