Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Регион расположен в Европейской части России на правом берегу Волги в среднем ее течении - между Нижним Новгородом и Казанью. Город связывает с Москв...полностью>>
'Лекция'
Животные подтипа Позвоночные подразделяются на две группы: первичноводные — анамнии и первичноназемные — амниоты. К анамниям относятся круглоротые, р...полностью>>
'Закон'
Все прошедшие мероприятия в апреле месяце были посвящены этой дате. А их состоялось не мало – Кубок ШК «Вертикаль», первенство Саткинского района сре...полностью>>
'Лекция'
Любительские. Маленькие камкордеры для семьи стоимостью примерно до $1200, предназначены для неопытных пользователей, с максимальной автоматизацией ре...полностью>>

Борьба крестьян с властью как фактор общенационального кризиса в истории россии 1917-1921 гг

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

СОДЕРЖАНИЕ

ОТ РЕДАКТОРА

ИСТОРИЯ

Здерева Г.В.

СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ МЕТОДОЛОГИИ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ И ПРЕПОДАВАНИЯ ИСТОРИИ В ВУЗЕ

Прокофьева Е.Ю.

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ АВТОМОБИЛЬНАЯ ПРОМЫШЛЕНОСТЬ (ИСТОРИКО-БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ ОБЗОР)

Рогожникова Н.Е.

БОРЬБА КРЕСТЬЯН С ВЛАСТЬЮ КАК ФАКТОР ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНОГО КРИЗИСА В ИСТОРИИ РОССИИ 1917-1921 гг.

Тарабаров В.В.

К ИСТОРИИ СТАНОВЛЕНИЯ МАЛОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА В Г. ТОЛЬЯТТИ И РЕГИОНЕ С 1985 ПО 2005 гг. КАК ЧАСТИ ОБЩЕМИРОВОГО РАЗВИТИЯ

Тимохова Е.А.

РУССКИЙ КОНСЕРВАТИЗМ РУБЕЖА XIX-XX вв.

ФИЛОСОФИЯ

Пантыкина М.И.

ОПЫТ ФИЛОСОФСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ТЕОРИИ ЯЗЫКА Ф. де СОССЮРА

Шильдяшов И.М.

ПРОБЛЕМА РАЗОРУЖЕНИЯ: ИСТОКИ, ПРОБЛЕМЫ, ПЕРСПЕКТИВЫ

СОЦИОЛОГИЯ

Власова О.Е.

ТЕРРИТОРИАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ КАК ФОРМА МЕСТНОГО САМОУПРАВЛЕНИЯ

Карцева Л.

Галеева Э.

СОЦИАЛЬНЫЙ ПЕДАГОГ – СЕМЕЙНЫЙ ДЕТСКИЙ ДОКТОР?

Нифонтов В.С.

СОЦИАЛЬНОЕ ПРОГНОЗИРОВАНИЕ ПОТРЕБИТЕЛЬСКОГО ПОВЕДЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ В АДМИНИСТРАТИВНОМ РАЙОНЕ КРУПНОГО РОССИЙСКОГО ГОРОДА

Скрипачева И.А.

ГОРОД КАК ОБЪЕКТ КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

ФИЛОЛОГИЯ

Венгранович М.А.

О ТРЕХ ТИПАХ ХУДОЖЕСТВЕННО-ОБРАЗНОЙ КОНКРЕТИЗАЦИИ В ФОЛЬКЛОРНОМ ТЕКСТЕ

(К ПРОБЛЕМЕ ОПРЕДЕЛЕНИЯ СПЕЦИФИЧНОСТИ)

Мартынова Т.И.

РУССКАЯ УСАДЬБА В РАССКАЗЕ И. БУНИНА «В ПОЛЕ»

Михнюкевич В.А.

ВАЖНЕЙШИЕ СМЫСЛОВЫЕ ОППОЗИЦИИ

В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ РОМАНОВ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

Сызранов С.В.

КРИЗИС И КАТАРСИС КАК ОРГАНИЗУЮЩИЕ НАЧАЛА ЧЕХОВСКОГО МЕТАСЮЖЕТА

Тараносова Г.Н.

МАССОВАЯ ЛИТЕРАТУРА КАК ФЕНОМЕН СОВРЕМЕННОСТИ

ЖУРНАЛИСТИКА

Данилов С.А.

ДЕЛОВАЯ ПРЕССА САМАРЫ ДОРЕВОЛЮЦИОННОГО ПЕРИОДА

Щербакова Г.И.

В ПОИСКАХ АУДИТОРИИ: ИЗ ИСТОРИИ СТАНОВЛЕНИЯ РУССКОЙ МАССОВОЙ ЖУРНАЛИСТИКИ

ИНОСТРАННЫЕ ЯЗЫКИ

Андреюшкина Т.Н.

ОСОБЕННОСТИ ТЕМАТИКИ И ФОРМЫ НЕМЕЦКИХ ЭКСПРЕССИОНИСТСКИХ СОНЕТОВ

Жадейко М.Н.

ЭВОЛЮЦИЯ КОНЦЕПТУАЛЬНОЙ МЕТАФОРЫ (НА МАТЕРИАЛЕ ДРЕВНЕАНГЛИЙСКОГО И СРЕДНЕАНГЛИЙСКОГО)

Малявина А.Н.

ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ТЕКСТОВ КОМПЬЮТЕРНОЙ ТЕМАТИКИ И ОСОБЕННОСТИ ИХ ПЕРЕВОДА С НЕМЕЦКОГО НА РУССКИЙ ЯЗЫК

ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА

Пантелеева В.В.

К ПРОБЛЕМЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ РЕФЛЕКСИВНЫХ МЕТОДОВ ОБУЧЕНИЯ

Чекина Л.Ф.

ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ДИАГНОСТИКА НРАВСТВЕННОЙ ВОСПИТАННОСТИ ДЕТЕЙ СТАРШЕГО ДОШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА

Шкопоров Н.Б.

УМСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ: ОПЫТ ОПИСАТЕЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ

Безгина О.А.

РЕВОЛЮЦИОННЫЕ СОБЫТИЯ 1917-1918 гг. В ЧАСТНОЙ ПЕРЕПИСКЕ

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ

Безгина О.А.

КОНФЕРЕНЦИИ ГУМАНИТАРНОГО ИНСТИТУТА ТГУ

ОТЧЕТЫ И РЕЦЕНЗИИ

Говорова В.Ф.

ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

«АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПРАГМАЛИНГВИСТИКИ

В КОНТЕКСТЕ МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ»

Рымарь Н.Т.

МОНОГРАФИЯ Т.Н. АНДРЕЮШКИНОЙ «ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ НЕМЕЦКОГО СОНЕТА»

НАШИ АВТОРЫ

ПРАВИЛА ПУБЛИКАЦИИ И ТРЕБОВАНИЯ К ОФОРМЛЕНИЮ РУКОПИСЕЙ

ОТ РЕДАКТОРА

В последней четверти ХХ – начале ХХI вв. со всей очевидностью наблюдаются существенные изменения в образе жизни людского сообщества, что налагает ряд требований к образованию как функции социума, обеспечивающей воспроизводство и развитие последнего.

Возросшая в «разы» динамичность подразумевает способность профессионала к быстрой адаптивности к меняющимся условиям. Увеличение информационного потока предполагает умение оперативно диверсифицировать и структурировать поступающую информацию, использовать герменевтический подход при соприкосновении с незнакомыми объектами профессиональной деятельности. Процессы глобализации и сопутствующие им позитивные и негативные явления выдвигают на первое место требования к коммуникативным компетенциям специалиста (языковым, межличностным, межкультурным). Эти требования, по сути своей – гуманитарные, определяющие жизнь человека в сообществе, заставляют менять вектор образовательной деятельности.

Для осуществления задачи гуманитаризации образования и выработки в связи с этим новых форм управления и организации научным и учебным процессом 1 сентября 2005 года в составе Тольяттинского государственного университета был создан Гуманитарный институт. Решение о его создании было принято ученым советом в рамках «Программы развития Тольяттинского государственного университета».

Гуманитарный институт возник на базе слияния четырех факультетов: филологии и журналистики, исторического, психологии, иностранных языков. В содержательной части это во многом обусловливает особенности его дальнейшего развития с учетом традиций и опыта, накопленных в подразделениях, вошедших в состав института.

Основной целью деятельности института является формирование культурной среды, исторического сознания, исторической памяти в городе и регионе путем создания различных форм коммуникаций, в том числе участия преподавателей и студентов в городских и межрегиональных гуманитарных программах, создание новых видов учебно-производственных практик гуманитарного профиля, формирование профессиональной культурологической оппозиции дегуманизации и технологизации общественной жизни.

Часть результата двухгодичной работы коллектива представляется на суд читателей в рамках «Вестника Гуманитарного института». Предлагаемый вниманию первый номер журнала открывает серию обсуждений по ключевым научным и учебно-методическим направлениям в сфере гуманитарных исследований и образования, которые в полной мере отражают сферы научных интересов профессорско-преподавательского состава Гуманитарного института. Среди актуальных проблем, представляющих интерес своей новизной, научной и практической значимостью, выдержанных в русле современных парадигм гуманитарных исследований – антропоцентрической, социоцентрической и других, выделяются: проблема философско-методологических оснований лингвистики (М.И. Пантыкина), исследования умственного сознания (Н.Б. Шкопоров), проблемы историко-научного и методологического характера (Г.В. Здерева. Е.Ю. Прокофьева, Г.И. Щербакова, В.В. Тарабаров, И.М. Шильдяшов, Е.А. Тимохова и др.), проблемы определения феномена массовой литературы (Г.Н. Тараносова), организующих начал чеховской художественности (С.В. Сызранов), специфичности стилевых черт фольклорного текста (М.А. Венгранович), проблемы филологической интерпретации и перевода текстов зарубежной литературы (Т.Н. Андреюшкина, М.Н. Жадейко. А.Н. Малявина), проблемы формирования новых отношений между государством и обществом (Л.В. Карцева, О.Е. Власова, В.С. Нифонтов и  др.), психолого-педагогические проблемы (Л.Ф. Чекина, В.В. Пантелеева) и др.

Авторский коллектив  – преподаватели и ученые Гуманитарного института ТГУ – надеются на получение отклика со стороны читателей и продолжение дискуссий по обозначенным направлениям.

Е.Ю. Прокофьева

директор Гуманитарного института

Тольяттинского государственного университета

кандидат исторических наук, доцент

ИСТОРИЯ

УДК 372.8:94(47)

СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ МЕТОДОЛОГИИ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ

И ПРЕПОДАВАНИЯ ИСТОРИИ В ВУЗЕ

Г.В. Здерева

В статье акцентируется внимание на методологических проблемах современной исторической науки, раскрываются и анализируются основные подходы к исследованию исторических процессов – формационный, прогрессистский, цивилизационный, синергетический и др., доказывается необходимость методологического плюрализма. Характеризуются также современные направления процесса преподавания истории, выявляются основные тенденции и определяются приоритетные теоретические и технологические направления, необходимые в процессе преподавания истории в вузе в эпоху развивающегося информационного общества.

Наша страна в настоящее время переживает переходный период. Еще не оформилась новая политическая система, не определено и место современной России в мире, не выявлена национальная идентичность России как макро-фактор ее государственной успешности. Продолжается и переоценка ценностей, которые на протяжении длительного периода считались незыблемыми.

Переходное состояние общества всегда сопровождает кризис и, соответственно, поиск нового в образовании. Это хорошо видно на положении в вузах общественных наук, и, прежде всего, истории. Сегодня наше общество вновь оказалось, как и в 20-е гг. прошлого века, перед выбором новых траекторий образования, в том числе и направлений изучения истории, развития исторических знаний студентов.

Анализ содержания государственного образовательного стандарта по истории и соотнесение его с выделяемым учебным временем позволяет констатировать возникновение опасности потери не только предмета истории, но и результативности его преподавания (на изучение всего периода истории России от характеристики проблемы этногенеза восточных славян до настоящего времени выделяется 36 часов). Программа включает в себя методологические и теоретические проблемы исторической науки, классификацию исторических источников и историографию, характеристику истории России как части всемирной истории. Это практически неосуществимо, так как предполагается только поверхностное освещение всех проблем, что явно не отвечает требованиям компетентностного образования. Поэтому на сегодняшний день актуальной остается задача принципиальной перестройки сложившейся системы вузовского исторического образования для студентов неисторических специальностей.

В то же время решение этой проблемы актуально только для переходного периода в отечественной системе высшего образования. Когда же будет завершен переход на Болонскую систему – двухступенчатую (бакалавриат/магистратура), курсу отечественной истории совсем не будет места в учебном плане [7].

На данном же историческом этапе преподавание истории, поскольку еще сохраняется, в соответствии с растущими современными потребностями общественного развития подвергается существенным изменениям. Так как в настоящее время историческое образование претерпевает кардинальные трансформации в соответствии с растущими современными потребностями общественного развития, прослеживается вполне понятное и в какой-то степени оправданное стремление российской политической власти воздействовать на этот процесс, что, в свою очередь, накладывает отпечаток на деятельность историков, на развитие национальной истории. Политика, как всегда, вносит свои коррективы в понимание исторического процесса, пытается влиять на развитие исторической науки, подтверждая ее зависимость от общества. Именно поэтому не утихают дискуссии по поводу содержания учебников истории, и все явственнее звучит идея воспитания национальной гордости.

Это в некоторой степени определено предыдущим историческим периодом – последним пятнадцатилетием ХХ в., когда от истории ожидали ощутимого воздействия на развитие общества. Возможности истории как науки на том историческом отрезке времени были значительно преувеличены. Однако раскрытая в работах историков «правда» о советском прошлом привела в конечном итоге не к активизации российского общества, как ожидалось, а лишь к усилению сомнений в возможностях познания прошлого. Это в очередной раз вызвало волну недоверие к отечественной исторической науке и, соответственно, к изучению истории в вузах как у студентов, так и преподавателей специальных дисциплин.

Вместе с тем следует подчеркнуть не только отрицательные моменты, характерные для развития исторической науки на этом этапе, но и положительные. Когда развеялись завышенные ожидания от истории, начался кропотливый поиск нового содержания, методики и технологии преподавания истории для студентов неисторических специальностей. Многие вузовские историки стали поднимать сложные теоретические научные проблемы. Была определена новая концепция исторического образования, предполагающая переход к интенсивно-фундаментальному обучению, когда логика истории как учебного предмета соответствует логике исторической науки, логике движения научных знаний.

Мы не спорим с тем, что историю надо учить для того, чтобы гордиться своим Отечеством. Но это может быть приоритетом «школьной» истории, поскольку она преследует цели и просвещенческие, и воспитательные. Однако цель вузовского образования иная: это не только наделение студента знаниями, умениями и навыками, но и способностью свободно ориентироваться в окружающем его мире. Исходя из этого понимания и следует строить соответствующий учебный курс.

Поскольку в настоящее время постепенно оформляется и общегосударственная доктрина, ее необходимо учитывать и в учебном курсе вузовской истории. Вместе с тем должны существовать и иные компоненты, которые объединяют сегодня общегосударственную и геополитическую точки зрения на Россию. В современных условиях важно не только показывать своеобразие России, но и одновременно раскрывать ее гомогенность с мировым историческим процессом.

Необходимо ориентировать вузовскую историческую дисциплину и в направлении осуществления процесса образования и воспитательных функций. Так как возврата к идеологизации учебного курса не может быть, поэтому важно в современном обучении истории определить приоритет общечеловеческих духовных ценностей, созданных за тысячелетия мировой истории, органически сочетая их с национальными ценностями.

Целью изучения курса истории должно быть включение личности в культурно-исторический контекст, самоориентация ее в цивилизованном времени-пространстве. Поэтому более актуально изучение студентами не фактологии, поскольку событийную историю они изучают в школьном курсе истории, а философии истории, т. к. последняя способствует формированию самостоятельности мышления, расширяет кругозор, характеризует основные пути развития человеческого общества и в значительной степени упорядочивает реальное историческое пространство.

Главное для вузовского курса истории – развитие историзма мышления, одного из важнейших показателей культуры образованного современного человека, характеризующих его способность адекватно оценивать события в бесконечной череде фактов. Отсутствие историзма мышления часто проявляется в том, что события прошлого оцениваются мерками сегодняшнего дня, в прошлом ведется поиск «готовых рецептов» решения современных проблем, а также в той ситуации, когда особенно остро ощущается детерминированность будущего прошлым.

Для формирования историзма мышления в процессе преподавания истории важно акцентировать внимание на рассмотрении методологических основ данной науки и их значимости для понимания общественного развития, для достижения максимально приближенного к истине знания, поскольку невозможно познать историю в полном объеме в силу специфики процесса воссоздания истории [8].

В ходе развития исторической науки сложилось и оформилось множество совершенно разных методологических подходов. Не претендуя на всеобъемлющее изложение проблемы, охарактеризуем наиболее распространенные теории.

Всемирно-исторический процесс в соответствии с распространенной в советский период марксистской теорией принято было представлять как процесс последовательной смены общественно-экономических формаций. Однако марксистско-ленинская теория как единая методология исследования исторического процесса очень скоро стала тормозом в научных исследованиях советского периода и оказывала отнюдь не положительное влияние на развитие исторической науки и систему исторического образования в стране. Методология марксизма-ленинизма схематизировала прошлое, пренебрегая разнообразием и сложностью исторического развития стран и народов, уделяла основное внимание классам-антагонистам, абсолютизировала революционное и преуменьшала значение эволюционного развития, исключала возможность инволюции, не придавала значения ментальному уровню народов. Формационный подход не позволял выйти за рамки теории и практики построения социализма и соответствующей теории образования и воспитания. Некоторые проблемы истории России не могли быть решены в рамках этого подхода: ограничивалось изучение Средневековья России, практически не рассматривалась история городов, изолированно представлялась история культуры и т. п.

Отказ от марксистской парадигмы привел к поиску новой методологии. Однако этот процесс не завершен, и в настоящее время продолжается переосмысление опыта, накопленного исторической наукой, поскольку универсальной методологии по сей день не существует.

На смену формационной была довольно быстро пришла другая теория. В 90-е гг. стал широко пропагандироваться цивилизационный подход как готовая познавательная парадигма, которой, как первоначально считалось, можно было просто механически заменить марксистскую [17]. Развитие человеческого общества, согласно этой теории, представляет собой совокупность циклов развития отдельных социальных систем – цивилизаций.

Концепция циклов, безусловно, не нова, она была характерна еще для философии Гераклита, Платона, Аристотеля, индийской философии. Данная парадигма на протяжении многих веков господствовала в традиционных обществах, принадлежавших к различным цивилизациям Востока.

В настоящее время мы прекрасно осознаем, что циклическое развитие практически невозможно, т. к. оно требует полной внутренней замкнутости, и что ни одна цивилизация не может существовать изолированно от остального мира. Помимо того, сама история свидетельствует, что распадающиеся цивилизации оказывают влияние на процессы формирования новых. Так, древнегреческая цивилизация оказала огромное культурное воздействие на древнеримскую цивилизацию, древнеримская, в свою очередь, оказала влияние на формирование западноевропейской цивилизации, византийская – на русскую, советская – на современную российскую и т .д., т. е. исторический цикл не замкнут, и он не исключает наличия поступательной составляющей развития человечества в целом.

Эту теорию разрабатывали в разное время Джанбатиста Вико, О. Шпенглер, отчасти А. Дж. Тойнби, Ф. Бродель, а также Н.Я. Данилевский, Л.Н. Гумилев и др. При этом О. Шпенглер рассматривал своеобразие каждой выделенной им цивилизации. А. Дж. Тойнби, осознавая, что унификация истории приводит к грубейшим искажениям фактов и сужению исторического кругозора, раскрывал общее движение человечества в специфической неповторимости отдельных цивилизаций [19; 20, с. 272]. Ф. Бродель отмечал, что каждая «цивилизация… принимала определенные ценности, которые предлагали ей соседние и далекие цивилизации, и распространяла собственные ценности за своими пределами» [2, с. 564].

Теория цивилизаций на рубеже XX-XXI вв. стала активно рассматриваться как замена формационного подхода, как универсальная парадигма, поскольку она так же, как и прежняя, выполняла просветительские и воспитательные функции, будучи основана на изучении национальных традиций, утверждении национальной идеи, сохранении основных тенденций образования и воспитания. Считалось, что с ее помощью можно объяснить и отечественную, и всеобщую историю [1, с. 38-53; 3; 5; 12; 15; 23].

Не вызывает споров то, что цивилизационный подход имеет огромное преимущество, поскольку сочетается с социокультурной историей. Однако сегодня вполне очевидно, что данный подход не является универсальным, он столь же ограничен, как и недостаточно разработан. Даже категория «цивилизация» требует дополнительного изучения, дальнейшего осмысления. Из анализа существующих определений (а их более двадцати) можно сделать вывод, что цивилизация представляется по большому количеству критериев, выделяемых на основе географических, природных, религиозных, экономических и других факторов, что затрудняет понимание сущности цивилизации.

Помимо этого, «атомизация» истории на основе цивилизационного подхода не позволяет проводить синхронистические сравнения в рамках всемирной истории. А главное – еще не доказано, что общества, называемые цивилизациями, являются таковыми по определению, а не просто разными ступенями развития человечества. В связи с этим отрицается понятие «цивилизованная страна» в привычном смысле слова – все страны считаются цивилизованными. Проявляется трансформация общечеловеческих ценностей в национальные, хотя разным народам свойственны, к примеру, стремление к миру, благополучию и т. п.

Не только эта, но и любая другая теория вряд ли в обозримом и даже необозримом будущем будет претендовать на универсальность в силу специфики исторического знания, которое является далеко не всеобъемлющим. Даже прогрессистское восприятие истории в настоящее время подвергается сомнению.

Идеи прогресса и поступательности мировой истории имеют основу в исторической науке. Они уходят своими корнями в эпоху Просвещения. Их отстаивало и большинство российских историков: С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, Н.И. Костомаров и др. Присутствуют они и в исторических концепциях К. Ясперса и Ф. Фукуямы [21; 24]. Согласно этой теории общество призвано идти по пути прогресса, и история человеческого общества рассматривается как движение вперед, от худшего – к лучшему, от дикости к цивилизации.

А.Я. Гуревич в соответствии с этой теорией выделял пять последовательно развивающихся эпох: архаическую, античную, средневековую, эпоху Нового времени и современную [4, с. 282]. Однако более глубокую и, на наш взгляд, более точную классификацию дает А.А. Ивин. Он выделяет архаическое, или первобытное, общество, древнее аграрное, средневековое аграрно-промышленное, современное индустриальное общество [6, с. 38-44]. Если дополнить эту классификацию эпохой постиндустриального или информационного общества, то она принимает на сегодняшний день завершенный вид и отражает эволюцию человеческого общества.

Идея прогресса с ее понятийным аппаратом, системой ценностей и представлений не является исключительной принадлежностью исторической науки, а вошла и в общепринятый обиход мышления. Внося классификацию и порядок в осмысление сложности социального бытия, эта теория долгое время выдерживает бесконечное накапливание новой информации о жизни человечества и оказывает мобилизующее воздействие на общество. В то же время она не может стать парадигмой, поскольку исторические представления о развитии общества и в этом случае зачастую воспринимаются неадекватно основной идее данной теории. Это можно проследить на примере российской истории – на положении крестьянства, которое от века к веку ухудшалось, хотя и проявлялись определенные значимые факторы общеэкономического прогресса.

Теорию прогресса поддерживают далеко не все историки. Отказываясь от прогрессистского восприятия истории, А.Б. Каменский предлагает рассматривать историю как процесс постоянного преодоления разного рода проблем и конфликтов, а опыт разрешения конфликтов – как основной исторический опыт, имеющий непреходящее значение. Он подчеркивает, что такой подход к истории будет способствовать преодолению «катастрофического сознания» [16, с. 53-54]. Однако вряд ли стоит соглашаться с тем, что существовавшие ранее теории формировали именно такое сознание.

На наш взгляд, синтез теорий прогресса и локальных цивилизаций в значительно большей степени открывает возможность построения методологии, формирующей адекватное цивилизационное сознание. Восприятие исторического процесса на этой основе также позволяет осознать, что мир бесконечно многообразен и именно поэтому не может существовать бесконфликтно, но в то же время объективность и потребность прогрессивного развития определяют поиск компромиссов, толерантное развитие человечества.

Помимо названных подходов, существенным дополнением для развития современной методологии истории является политологический подход, предоставляющий возможность сравнивать политические системы и делать объективные выводы об исторических и политических процессах.

Теория ментальностей, в свою очередь, позволяет вводить в научный оборот совершенно новый круг исторических источников, отражающих повседневную жизнь людей, их мысли и чувства и более адекватно реконструировать прошлое через взгляд человека, жившего в этом прошлом, что в полной мере способствует развитию историзма мышления у студента.

Обогащает современную методологию исторической науки и синергетический подход, который позволяет рассматривать каждую систему как определенное единство порядка и хаоса [10, с. 148-152; 11, с. 62-79]. Особого внимания заслуживает сложность и непредсказуемость поведения изучаемых систем в периоды их неустойчивого развития, в точках бифуркации, когда несущественные причины могут оказать непосредственное воздействие на выбор вектора общественного развития. Если в обществе утверждается жесткая политическая система по принципу строгой иерархии, то слом хотя бы одного элемента немедленно приводит к ее полному разрушению. Яркий пример тому – крушение советской системы.

Согласно синергетическому подходу, динамика сложных социальных организаций связана с регулярным чередованием ускорения и замедления процесса развития, ограниченного распада и воссоздания структур, периодическим смещением влияния от центра к периферии и обратно. Частичный возврат в новых условиях к культурным и историческим традициям, согласно синергетической концепции,  – необходимое условие поддержания сложной социальной организации.

Синергетический подход как существенное дополнение «линейных» подходов в понимании истории требует использования концепций нелинейной динамики и в настоящее время является фундаментом для изучения исторических альтернатив, переходных периодов общественной истории.

В мировой исторической науке известен и волновой подход, акцентирующий внимание на волнообразном характере эволюции сложных социальных систем [9; 14, с. 3-13; 15]. Данный подход также допускает альтернативные варианты развития человеческого общества и возможность смены вектора развития, но не возвращение общества в исходное состояние, а продвижение его по пути модернизации не без участия традиций.

Заслуживают внимания и другие подходы: историко-антропологический, феноменологический и историософский подход, определяющий задачу – раскрыть смысл и назначение исторического процесса, смысл жизни [18].

Все вышеперечисленные подходы выполняют по отношению друг к другу функцию взаимодополняемости. Знание и понимание различных подходов к изучению исторического процесса позволяют преодолеть односторонность в изучении истории, не допускают догматизма сознания, способствуют научному пониманию исторического процесса, развитию историзма мышления.

Формирование методологической культуры способствует развитию самостоятельности мышления студента, а изменение на основе методологического плюрализма предмета изучения – истории – в направлении философии истории способствует формированию гуманитарного мировоззрения студентов, развитию толерантности и взаимопонимания в условиях современного информационного общества.

Безусловно, исторический курс, принимая философскую окраску на основе методологического плюрализма, существенно усложняется. Однако именно благодаря теории, синтезирующей и проясняющей отдельные примеры в свете общей исторической картины, достигается научное понимание студентами общественного процесса. И даже рассмотрение разных интерпретаций одного и того же события представляется как свойство исторического знания и одновременно как подтверждение его научности, поскольку безальтернативная версия прошлого ничего общего с подлинной исторической наукой не имеет.

Изложение курса, базирующегося на методологическом плюрализме, должно строиться на основе проблемного обучения. В этом ракурсе важно показать важнейшие черты исторического процесса, проследить его наиболее значимые тенденции. В этом случае вполне можно ограничиться одной глобальной проблемой. К примеру, либо проанализировать процесс становления и развития российской государственной власти, либо раскрыть социально-экономические процессы с позиции модернизации, либо осветить интеллектуальную историю как историю идей, порожденных историческими явлениями, как обусловленную реакцию на запросы общества, или сосредоточить внимание на отношениях власти и общества. Важно показать все сложности выбранного процесса. В этом случае акценты делаются не столько на даты и факты, сколько на последовательный анализ исторического процесса. Это призвано стимулировать студентов восстанавливать и пополнять свои событийные знания обращением к учебным пособиям. Стремление же охватить все проблемы – заведомо неэффективно, поскольку в конечном итоге приводит к традиционному изложению российской истории. А выбранная на сегодняшний день ориентация на знание исключительно фактического материала губительна с точки зрения подготовки самостоятельно мыслящего, конкурентоспособного, ориентированного на самостоятельную работу по освоению истинных знаний и расширению имеющихся знаний и компетенций специалиста.

Гораздо важнее сегодня показать студентам, что история – это наука, привлекая их к изучению исторических источников, формируя навыки научного анализа и самостоятельной оценки исторических явлений. При таком рассмотрении исторических проблем студенты приучаются к сравнительному анализу и активизируют самостоятельный поиск информации для ответов на поставленные проблемные вопросы. Для того чтобы утвердиться в получении максимально приближенных к истине знаний, студентам приходится пользоваться разнообразной исторической литературой. Это один из элементов личностно-творческого подхода к решению проблемных учебных задач. В этом случае студенты анализируют и критически оценивают факты общественной жизни, стремятся подойти к ним с точки зрения историзма, методологического, аксиологического и гносеологического плюрализма.

Решение проблемной задачи позволяет студенту усвоить новые знания, которые являются не менее прочными, чем знание фактов и хронологии, приобретенное простым запоминанием. Именно проблемное обучение характеризуется содержательной и мотивационной спецификой и преследует в значительной степени развитие исследовательско-аналитических и методико-практических умений, необходимых будущему специалисту.

Студенты в процессе такого изучения истории приходят к пониманию неизбежности столкновения мнений и необходимости уважения иной точки зрения. Главная цель обучения истории в этом случае – научить студента самостоятельно мыслить и искать истину, аналитически подходить к любым источникам и разным мнениям, использовать богатый фактический материал при условии его анализа с точки зрения причинно-следственных связей, методологического и гносеологического плюрализма.

Использование новых подходов, поиск истины при изучении той или иной проблемы исторического процесса способствует развитию самостоятельности мышления будущего специалиста, создает условия свободного самоопределения студента в пространстве мировоззрений (без чего возможны перекосы в его сознании и манипулирование этим сознанием), способствует расширению эмоционального потенциала, формированию общекультурной компетентности в контексте социокультурных образцов и тем самым обеспечивает самостоятельность в период последующей профессиональной деятельности.

Библиографический список и источники

  1. Андреев, И.Л. Осторожно с «часами» истории (Методологические проблемы цивилизационного процесса) / И.Л. Андреев // Вопросы философии. – 1998. – № 9. – С. 38-53.

  2. Бродель, Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв. в 3-х т. / Ф. Бродель. – М., 1986, 1988, 1992.

  3. Василенко, И.А. Диалог цивилизаций / И.А. Василенко. – М., 1999.

  4. Гуревич, А.Я. Проблемы средневековой народной культуры / А.Я. Гуревич. – М., 1981.

  5. Ерасов, Б.С. Цивилизации. Универсалии и самобытность / Б.С. Ерасов. – М., 2002.

  6. Ивин, А.А. Введение в философию истории / А.А. Ивин. – М. : ВЛАДОС, 1997.

  7. Каменский, А.Б. Историческое образование в России: состояние и перспективы. ///aud/v/index.php?a=vconf&c=getForm&r= thesisDesc&id_thesis=2513

  8. Каменский, А.Б. Уроки, которые можно было бы извлечь / А.Б. Каменский // Одиссей: Человек в истории. – М., 2004. – С. 408-421.

  9. Кантор, К.М. Дезинтеграционно-интеграционная спираль всемирной истории / К.М. Кантор // Вопросы философии. – 1997. – № 3. – С. 31-47.

  10. Князева, Е.Н. Международный Московский синергетический форум: итоги и перспективы / Е.Н. Князева // Вопросы философии. – 1996. – № 11. – С. 148-152.

  11. Князева, Е.Н. Антропный принцип в синергетике / Е.Н. Князева, С.П. Курдюмов – // Вопросы философии. – 1997. – № 3. – С. 62-79

  12. Коваль, Б.И. К вопросу о методологии цивилизационного анализа / Б.И. Коваль // Цивилизационные исследования. – М., 1996.

  13. Ортега-и-Гассет. История как система / Ортега-и-Гассет // Вопросы философии. – 1996. – № 6. – С. 79-103.

  14. Пантин, В.И. Ритмы общественного развития и переход к постмодерну / В.И. Пантин // Вопросы философии. – 1998. – № 7. – С.3-13.

  15. Полетаев, А.В. Циклы Кондратьева и развитие капитализма (Опыт междисциплинарного исследования) / А.В. Полетаев, И.М. Савельева. – М., 1993.

  16. РГГУ – вузам России. Преподавание истории студентам неисторических специальностей. Современный педагогический опыт. – М., 2005.

  17. Семеникова, Л.Н. Россия в мировом сообществе цивилизаций / Л.Н. Семеникова. – М., 1994.

  18. Тартаковский, М.С. Историософия. Мировая история как эксперимент и загадка / М.С.Тартаковский. – М. : Прометей, 1993.

  19. Тойнби, А. Дж. Постижение истории / А. Дж. Тойнби. – М., 1991.

  20. Тойнби, А. Дж. Цивилизация перед судом истории / А. Дж. Тойнби. – М., СПб, 1996.

  21. Фукуяма, Ф. Конец истории? / Ф. Фукуяма // Вопросы философии. – 1990. – № 3.

  22. Шевченко, В.Н. Теория модернизации с социально-философской точки зрения / В.Н. Шевченко // Модернизация и национальная культура. – М., 1995. – С. 70-77.

  23. Яковец, Ю.В. История цивилизаций / Ю.В. Яковец. – М., 1997.

  24. Ясперс, К. Смысл и назначение истории / К. Ясперс. – М., 1991.

УДК 629.33(091)

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ АВТОМОБИЛЬНАЯ ПРОМЫШЛЕНОСТЬ

(ИСТОРИКО-БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ ОБЗОР)

Е.Ю. Прокофьева

В статье проанализирован структурированный перечень работ по истории отечественной автомобильной промышленности.

Отечественная автомобильная промышленность переживает сейчас не лучший период, вместе с тем трудно умалить ее значение для экономики страны. Масштаб отрасли по выпуску продукции в начале нового тысячелетия составил 26 % объема машиностроения, 4,3 % общепромышленного выпуска [1]. В автомобилестроении объединено около 250 крупных и средних предприятий и организаций, занято более 800 тыс. человек. Производство автомобильной техники осуществляется в тесной кооперации с предприятиями электротехнической, металлургической, химической, электронной, легкой и других отраслей промышленности, что обеспечивает занятость около 5 млн. человек из числа трудоспособного населения [2].

Российский рынок автомобилей в последние годы стал одним из самых динамично развивающихся. Объем продаж легковых машин увеличился с 1,2 млн шт. в 2000 г. до более чем 1,6 млн шт. в 2004 г. В стоимостном выражении он вырос с 7 до 18 млрд долларов. (Для сравнения: объем внутреннего рынка газа в 2004 году составил около 12 млрд $., рынка электроэнергии – менее 10 млрд $) [3].

C 2002 г. Правительство РФ в соответствии с Концепцией развития автомобильной промышленности проводит политику, направленную на «создание интегрированной в мировое автомобилестроение конкурентоспособной автомобильной промышленности, обеспечение удовлетворения растущего платежеспособного спроса на автомобильную технику, повышение экспортного потенциала отечественного машиностроения, оказание позитивного влияния на рост налоговых поступлений в консолидированный бюджет и отчисление во внебюджетные фонды» [2]. В свете чего заявление экс-председателя совета директоров ОАО «АВТОВАЗ» В.В. Каданникова переориентирует традиционные, преимущественно описательные исследования в сфере истории отечественного автомобилестроения в разряд прикладных востребованных современной ситуацией: «Нам нужна агрессивная, если хотите, маркетинговая, историческая кампания, для того, чтобы придать восприятию отечественного автопрома в глазах потребителя истинно патриотическую окраску. Уважительное отношение к <…> собственной истории причем и на общегосударственном уровне должно рассматриваться нами как один из вариантов рыночного лоббирования национального производителя» [5]. В связи с этим представляется небезынтересным проследить историю освещения проблем отечественного автомобилестроения в отечественной исторической науке.

Если в качестве точки отсчета истории мировой автоиндустрии взять 1886 г. – год получения патента Карлом Бенцем на трехколесный экипаж (трицикл) и Готлибом Даймлером – на четырехколесный, то автомобилестроение в целом существует 120 лет. Датой рождения отечественного автомобилестроения принято считать 1896 г. – год изобретения П.А. Фрезе и Е.А. Яковлевым двухместного легкого экипажа, т. е. отечественная автоиндустрия моложе мировой на 10 лет. Соответственно, и история автомобилестроения является относительно молодым направлением исторических исследований. В кратком историко-библиографическом обзоре позволим себе отойти от традиционной группировки исторической литературы по хронологическому принципу и возьмем за основу принцип тематический.

Количество выявленных работ по истории отечественной автомобильной промышленности крайне ограничено. Анализируя их содержание, можно выделить несколько групп работ, имеющих свою специфику в раскрытии обозначенной проблемы.

Для первой группы характерна попытка формирования целостной истории отечественного автостроения с выделением определенных этапов развития отрасли [6]. Вторая группа работ нацелена на выявление роли автомобилестроения в развитии отечественной индустрии в целом и смежных отраслей промышленности в частности [7]. В ряде работ значение развития отечественного автомобилестроения досоветского периода существенно преуменьшалось [9]. Отказ от политической заданности дает возможность для критичного подхода к ряду выводов, свойственных таким исследованиям.

Основную группу составляют исследования экономического характера [11]. Самая большая группа включает работы, освещающие историю отдельных периодов автомобильной отрасли [12]. Необходимо отметить интересные исследования в сфере проблем автомобилестроения отдельных регионов [13]. Тематические, региональные и хронологические ограничения работ и, главным образом, отсутствие взаимодополняющих исследований по истории отечественного автомобилестроения, конечно, затрудняют получение целостной картины развития автопрома. Из этой группы, безусловно, выделяется монография доктора исторических наук, профессора Нижегородского государственного университета А.А. Зубкова «Автомобильная промышленность России (1966-1980 гг.)», выполненная на основе как федеральных, так и региональных архивов. Существенно дополняет историю развития автомобильной отрасли целый блок работ, посвященный истории отечественного автомобиля и транспорта. Данные исследования в области истории техники, не затрагивая напрямую проблемы индустриального развития автопрома, дают разностороннее представление о конструкциях отечественных автомобилей и их поэтапной модификации, анализируют специфику автомобильного транспорта России относительно зарубежных аналогов, приводят обширные данные о заводах-производителях автомобилей и подробные биографические сведения об инженерах-конструкторах. Работы сопровождаются большим иллюстративным материалом: фотографиями и рисунками внешнего вида моделей, схемами устройства автомобилей и портретами конструкторов.

Исследования по истории автомобиля делятся на следующие группы: работы, прослеживающие развитие автомобиля с момента возникновения до настоящих дней [14]; работы, характеризующие автомобиль определенного исторического периода [15]; труды, посвященные автомобилям определенной марки [16]. Отдельную группу работ представляют энциклопедии книжного издательства «За рулем» [17].

Большой интерес представляют работы кандидата технических наук, основателя отечественного стайлинга автомобилей Ю.А. Долматовского, ведущего конструктора гоночных автомобилей Л.М. Шугурова и историка техники В.И. Дубовского. Все вышеназванные авторы – признанные специалисты в сфере теории и практики автомобилестроения. В качестве источниковой базы их исследований выступают редкие издания отечественной и зарубежной периодической печати, научной, научно-популярной литературы как дореволюционного, так и советского периодов, мемуары, интервью, архивные материалы. Бесспорно, что работы указанных авторов могут рассматриваться в качестве основы для научных изысканий в области истории отечественной автомобильной промышленности.

К самостоятельной группе работ можно отнести книги и статьи, посвященные истории отдельных предприятий автомобильной промышленности. На наш взгляд, все эти работы можно разделить на две категории. К первой логично отнести исторические, историко-экономические, историко-публицистические исследования, посвященные конкретным предприятиям отечественного автопрома [18]. В перечисленном ряду изысканий наиболее проработанной темой представляется история ОАО «АВТОВАЗ». Прежде всего, это объясняется тем, что большинство работ было инициировано руководством предприятия, которое уделяет большое внимание вопросам корпоративной истории. Так, совместно с учеными ТГУ и РАГС в 2003 г. и 2005 г. проведены две всероссийские конференции «История ОАО «АВТОВАЗ»: уроки, проблемы, современность» [20]. Подробная историография истории ВАЗа представлена в статье Р.Г. Пихои [19].

Особую группу представляют узкотематические исследования экономического, социального, юридического и иного характера, выполненные по отдельным предприятиям автомобильной промышленности [21].

Завершают исследования по истории отечественного автомобилестроения работы, опосредованно связанные с автомобильной промышленностью. Например, издания, посвященные личностям, внесшим вклад в развитие отечественного автомобилестроения [22], или работы по отечественному автомобильному спорту [23].

Формат представленной статьи позволил, не проводя историографического анализа, представить структурированный перечень работ по истории отечественного автопрома. На сегодняшний момент наиболее разработанными являются разделы, связанные с историей автомобиля и отдельных предприятий отрасли. Однако исследования, освещающие процесс формирования и развития отрасли, анализирующие структуру управления ею, и процессы, происходящие внутри автопрома, т. е. определяющие целостное видение проблемы, не проведены. Небольшие, как правило, по объему, фрагментарные по тематике, существенно ограниченные региональными и хронологическими рамками работы не выделяют отрасль как предмет научного исследования. Все это позволяет говорить о необходимости развития данного направления исторических исследований.

Библиографический список и источники

  1. Автомобильная промышленность: анализ, прогноз, варианты стратегии. Материалы Института комплексных стратегических исследований, представленные на семинаре «Стратегия развития». – М. : Высшая школа бизнеса МГУ. 21.10.2002. См.: /library/images/attach/200.pdf.

  2. Концепция развития автомобильной промышленности России. Документ одобрен распоряжением правительства № 978 р от 16 июля 2002 года. См.: http://www.strana.ru/ 19.07.02.

  3. Христенко, В.О реализации в среднесрочной перспективе (2005-2008 гг.) приоритетных задач, предусмотренных Концепцией развития автомобильной промышленности России // Доклад на заседании Правительства РФ по проблемам автомобильной промышленности. См.: Инновационный портал Уральского Федерального округа. /

  4. Каданников, В.В. Значение исторической науки для анализа путей развития ОАО «АВТОВАЗ» и отечественной автомобильной промышленности / В.В. Каданников // История ОАО «АВТОВАЗ»: уроки, проблемы, современность: II Всероссийская научная конференция:.– Тольятти, 2005. – С. 29.

  5. Абрамович, А.Д. Краткий очерк развития автомобильной промышленности и автомобильного транспорта в СССР / А.Д. Абрамович. – М., 1958; Автомобильная промышленность / ред. кол.: А.М. Тарасов [и др.]. – М., 1970; Захарова, Н.М. Развитие советского автостроения в 1918-1941 гг. Историко-экономическое исследование / Н.М. Захарова. – М., 1976; Устинов, Е.А. Пятьдесят лет советскому автомобилестроению / Е.А. Устинов, Н.Я. Лирман. – М., 1974; Лирман, Н.Я. Первый отечественный автомобиль с двигателем внутреннего сгорания и начало развития автомобилестроения в России / Н.Я. Лирман // Автомобильная промышленность. – 1976. – № 11; Кобзев, А.С. Отечественному автомобилестроению 50 лет / А.С. Кобзев // Автомобильная промышленность. – 1974. – № 11.

  6. Автомобилестроение в СССР: достижения в XI пятилетке и задачи отрасли на XII пятилетку. – М., 1986; Андерс, А.А. Автомобилестроение СССР в период 1959-1969 гг. Обзор / А.А. Андерс. – М., 1970.

  7. Андерс, А.А. Автомобильная промышленность и развитие смежных отраслей промышленности / А.А. Андерс // Автомобильная промышленность. – 1970. – № 8; Лунев, И.С. Автомобилестроение и смежные отрасли / И.С. Лунев // Автомобильная промышленность. – 1970. – № 7.

  8. Автомобильная промышленность в девятой пятилетке. – М., 1976; Любинский, Е.Н. Автомобильная промышленность СССР сегодня / Е.Н. Люблинский. – М., 1990.

  9. Воронкова, С.В. Строительство автомобильных заводов в России в годы первой мировой войны (1914-1917 гг.) / С.В. Воронкова // Исторические записки. – М., 1965; Воронкова, С.В. Российская промышленность начала ХХ века / С.В. Воронкова. – М., 1966; Устинов, Е.А. Биография отрасли / Е.А. Устинов // За рулем. – 1977. – № 7. – С. 10-11.

  10. Пихоя, Р.Г. Историография истории Волжского автомобильного завода // История ОАО «АВТОВАЗ»: уроки, проблемы, современность: II Всероссийская научная конференция / отв. ред. Р.Г. Пихоя. – Тольятти, 2005. – С. 11-28.

  11. Погребняк, Е.В. Автомобильная промышленность России: состояние и перспективы / Е.В. Погребняк, А.Р. Белоусов, Б.В. Кузнецов, Д.Л. Пахомов. – М. : Ин-т комплекс. стратег. исслед, 2002; Клочкова, Е.Н. Статистический анализ и прогнозирование развития автомобильной промышленности: дис. ... канд. экон. наук: 08.00.12 / Е.Н. Клочкова. – М., 2004; Ляхов, Я.А. Формирование механизма мотивации персонала в отечественной автомобильной промышленности: дис. ... канд. экон. наук: 08.00.05 / Я.А. Ляхов. – М., 2004; Брызгалов, А.И. Использование зарубежного опыта в развитии автомобильной промышленности России: Экономические аспекты: дис. ... канд. экон. наук: 08.00.14 / А.И. Брызгалов. – М., 2003; Кравцова, В.И. Проблемы российского автомобилестроения в условиях становления рынка / В.И. Кравцова // Автомобильная промышленность. – 1993. – № 8.

  12. Зубков, А.А. Автомобильная промышленность России (1966-1980 гг.) / А.А. Зубков. – Н. Новгород, 2000; Каданников, В.В. Прорыв российского автомобилестроения / В.В. Каданников // Волжский автостроитель. – 2004. – 18 ноября; Ковригин, А.С. Автомобилестроение России на пороге XXI века / А.С. Ковригин// Автомобильная промышленность. – 2001. – № 3; Кравцова, В.И. Проблемы российского автомобилестроения в условиях становления рынка / В.И. Кравцова [и др.] // Автомобильная промышленность. – 1993. – № 8; Куров, Б.А. От кустарного производства – к серийному: Из истории отеч. Автомобилестроения / Б.А. Куров // Автомобильная промышленность. – 1999. – № 6. – С. 36-38; Куров, Б.А. Первые попытки, неудачи, успехи: К 75-летию массового отечественного автомобилестроения / Б.А. Куров // Автомобильная промышленность. – 1999. – № 5. – С. 34-37; Куров, Б.А. Первые послевоенные десятилетия (1945-1965) / Б.А. Куров // Автомобильная промышленность. – 1999. – № 10; Митин, С.Г. О развитии национального автопрома / С.Г. Митин // Автомобильная промышленность. – 1999. – № 4; Синцеров, А.М. Отечественный автопром (к столетию первого русского автомобиля) / А.М. Синцеров // Автомобильная промышленность. – 1995. – № 12; Измайлов, В.Н. Плюс автомобилизация всей страны/ В.Н. Измайлов // Автомобильная промышленность. – 1999. Студеникин, И.И. Отечественному автомобилестроению – 70 лет. Так оно начиналось / И.И. Студеникин // Автомобильная промышленность. – 1994. – № 11.

  13. Гордиенко, М.П. От повозки до автомобиля / М.П. Гордиенко, Л.М. Смирнов. – Алма-Ата, 1990; Долматовский, Ю.А. Автомобиль за 100 лет / Ю.А. Долматовский. – М., 1986; Исаев, А.С. От самобеглой коляски до ЗИЛ-111 / А.С. Исаев. – М., 1961; Шляхтинский, К.В. Автомобиль в России: История автомобиля / К.В. Шляхтинский. – М., 1993; Туренко, А.Н. История инженерной деятельности. Развитие автомобилестроения / А.Н. Туренко, В.А. Богомолов, В.И. Клименко. – Харьков, 1999; Шугуров, Л.М. Автомобили страны Советов / Л.М. Шугуров, В.П. Ширшов. – М., 1983; Шугуров, Л.М. Автомобили России и СССР. В 3-х кн. / Л.М. Шугуров. – М., 1993-1995; Моравский, А.В. История автомобиля / А.В., Моравский. – М.-СПб., 1996; Аркуша, В. Век ХХ: авто для россиянина / В. Аркуша // За рулем. – 1999. – № 9.

  14. Хайфан, Ю.А. Первые русские автомобили и их эксплутационные качества / Ю.А. Хайфан. – М., 1959; Дубовской, В.И. Автомобили и мотоциклы России (1896-1917 гг.) / В.И. Дубовской. – М., 1994; Дорофеюк, А.А. История автомобильного транспорта России до 1917 г. / А.А. Дорофеюк // Вопросы истории. – 1996. – № 10; Гоголев, Л.Д. Автомобили в боевом строю / Л.Д. Гоголев. – М., 1981; Гоголев, Л.Д. Автомобили-солдаты: очерки об истории развития и военном применении автомобилей / Л.Д. Гоголев. – М., 1990; Шугуров, Л.М. В погоне за Руссобалтом / Л.М. Шугуров. – М., 2004;. Бутырин, М.А. Автомобильный транспорт в годы Великой Отечественной войны / М.А. Бутырин // Автомобильная промышленность. – 1985. – № 4-5; Коган, Д. Автомобили ХХ века 1941-1945: из истории автомобилестроения / Д. Коган // Автомобильный транспорт. – 1998. – № 8; Коган, Д. Автомобили ХХ в.: 1951-1955 гг.: Из истории автомобилестроения / Д. Коган // Автомобильный транспорт. – 1998. – № 10; Паньков, Н.П. Автомобили Красной Армии в годы Великой Отечественной войны / Н.П. Паньков // Автомобильная промышленность. – 1985. – № 2.

  15. Адфельт, Н. Первые десять советских автомобилей (1924 г.) / Н. Адфельт. – М., 1931; Гоголев, Л.Д. Автомобили в боевом строю / Л.Д. Гоголев. – М., 1981; Долматовский, Ю.А. Городские электромобили – реальность завтрашнего дня / Ю.А. Долматовский // Гор. хозяйство Москвы. – 1974. – № 10; Каданников, В.В. Автомобиль для России и россиян / В.В. Каданников // Наука и жизнь. – 2002. – № 7; Лирман, Н.Я. Первый отечественный автомобиль с двигателем внутреннего сгорания и начало развития автомобилестроения в России / Н.Я. Лирман // Автомобильная промышленность. – 1976. – № 11; Медведков, В.И. Советские бронеавтомобили / В.И. Медведков // Автомобильная промышленность. – 1985. – № 3.

  16. Энциклопедия грузовых автомобилей. Фирмы. Модели. Конструкции. – М. : За рулем, 2001; Энциклопедия классических автомобилей. – М. : За рулем, 2004; Энциклопедия легковых автомобилей. Фирмы. Модели. Конструкции. – М. : За рулем, 2004; Энциклопедия мотоциклов. Фирмы. Модели. Конструкции. – М. : За рулем, 2003.

  17. АВТОВАЗ на рубеже веков / гл. ред. Л. Плешанова. – Тольятти, 2001; ВАЗ: страницы истории. Воспоминания и факты: в 5-ти кн. / ред.-сост. А.А. Шаврин. – Тольятти, 1996-2005; Горьковский автомобильный / науч. ред. В.Я. Доброхотов. – М., 1981; История Московского автозавода имени И.А. Лихачева. – М., 1966; История Ульяновского автомобильного завода. – М., 1988; На волне памяти: История Волжского автомобильного в документах и фотографиях: в 2-х кн./ ред.-сост. А.А. Шаврин. – Тольятти, 1996-2001; От Фиата к «Жигулям» / под ред. В.А. Котлярова. – Тольятти, 2000; Полвека труда и строительства (История Ярославского моторного автомобильного завода). – Ярославль, 1966; Ускорение социально-экономического развития объединения: Опыт АВТОВАЗа / А.И. Ясинский, В.М. Смирнов, В.И. Фрезе [и др.]. – М., 1988; Андреев, М.Б. Автозавод имени Ленинского комсомола / М.Б. Андреев // Автомобильная промышленность. – 1984. – № 11; Атрашкин, Г. 75 лет заводу-труженику: Очерк об истории ОАО «Шумерлинский завод специализированных автомобилей» / Г. Атрашкин. – Чебоксары, 2004; Андреев, М.Б. Родоначальник заводов отрасли // Автомобильная промышленность / М.Б. Андреев. – 1984. – № 10; Асатрян, Р.С. От имени КИМ до ОАО «Москвич» / Р.С. Асатрян // Автомобильная промышленность. – 2000. – № 10; Исторические ведомости (История ВАЗа на страницах городской газеты). – Тольятти. – 2002. – № 5; Киселев И.И. ГАЗу – 50 лет / И.И. Киселев // Автомобильная промышленность. – 1982. – № 1.

  18. Пихоя, Р.Г. Историография истории Волжского автомобильного завода // История ОАО «АВТОВАЗ»: уроки, проблемы, современность: II Всероссийская научная конференция / отв. ред. Пихоя Р.Г. – Тольятти, 2005. – С. 11- 28.

  19. I Всероссийская научная конференция / отв. ред. Лившиц А.Э., Нахманович П.А. – Тольятти, 2003; История ОАО «АВТОВАЗ»: уроки, проблемы, современность: II Всероссийской научной конференции / отв. ред. Пихоя Р.Г. – Тольятти, 2005.

  20. Кацура, П.М. Хозяйственный механизм предприятия / П.М. Кацура. – Куйбышев, 1982; Горячев, В.В. Расследование краж на предприятиях автомобильной промышленности: дис. ... канд. юрид. наук: 12.00.09 / В.В. Горячев. – Владимир, 2005; Греков, Р.Г. Совершенствование механизма управления инвестиционной деятельностью в автомобильной промышленности: На примере предприятий Ярославской области: дис. ... канд. экон. наук: 08.00.05 / Р.Г. Греков. – Ярославль, 2003; Девятов, А.Г. Развитие производственной структуры и управления в организациях автомобилестроения на основе создания бизнес-единиц: дис. ... канд. экон. наук: 08.00.05 / А.Г. Девятов. – М., 2005; Журова, Л.И. Управление развитием стратегических зон хозяйствования: На примере предприятий автомобильной промышленности Приволжского федерального округа: дис. ... канд. экон. наук: 08.00.05 / Л.И. Журова. – Саранск, 2004; Левченко, Г.Н. Управленческая культура как фактор развития социального потенциала производственного коллектива: на материалах ОАО "КАМАЗ": автореф. дис. ... канд. социол. наук: 22.00.04 / Г.Н. Левченко. – Казань : Казан. гос. энергет. ун-т, 2003.

  21. Энциклопедия автознаменитостей. Конструкторы. Дизайнеры. Предприниматели. – М. : За рулем, 2002; В этом наша судьба (воспоминания о В.И. Исакове) / Идея и работа над текстом Е.Э. Кузнецова. – Тольятти, 2002; В.Н. Поляков глазами современников / ред.-сост. А.А. Шаврин. – Тольятти, 2003; Воспоминания об Иване Алексеевиче Лихачеве // Московский журнал. – 2001. – № 6; Житков, А.А. Вершиной жизни стал ВАЗ / А.А. Житков. – Тольятти, 1997.

  22. Долбиш, А.А. Биография быстрых колес. История отечественного автомобильного спорта (1898-1975 гг.): справочник / А.А. Долбиш, А.И. Ипатенко, Л.М. Шугуров. – М., 1993.

УДК 94(47+57)

БОРЬБА КРЕСТЬЯН С ВЛАСТЬЮ

КАК ФАКТОР ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНОГО КРИЗИСА

В ИСТОРИИ РОССИИ 1917-1921 гг.

Н.Е. Рогожникова

Статья посвящена проблеме взаимоотношений крестьянства с властью в период революционных потрясений 1917 г. и гражданской войны. Автор прослеживает этапы решения аграрного вопроса, повлиявшие на отношения крестьян с властью: нерешительность Временного правительства в области земельных отношений, использование большевиками недовольства крестьян осенью 1917 г. для захвата власти, декрет «О земле» и его последствия, установление продовольственной диктатуры, создание комитетов деревенской бедноты, введение продовольственной разверстки и т. д. Параллельно анализируются особенности различных форм протеста крестьян против власти.

История борьбы крестьян периода революционных потрясений 1917 г. и гражданской войны является прямым следствием попыток решения (или нерешения) аграрного вопроса верховной властью. В этот период как никогда аграрная политика была замешана на идеологии и классовом подходе, подчинена борьбе за власть.

Главная проблема в отношениях между крестьянами и помещиками сводилась к земле. Захват земли помещиками крестьяне никогда не признавали законным и в этом вопросе на компромисс не шли. Ошибочным стереотипом являются представления о том, что крестьяне желали отнять всю землю у помещиков. Крестьяне требовали справедливого перераспределения земель по трудовому принципу: чтобы и помещикам оставить, но столько, сколько он может возделать своим трудом. Частная собственность на землю и в духовно-религиозном плане трактовалась как небогоугодное дело. Вопрос о земле был не только экономическим, его невозможно было разрешить исходя из рационального расчета: речь шла о мировоззрении и представлении о желаемом жизнеустройстве в целом.

Первая мировая война ускорила прогрессирующее расстройство крестьянского хозяйства, вызванное в первую очередь несоответствием между повинностями крестьянства и размерами его хозяйства, определяемыми площадью надела. Создав гигантский механизм принудительно-регулирующего характера, предназначенный для выкачивания продовольствия и других ресурсов из деревни, царское правительство обострило противоречия между государством и крестьянством, касающиеся условий производства и сбыта сельскохозяйственной продукции. Исходя из этого, борьба крестьян за землю приобрела новый оттенок.

В связи с земельным вопросом возникло нарастающее противостояние Временного правительства и крестьянства. В своей первой декларации от 2 марта 1917 г. Временное правительство ни единым словом не упоминает о земельном вопросе, но уже с 15 марта в Министерство внутренних дел стали регулярно поступать известия о начавшихся в деревне беспорядках: захватах пахотных земель и потравах выгонов, лесных порубках и разграблении имений [1]. Все это вынудило Временное правительство 19 марта обратиться с воззванием к населению по земельному вопросу, в котором пообещало рассмотреть данный вопрос на Учредительном собрании в интересах земледельческого населения.

В конечном счете деятельность Временного правительства в области аграрных отношений фактически ограничилась принятием двух постановлений. Постановление «Об охране посевов», принятое 11 апреля 1917 г., обязывало владельцев земли в принудительном порядке сдавать незанятые земли в аренду земледельцам, желающим засеять их. Арендная плата при этом поступала собственникам земли. Второе постановление – «О земельных комитетах», принятое 21 апреля 1917 г., предполагало создание Главного земельного комитета, губернских и уездных комитетов, на которые возлагалось осуществление подготовительных мер по проведению земельной реформы. Вокруг волостных и уездных комитетов началась борьба, т. к. они требовали предоставления им широких прав: облагать помещиков, торговцев и промышленников налогами, вести учет продовольствия, распределять и конфисковывать хлеб, устанавливать цены [2]. С помощью земельных комитетов крестьяне надеялись решить свои насущные проблемы.

Затягивание Временным правительством решения аграрного вопроса привело к росту недовольства крестьян. Поднялась волна массовых стихийных выступлений. В первый же месяц революции число крестьянских выступлений составило 1/5 от числа за весь 1916 г. За апрель их число выросло в 7,5 раз. Правительство требовало от комиссаров наведения порядка силой, а те в ответ телеграфировали, что это невозможно. Военные отказывались участвовать в усмирении, а милиция даже способствовала выступлениям крестьян. К концу апреля 1916 г. крестьянские волнения охватили 42 из 49 губерний европейской части России [3].

По характеру мартовские выступления крестьян не были массовым организованным движением. Требование переустройства земельных отношений не выдвигалось. В апреле появились первые признаки перемен в крестьянском правосознании по земельному вопросу. В разноголосице распоряжений и постановлений Временного правительства крестьяне выбирали только те, которые отвечали их представлениям о справедливости, позволяли ускорить процесс экспроприации земель у частных владельцев [4]. Многие законодательные акты очень вольно трактовались в массовом сознании. Так, рекомендации полного засева полей и предоставления местным органам права принудительной передачи пустующих земель толковались как исключительное право и даже обязанность крестьян наблюдать за посевами помещиков и распределять между собой их пустующие земли. Причем пустующими, т. е. незасеянными, во многих местах признавались искусственные и естественные луга и выпасы. В результате клеверные поля травились крестьянскими стадами для того, чтобы обратить сенокосные угодья в паровые пустующие земли [5].

Однако крестьянское движение в борьбе за землю было направлено не только против помещиков. Ненависть и раздражение вызывали хуторяне и отрубники. Крестьяне-общинники боролись за слияние земельных участков отрубников и хуторян с надельными землями. Применялись такие формы борьбы, как передача земли обществу, раздел участковых земель, их запашка, потравы, недопущение скота на общие пастбища, насилие, поджог домов. Выдвигались требования возвращения в общину [6].

Это привело к возрождению общины как мирской организации крестьянства. При этом она трансформировалась для выполнения функций организации общественно-политической жизни деревни. Организационно-хозяйственные функции схода домохозяев перестали быть основными на собраниях сельских обществ. На смену им пришли организованные или стихийные сходы-митинги всего сельского населения, на которых решались актуальные общественно-политические вопросы. Община проявляла себя как самовозрождающаяся структура, вводя для решения жизненно важных общественных задач новые организационные формы типа крестьянских комитетов.

Свои действия местные низовые крестьянские организации оправдывали ссылками на решения крестьянских съездов. Крестьянские съезды представляли собой качественно новые общественные крестьянские объединения. Они не ограничивались выражением своего мнения по названным вопросам, а принимали решения принципиального характера, предусматривающие практические действия по реализации сложившихся в крестьянской среде политических идеалов. Особенно было напугано Временное правительство решениями второго Самарского губернского крестьянского съезда, проходившего с 20 мая по 6 июня 1917 г. После ожесточенных прений на нем были приняты «Временные правила пользования землей», которые наносили сильнейший удар по частной собственности. По этим правилам создавался общий земельный фонд для распределения среди крестьян [7].

Оценивая решения крестьянских съездов по аграрному вопросу, необходимо отметить их несомненное влияние на поляризацию сил в деревне летом 1917 г. Все они в меньшей или большей степени радикализма своими резолюциями и правилами в корне подрывали всю систему частной собственности и, прежде всего, помещичьего землевладения. Эти решения съездов рассматривались крестьянами-общинниками как правовая база для конкретных действий, направленных на «черный передел» на принципах уравнительного землепользования.

К осени напряжение в стране возросло. Крестьянскими беспорядками был охвачен 91% уездов России [8]. Крестьянское движение приобретало новые черты: в отличие от 1905 г. осенью 1917 г. наряду с самочинными, стихийными разгромами помещичьих имений, в ходе которых движимое имущество бесконтрольно растаскивалось или даже частично уничтожалось (по разным оценкам, они составляли от 12 до 18% всех выступлений крестьян осенью 1917 г.), отмечались случаи, когда ликвидация имений и передача земли крестьянам санкционировались сельским сходом или волостным советом. Так, уездный комиссар Николаевского уезда Самарской губернии сообщал: «В области аграрных отношений появилось стремление к общим переделам» [9]. Таким образом, шла своего рода планомерная ликвидация остатков помещичьих имений земельными обществами, т. е. самая настоящая социализация земли.

Большевики были единственными, кто подталкивал крестьян к захвату помещичьих земель. В то же время направленность крестьянских выступлений была не только традиционно-уравнительная и антипомещичья, но и антигородская. Крестьяне, веками испытывавшие недоверие к городу, отказывались от опеки и вмешательства земельных комитетов и комитетов по снабжению, навязанных сверху, и в большинстве своем не крестьянских по составу, и признавали только собственные комитеты.

Во всех формах аграрного движения проявлялась двойственность натуры крестьянина: стремление к собственности, с одной стороны, и протест эксплуатируемого человека, с другой. Эти черты были характерны как для общинников, так и для отрубников и хуторян. Но среди общинников преобладали экспроприаторские настроения, а крестьяне-собственники стремились сохранить свои участки и увеличить их за счет большеземельных собственников из дворянско-буржуазной среды. В итоге крестьяне-собственники в 1917 г. оказались изолированными от сельских обществ в силу своего социально-правового статуса.

В аграрной сфере сформировалась социально-психологическая готовность к восприятию большевистских идей. Крестьянам нужна была программа действий на пути к настоящей свободе, но сами они не могли определить оптимальный вариант, сведя все к уравнительному переделу земли. В этих условиях большевистские идеи неизбежно должны были приобрести форму лозунгов и призывов, доступных пониманию даже неразвитым политическим сознанием. Иногда дальнейшее упрощение лозунгов на местах трансформировало их в разрушающие призывы. В отдельных вопросах крестьяне были настроены левее самых крайних из большевиков. Этот левацкий радикализм вынуждал большевиков приспосабливаться к новой обстановке в борьбе за крестьянские массы. Фактически именно крестьянское движение помогло большевикам прийти к власти, которые умело использовали крестьянский аграрный радикализм и аполитизм, и, следуя логике революции, сумели направить разрушительный стихийный поток в организованное русло.

Таким образом, среди основных факторов общенационального кризиса в России агарный вопрос к осени 1917 г. стал приоритетным. Крестьянский «черный передел» принял небывалый размах и определил взаимоотношения власти и общества как в деревне, так и в городе. Состояние общества напоминало ничему и никому не подчиняющуюся стихию. Это было связано не только с численным превосходством крестьянского населения, но и с особенностями функционирования народного хозяйства. В.И. Ленин чутко уловил своеобразие русской революции. По его мнению, «перед лицом такого факта, как крестьянское восстание, все остальные политические симптомы не имеют никакого значения» [10].

Сила неостановленной крестьянской стихии была такова, что любое правительство, не санкционировавшее уже проведенного явочным путем захвата земли, было обречено на неминуемое устранение. Для поворота к «обузданию» набирающей силу революции нужна была огромная смелость и понимание чаяний именно народа. Спасение было в том, чтобы согласиться в главном, поддержав выбранную огромным большинством траекторию. Поворот к «обузданию революции» (по словам В.И. Ленина) начал происходить сразу после октябрьских событий, когда волна революции еще только нарастала.

Давление крестьян «снизу» нашло отражение в декрете «О земле», принятом II Всероссийским съездом Советов 26 октября 1917 г., в который были включены крестьянские наказы. Согласно декрету помещичье землевладение отменялось, право частной собственности на землю отменялось, вся земля обращалась во всенародное достояние и переходила в пользование всех трудящихся на ней, наемный труд не допускался, землепользование должно было стать уравнительным, формы пользования землей – свободными [11].

Реализация декрета «О земле» привела к перевороту в деревне. На первый взгляд казалось, что вековые чаяния крестьян были удовлетворены: ликвидировано помещичье землевладение, крестьяне бесплатно получили 150 млн десятин земли, освободились от уплаты арендных платежей на сумму 700 млн руб., начался процесс «осереднячивания» деревни. С другой стороны, крестьянские наделы в среднем увеличились лишь на 5-10% [12]; осталась проблема малоземелья и аграрного перенаселения; были перечеркнуты все положительные итоги столыпинской аграрной реформы; возродилась община; прекратили существование крупные хозяйства – основные поставщики товарного хлеба. К тому же крестьянство оказалось незаинтересованным в продаже хлеба государству по неэквивалентно низким ценам (вследствие инфляции) и без соответствующего товарного покрытия (вследствие дезорганизации промышленного производства и торговых связей).

Над страной нависла угроза голода. В феврале-марте 1918 г. в потребляющие районы страны поступило всего 12,3% запланированного хлеба. В рабочей среде (в отличие от крестьян рабочие не получили в результате революции ничего, кроме морально-политического утверждения) резко усилился рост антибольшевистских настроений. Для большевиков началась самая настоящая война за хлеб. Государственная монополия на хлеб, которую вслед за Временным правительством подтвердили большевики, проблемы не решила.

Патриархально-общинная революция в деревне поставила перед большевиками проблему: у кого и как взять продовольствие? Продовольственная диктатура, идея которой прозвучала еще в феврале 1918 г., была провозглашена декретами ВЦИК от 9 и 27 мая 1918 г. Она предусматривала незыблемость хлебной монополии и твердых цен, беспощадную борьбу со спекулянтами хлебом, обязанность всех владельцев хлеба в короткий срок сдать избытки зерна сверх необходимого для засева полей и личного потребления. Укрыватели хлеба объявлялись врагами народа и подлежали суду. Все руководство продовольственным делом было передано Наркомпроду. Ему предоставлялись чрезвычайные полномочия вплоть до применения к кулакам вооруженной силы в случае оказания ими сопротивления [13].

Чтобы политически подкрепить насильственное изъятие хлеба у крестьянства, а заодно и ликвидировать «эксплуататоров-кулаков», был взят курс на раскол крестьянства, а фактически на развертывание в деревне гражданской войны. В июне 1918 г. был принят декрет ВЦИК «Об организации комитетов деревенской бедноты» [14]. Комбеды не только помогали изымать хлеб у зажиточных крестьян, но и осуществляли новый земельный передел. Их действия сопровождались массовыми беззакониями и произволом и вызвали широкое недовольство крестьян.

Параллельно был взят курс на создание коллективных крупных хозяйств. В декабре 1918 г. В.И. Ленин выступил с речью перед участниками первого Всероссийского съезда земельных отделов, комитетов бедноты и коммун о построении социализма в деревне. Съезд принял резолюцию, в которой провозгласил главной задачей «организацию земледельческих коммун, советских коммунистических хозяйств и общественной обработки земли» [15]. Кульминацией компании по созданию коллективных хозяйств стал декрет ВЦИК от 14 февраля 1919 г., провозгласивший «переход от единоличных форм землепользования к товарищеским» [16]. Курс на создание коллективных хозяйств пришел в противоречие с объективными историческими условиями, в том числе с личной неготовностью и нежеланием крестьян вступать в колхозы.

Дальнейшее развитие продовольственной диктатуры привело к введению в начале 1919 г. продразверстки. Применяемая с осени 1918 г. продразверстка оказалась мобильной и действенной мерой по решению продовольственной проблемы. В отличие от продовольственной диктатуры в ней присутствовала изначальная заданность, определенность государственных требований, что было весьма существенным во взаимоотношениях государства и крестьянства.

Политика большевиков по отношению к крестьянству в годы гражданской войны базировалась на принуждении и насилии, не учитывала принципы материальной заинтересованности непосредственных производителей. Власть, какой бы она ни была, остается властью с ее неизбежными «повинностями». В пору революции любая власть не может не быть жестокой, даже предельно жестокой. Это неизбежно должно было привести к столкновению интересов крестьян и государства большевиков, т. к., дав крестьянам землю, большевики усилили стремления крестьян к неограниченной воле. Если раньше крестьяне воспринимали государственные повинности как тягостную, но естественную реальность, то теперь подати и воинская служба нередко отвергались начисто и порождали ожесточенное сопротивление властям.

Большевики попытались смягчить свою позицию по отношению к крестьянам. На Восьмом съезде РКП(б) в марте 1919 г. был выдвинут знаменитый лозунг «Не сметь командовать середняком!». Такой поворот к политике компромиссов с теми, кого до сих пор считали мелкобуржуазными элементами деревни, свидетельствовал о том, что большевики недооценили рост численности и влияния среднего крестьянства в результате аграрной реформы.

Политические решения опоздали: со второй половины 1918 г. крестьянские выступления стали неотъемлемой частью развернувшейся гражданской войны. За период с 1918 г. до середины 1919 г. в двадцати губерниях центральной России произошло 340 крестьянских выступлений [17]. В начале ноября 1918 г. НКВД разослал на места вопросник для выяснения причин восстаний [18]. Проанализировав анкеты, отдел печати НКВД сделал выводы о том, что причинами выступлений было недовольство мобилизациями, хлебной монополией, реквизицией скота, чрезвычайным налогом, проведением декрета об отделении церкви от государства; в ряде случаев отмечались белогвардейская агитация и антисемитская пропаганда [19].

В советской исторической литературе крестьянские выступления оценивались как «антисоветские кулацкие мятежи». Сама терминология перекочевала в советскую историографию из источников периода гражданской войны, когда любые проявления недовольства крестьянской массы квалифицировались, по указанию сверху, как «кулацкие, антисоветские». Такая трактовка не вполне соответствует историческим фактам. Рассмотрим конкретные исторические примеры.

В марте 1919 г. в Самарской губернии развернулось крупнейшее «чапанное» восстание. Название произошло от слова «чапан» – просторная верхняя одежда с широким воротником, которая стала для восставших как бы военной формой. В воззвании, подписанном комендантом города Ставрополя Долининым 9 марта, было заявлено, что «восстали мы не против Советской власти, а против диктатуры засилья коммунистов, тиранов и грабителей», что «Советская власть остается на местах» [20]. Все воззвания, повестки и прочее писались на советских бланках. Ставропольский совет избрал исполком, создавший военную коллегию; образовал совнархоз, при котором начал действовать продком; привлек к работе профсоюзы; начал издавать газету «Известия». «Словом – полная «совдепия», над которой развевается красное знамя с лозунгом «Вся власть Советам!» – писала газета «Правда» 29 мая 1919 г.

Лозунг «За Советы, но без коммунистов» был предложен эсерами еще летом 1918 г. Формулировка этого лозунга тесно связана с распространенным заблуждением крестьян: те блага, которые они получили в результате Октябрьской революции (земля, политическое освобождение, защита от возврата помещиков), относились ими на счет некой «истинной Советской власти», а чрезвычайщина, насилие и репрессии связывались с действиями коммунистов. Таким образом, налицо была попытка на уровне обыденного сознания отделить «хорошее» в Советской власти от «плохого». Для многих крестьян «коммунисты» и «большевики» были разными понятиями. В деревне распространялись различные слухи и толки. Например, председатель Мелекесского уисполкома в своем докладе вo ВЦИК отмечал, что крестьяне поддерживают большевиков за то, что они дали землю, но опасаются, что «коммунисты намерены все это отобрать» [21].

Самарский губисполком 13 мая 1919 г. направил в Совнарком РСФСР доклад, в котором отметил две основные причины мятежа: реквизиции и мобилизации, проводимые без учета нужд крестьян, и злоупотребления должностных лиц [22]. Произвол местных властей объяснялся несколькими причинами. Во-первых, часть управленцев в своих действиях преследовала корыстные цели. Во-вторых, были и такие, которые творили беззаконие чисто по политическим соображениям. И хотя основную часть управленцев составляли честные и преданные советской власти люди, однако они вследствие низкого политического и общекультурного уровня по-своему толковали принимаемые в центре законы и были искренне убеждены в том, что, угрожая крестьянину наганом и каталажкой, можно быстро прийти к коммунизму.

Злоупотребления на местах были настолько существенными, что Самарский губисполком в период подавления восстания был вынужден выступить с воззванием, в котором было обещано, что «все должностные лица, злоупотребляющие своей властью, будут немедленно предаваться военно-революционному суду» [23].

В исторической литературе зачастую проявляется стремление преподносить подавление крестьянских восстаний большевистской властью как расправу всесильных палачей над беспомощными и ни в чем не повинными жертвами. Такой подход не всегда соответствует конкретным историческим фактам. Действия восставших часто носили криминальный характер, имели место жестокие расправы над коммунистами и политработниками, повсеместно применялись пытки [24]. Подобные действия пресекаются в любом государстве и любой властью, независимо от того, чьи интересы она защищает в первую очередь.

Советские историки квалифицировали выступления, подобные «чапанному», как кулацкие мятежи, подчеркивая, что именно кулачество составляло значительную часть восставших. Документы этого не подтверждают. В апреле 1919 г. инструкторы НКВД в отчетах писали Ф.Э. Дзержинскому, что «крестьяне восставших селений в подавляющем большинстве по имущественному состоянию – середняки; кулаков же на каждое село в среднем не более 5-10 человек» [25].

К концу марта 1919 г. «чапанное» восстание в Самарской губернии было подавлено повсеместно. Л.Д. Троцкий, выступая 6 апреля 1919 г. в Самаре, подчеркнул, что «восстание крестьян в Поволжье – это грозное предостережение» [26]. Именно крестьянские восстания 1919 г. положили начало специфической форме борьбы, проходившей под знаком «зеленого» движения, направленного не против «красных» или «белых», а против власти как таковой, любой власти.

В феврале – начале марта 1920 г. ситуация в Самарской губернии вновь обострилась. Началось восстание, известное как «вилочное», или «восстание черного орла и земледельца». Район восстания включал Самарскую, Уфимскую и Казанскую губернии. Первое название связано с основным оружием повстанцев, второе – с эсеровской организацией, руководившей мятежом. В отличие от «чапанной» войны восстание «черного орла» проходило в Поволжье и Приуралье в период отсутствия там военных действий (в январе 1920 г. Уральский фронт был ликвидирован). В нем использовались националистические и религиозные лозунги [27]. Причинами восстания «черного орла» были не только недовольство чрезмерными нормами продразверстки и злоупотреблениями при ее взимании, но и нежелание крестьян выполнять продразверстку вообще. Крестьяне выступили под лозунгом свободы торговли, наполненным несколько иным в сравнении с периодом начала революции содержанием.

Лозунг свободной торговли в полной мере отражал негативное отношение мелкого собственника к повинностям (которые налагало на него советское государство) и индивидуализм крестьянства, его анархические устремления быть свободными от общества, от государства. Ярким подтверждением является тот факт, что к восстанию примкнули волости, совсем не выполнившие разверстку, а волости, выполнившие разверстку чуть ли не на 100%, – не восстали [28].

Крестьянское выступление «черного орла» свидетельствовало о наличии вечного конфликта между общественными силами – городом и деревней, властью и трудом. Восстание явилось отражением главного нерешенного вопроса взаимоотношений государства и крестьянства: об условиях производства и сбыта продуктов. Получив землю, сохранив ее благодаря большевикам, крестьяне все настойчивее требовали эквивалентного обмена своей продукции на промышленные товары.

К концу гражданской войны произошел глубокий социально-психологический переворот. Обязательства трудового крестьянства перед государством в основном были поняты и приняты. Но когда исчезла непосредственная угроза возврата помещиков, сознанию крестьян все труднее стало мириться с необходимостью тяжелых материальных жертв во имя победы над врагом.

Подлинная трагедия заключалась в том, что в годы гражданской войны шло смертельное противоборство сил, каждая из которых была по-своему права и по-своему виновна. События, которые так или иначе захватывают народ в целом, несут в себе и зло, и добро, и грех, и святость.

К концу гражданской войны ситуация на «внутреннем» фронте для большевиков оставалась напряженной. К апрелю 1921 г. в стране действовало 165 крупных крестьянских отрядов, насчитывающих более 50 тысяч вооруженных участников. О масштабах крестьянского сопротивления в этот период свидетельствует тот факт, что вплоть до конца 1922 г. 36 губерний находились на военном положении [29]. К началу 1921 г. стало ясно, что большевики переоценили и степень поддержки со стороны крестьянства, и степень его терпения. Союз военный не стал союзом экономическим, и виной тому было не крестьянство. Крестьянство, не желавшее возврата к старому, до поры до времени мирилось с чрезвычайными социально-экономическими мерами советской власти, воевало в рядах РККА, хотя и расходилось с большевиками в понимании лучшего общественного устройства России. Но когда эти чрезвычайные меры большевики попытались превратить в методы социалистического строительства, крестьяне проявили резкое недовольство.

Изучение хода исторических событий 1918-1921 гг. показывает, что народ сопротивлялся не столько конкретной программе большевиков, сколько власти как таковой, т. е. любой власти. «Белые» допустили политический просчет, который оказался для них роковыми: Колчак и Деникин отменили октябрьский декрет «О земле», настроив против себя крестьян именно в тот момент, когда они были особенно недовольны большевистским режимом и политикой продразверстки. Крестьяне выбрали из двух зол меньшее, фактически обеспечив победу большевикам в гражданской войне за то, что они гарантировали невозвращение помещиков. Но именно крестьянские выступления оказались «последним аргументом масс», вынудившим большевиков заменить политику военного коммунизма на новую экономическую политику.

Библиографический список и источники

  1. СОГАСПИ. – Ф. 3500. – Оп. 1. – Д. 201. – Л. 84.

  2. ГАСО. – Ф. 645. – Оп. 2. – Д. 11. – Л. 141.

  3. Кара-Мурза, С. Советская цивилизация. Книга первая / С. Кара-Мурза. – М., 2001. – С. 129.

  4. ГАСО. – Ф. 175. – Оп. 1. – Д. 11412. – Л. 93 об.

  5. СОГАСПИ. – Ф. 3500. – Оп. 1. – Д. 201. – Л. 88.

  6. ГАСО. – Ф. 196. – Оп. 1. – Д. 4. – Л. 198, 352; Ф. 24. – Оп. 1. – Д. 74. – Л. 142; Ф. 823. – Оп. 2. – Д. 14. – Л. 116.

  7. Протоколы второго Самарского губернского крестьянского съезда. – Самара, 1917. – С. 40, 49, 50.

  8. Кара-Мурза, С.Г. Гражданская война 1918-1921 гг. Урок для XXI века / С.Г. Кара-Мурза. – М., 2003. – С. 58.

  9. ГАСО. – Ф. 814. – Оп.  1. – Д. 10. – Л. 38.

  10. Ленин, В.И. Кризис назрел. Полн. собр. соч. / В.И.Ленин. – Т. 34. – С. 277.

  11. Декреты Советской власти. Т. 1. – М., 1957. – С. 17-20.

  12. Отечественная история. – 1993. – № 3. – С. 105.

  13. Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. Т. 1. – М., 1957. – С. 52-54.

  14. Собрание указаний и распоряжений рабочего и крестьянского правительства за 1918 г. – М., 1942. – С. 584.

  15. Ленин, В.И. Речь на первом Всероссийском съезде земельных отделов, комитетов деревенской бедноты и коммун 11 декабря 1918 г. / В.И.Ленин // Полн. собр. соч. – Т. 37. – С. 352-364.

  16. Декреты Советской власти.– М., 1957. – Т. 4. – С. 371-389.

  17. Лацис, М.Я. Два года борьбы на внутреннем фронте / М.Я. Лацис. – М., 1920. – С. 72.

  18. ТГА. – Ф. Р-263. – Оп. 1. – Д. 8. – Л. 63.

  19. ГАРФ. – Ф. 393. – Оп. 4. – Д. 51. – Л. 46.

  20. ТГА. – Ф. Р-383. – Оп. 1. – Д. 1. – Л. 26, 40.

  21. ГАСО. – Ф. 396. – Оп. 12. – Д. 142. – Л. 2.

  22. ГАРФ. – Ф. 130. – Оп. 3. – Д. 363. – Л.  55-56.

  23. ГАСО. – Ф. 81. – Оп. 1. – Д. 150. – Л. 10.

  24. СОГАСПИ. – Ф. 3500. – Оп. 1. – Д. 290. – Л. 18; Д. 292. – Л. 35-36, 83-84 и др.

  25. ГАРФ. – Ф. 393. – Оп. 13. – Д. 428. – Л. 238.

  26. Троцкий, Л.Б. Сочинения. / Л.Б. Троцкий. – М.-Л., 1926. – Т. 17. Ч. 2 – С.1 21.

  27. СОГАСПИ. – Ф. 3500. – Оп. 1. – Д. 294. – Л. 2.

  28. Там же. – Л. 4.

  29. Френкин, М.С. Трагедия крестьянских восстаний в России в 1918-1921 гг. / М.С. Френкин. – Иерусалим : Лексикон. 1987. – С. 121, 122.

УДК 94(470): 334.0121.64

К ИСТОРИИ СТАНОВЛЕНИЯ МАЛОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА

В Г. ТОЛЬЯТТИ И РЕГИОНЕ С 1985 ПО 2005 ГГ.

КАК ЧАСТИ ОБЩЕМИРОВОГО РАЗВИТИЯ

В.В. Тарабаров

В статье дифференцированы управленческо-правовые предпосылки становления малого предпринимательства, определены хронологические рамки развития в г. Тольятти: с 1987 по 2005 гг., предложена динамика зарегистрированных предприятий, рассмотрено влияние приватизации и федеральных законов на количество предприятий и рост средней численности работников. Автор проследил влияние административного потенциала города на рост и развитие малого бизнеса. На основе взаимодействия международных фондов с администрацией города и малым бизнесом было предложено создание нового мировоззренческого потенциала города. На примере взаимодействия власти и предпринимательства автором показана активизация легального бизнеса и предложены условия для её реализации.

Проблема взаимоотношений государства, власти и малого предпринимательства выходит на первый план развития и жизнедеятельности страны и общества. Создание условий, при которых каждый гражданин имеет возможности для гармоничной реализации своих способностей и желаний, – одна из задач власти.

В СССР со второй половины 1980-х гг. возросла самостоятельность предприятий, началось их разгосударствление и преобразование в арендные предприятия и кооперативы. Реальные процессы опережали законотворчество; в то же время первый этап разгосударствления открыл широкие возможности для начала спонтанной, теневой приватизации. С 1987 по 2005 гг. создаются управленческо-правовые предпосылки становления малого предпринимательства. В этом процессе можно выделить пять этапов.

Первый этап. С принятием законов СССР «Об индивидуальной трудовой деятельности» от 19 ноября 1986 г. и «О кооперации» от 16 мая 1988 г., с первого мая 1987 г. появилась возможность создания многочисленных частных торгово-посреднических предприятий [1], что на практике означало возникновение малого предпринимательства. В этот период к числу малых относили государственные предприятия, на которых среднее число ежегодно занятых не превышало 100 человек. Закон «О государственном предприятии» от 30 июня 1987 г. определил отказ государства от прямого вмешательства в работу предприятий, руководители которых уже самостоятельно решали многие производственные и финансовые вопросы, в том числе вопросы сбыта [2]. На практике такими организациями становились фирмы, созданные самими руководителями (или их родственниками, доверенными лицами), что давало им возможность осуществлять скрытую приватизацию части имущества или финансовых доходов. В результате возникали крупные капиталы, направляемые на инвестирование теневой экономики в стране и/или вложение в иностранные банки и коммерческие структуры. В это же время было принято постановление Совета Министров СССР о переводе предприятий и организаций на хозрасчет. Провозглашенные принципы – самоокупаемость, самофинансирование и самостоятельность – позволили начать практическую реализацию этого проекта.

Второй этап. В соответствии с постановлением Совета Министров СССР, принятым 8 августа 1990 г. № 790 «О мерах по созданию и развитию малых предприятий», малыми стали именовать предприятия с числом ежегодно занятых, не превышающим: в промышленности – 200 человек, в науке и научном обслуживании – 100 человек, в других отраслях производственной сферы – 50 человек, в отраслях непроизводственной сферы – 25 человек, в розничной торговле – 15 человек. Наряду с этим учитывался и объём хозяйственного оборота, право на определение количественного значения которого предоставлялось союзным республикам. Вместе с тем принятыми законами РСФСР «О собственности в РСФСР» от 24 декабря 1990 г. и «О предприятиях и предпринимательской деятельности» от 25 декабря 1990 г. была осуществлена первая попытка установления величин хозяйственного оборота.

Третий этап. Выделение третьего этапа связано с переносом центра тяжести на республиканский уровень. В соответствии с постановлением Совета Министров РСФСР от 18 июля 1991 г. № 406 «О мерах по поддержке и развитию малых предприятий в РСФСР» большая часть позиций союзного постановления была сохранена. Исключение составили: 1) численный состав в отраслях непроизводственной сферы – до 15 человек; 2) отсутствие численного состава в розничной торговле.

Четвёртый этап. Выделение четвёртого этапа связано с реализацией установленного Конституцией Российской Федерации права граждан на свободное использование своих способностей и имущества для осуществления предпринимательской и иной, не запрещённой законом экономической деятельности. Впервые в Федеральном законе «О государственной поддержке малого предпринимательства в Российской Федерации» от 14 июня 1995 г. № 88-43 было закреплено право граждан на осуществление предпринимательской деятельности.

В соответствии с названным ФЗ № 88-43 под субъектами малого предпринимательства понимались коммерческие организации, в уставном капитале которых доля участия Российской Федерации, субъектов Российской Федерации, общественных и религиозных организаций (объединений), благотворительных и иных фондов не превышала 25%, доля, принадлежащая одному или нескольким юридическим лицам, не являющихся субъектами малого предпринимательства, не превышала 25%, и в которых средняя численность работников за отчетный период не превосходила следующих предельных уровней:

  • в промышленности, в строительстве, на транспорте – 100 чел.;

  • в сельском хозяйстве, в научно-технической сфере – 60 чел.;

  • в оптовой торговле – 50 чел.;

  • в розничной торговле и бытовом обслуживании населения – 30 чел;

  • в остальных отраслях и при осуществлении других видов деятельности – 50 чел.

Под субъектами малого предпринимательства понимались также физические лица, занимавшиеся предпринимательской деятельностью без образования юридического лица.

Малые предприятия, осуществлявшие несколько видов деятельности (многопрофильные), относились к таковым по критериям того вида деятельности, доля которого являлась наибольшей в годовом объеме оборота или годовом объеме прибыли.

Средняя за отчетный период численность работников малого предприятия определялась с учетом всех его работников, в том числе работающих по договорам гражданско-правового характера и по совместительству с учетом реально отработанного времени, а также работников представительств, филиалов и других обособленных подразделений указанного юридического лица.

В случае превышения малым предприятием вышеназванной численности работников оно лишалось льгот, предусмотренных действующим законодательством, на период, в течение которого допущено указанное превышение, и на последующие три месяца.

Пятый этап связан с корректировкой ФЗ № 88-43. Ряд положений был изменен двумя ФЗ: 1) № 148 от 31 июля 1998 г. и 2) № 31 от 21 марта 2002 г. (вступил в силу с 1 июля 2002 г.).

Для дальнейшего цивилизованного развития малого предпринимательства необходимо создание концептуально-стройной системы, базисом которой следует считать русскую идею в духовной сфере, научное восприятие государственно-правовых мер – в социальной и удовлетворение потребностей индивида – в биологической сфере. Гарантом названной системы должен выступать Президент РФ. Расставляя приоритеты в обозначенной системе надобно подчеркнуть, что цели ставит этика, если угодно – философия, религия, искусство. И цели для России известны – жизнь (бытийность), люди, самоценность индивида, сопричастность к целому, всеединство, софийность, общее дело [3].

Научный подход, точность расчета, выверенность методики и механизма реализации – залог успешного достижения поставленной цели. А если учесть, что Россия – это общество с минимальным объёмом прибавочного продукта, то необходим вдесятеро меньший государственный аппарат или офицерский корпус для выполнения тех же функций, что и на Западе [4]. Россиянину останется самое главное – воплотить в жизнь, найти практическое применение основных принципов новой системы. Безусловно, философская, юридическая и экономическая составляющие отражаются в реальной жизнедеятельности людей, как и бытийность, формируют законотворчество, мировоззренческую и практически-поведенческую составляющую человека и общества в целом.

Восполняя пробел в исследованиях с исторической точки зрения, особенно на региональном уровне подробнее остановимся на развитии малого предпринимательства в г. Тольятти, поскольку именно этот город внес немалую лепту в развитие Самарской области по числу малых предприятий. Статистика по этому показателю зафиксировала область на четвёртом месте по России, после Москвы, Санкт-Петербурга и Московской области [5].

Отдел статистики и управление предпринимательством мэрии г. Тольятти проводили регистрацию малых предприятий с 1987 года. Уже за первые пять лет, вплоть до 1991 г. включительно, число зарегистрированных предприятий возросло в четыре раза (со 128 предприятий в 1987 г. до 524 – в 1991 г.).

В 1992 г. многие предприятия государственного сектора были приватизированы. За счёт этого произошёл резкий скачок в регистрации частных предприятий примерно в семь раз (в 1992 г. – 3524 предприятия) [6].

В течение последующих двух лет количество малых предприятий сократилось в два раза: до 1828  в 1994 г. Первоначальная эйфория открывшихся возможностей у предпринимателей, занимающихся малым бизнесом, прошла; наступила пора решения организационных, финансовых, юридических и прочих вопросов.

Частично эту проблему снял Федеральный закон 1995 г., принятие которого вновь подняло цифру до 5162 предприятий. С этого периода количество зарегистрированных малых предприятий в г. Тольятти неуклонно росло, а средняя численность работников вплоть до 2001 г. неуклонно падала. Начальник управления предпринимательства мэрии г. Тольятти С.М. Шамшина, которая любезно предоставила нам эти данные, также склонна видеть в этом возросшую роль малого предпринимательства в процессе создания разветвлённой, многофункциональной городской инфраструктуры. В свою очередь, город, безусловно, предстаёт как часть целого: человек, семья, квартал, район, город, регион, страна, мир.

В целях развития предпринимательской деятельности в г. Тольятти администрация города приняла постановление от 10 февраля 1995 г. за № 176 «Об управлении развития предпринимательства администрации г. Тольятти». Управление развития предпринимательства (УРП) администрации г. Тольятти было создано для координации производственной деятельности предприятий различных форм собственности, поддержки и развития предпринимательства. Положение определяло цели создания и деятельности управления развития предпринимательства администрации г. Тольятти, структуру, функции, права и ответственность, формы взаимодействия со службами администрации г. Тольятти и районов, предприятиями и организациями и являлось основанием для разработки должностных инструкций, инструктивных и методических материалов, процедур документооборота. УРП не являлось юридическим лицом, имело собственный расчетный и иные счета в банке, обособленное имущество, баланс, печать и штампы с полным собственным наименованием и другие необходимые атрибуты документооборота, могло иметь имущественные и личные неимущественные права. Деятельность УРП финансировалась из бюджетных средств, средств, установленных штатным расписанием, а также из средств, полученных от собственной деятельности. В структуру УРП входили службы:

  • по координации и развитию предпринимательства и рыночных структур;

  • по привлечению инвестиций и новых технологий.

По положению УРП осуществляло 16 функций, из которых назовем пять наиболее значимых:

  1. анализ и определение приоритетных направлений развития рыночной инфраструктуры г. Тольятти;

  2. стратегическое планирование при организации малого и среднего бизнеса, городских инвестиционных и иного рода фондов;

  3. анализ предложений по развитию базовых инфраструктур городского хозяйства;

  4. анализ проектов, оказание помощи юридическим и физическим лицам, в том числе консалтинговых, маркетинговых, представительских, социально-бытовых и иных сервисных и информационно-консультационных услуг;

  5. переподготовка и обучение лиц, желающих работать в сфере мелкого и среднего бизнеса [7].

11 июня 1996 г. мэр города подписал постановление, в котором поддержал инициативу Торгово-промышленной палаты г. Тольятти о создании муниципального фонда поддержки малого предпринимательства с целью «поддержки малого предпринимательства в г. Тольятти, содействия в привлечении отечественных и иностранных инвестиций для реализации приоритетных направлений и программ в сфере малого бизнеса, обеспечения наиболее эффективного использования финансовых ресурсов, создания инфраструктуры рынка» [8].

Администрация города выступила учредителем Фонда от имени органов местного самоуправления города с муниципальной долей участия в уставном капитале фонда в размере 50 % от общей величины его уставного капитала.

Формирование уставного капитала было предусмотрено за счет норматива средств от приватизации объектов муниципальной собственности, подлежащих зачислению в городской бюджет согласно решению Тольяттинской городской Думы № 158 от 11.12.1995 г.

8 июля 1996 г. в связи с тем, что администрация г. Тольятти являлась одним из учредителей муниципального фонда поддержки малого предпринимательства, постановлением за № 1098 представитель администрации в попечительском совете фонда А.В. Демидов был назначен начальником управления развития предпринимательства администрации г. Тольятти [9].

12 июля 1996 г. в целях выполнения Закона РФ № 88 от 14.06.95 г. "О государственной поддержке малого предпринимательства в РФ" и Постановления главы администрации Самарской области № 321 от 05.07.94 г. управление развития предпринимательства администрации г. Тольятти реорганизуется в городской центр развития предпринимательства (ГЦРП). Директору городского центра развития предпринимательства А.В. Демидову было предложено обратиться в областной департамент поддержки предпринимательства и малого бизнеса для подписания договора о сотрудничестве и финансировании. С момента вступления в силу постановления № 321 юридические отношения между ГЦРП и городской администрацией строились на договорной основе, кроме обязательств сторон, предусмотренных Положением «О городском центре развития предпринимательства» [10].

7 августа 1996 г. в соответствии с постановлением № 1144 от 12.07.1996 г. «О создании городского центра развития предпринимательства» администрация создаёт муниципальное учреждение "Городской центр развития предпринимательства" (ГЦРП) [11].

Процесс взаимодействия малого предпринимательства с администрацией города не ограничивался экономическим или административным ресурсом. На протяжении нескольких лет в программу Московского Международного Фонда содействия ЮНЕСКО входили акции и инициативы, реализуемые горожанами, предприятиями и организациями города. Стала очевидна необходимость координации в решении общесоциальных проблем города и региона с программами ЮНЕСКО в образовательных, научных и культурных областях, сферах коммуникаций, средств массовой информации и информатики, экологии и оздоровления, историческом и философско-религиозном просвещении с целью возрождения духовного и национального самосознания, развития творческих способностей личности.

Представительство Московского Международного Фонда содействия ЮНЕСКО учреждалось в регионах для обеспечения интересов Фонда за пределами его юридического адреса, а именно в Ставропольском и Самаро-Лукском регионе, городе Тольятти, на территории вдоль водных бассейнов реки Волги, выше и ниже Волжской ГЭС, оказывающих общесоциальное и экологическое воздействие на территорию города Тольятти, в том числе его акваторию, инфраструктуру и технологии.

Основными задачами представительства являлась реализация проектов Фонда в целях оказания материальной и интеллектуальной поддержки в различных областях образования, науки и культуры, исторического и философско-религиозного просвещения, сферах коммуникаций, средств массовой информации и информатики, экологии, ноосферных знаний и технологий, валеологии и здорового образа жизни, возрождения духовного и национального самосознания. Всё это было направлено на развитие программ ЮНЕСКО в регионе города Тольятти, Самарско-Тольяттинской агломерации, а также на расширение возможностей для творческой деятельности граждан в различных областях общественной жизни; для международного обмена, углубления и развития новых форм диалога между страной, регионом – городом Тольятти – с зарубежными странами; осуществления контроля за выполнением обязательств Фонда, предусмотренных некоммерческими договорами во всех регионах России, с которыми город Тольятти имел договоры о сотрудничестве [12].

Скоординированная работа некоммерческих организаций города наряду с углублением диалога способствовала минимизации кризисной ситуации в духовной и культурной жизни. Не только в 90-е гг. ХХ в., но и в ХХI в. многие направления из программы ЮНЕСКО сохраняют свою значимость, а школа РИТС (Школа Интеллекта и Творческих Способностей), получившая грант Фонда Сороса, и программа координации работы с молодыми талантами на базе института патентоведения в рамках всероссийской программы «Шаг в будущее» демонстрируют высокую результативность в выполнении поставленных задач.

16 апреля 1997 года тольяттинская городская Дума впервые принимает представленную мэрией Программу поддержки и развития малого предпринимательства, которая была разработана в соответствии с Федеральной целевой программой государственной целевой поддержки малого предпринимательства в Российской Федерации на 1996-1997 гг. и Комплексной программой государственной поддержки малых предприятий Самарской области на 1997-2000 гг. 13. Программа была призвана обеспечить действенность системы государственной поддержки малого предпринимательства на территории города, а также реализацию социально-экономических целей и развитие приоритетных направлений экономической политики органов местного самоуправления. Программа исходила из того, что приоритетное развитие малого частного предпринимательства – не самоцель, а основное условие экономического и социального возрождения всей России, что широкомасштабное развитие малого предпринимательства гарантирует политическую стабильность, осуществление подлинной демократии, ориентирующейся на коренные человеческие интересы. Малый бизнес как творческое проявление экономической инициативы граждан является фундаментом независимости работников и их семей. Как массовое явление малый бизнес служит катализатором экономической жизни как в плане производства необходимых обществу товаров и услуг, так и в плане потребления разнообразной продукции [14].

Несколько опережая события, необходимо сказать, что больших успехов достичь не удалось по ряду объективных и субъективных причин. Но начало процессу развития малого предпринимательства было положено. Огромную роль в этом сыграли и заказчик – мэр города Тольятти С.Ф. Жилкин, и головной исполнитель – городской центр развития предпринимательства.

Основные разработчики – городской центр развития предпринимательства, торгово-промышленная палата г. Тольятти, районный центр развития предпринимательства центрального района, муниципальный фонд поддержки малого предпринимательства, комитеты и управления мэрии города, городской центр занятости населения – приложили немало усилий для реализации Программы.

Всего по программе поддержки и развития малого предпринимательства предполагалось освоить:

  • 425 млн руб. – из бюджета города;

  • 660 млн руб. – из бюджета области;

  • 115 млн руб. – из Муниципального фонда поддержки малого предпринимательства;

  • 250 млн руб. – из средств на размещение наружной рекламы;

  • 100 млн руб. – из фонда занятости;

  • 300 млн руб. – средств коммерческих банков.

Итого – 1850 млн руб.

Кроме того:

  • за счет соответствующих статей бюджета во внебюджетных фондах на городское хозяйство и социальную сферу по конкурсу среди малых предприятий – 5 млрд руб.;

  • из средств, выделяемых Европейским союзом на реализацию утвержденных программ, – 173,4 тыс. экю [14].

Однако в этот период (за 1996 г.) количество работающих малых предприятий стабильно-показательного Центрального района города уменьшилось на 200. Прослеживалась следующая закономерность: в год принятия закона или постановления, улучшающего деятельность малого предпринимательства, количество предприятий росло, а в последующий – падало. Неизменный рост наблюдался в 1992 и 1995 гг., падение – в 1993-1994 гг. и в 1996 г. В этом смысле г. Тольятти мало чем отличался от России в целом. Но количество малых и средних предприятий на 1000 жителей в России в 1996 г. составляло 5,65, в Самарской области – 5,12, в Центральном районе г. Тольятти – 9,59 [14], т. е. относительно общероссийского снижения числа малых предприятий в г. Тольятти сохранялась стабильность.

В этот период в г. Тольятти взаимодействие власти и малого предпринимательства характеризуется проведением в жизнь всевозможных конкурсов. Районные администрации организуют городской конкурс предпринимательства «Старт в XXI век» [15]. В соответствии с «Программой поддержки малого предпринимательства на 1998-2000 гг.», утвержденной решением коллегии администрации Центрального района от 16.04.98 г., было принято постановление о проведении конкурсов на звание «Лучшее малое предприятие района» и «Лучший предприниматель района» [16]. В постановлении были прописаны критерии отбора и определённого рода льготы для развития.

Целью конкурсов для периода 1998-2000 гг. в регионе была активизация легального бизнеса и привлечение предпринимателей на территорию города и районов. Конкурсы способствовали выявлению лучших малых предприятий и лучшего предпринимателя, созданию организационной структуры и программ поддержки малого предпринимательства. В результате произошло повышение качества выпускаемой продукции, увеличение количества и качества предоставляемых услуг, удовлетворение спроса населения на товары и насыщение потребительского рынка города.

В начале ХХI века в регионе наблюдается некоторая переориентация: город заинтересован в развитии новых высокотехнологичных предприятий. Для привлечения инвестиций, разработки инновационных проектов и получения возможности внедрения их в производство необходимо показать, что в городе есть и изобретатели, и идеи, и новые технологии.

Результативными оказались комплексные программы развития и государственной поддержки малого предпринимательства в сельских районах Самарской области, прилегающих к крупным городам.

Начиная с 1992 года, в Ставропольском районе реализовывались законодательные документы РФ о развитии предпринимательства. Рост малых предприятий в районе (с учетом ликвидированных) выглядел так: в 1999 г. их было 2 тысячи, в 2000 г. – 2250, на 1 марта 2001 г. – 2930. Количество работников на постоянной основе росло незначительно. Если в 2000 году их число составляло 3460 чел., то на 01.03.2001 г. оно увеличилось на 40 чел. и составило 3500 человек (20% от числа работающего населения в районе). С помощью мероприятий, проводимых совместно с Центром занятости, удалось снизить уровень безработицы в Ставропольском районе на 1,58%. Если уровень безработицы на 1 января 2000 г. в районе составлял 3,21%, то на 1 января 2001 г. – 1,63%. Уплачено налогов в районный бюджет на сумму 87 млн 840 тыс. руб., что составляет 72% от общего поступления налогов [18].

В связи с острой нехваткой финансов на открытие новых и решение проблем уже существующих частных предприятий сферы производства и услуг ставропольчане заложили в основные мероприятия ряд значимых моментов, т. к. воспользоваться банковскими кредитами многие не могли из-за их высокой стоимости, отсутствия гарантии возврата кредитных средств банку (например, в Банке кредитования малого бизнеса «КМБ Банк» ставки были до 40% годовых) [18].

В 2004 г. был проведен конкурс «Кулибины в Тольятти».

На 1 января 2005 г. число предпринимателей без образования юридического лица составило 33 тыс. чел., каждый из которых в среднем имел 4 работника в найме.

33 000 чел. х 4 чел. = 132 000 чел. + 55 784 чел.

(численность занятых на малых предприятиях) = 187 784 чел.

В малом предпринимательстве г. Тольятти занято больше, чем на самом крупном заводе – Волжском автомобильном заводе. С учётом индивидуальных предпринимателей количество малых предприятий, приходящихся на 1000 жителей, составляет 53-54, что соответствует уровню этого показателя за рубежом [6].

Процесс объединения предпринимателей, начатый администрацией города, стал приобретать общественный характер. В городе созданы общественные организации предпринимателей: некоммерческое партнёрство «Деловой центр развития предпринимательства»; объединение предпринимателей Комсомольского района; объединение предпринимателей Автозаводского района; успешно работает Тольяттинская Торгово-промышленная палата; ремесленная Палата (2003 г.); Самарское отделение Движения развития предпринимательства; Тольяттинское отделение опоры РФ; объединения предпринимателей по отраслям.

К сожалению, всё это обилие уже устоявшихся и ещё складывающихся объединений не получило оформления в единое целое. «Малый бизнес в Тольятти разрознен и не имеет объединяющего органа, который мог бы отстаивать его интересы» [19].

Для нормального развития малого и среднего предпринимательства важны усилия не только административного, общественного и личного потенциала в регионах, но и в центре. Как федеральный закон 1995 г. привёл к резкому скачку малого предпринимательства, так и сегодня назрела необходимость в решении этой задачи повсеместно, с одной оговоркой – с научной проработанностью темы как минимум на основе экономического анализа (если речь идет о региональном уровне).

Делая выводы по истории становления малого предпринимательства в г. Тольятти и регионе в период 1985-2005 гг., необходимо отметить ряд сложившихся объективных и субъективных моментов. Понимая, что при определённых условиях они могут видоизменяться и взаимозаменяться, мы назовем их лишь по степени значимости:

  • как часть мира определен Тольяттинский регион, способный активно влиять на внутреннее и внешнее развитие за счёт складывающейся концептуально-стройной системы, создавать и формировать которую необходимо на многофункциональной основе;

  • городская инфраструктура – человек, семья, квартал, район, город, регион, страна, мир – представлена как часть целого в развитии;

  • федеральные и муниципальные власти в процессе создания условий, при которых каждый гражданин имеет возможность реализовать свои способности, подошли к периоду законодательно-нормативного закрепления данной позиции;

  • многочисленные шаги по поддержке малого предпринимательства привели г. Тольятти и регион к четвёртому месту в России по числу предприятий;

  • развитие малого предпринимательства в регионе – фактор стабильности и уверенности в завтрашнем дне большого количества людей (снижение уровня безработицы, увеличение поступающих налогов, насыщение потребительского рынка, удовлетворение спроса населения на товары и т. д.).

Библиографический список и источники

    1. Здесь и далее нормативные акты представлены по справочно-правовой системе КОДЕКС. Версия от 10.11.2005.

    2. Большая часть исследователей определяют развитие малого предпринимательства в лучшем случае с 1988 года, а то и с 90-х. Мы считаем, что начало положил именно этот закон. Поскольку и он формировался, а понятие «процесс» носит длительный характер, то правомернее было бы вести отсчет развитию малого предпринимательства именно с мая 1987 г.

    3. Подробнее см. работы автора: Тарабаров, В.В. Человек в современном российском обществе / В.В Тарабаров // Вестник Волжского университета им. В.Н. Татищева. Серия «Философия». Вып. 2. – Тольятти : ВУиТ, 2001; Тарабаров, В.В. К вопросу о философии качества или сходства философии Деминга с исконными духовными ценностями России / В.В. Тарабаров // Проектирование, обеспечение и контроль качества продукции и образовательных услуг: V Всеросс. конф. по качеству– М.-Тольятти : ТГУ, 2002; Тарабаров, В.В. К вопросу о снижении дифференциации / В.В. Тарабаров // Татищевские чтения: Всеросс. науч. конф. / отв. ред. А.Э. Лившиц). – Тольятти : ТГУ, 2002; Тарабаров, В.В. К вопросу о философии системно-синергетического эволюционизма / В.В. Тарабаров // Синергетизм в управлении социальными и экономическими системами: регион. конф. – Тольятти : ТГУ, 2003; Тарабаров, В.В. К вопросу о выработке механизма реализации достижений российских мыслителей и предпринимателей / В.В. Тарабаров // Вестник Волжского университета им. В.Н. Татищева. Серия «Философия». Вып. 5. – Тольятти : ВУиТ, 2004 и др.

    4. Подробнее см.: Паршев, А.П. Почему Россия не Америка? / А.П. Паршев. – М., 1999.

    5. Российский статистический ежегодник. – М. : Госкомстат России, 2003. – С. 323-324.

    6. Шамшина, С.М. О техническом задании на разработку Программы развития предпринимательства в г. Тольятти на 2005 г. / С.М. Шамшина. – Тольятти, 2005.

    7. Подробнее см.: Постановление администрации г. Тольятти от 10 февраля 1995 г., за № 176 об утверждении положения «Об управлении развития предпринимательства администрации г. Тольятти».

    8. Подробнее см.: Постановление мэрии г. Тольятти от 11 июня 1996 г., за № 19-06/01-08 «О создании Тольяттинского муниципального фонда поддержки малого предпринимательства».

    9. Подробнее см.: Постановление администрации г. Тольятти от 08 июля 1996 г. за № 1098 «О представителе от администрации в попечительском совете муниципального фонда поддержки малого предпринимательства города Тольятти».

    10. Подробнее см.: Постановление администрации г. Тольятти от 12 июля 1996 г. за № 1144 «О создании городского центра поддержки предпринимательства».

    11. Подробнее см.: Постановление администрации г. Тольятти от 07 августа 1996 г. № 1337 «Об учреждении муниципального учреждения «Городской центр развития предпринимательства».

    12. Подробнее см.: Постановление администрации г. Тольятти от 16 августа 1996 г. №1402 «Об итогах официальной встречи-конференции «ДУХОВНОЕ СОГЛАСИЕ-2000».

    13. Постановление Правительства РФ «О федеральной программе…», от 09 декабря 1995 г. № 1256; Решение Самарской губернской Думы «О комплексной программе…», от 25 марта 1997 г. № 332.

    14. Подробнее см.: Решение Тольяттинской городской Думы от 16 апреля 1997 г. № 63 «О программе поддержки и развития малого предпринимательства города Тольятти на 1997 год».

    15. Распоряжение администрации Автозаводского района г. Тольятти от 14 января 2002 г. № 35-1/р «О проведении городского конкурса предпринимательства «Старт в XXI век».

    16. Подробнее см.: Постановление администрации Центрального района г. Тольятти о проведении конкурсов на звание «Лучшее малое предприятие района» и «Лучший предприниматель района» от 24 августа 1998 г. № 2054.

    17. Постановление администрации Центрального района г. Тольятти о проведении конкурсов на звание «Лучшее малое предприятие района» и «Лучший предприниматель района» от 24 августа 1998 г. № 2054.

    18. Решение собрания представителей Ставропольского района Самарской области от 29 марта 2001 г. № 55 об утверждении «Комплексной программы развития и государственной поддержки малого предпринимательства в Ставропольском районе Самарской области на 2001-2003 годы».

    19. Матвеева, Н. Уразову не дадут собрать 200 миллионов / Н. Матвеева // Хронограф. Тольятти. Информационно-аналитический еженедельник. – 30 января 2006 г.

УДК 94(47)

РУССКИЙ КОНСЕРВАТИЗМ РУБЕЖА XIX-XX ВВ.

Е.А. Тимохова

Статья посвящена изучению идеологии и практики русского консерватизма рубежа XIX-XX вв. Выявлены ключевые этапы формирования и основные идейные установки отечественного консерватизма. Особое внимание уделено анализу воззрений российских традиционалистов: К.П. Победоносцева, М.Н. Каткова, Л.А. Тихомирова. Установлено, что в начале ХХ в. российский консерватизм оказался представлен, с одной стороны, традиционными консервативными программами, в которых охранители пытались соединить традиции и неизбежные изменения; с другой стороны, идеологией крайне правых, черносотенных организаций, сочетающих консервативные идеи с жесткими, экстремистскими методами защиты существующего строя. Показаны причины политической несостоятельности консервативной идеологии в России.

Понятие консерватизма до сих пор не получило в парадигме политического и философского знания однозначного концептуального осмысления. Некоторыми исследователями консерватизм понимается не как идеоционная, а лишь как функциональная теория, не самостоятельная концепция, а позиция, для которой неважно, что защищать и сохранять, а важен сам процесс сохранения [1]. Согласно этой трактовке консерватизм может присутствовать в любой теории и политической практике.

Чаще всего под термином «консерватизм» подразумевают понятие, обозначающее тип социально-политического и философского поведения, носители которого выступают за сохранение традиционных основ общественной жизни. Консерватизм (от лат. conservare – сохранять, охранять, заботиться о сохранении) – политическая идеология, ориентирующая на сохранение, поддержание исторически сложившихся форм государственной и общественной жизни в первую очередь её морально-правовых основ, воплощенных в нации, религии, браке, семье, собственности [2]. Гносеологической предпосылкой консерватизма является двойственная природа общественно-политического процесса. С одной стороны, эволюция, разрыв с прошлым, развитие; с другой – сохранение и перенесение в будущее всего непреходящего, общечеловеческого.

Генезис консервативной идеологии следует связывать с развитием буржуазной политической культуры и цивилизации в целом. Появившись в конце XVIII в. как реакция на идеологию эпохи Просвещения, консерватизм прошел несколько этапов в своем развитии. Традиционные консервативные идеологии в разных странах были самобытными и не похожими друг на друга. В этом их отличие от либерализма. К.Н. Леонтьев писал: «…охранение у всякой нации своё, у турка – турецкое, у англичанина – английское, у русского – русское, а либерализм у всех один» [3].

Принципиальными установками как классического, так и современного консерватизма следует считать антирационализм; историчность; обоснование традиционной социальной иерархии; признание несовершенства человеческой природы и вследствие этого обязательность усмиряющей и цивилизирующей роли церкви, семьи, школы; культ сильного государства; отрицание революционных переворотов, признание лишь осторожных перемен; приоритет целого (государства, народа, нации) перед частью (сословием, индивидом) [4].

Выделяют два идейных пласта в понимании консерватизма: первый направлен на поддержание устойчивости общественной структуры в неизменной форме – политическая идеология; второй направлен на устранение противодействующих политических сил и восстановление прежних – апелляция к утраченному [5].

В России необходимость в обосновании консервативных идей появилась в конце XVIII – начале XIX вв. Русская консервативная мысль возникла как реакция, во-первых, на либеральную идеологию (идеи Французского Просвещения, Французской революции), во-вторых, на всё большую ориентацию и зависимость России от Европы. Отсюда появились два основных элемента в русской охранительной идеологии: антиреволюционность (антилиберализм) и антиевропеизм (национализм).

Начало формирования консервативной идеологии было положено Н.М. Карамзиным [6]. Следующим этапом становления консерватизма в России стала «Теория официальной народности» С.С. Уварова, разработанная в 30-40-е годы XIХ в. К выделенным Н.М. Карамзиным двум основам существования России – самодержавию и православию – Уваров добавил народность, под которой понимал особое взаимоотношение царя и народа, основанное на вере в величие, справедливость, «божественность» государя [7]. Славянофильское учение, не будучи всецело консервативным, придало охранительной идеологии подчеркнуто национальный характер [8].

Изначально российский консерватизм в отличие от западноевропейского был тесно связан с культурными традициями: моралью, литературой, религией. Кроме этого, российские консерваторы не оформились в партию в западном понимании. Консервативные идеи присутствовали в течениях светского и духовного характера, развивались писателями, философами, общественными деятелями, стоящими вне политических партий и движений.

Консерватизм как общественно-политическое течение заметно усилился после 1 марта 1881 г. Возросла роль консерваторов в дворянских и земских собраниях. В 80-90-е гг. XIX в. в российском консерватизме появились новые тенденции, порожденные эпохой великих реформ. Охранители обратились к критике либерально-демократических, а затем и революционных идей, поиску способов защиты традиционной системы власти и ценностей, обоснованию необходимости усиления репрессивных методов правления. Расцвет охранительной идеологии связан с именами кн. В.П. Мещерского, М.Н. Каткова, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева, Л.А. Тихомирова.

С конца XIX века консерваторы начинали апеллировать к массам. Расширялась сеть консервативных изданий. Основными из них были «Московские ведомости» и «Русский вестник», издаваемые Катковым, «Гражданин» кн. Мещерского и «Русское обозрение» (с 1890 г.). К.П. Победоносцев опубликовал «Московский сборник» (1896), К.Н. Леонтьев – двухтомник «Восток, Россия и славянство» (1885-1886). Консервативные идеи развивали в своих сочинениях писатель Ф.М. Достоевский, создатель теории локальных цивилизаций Н.Я. Данилевский, философ и психолог П.Е. Астафьев. Талантливый публицист, популяризатор охранительных идей, теоретик российского монархизма, Л.А. Тихомиров опубликовал свои фундаментальные сочинения «Монархическая государственность» (1905) и «Религиозно-философские основы истории» (1917-1918).

Российский консерватизм рубежа XIX-XX вв. оставался в основе своей антимодернизационной антикапиталистической теорией и практикой. В этом смысле он был ближе к западному варианту консерватизма рубежа XVIII-XIX вв. чем к его европейской разновидности начала ХХ в. [9]. В российском варианте консерватизма сильнее была развита реакционная составляющая.

Выделялись различные течения в русском консерватизме: разногласия в понимании основ российской государственности и общественности, оценках современного момента истории, определении перспектив [10]. Охранителей рубежа XIX-XX вв. уже не столько глубоко занимала проблема сохранения дворянских привилегий и крепостнических порядков (консерватизм Карамзина и Щербатова) или идеи мессианской роли России (слафянофилы). Главными направлениями работы охранительной мысли стали: во-первых, защита национальных основ, прежде всего самодержавного принципа власти и православной религии; во-вторых, критика либерального реформаторства и антиправительственных идей; в-третьих, осознание надобности некоторой модернизации, необходимость скорректировать реформы, исходя из особенностей и традиций страны.

Для русского консервативного сознания на протяжении веков идеалами оставались самодержавная монархия как проявление воли бога и православная религия. Монархизм как идея был несовместим с принципами ограничения самодержавия, разделения и выборности власти. «Самодержавие, - писал В.П. Мещерский, - есть верховная власть монарха над народом, которая ответственна только перед Богом и совестью монарха» [11]. М.Н. Катков подчеркивал, что идея царя и идея Отечества есть одна и та же «всеобъемлющая сила» [12]. Духовную опору монархии консерваторы видели в православии.

Традиционалисты рубежа веков не принимали ценностных установок Просвещенческой философии (гражданского общества, идей всеобщего равенства, свободы, народного суверенитета), идей рационализма. Они выступали с критикой демократического принципа организации власти [13], социалистического учения [14]. Консерваторы были сторонниками традиционного взгляда на общество, в котором принципом общественной справедливости был лозунг «каждому своё» и не признавалось всеобщее равенство. Свобода была для них понятием внеполитическим, духовным. Постулируя идею несовершенства человеческой природы (в вопросах нравственности) и ограниченности возможностей человеческого разума, консервативные мыслители делали акцент на строгом соблюдении норм морали (подчеркивая её религиозный характер), семейных устоев и христианских заветов. Отводя огромное значение в жизни общества религии (для России – православия), идеологи консерватизма подчеркивали не только её нравственную, но и социальную ценность. Поэтому первоочередную задачу в современной им России они видели в укреплении религиозности русского общества, в поощрении развития русской церкви [15].

Отличительная черта их историософии – исторический скептицизм, отрицание оптимистического взгляда на будущее. Просвещенческой идее прогресса консерваторы противопоставляли провиденциальное понимание истории, где развитие определяет бог.

Огромный вклад в оформление историософской концепции русского консерватизма внес Л.А. Тихомиров в работе «Религиозно-философские основы истории». Продолжая русскую историософскую традицию, он разделял идею живознания, идущую от славянофилов, которая предполагала необходимость объединения рационального и иррационального способов познания, синтеза знания и веры. Тихомиров продолжил критику рационализма и субъективизма в гносеологии. Источником познания он признавал «абсолютное сущее» – Бога. В историческом процессе выделял две сферы: материальную и надматериальную (духовную); определяющей выступала вторая сфера. В материальной сфере история была для него процессом объективным, закономерным, эволюционным. В сфере надматериальной человеческая история для Л.А. Тихомирова, как и для либерала Б.Н. Чичерина, становилась историей борьбы и сосуществования различных религиозно-философских идей. Конец истории (её цели) понимался как воплощение её смысла и трактовался в рамках изображенного в Апокалипсисе (конец мировой истории, движение человечества к богу, достижение Царства Божия). Продолжая шеллингианскую традицию, исторический процесс (в материальной и надматериальной сферах) Л.А. Тихомиров интерпретировал как итог совместной деятельности божественного провидения и активности человека [16].

Идеологи консерватизма продолжали развивать также идею самобытности России, противопоставляя её Европе [17]. Русские консерваторы рубежа XIX-XX вв. чаще чем их идейные предшественники постулировали национализм как подчеркивание идеи важности одной государствосоздающей нации, её культуры, её религии. М.Н. Катков полагал, что разноплеменные подданные должны «прежде всего, осознать себя русскими», требовал полного «слияния их с империей» [18]. Л.А. Тихомиров настаивал, что в России должна быть одна господствующая народность (великорусская), один господствующий язык (русский), одна господствующая церковь (Православная русская). «Поддерживая мощь основного племени», монархическая политика затем, по его мнению, должна развивать различные средства культурного единения всех народностей государства. Программам русских традиционалистов рубежа веков был присущ и антисемитизм [19]. «Заботиться теперь о том, чтоб евреям от нас не было каких-нибудь притеснений, – это очень бы походило на размышление овцы о том, как ей не обидеть чем-нибудь бедного волка»,- писал Л.А. Тихомиров [20]. Величайшим грехом представителей еврейской нации перед Россией он считал их первенствующую роль в революции, «изуродовавшей Россию».

Консерватизм никогда не был абсолютно антиреформаторским. Один из основоположников мировой консервативной мысли – Э. Берк – писал: «Моему стандарту государственного деятеля должна быть свойственна предрасположенность к сохранению и способность к улучшению, взятые вместе» [21]. Берк был сторонником реформ, не меняющих сущность объектов, превентивных, предназначенных для того, чтобы упредить революцию [22]. Сущность консервативных реформ можно выразить словами улучшение, изменение, но не ломка, передел, разрушение.

В начале XX в. в русской публицистике появляется термин «умеренный консерватизм» [23]. Впоследствии его чаще будут называть русским неоконсерватизмом, консервативной утопией, либеральным консерватизмом, самодержавным реформаторством, консервативной модернизацией, «русским торизмом» [24]. Задача «умеренного консерватизма» – не допустить разрушения основ существования общества и государства в ходе щадящих безболезненных инноваций. Государство должно взять на себя ведущую роль в проведении реформ, стать активным участником и контролером экономической жизни страны, взять на себя разрешение острых социальных проблем (политика попечительства в рабочем и крестьянских вопросах) [25].

Традиционалисты пытались найти компромиссное решение в период происходивших в стране перемен, отстаивая принципиально-сущностные установки традиционной системы отношений, одновременно пробовали разработать и предложить систему мер, позволяющих осуществить плавный переход к новым отношениям без резких скачков и потрясений, создать эффективную, систему управления, не разрушая основ национального государственного строения.

Л.А. Тихомиров предложил проект изменения политической системы. Его программа преобразований была призвана соединить самодержавие как власть верховную с новыми тенденциями в государственном строительстве [26]. Смирившись после 1906 г. с идеей представительства, наилучшим в самодержавном государстве он считал народное представительство, созданное на принципах сословности, а не партийности, с учетом интересов господствующей нации. Сочетание монархии как власти верховной с таким народным представительством должно было составить альтернативу двухпалатному парламентарному представительству, которое утверждалось в современной ему России.

Л.А. Тихомиров в отличие от большинства консерваторов предложил и более гибкий вариант политики монархического государства в социально-экономической сфере. В некоторых случаях он был близок к сторонникам традиционного пути экономического развития (И.Н. Дурново, И.Л. Горемыкин, П.А. Столыпин), по некоторым вопросам смыкался с проводниками индустриальных реформ (С.Ю. Витте). С первыми его роднила забота о развитии прежде всего аграрной сферы, поддержании эффективности и благосостояния крестьянского хозяйства. Стремление создать сильную национальную промышленность, постулирование необходимости активного вмешательства и контроля государством экономической жизни сближало его с модернизаторами типа С.Ю. Витте. Среди консерваторов Л.А. Тихомиров был одним из немногих, кто настаивал на необходимости скорейшего разрешения рабочего вопроса, делая ставку на развитие политики государственного попечительства [27].

В целом в начале ХХ в. русские консерваторы в своих программах экономического развития по-прежнему настаивали на протекционизме, приоритете аграрного развития страны и всемерной помощи со стороны правительства помещичьему хозяйству. Тем не менее они пришли к пониманию, что капитализм неизбежен в России, в индустриальном развитии и частном предпринимательстве есть спасение страны от бедности (М.Н. Катков, Л.А. Тихомиров). Русские консерваторы осознали, что необходимо отказаться от некоторых традиций (община), чтобы сохранить строй; признали существование рабочего вопроса и предложили способы его решения; настаивали на решительном вмешательстве государства в социально-экономическую сферу, что позволило бы, по их мнению, создать эффективную экономику, решить социальные проблемы и избежать революции. Во многом их программы были утопичны: они пытались соединить развивающуюся капиталистическую промышленность с сословной социальной структурой и старым государственным устройством, решить проблемы нового строя (рабочий вопрос) в рамках существующей политической системы.

Традиционные консервативные программы (К.П. Победоносцева, Л.А. Тихомирова) оказались практически несостоятельны и не востребованы властью, которая считала, что консервативная идеология не нуждается в обновлении. В условиях усиления либерального и революционного направлений и начавшихся изменений существующей системы (создание Государственной думы) все это приводило в начале XX в. к появлению монархических партий и союзов праворадикального толка. «Охранительное» движение начало сближаться с практикой, перерождаться в массовые объединения. В 1900 г. в России появилась первая правая организация – Русское собрание – согласно уставным положениям отстаивающая религиозные, умственные, хозяйственные, правовые и политические интересы русского народа [28]. Культурно-просветительская и политическая деятельность Русского собрания способствовала консолидации консервативных сил, образованию правых партий, выработке их программ. Многие члены различных правомонархических партий и союзов, нередко конкурирующих друг с другом, входили в разное время в Русское собрание (в том числе и Л.А. Тихомиров, отошедший от этой организации после 1908 г. и занявший независимую позицию в консервативном лагере). Стали создаваться правые организации в провинции: в Воронеже, Минске. В 1904 г. в Петербурге образовалось Братство свободы и порядка. В феврале 1905 г. в Москве был образован Кружок москвичей, участвовавший в создании в апреле 1905 г. Союза русских людей. Весной 1905 г. в Москве была создана Русская монархическая партия во главе с В.А. Грингмутом. В ноябре 1905 г. в Петербурге был организована самая крупная партия правомонархического толка – «Союз русского народа». Правительство субсидировало правые партии из секретного фонда Министерства внутренних дел [29]. Появились официальные печатные органы – Летопись Русского собрания» (1902-1903), «Известия Русского собрания» (1903-1904), «Вестник Русского собрания» (1906-1912, 1915-1916), «Русское знамя», издаваемое СРН, провинциальная монархическая пресса (газета «Русский народ» в Ярославле, журнал «Мирный труд» в Харькове и др.) [30]. В 1906 г. была предпринята неудачная попытка, объединив все черносотенные организации, создать единый центр, – Главную управу объединенного русского народа, представлявшую собой коалиционный орган. Высшим органом для черносотенных организаций являлся «съезд русских людей» (монархический съезд), решения которого носили рекомендательный характер [31].

Среди право-монархических сил не было единства. Особняком стояло Русское собрание. Изначально этой организацией на первый план выдвигалась культурно-просветительская деятельность; политизация усилилась лишь после 1905 г. Кроме этого, члены Русского собрания негативно воспринимали террор, проводимый другими монархическими партиями, считали, что погромы и убийства не могут быть основными тактическими средствами борьбы [32]. В 1907-1908 гг. наметились внутренние разногласия внутри право-монархического лагеря. В 1907 году после раскола в рядах «Союза русского народа» часть его членов во главе с В.М. Пуришкевичем создали «Русский народный союз» имени Михаила Архангела. В рамках СРН выделились так называемые дубровинцы во главе с А.И. Дубровиным и «обновленцы», возглавляемые Н.Е. Марковым.

К концу 1907 года черносотенные организации действовали в 66 губерниях и областях России. Социальный состав правых партий был самым широким: от представителей дворянства до крестьянства и рабочих. Численность всех крайне правых партий в 1908 г. равнялась 400 тыс. человек [33]. Для пропаганды своих идей черносотенцами были созданы организации в среде фабрично-заводских рабочих: «Общество активной борьбы с революцией и анархией» в Петербурге, «Союз русских рабочих» в Киеве. В столице и других городах (Архангельске, Астрахани, Вологде, Киеве, Кишиневе, Москве, Одессе и др.) создавались боевые дружины для проведения террористических акций.

В своей основе программы большинства монархических союзов были близки взглядам консервативных идеологов: общей позицией была защита принципа единоличной власти, резкое противопоставление России и Запада, критика демократии, социалистического учения [34]. Расхождения отмечались в степени радикальности решения национального вопроса, а также по вопросу тактики. Защиту национального интереса правые считали выше интереса государственного. Черносотенцы более рьяно отстаивали крайний национализм и антисемитизм (приравнять евреев к иностранцам, не допускать их на государственную службу, запретить им «аренду или приобретение земли вне городских поселений», лишить евреев всех прав, изгнать их из всех учебных заведений, где учатся христианские дети и т. п.). С помощью антисемитизма в массовом сознании поддерживалось чувство постоянной опасности, создавался образ враждебной силы. Для традиционалистов (М.Н. Катков, Л.А. Тихомиров и др.) основным был вопрос сохранения государственности. Их программы отличались более высоким уровнем обобщений, аргументации, продуманности, более прагматичным и здравым подходом. В то время как черносотенным организациям был свойственен популизм, апелляция к массам, русские традиционалисты пытались донести свои идеи прежде всего до образованного общества (интеллигенции).

Идеологи консерватизма, допуская критику в адрес правительства, пытались найти выход из кризисной ситуации путем адаптации начавшихся реформ к традициям страны (программа Л.А. Тихомирова). Представители правых партий непримиримо выступили против Думы, действий правительства – реформ С.Ю. Витте, П.А. Столыпина, нередко осуждали действия царя [35]. Социально-экономическая программа черносотенцев была проработана слабо. Программы правых партий, как убедительно доказал в своем исследовании Ю.И. Кирьянов, были нацелены не столько на решение экономических задач, сколько на укрепление существующих политических и социальных устоев государства [36], что не преодолеть решать трудности на пути проводившейся модернизации страны.

Русские традиционалисты и русские правые расходились в понимании народности. Для первых она предполагала особое отношение народа к самодержавию [37]. Для вторых народность приравнивалась к народу. «Русская народность есть народность державная; прочие народности в России пользуются правами гражданского равенства за исключением евреев» [38]. Черносотенцы склонны были апеллировать к чувствам, консерваторы – к разуму. Ультраправые признавали насильственные методы, за что получили название «революции справа». Консерваторы были сторонниками мирных действий.

Отношения российских традиционалистов с идеологами черносотенцев были натянутыми, а нередко пропитаны взаимной неприязнью. Во влиятельных консервативных изданиях «Московских ведомостях», «Новом времени» осуждался экстремизм СРН [39]. Л.А. Тихомиров неоднократно критиковал взгляды и действия черносотенцев [40]. Упоминания о черносотенных объединениях в трудах В.П. Мещерского почти всегда сопровождались критикой «скудоумной и тусклой партии черносотенных» [41]. Князь обвинял их в расшатывании основ российской государственности [42].

После 1917 г. в России политическая деятельность идеологов монархизма прекратилась. Некоторые руководители и члены правомонархических партий, за исключением Русского собрания, были привлечены к судебной ответственности (предстали перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства). Другие, напротив, даже получили место служащих в советских учреждениях (Н.А. Энгельгардт, Б.В. Никольский, А.И. Соболевский). Многие из них впоследствии были арестованы и расстреляны (Б.В. Никольский, А.И. Дубровин, А.С. Вязигин) [43]. Ушел из жизни В.М. Пуришкевич. Доживали свой век вдали от столиц Л.А. Тихомиров и К.Н. Пасхалов. Часть черносотенцев приняла участие в белом движении в годы гражданской войны. Немало монархистов эмигрировали (Н.Е. Марков, В.П. Соколов, Д.П. Голицин-Муравлин, А.А. Римский-Корсаков и др.). В 1921 г. в Германии был создан Высший монархический совет [44]. Однако появившиеся в эмиграции монархические объединения существенно отличались от монархических союзов, существовавших ранее в России (различия в целях, средствах их достижения, составе участников) [45]. Н.Е. Марков, например, в 30-е гг. стал ориентироваться на фашистские режимы и называл себя предшественником фашизма в Европе [46]. Монархические идеи получили развитие также в трудах русских эмигрантов И.Л. Солоневича и И.А. Ильина [47].

Таким образом, в начале ХХ в. российский консерватизм оказался представлен, с одной стороны, традиционными консервативными программами, в которых охранители пытались соединить традиции и неизбежные изменения; с другой стороны, идеологией крайне правых, черносотенных организаций, сочетающей консервативные идеи с жесткими, экстремистскими, методами защиты существующего строя.

Программы российских консерваторов-традиционалистов на рубеже XIX-XX вв. не смогли дать новое идеологическое обоснование монархии, защитить традиционную систему от посягательств со стороны либералов и набирающих силу революционеров. Следствием этого стало появление на политической арене России ультраправых сил, использовавших самые жесткие методы защиты существующей системы. Началось перерождение консервативной идеологии, ее упрощение. Непримиримость черносотенцев в национальном вопросе, их экстремизм были слишком рискованными в многонациональном Российском государстве. В целом консерваторы не смогли найти разумного сочетания традиционного начала и модернизации, выработать программу, способствовавшую преодолению отставания России от стран Запада и разрешающую социальные конфликты в рамках традиционной политической системы. Охранители оставшись безучастны к чаяниям основной массы населения (крестьянства, рабочих, национальных меньшинств). Вследствие этого консервативная идеология в России в начале ХХ в. все больше превращалась в политическую утопию, утрачивала поддержку населения и теряла практическую жизнеспособность, осталась невостребованной ни властью, ни обществом. После 1917 г. консерватизм исчез с политической арены России.

Библиографический список и источники

  1. См. напр.: Сокольская, И.Б. Консерватизм: идея или метод / И.Б. Сокольская // Полис. – 1998. – № 5.

  2. Современный западный социологический словарь. – М., 1990. – С. 135-136.

  3. Леонтьев, К.Н. Избранное / К.Н. Леонтьев. – М., 1993. – С. 171.

  4. Подр.  см. : Григорьев, С.Г. Преодоление заданности. Размышление о консерватизме / С.Г. Григорьев // Полис. – 2000. – № 3.; Лотарев, К.А. Истоки и особенности российского консерватизма / К.А. Лотарев // Социально-гуманитарные знания. – 2000. – № 3.; Модели общественного переустройства России. ХХ век. – С. 25-30.

  5. См. : Александрова, Р.И. К вопросу о традициях российского консерватизма / Р.И. Александрова, С.Н. Архипов. Депон. в ИНИОН РАН. – Саранск, 2002. – С. 6.

  6. О Карамзине см. : Ермашов, Д.В. У истоков российского консерватизма: Н.М. Карамзин / Д.В. Ермашов, А.А. Ширинянц. – М., 1999.; Кислягина, Л.Г. Формирование общественно-политических взглядов Н.М. Карамзина / Л.Г. Кислягина // Карамзин, Н.М. История государства Российского. – М., 1989. – Т. 1; Пивоваров, Ю.С. Время Карамзина и Записка о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях / Ю.С. Пивоваров // Карамзин, Н.М. Записка о древней и новой России. – М., 1991. И др.

  7. «Теория официальной народности» по-разному трактовалась исследователями. Большинство историков, вслед за А.Н. Пыпиным, считают её официальной правительственной идеологией 30-50-х гг. XIX в. (См. : Пыпин, А.Н. Общественное движение при Александре I / А.Н. Пыпин. – СПб., 1871). Есть мнение, что «теория официальной народности» как идеология николаевского режима, – миф, легенда, созданная спустя 40 лет после циркуляра С.С. Уварова и введенная в оборот Пыпиным (См. : Казаков, Н.И. От одной идеологической формуле Николаевской эпохи / Н.И. Казаков // Литературно-теоретические исследования. – М., 1989. – С. 5-9). С.М. Соловьев считал уваровскую формулу лишь суммой бюрократических предписаний. (См. : Соловьев, С.М. Избранные труды. Записки / С.М. Соловьев. – М., 1983. – С. 174). Ведутся споры и по вопросу правомерности самого термина «официальная народность» (См. : Русский консерватизм XIX столетия. – М., 2000. – С. 185).

  8. Некоторыми исследователями славянофильство трактуется как стадия политического консерватизма в России. (См. : Немцев, И.А. Славянофильство в истории Российского консерватизма XVIII – начала XX вв. : автореф. дис. … канд. ист. наук / И.А. Немцев. – Пермь, 1998). Подобное утверждение представляется некорректным. Концепции славянофилов нельзя считать политическими доктринами, они носят скорее характер культурно-религиозный. Можно говорить лишь о развитии тех или иных консервативных идей в учении славянофилов.

  9. Подр. об отличии российского консерватизма от западноевропейского см. : Лукьянов, М.Н. Российский консерватизм и реформа 1907-1914 гг. / М.Н. Лукьянов. – Пермь, 2001., Мусихин, Г.И. Россия в немецком зеркале (сравнительный анализ германского и российского консерватизма / Г.И. Мусихин. – СПб., 2002.

  10. В литературе содержится огромное количество типологий отечественного консерватизма. См. об этом : Начапкин, М.Н. Монархическая идея в русском консерватизме конца XIX – начала XX вв. : автореф. дис. … канд. ист. наук. – Екатеринбург, 1998; Гарбузов, В.Н. Консерватизм: понятие и типология / В.Н. Гарбуз // Полис. – 1995. – №4. И др.

  11. Мещерский, В.П. Дневник кн. Мещерского. 1906 / В.П. Мещерский. – СПб., 1906. – С. 98.

  12. Катков, М.Н. Собрание передовых статей «Московских ведомостей» 1863 / М.Н. Катков. – М., 1867. – С. 167.

  13. Победоносцев, К.П. Московский сборник / К.П. Победоносцев. – М., 1896. – С.35; Катков, М.Н. О самодержавии и конституции / М.Н. Катков. – М., 1903. – С. 44-47.

  14. Тихомиров, Л.А. Демократия либеральная и социальная / Л.А. Тихомиров. – М., 1896. – С. 40-44.

  15. Победоносцев, К.П. Московский сборник / К.П. Победоносцев. – М., 1896. – С. 35; Катков, М.Н. О самодержавии и конституции / М.Н. Катков. – М., 1903. – С. 44-47.

  16. Тихомиров, Л.А. Религиозно-философские основы истории / Л.А. Тихомиров. – М., 1997.

  17. Данилевский, Н.Я. Россия и Европа / Н.Я. Данилевский. – М., 1991.; Леонтьев, К.Н. Записки отшельника / К.Н. Леонтьев. – М., 1992.; Тихомиров, Л.А. Что такое Россия / Л.А. Леонтьев // Русское обозрение. – 1897. – № 4.

  18. Московские ведомости. – 1864. – № 31.

  19. Подр. см. : Эльяшевич, Д.А. Идеология антисемитизма в России в конце XIX – начале XX вв. Обзор / Д.А. Эльяшевич // Национальная правая прежде и теперь. Историко-социологические очерки. Ч. 1. Россия и русское зарубежье. – СПб., 1992. – С. 47-73.

  20. Тихомиров, Л.А. Что такое национализм / Л.А. Тихомиров // Московские ведомости. – 1910. – № 174.

  21. Цит. по : Рахшмир, П.Ю. Эволюция консервативного реформаторства / П.Ю. Рахшмир // Консерватизм: история и современность. – Пермь, 1997. – С. 11.

  22. Там же. – С.  11-12.

  23. См. : Водовозов, В. Консерватизм / В. Водовозов // Новый энциклопедический словарь. – Т. 22. – Пр., б/г. – С.  500-501.

  24. См. : Либеральный консерватизм: история и современность: Всероссийская научно-практическая конференция. – М., 2001.; Либеральный консерватизм: история и современность. – Ростов-н/Д., 2000; Исаев, И.А. Политико-правовая утопия в России в конце XIX  столетия / И.А. Исаев. – М., 2000; Филиппова, Т.А. «Русские тори»: консерватизм и модернизация / Т.А. Филиппова // Консерватизм: история и современность. – Пермь, 1996; Кишенкова, О.В. Концепция общественной модернизации в политической доктрине российских консервативных мыслителей XIX – начала XX вв. : автореф. дис. … канд. ист. наук / О.В. Кишенкова. – М., 1996.

  25. См. : Бойко, Т.В. Рабочий вопрос в трактовке российских консерваторов / Т.В. Бойко // Предприниматели и рабочие: их взаимоотношения. Второй половины XIX – начала XX вв.: научно-практ. конфер. – Ногинск - Богородск, 1996.

  26. См. : Тихомиров, Л.А. Два типа народного представительства / Л.А. Тихомиров // Критика демократии… – С. 255; Он же. Из современных задач // Русское обозрение. – 1895. – № 4; Он же. Монархическая государственность. – С. 576-578. И др.

  27. Тихомиров посвятил огромное количество публикаций решению рабочего вопроса в России (См. : Тихомиров, Л.А. Рабочий вопрос (практические способы его решения / Л.А. Тихомиров. – М., 1909. – С. 3; Тихомиров, Л.А. Вопросы экономической политики / Л.А. Тихомиров. – М., 1900. И др.). В 1907 году по приглашению П.А. Столыпина он участвовал в разработке решения рабочего вопроса на правительственном уровне.

  28. Подр. о Русском собрании см. : Кирьянов, Ю.И. Русское собрание 1900-1917 / Ю.И. Кирьянов. – М., 2003.

  29. Подр. см. : Политические партии России. – М., 1993. – С. 64.

  30. История политических партий России. – М., 1994. – С. 60-87.

  31. Подр. см. : Политические партии России. – М, 1993. – С. 63.

  32. Подр. см. : Кирьянов, Ю.И. Русское собрание 1900-1917 / Ю.И. Кирьянов. – М., 2003. – С. 130.

  33. Там же. – С. 74.

  34. См. : Программы политических партий России конца XIX – начала ХХ в. – М., 1995.

  35. Политические партии России. – М, 1993. – С. 74-84.

  36. Кирьянов, Ю.И. Русское собрание 1900-1917 / Ю.И. Кирьянов. – М., 2003. – С. 127.

  37. См. : Русский консерватизм XIX столетия. – М., 2000. – С. 186.

  38. Программы политических партий России конца XIX – начала XX вв. – М., 1995. – С. 449.

  39. См. : Власть и оппозиция. Российский политический процесс XX столетия. – М., 1995. – С. 28.

  40. Из дневников Л.А. Тихомирова. Запись от 8  окт. 1909  г. // Красный архив. – 1936. – № 2. – С. 171; РГБ  ОР. – Ф. 265. – К. 202. – Ед. хр. 8. – Письмо Л. Тихомирова Ф.Д. Самарину. – Л. 5-6.

  41. Цит. по : Леонов, М.М. В.П. Мещерский: русский консерватизм и правительственная политика в конце XIX – начале XX вв. : дис. … канд. ист. наук / М.М. Леонтьев. – Самара, 1999. – С. 165.

  42. Гражданин. – 1896. – № 6. – С. 20.

  43. Кирьянов, Ю.И. Русское собрание 1900-1917 / Ю.И. Кирьянов. – М., 2003. – С. 206-207.

  44. Правые партии. Документы и материалы 1905-1917. – М., 1998. – Т. 1. – С. 19-20.

  45. Кирьянов, Ю.И. Русское собрание 1900-1917 / Ю.И. Кирьянов. – С. 210.

  46. См. : История политических партий России. – М., 1994. – С. 86.

  47. Бородина, Е.А. Монархическая теория после 1917 г. в концепциях И.А. Солоневича и И.А. Ильина / Е.А. Бородина // Из истории общественной мысли: культура, идеология, политика. Депон. в ИНИОН РАН. – М., 1999. – С. 35-46.

ФИЛОСОФИЯ

УДК 81:1

ОПЫТ ФИЛОСОФСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ

ТЕОРИИ ЯЗЫКА Ф. ДЕ СОССЮРА

М.И. Пантыкина

В статье исследуется проблема философско-методологических оснований лингвистики на примере теория языка Ф. де Соссюра. Автором демонстрируются приемы философской интерпретации, которые позволяют, казалось бы, обособленные содержательным и формальным признакам теории, представить как необходимые составляющие сети интеллектуальных интеракций. Последовательность суждений обнаруживает систему концептов, образующую основание интегративной науки о языке и синтез теоретической универсальности с универсальными интересами практики.

Положение о единстве философской теории и лингвистики приобрело в философской и лингвистической литературе статус аксиомы. Действительно, многочисленные историко-философские факты показывают, что каждая значительная лингвистическая гипотеза и теория, сыгравшая в истории становления и развития наук о языке роль дисциплинарной парадигмы, была опосредована, а иногда и непосредственно порождена господствующими в данный период философскими учениями. Проблема заключается в том, что философские понятия, методы, принципы нередко экстраполируются в теоретические конструкции языка без дополнительного анализа, а удерживающая изначально их смысл логическая система смещается в контекст так, как будто она очевидна и не требует доказательства. В результате тот, кто изучает то или иное учение о языке, но не знает философских пристрастий его автора, обречен на неадекватное понимание. Ситуация неадекватности может усугубляться еще и тем, что многие создатели лингвистических учений не оставили свидетельств относительно образцов философской мысли, которыми они руководствуются.

Именно таким учением, представляющим особую сложность для интерпретации и понимания, является теория языка Ф. де Соссюра. Многие исследователи творчества Ф. де Соссюра, в том числе и философы, указывают на отсутствие системы в его учении. Так, В. Беров отмечает, что Соссюр не стремился к созданию какого-либо курса общей лингвистики. В прочитанных им курсах Соссюр допускал множество противоречий, которые он считал не недостатком, а источником формирования новой науки [1].

Другое объяснение «непрозрачности» учения Ф. де Соссюра можно найти в следующем высказывании Г. Гийома: «Кое-кто уже успел заметить, что одним довольно своеобразным достоинством «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра был его оппортунизм» [2], который выражался в том, что Ф. де Соссюр не стремился к прямолинейному выражению своих взглядов, заботясь о том, чтобы они не слишком противоречили господствующим идеям. Естественнонаучные методы, царившие в то время в лингвистике, плохо согласовывались со схемами мышления, предлагаемыми синхронической лингвистикой. Как писал Г. Гийом, «конечно, есть вещи, которые мог бы сказать метр, но момент не соответствовал тому, чтобы их высказывать в надежде на благожелательность аудитории» [3].

Безусловно, непоследовательность и «идейная гибкость» Ф. де Соссюра затрудняет поиск философских оснований его теории. Однако одно основание является очевидным – Ф. де Соссюр не был марксистом. Впрочем, и в марксистской философии его лингвистические постулаты подвергались идеологическому разоблачению. Сам же ученый упоминался в качестве сторонника идеализма, не умеющего справиться с задачами современной общественно-языковой практики [4].

Вероятно, можно выделить дополнительные критические замечания в отношении отдельных частей и следствий теории Ф. де Соссюра. Однако все они являются односторонними, в то время как исследовательская программа Ф. де Соссюра представляет собой образец открытой, процедурной рациональности, задача описания которой ставится перед современной методологией науки в последние десятилетия.

Думается, что учение Ф. де Соссюра остается актуальным для современной лингвистики и философии благодаря тому, что не только дает методы исследования эмпирических фактов языка, но и делает возможным исследование языка как модели. Методологическая «выверенность» этой модели может быть доказана наличием двух корреспондирующихся друг с другом аспектов: гносеологического и социологического. Эти аспекты в теории Соссюра представлены и терминологически, и концептуально. Однако, поскольку Соссюр не указывает на теоретический источник используемых гносеологических и социологических понятий и не предъявляет логику связи между ними, на первом этапе интерпретационного исследования можно предположить, что количество этих источников невелико.

На наш взгляд, следует согласиться с точкой зрения К. Бюлера, видящего в Соссюре сторонника философии Р. Декарта: «Через всю книгу проходят побуждающие к дискуссии идеи, отражающие методический скепсис исследователя, знающего свою науку и ее достижения не хуже других языковедов, но который не в состоянии удержаться от еще одной очистительной проверки Декарта теперь уже на основе собственно лингвистических данных» [5]. Влияние картезианских идей обнаруживается у Ф. де Соссюра, когда последний ставит вопрос о существовании особого вида реальности – языковой. Объяснение природы этой реальности, описание ее структуры требует введения ряда онтологических понятий, таких, как материальное, идеальное, субстанция. В своем единстве они образуют систему, аналогичную онтологической системе Р. Декарта. Так, с точки зрения Ф. де Соссюра, язык является системой взаимодействующих элементов: идей и звуков. Первые представляются Соссюром бесформенной и смутной массой, в то время как звуковая субстанция есть вещество мягкое, некая пластическая материя. При этом «характерная роль языка в этом отношении не заключается в создании материального звукового средства для выражения идей, но в том, что он служит посредником между мышлением и звуком и притом таким образом, что их объединение неизбежно приводит к обоюдному разграничению единиц» [6]. Язык располагается между двумя этими массами, образуя активное начало – форму. Однако вместо ясного определения источника активности формы Соссюр критикует науки за стремление множить сложности (абстракции) и, вслед за Р. Декартом, предлагает ориентироваться на принцип очевидности: «Чтобы избежать иллюзий, раньше всего надо проникнуться убеждением, что конкретные сущности не являются сами собой для удобства нашего наблюдения» [7], они могут быть охвачены в акте интуитивного озарения.

Итак, с точки зрения Соссюра, язык есть форма, а не субстанция. Эта форма снимает противоречивость материального и идеального, рассматриваемых в качестве отдельных субстанций, и обеспечивает их внутреннюю активность. Язык как форма подчинен объективным панхроническим законам, и в этом смысле язык предзадан каждому говорящему субъекту. По всей видимости, именно этими законами следует описывать природу и сущность языка, Однако, поскольку человеку вневременное начало не дано непосредственно в акте познания, он приписывает языку законы, адекватные формам мыслительной активности человека.

Представленные взгляды Ф. де Соссюра (в той мере, в какой верна их интерпретация) во многом сопоставимы с идеей непосредственности знания и принципом панлогизма, лежащими в основе гносеологии Р. Декарта. Так, в «Правилах для руководства ума» философ вводит положение, согласно которому допустимо существование только двух прямопротивоположных субстанций. Одна из них – материальная или телесная. Ее исчерпывающий признак, или атрибут, – протяженность. Другая субстанция – духовная. Ее единственный атрибут – мышление. Единство этих противостоящих друг другу субстанций обеспечивается в онтологическом плане – богом, в гносеологическом – врожденными идеями. Последние являются гарантом порождения понятий, аксиом, истин, условием непрерывности мыслительного процесса. К числу врожденных истин Р. Декарт относил положение, выражающее бесспорность и достоверность того, что сомневающийся всегда мыслит, а наличие мыслительной деятельности указывает на бытийность мыслящего человека: «Я мыслю, следовательно, я существую».

На первый взгляд, постулируемая Декартом истина бесполезна. Однако именно эта аксиома задает возможность операции вычленения из мыслительного потока некоторого объекта, преобразования его так, как бы он мог быть подвергнут преобразованию на практике. Данный методологический ход Р. Декарта означал фактически начало нового этапа в развитии эпистемологии. Как писал М.К. Мамардашвили, «если мы внимательно присмотримся к тому, о чем, собственно, идет речь, когда... Декарт вводит свои правила методологии в контексте теории cogito, то увидим, что через названную абстракцию в науке вводится именно этот способ обращения с сознанием. Предполагается, что мы можем познавать мир в той мере, какой способны стихийным и независимым воздействиям мира на естественный аппарат отражения человека («впечатлениям») поставить в соответствие их эквиваленты – контролируемо воспроизводимые образования сознания. Иначе говоря, из всего состава данных наука отбирает при этом такие образования сознания, которые она может (преобразовав и перестроив) повторять и воспроизводить в массовом виде» [8].

Полученный в результате мыслительной деятельности объект оказывается вне границ пространства и времени и может быть представлен в качестве бесконечного источника энергии. Изучение такого объекта гарантировано от недостоверности чувственного познания, от ограниченности познавательных возможностей человека, от рутины практики. Мыслящий субъект оперирует в свободном акте мыслеполагания двумя вневременными параметрами – идеальным объектом и собственно мышлением.

Безусловно, в тексте «Курса общей лингвистики» нет буквального повторения идей Р. Декарта. Соссюр, как писал К. Бюлер, проверяет их, формулируя основополагающие постулаты науки лингвистики. Действительно, декларация различий без положительных моментов, образующих ткань системы языка, может быть адекватно понята и продуктивно использована лишь в том случае, если различия интерпретированы как равные возможности мышления о языке, которые априори уравновешены и систематически организованы в языке как идеальном объекте. Единство и различие элементов суть содержание системы языка. Форма же этой системы, также интеллигибельная по своей природе, с одной стороны, удерживает ее целостность, а с другой – придает активность системе всякий раз, когда происходят существенные изменения в мышлении человека.

Как поясняет Ф. де Соссюр, «диахронические факты вовсе не стремятся видоизменить систему. Никакого не было намерения перейти от одной системы отношений к другой; перемена касается не расположения в целом, а только отдельных элементов» [9]. Всякие изменения в состоянии языка носят случайный характер. И только осмысление изменений как таковых способно придать им нормативность. «При каждом «состоянии» дух вдувается в уже данную материю и оживляют ее» [10]. Думается, что такой взгляд Соссюра на проблему системности языка позволил Н. Хомскому охарактеризовать концепцию языка (langue) как холизмическую. Так, Н. Хомский пишет о том, что в соссюровской схеме нет места для «подчиняющейся правилам творческой деятельности», с которой мы сталкиваемся при обычном, повседневном использовании языка. В то же время влияние гумбольдтовского холизма (ограниченного, однако, инвентарями и парадигматическими наборами вместо «полномасштабных» порождающих процессов, образующих «форму») проявляется в том, что центральная роль в учении Соссюра отводится понятиям «член <системы>» (terme) и «значимость» (valeur)» [11]. Замечание Н. Хомского относительно холизмического характера учения Соссюра следует считать верным, но с учетом того, что последний отнюдь не отрицал возможность творческого преобразования языка, он настаивал на том, что в языке каждый принимает участие ежеминутно, поэтому язык и испытывает постоянное влияние всех.

Язык определялся Соссюром как устойчивая целостность ввиду того, что он включен в комплекс системообразующих факторов общества и транслирует социальные предписания из поколения в поколение вдоль оси времени. Кроме того, язык есть целостность, поскольку он есть целостность, которая ориентирована сама на себя. Как писал Соссюр, язык есть система чистых ценностей (значимостей), ничем не определяемая кроме как наличным состоянием входящих в ее состав элементов. Поскольку одною из своих сторон ценность коренится в самих вещах и в их естественных взаимоотношениях..., постольку можно до некоторой степени прослеживать эту ценность во времени, не упуская, однако, при этом из вида, что в каждый данный момент она зависит от системы существующих с нею других ценностей. Итак, хотя понятие значимости имеет холизмический оттенок, оно не догматизирует учение о языке Соссюра, но призвано показать сложность и тщательную организацию системы языка:

  • во-первых, значимость образует равновесие, равноценность между означаемым и означающим;

  • во-вторых, значимость выражает социально-значимые идеи, но так, что они оказываются непредзаданными «вдруг», но вытекающими из самой системы языка;

  • в-третьих, значимость уравновешивает притязания индивидуальные и коллективные, она оказывает условие воспроизводства социального характера и социальных норм в языке;

  • в-четвертых, значимость является таким элементом языка, который в отличие от собственно значения слова предполагает связь со значениями других слов, а также наличие коллектива людей, говорящих на данном наречии.

Понятие значимости концентрирует в себя, по крайней мере, четыре параметра изучения языка: гносеологический и социологический аспекты (значимость как форма отражения фрагмента действительности и значимость как социально-значимые представления); диахронический и синхронический аспекты (значимость как отношения между знаками, развивающимися во времени, и значимость как чистая значимость, как элемент системы). Кроме того, именно благодаря понятию значимости снимается умозрительность принципа целостности языка, хотя отнюдь не упрощается его понимание.

Думается, что проблема сложности понимания механизма системы языка может быть отчасти снята благодаря интерпретации социологического аспекта понятия значимости. В качестве теоретического основания, в сопоставлении с которым возможна такая интерпретация, предположим социологическую концепцию Э. Дюркгейма и его понятие концепта.

На связь социологии Э. Дюркгейма и лингвистики Ф. де Соссюра указывает в предисловии к русскому изданию «Курса общей лингвистики» Н.А. Рождественский. Р. Барт остроумно отмечал, что «Соссюр был в большей мере социологом, чем Дюркгейм – лингвистом» [12]. Хотя влияние последнего на Соссюра не может быть вполне доказано, прочтение «Курса общей лингвистики» сквозь призму социологической концепции Дюркгейма открывает новые грани теории языка, снимает кажущуюся противоречивость гносеологического и социологического аспекта этой теории.

Суть социологической концепции Э. Дюркгейма состоит в том, что все «социальные явления должны изучаться как вещи, т. е. как внешние по отношению к индивиду реальности» [13]. Собственно социальное, с точки зрения Дюркгейма, можно описать с помощью следующих параметров:

  • реальность, образованная ассоциацией индивидов;

  • коллективность, которая свойственна каждому индивиду как специфическое внутреннее психическое состояние;

  • коллективные состояния, которые предшествуют каждому отдельному индивиду и складываются в результате комбинации индивидуальных вкладов.

Механизмы, обеспечивающие воспроизводство социального во времени, Э. Дюркгейм назвал общими понятиями или концептами. В отличие от чувственных представлений, концепты лежат вне возможностей индивидуального восприятия, вне времени и вне становления. Как пишет Дюркгейм, «можно подумать, что оно [общее понятие] лежит в иной, более ясной и спокойной полосе ума... Это способ мышления, который в каждый момент времени фиксирован и кристаллизован. В той мере, в какой оно есть то, чем должно быть, оно неизменно. Если оно и меняется, то не потому, что изменение лежит в его природе, а потому, что мы открыли в нем какое-либо несовершенство и что оно нуждается в исправлении. Система понятий, посредством которой мы мыслим в обыденной жизни, уже содержится целиком в словаре нашего материнского языка, ибо каждое слово выражает концепт» [14].

Заметим, в концептах нет ничего субстанционального или онтологического. Они образованы коллективными представлениями, а их общезначимость, ориентация на общие для сообщества людей задачи и цели обеспечивает постоянство воспроизводства в истории. Через освоение концептов происходит социализация индивидов, причем в ходе этого процесса не отрицаются особенности индивидуального мышления и поведения, но преломляются через коллективный опыт. В качестве средства выражения и трансляции социального Дюркгейм полагает язык. Действительно, «едва ли может быть сомнение в том, что язык, а следовательно, и система концептов, им передаваемая, составляют продукт коллективной работы. Язык выражает то, каким образом общество в своей совокупности представляет себе объекты опыта. А потому и понятия, соответствующие различным элементам языка, являются представлениями коллективными» [15].

Итак, если изложенные выше социологические идеи Э. Дюркгейма действительно имели влияние на Соссюра, то теория языка последнего становится более фундированной в социальном аспекте, поскольку, во-первых, язык оказывается заданным взаимодействием двух сущностных человеческих качеств: мышлением и социальностью; во-вторых, возникает возможность рассматривать язык не только как продукт социального, но и как его условие; в-третьих, поскольку язык изначально ориентирован на выражение коллективных представлений, он оказывается средством трансляции социального во времени, т. е. своеобразным кодом истории.

Подчеркнем, что задачей философской интерпретации является не повторение в новой понятийной форме чего-то уже имеющегося в другом месте, но сотворение совершенного нового знания, дающего полное представление о той или иной теории. В данной статье была предпринята попытка сопоставить теорию языка Ф. де Соссюра с гносеологией Р. Декарта и социологией Э. Дюркгейма. В результате, казалось бы, обособленные по содержательным и формальным признакам теории, предстали как необходимые составляющие сети интеллектуальных интеракций. Последовательность суждений обнаружила систему концептов, образующую основание интегративной науки о языке и синтез теоретической универсальности с универсальными интересами практики.

Библиографический список и источники

  1. Дискуссия Поля Рикера с российскими исследователями / П. Рикер. Герменевтика. Этика. Политика. – М. : Academia, 1995. – С. 99-100.

  2. Гийом, Г. Принципы теоретической лингвистики / Г. Гийом. – М. : Прогресс, 1992. – С. 35.

  3. Там же. С. 36.

  4. Бюлер, К. Теория языка / К. Бюлер. – М. : Прогресс, 1993. – С. 15.

  5. Соссюр, де Ф. Курс общей лингвистики / Ф. де Соссюр. – М. : СоцЭкГиз, 1933. – С. 112.

  6. Там же. – С. 111.

  7. Мамардашвили, М.К. Сознание как философская проблема / М.К. Мамардашвили // Вопросы философии. – № 10. – 1990. – С. 14.

  8. Соссюр, де Ф. Курс общей лингвистики / Ф. де Соссюр. – М. : СоцЭкГиз, 1933. – С. 91.

  9. Там же. – С. 92.

  10. Хомский, Н. Логические основы лингвистической теории / Н. Хомский // Новое в лингвистике. Вып. IV. – М. : Прогресс, 1965. – С. 479.

  11. Барт, Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика / Р. Барт. – М. : Прогресс, Универс, 1994. – С. 520.

  12. Дюркгейм, Э. Самоубийство: социологический этюд / Э. Дюркгейм. – М. : Мысль, 1994. – С. 6.

  13. Барт, Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика / Р. Барт. – М. : Прогресс, Универс, 1994. – С. 520.

  14. Дюркгейм, Э. Самоубийство: социологический этюд / Э. Дюркгейм. – М. : Мысль, 1994. – С. 6.

  15. Дюркгейм, Э. Социология и теория познания / Тексты по истории психологии / Э. Дюркгейм. – М.: Изд-во МГУ, 1980. – С. 225.

УДК 327:94”19”

ПРОБЛЕМА РАЗОРУЖЕНИЯ: ИСТОКИ, ПРОБЛЕМЫ, ПЕРСПЕКТИВЫ

И.М. Шильдяшов

В статье исследуются зарождение идеи разоружения и процесс его развития. Изучен и освещен вклад России – СССР – России в вековое движение за мир и международную безопасность народов.

Многие международные аналитики (в том числе Стивен Роуч, Нателл Фергюсон) в своих работах предвещают в будущем наступление мирового военно-политического кризиса, крупномасштабной войны, ситуации, сходной с предвоенной угрозой накануне 1914-1918 гг. Американская контрразведка во главе с ЦРУ на полном серьезе разрабатывает (как это видно из периодической печати) различные сценарии развития возможных предвоенных событий. В числе причин международных осложнений, которые могут вылиться в военные столкновения, называются неравномерность экономического развития отдельных стран и даже континентов, полный контроль исламистов на Ближнем и Среднем Востоке, переход роли мирового лидера к Поднебесной, «Спираль страха» (так даже назван один из сценариев ЦРУ) – т. е. нагнетание напряженности на примере непрекращающейся гонки вооружений.

Встречаются описания и других причин возникновения военных конфликтов.

Последнее обстоятельство и определило предмет анализа в данной статье: идея и процесс разоружения, которые овладели умами и направляют деятельность политиков, дипломатов уже более ста лет, а с конца 40-х, послевоенных годов, – получили широкое распространение в народных массах всех стран мира.

На протяжении ХХ в. проблема разоружения была и остается центральной в международных отношениях государств и общественных неправительственных организаций. Такова она и в наши дни вне зависимости от того, что нет крупных международных конференций и совещаний о дальнейших путях разоружения. Но то, что в начале ХХI в. все более обостряется борьба с терроризмом, от которого исходит (пусть и потенциально) атомная и ядерная угроза, одно только это положение вещей постоянно напоминает и подтверждает актуальность проблемы разоружения для всего мирового сообщества. От ее разрешения в настоящее время, как и 100 и 50 лет назад, определяющим образом зависит судьба важнейших задач современности. Поэтому она в известной мере стала определяющей по отношению к глобальным аспектам мировой политики.

Чем объясняется центральное место политики разоружения?

Остановимся на двух основных и очевидных моментах, не требующих дополнительных доказательств.

Первый – миллионные жертвы человеческих жизней за все войны, особенно за две мировые войны ХХ в. – 60 млн человек. Еще более разорительными и кровавыми могут стать возможные ракетно-ядерные столкновения, если их не предотвратить.

Второй – социально-экономический. На вооружение расходуются неисчислимые и ни с чем не сравнимые средства, результат труда народов всех стран и прежде всего воюющих. Гонка вооружений, подготовка к войне и ее последствия – это всеобщее разорение, голод, нищета, болезни. Именно поэтому идея разоружения является главенствующей не только в деятельности политиков, дипломатов, политических и общественных организаций, их лидеров, но и всех народов мира, особенно Европы.

Зарождение идей разоружения и первые попытки поставить ее на обсуждение перед мировой общественностью восходят к концу ХIХ в. По инициативе левых политических сил она широко рассматривалась в печати и на общественных форумах, была объектом острых дискуссий марксистов, социалистов.

Серьезная озабоченность в связи с применением новых видов оружия, использовавшихся в войнах того времени, выражалась политиками и правительствами разных стран.

В 1899 г. по предложению России была созвана первая в истории международная конференция по разоружению в Гааге, в которой приняли участие представители 26 стран. Действенных результатов конференция не дала: империалистические правительства и правящие классы крупнейших держав мира не были заинтересованы в сокращении огромных прибылей, которые приносила гонка вооружений, а мировая общественность не имела большого опыта в плане ведения дискуссий по проблеме разоружения и достаточной аргументации в пользу мирного сосуществования стран и народов. Были приняты три конвенции. В одну из них – о мирном решении международных конфликтов – были включены три раздела: о сохранении всеобщего мира, о добрых услугах и посредничестве и о международных следственных комиссиях.

К началу первой мировой войны в коммунистическом и рабочем движении резко обозначились позиции марксистов и соглашателей-каутскианцев по вопросу предотвращения военной опасности. Марксисты (Ленин) стояли за разоружение империалистических армий, государств и их реакционных правительств. Каутскианцы и их последователи, особенно в германском парламенте, проголосовали за военный бюджет, т. е. за войну против разоружений. Таким образом, период с конца ХIХ в. до 1917 г. можно назвать первым этапом возникновения и постановки на мировой арене проблемы разоружения. Это время отличалось тем, что проблемы разоружения только обозначились, но уже нашли своих сторонников и противников.

Уже тогда большевики высказали свои предложения о невозможности перенесения идеи разоружения из сферы межгосударственных отношений в сферу социально-классовых.

В последующие десятилетия данная идея, на наш взгляд, в значительной мере могла определить исход поединка между Западом и Востоком в области разоружения и достижения разрядки международной напряженности.

Многие зигзаги и попятные шаги политиков Запада объяснялись тем, что коммунистический Восток мог использовать лозунг разоружения для свержения капитализма.

Второй этап борьбы прогрессивных сил за разоружение начался с принятия советским государством Декрета о мире от 8 ноября 1917 г. и продолжался до окончания второй мировой войны. К Декрету о мире примыкают значительные антивоенные, разоруженческие акции первого в мире социалистического государства на Генуэзской и Гаагской конференциях, на которых мощно прозвучал миролюбивый голос России.

В этот период Советский Союз боролся против войны, за разоружение не только на дипломатическом поприще, но и на фронтах второй мировой войны, разгромив военную машину гитлеризма, итальянского фашизма и японского милитаризма – смертельных ненавистников мира и самой идеи разоружения.

Второй этап борьбы за разоружение и против войны показал силу и мощь России-СССР, возможность сплотить все силы на планете в борьбе за мир.

С окончанием второй мировой войны (1945 г.) начался третий этап движения за мир и разоружение. Крупной акцией страны Советов в этом направлении стали предложения от сентября 1949 г. на IV сессии Генеральной Ассамблеи ООН о заключении Пакта Мира между пятью великими державами – СССР, США, Китаем, Великобританией и Францией. Тогда же начался сбор подписей под обращением Всемирного Совета Мира против агрессивных войн.

Но миротворческая идея была отвергнута не без помощи организаторов и вдохновителей блока НАТО, созданного, как известно, незадолго до этого (апрель 1949 г.).

Отличительная особенность третьего, послевоенного этапа борьбы за разоружение и разрядку международной безопасности состоит в том, что он был осложнен появлением и совершенствованием оружия массового поражения. В марте 1945 г. генералитет США испытал атомную бомбу, а в августе того же года применил ее при бомбежке городов Хиросима и Нагасаки, тем самым бросив мировой общественности и СССР новый вызов в гонке вооружений. Зловещий атомный, а затем и ядерный, более опасный гриб с 1953 года стали угрожать народам мира и прежде всего странам социализма.

В 1955 г. на Женевском совещании глав правительств СССР, США, Англии и Франции Советским Союзом был поставлен вопрос о сокращении вооружения и запрещении атомного оружия. В том же году СССР сократил свои вооруженные силы на 640 тыс. человек, в 1956 – на 1 млн 200 тыс. человек.

В 1957 г. наша страна внесла предложение в ООН о немедленном прекращении всех испытаний атомного и водородного оружия на 2-3 года.

В 1958 г. советские вооруженные силы были сокращены еще на 300 тыс. человек.

В последующие десятилетия проблема разоружения решалась под флагом разрядки международной напряженности. Генератором новых идей и организатором по их воплощению по-прежнему выступали советское правительство и дипломатия.

В 1977 г. по инициативе СССР Генеральная Ассамблея ООН приняла «Декларацию об углублении и упрочении разрядки международной напряженности».

В 1979 г. подписано соглашение между СССР и США об ОСВ-2 (второе после 1972 г.) по сдерживанию гонки вооружений и продолжению разрядки напряженности. Но достигнутые результаты еще не предоставляли гарантий мирного сосуществования и развития, не исключали возможность рецидивов войны, задержек в переговорах и движений вспять.

В 80-е годы США и руководящие круги НАТО вернулись к открытой политике усиления военной конфронтации и взвинчивания гонки вооружений. Тогда же была отложена ратификация договора об ОСВ-2.

Правящий класс Америки встал на путь «внедрения» политической демократии в другие страны. Говоря иначе, на путь агрессивного вмешательства в дела других стран с помощью военного вторжения, явного нарушения принципов ООН. Например, поведение США и НАТО в Корее, Вьетнаме, Югославии в 1999 г. и в Ираке (2003-2006 гг.) показало, что они и их союзники всюду поступают с другими государствами и народами грубейшим образом, нарушая их суверенитет.

Реакционные силы правящего класса Америки поставили своей главной целью достижение военного превосходства над СССР. Задача их внешней политики заключалась в «ускорении разложения советской системы». Последнее стало известно из официального документа, одобренного в 1950 г. президентом США Г. Трумэном. Из этого документа, рассекреченного в 1975 г., стало ясно, что США решили строить отношения с СССР на основе кризисной конфронтации, свидетельством чего явилась вся их послевоенная политика по отношению к Советскому Союзу, его друзьям и союзникам.

Опыт более чем столетней борьбы за разоружение и всеобщий мир, особенно за последние 60 лет, убедительно показал, что СССР-Россия и в целом человечество больше выигрывают в мирных делах тогда, когда линия разоружения и сокращения вооруженных сил выдвигается в качестве центральной, генеральной линии, вокруг которой группируются и решаются все другие проблемы. Тогда становится легче убедить в предстоящем успехе переговоров не только сомневающихся и колеблющихся политиков и дипломатов, но и противников мира и разоружения, как это было в 60-70-х гг. ХХ в.

Во второй половине 60-х гг. после длительных переговоров, неоднократных обсуждений на заседаниях Комитета 18-ти и Генеральной Ассамблеи ООН наконец был выработан и одобрен совместный проект (СССР, США, Англии) Договора о нераспространении ядерного оружия. Первого июня 1968 г. Договор был открыт для подписания в Москве, Вашингтоне и Лондоне, а 5 марта 1970 г. вступил в силу. Это явилось значительным событием в международной жизни. Договор открыл большие возможности для заключения других соглашений по ядерной проблематике.

В 1966 г. важная миролюбивая инициатива была выдвинута Организацией Варшавского договора. Политический консультативный комитет ОДВ принял Декларацию об укреплении мира и безопасности в Европе и предложил созвать общеевропейское совещание.

После продолжительных раздумий и проволочек правительства стран НАТО согласились на проведение консультаций и предварительных переговоров для выработки рекомендаций и повестки дня совещания, которое открылось в Хельсинки (Финляндия) 30 июня 1975 г. В нем участвовали президенты и главы правительств 33 европейских государств, а также США и Канады.

На общеевропейском совещании на высшем уровне принят Заключительный пакт, в котором, можно определенно сказать, все пункты документа с восторгом провозглашали и утверждали принципы взаимоотношений между государствами в послевоенный период (после второй мировой войны), суверенное равенство государств, неприменение силы или угрозы силой, нерушимость границ, уважение прав и свобод и т. д. За четкими, лаконичными формулировками Заключительного пакта стояли ценнейшие завоевания человечества, глубоко содержательные по смыслу и историческому предназначению. Но реальная политика ведущих политиков и дипломатов Запада в последующем год за годом низвергала все положительные и остро необходимые для народов, для истории пункты замечательного документа. Договор так и не был выполненным даже за прошедшие 30 лет. За ним осталась лишь пустая слава и пример возможного продуктивного сотрудничества Запада и Востока. И только.

Никакого движения вперед не произошло и на этот раз, как, впрочем, и после многих других заключенных и ратифицированных договоров и соглашений. Например: Договор от 1979 г. об ограничении стратегических наступательных вооружений; договоренность о том, что Америка не будет размещать в Европе ракеты средней дальности, если СССР демонтирует ракеты СС-20. Эти соглашения нарушены Америкой, которая в одностороннем порядке отошла от установленных по Договору ОСВ-2 лимитов и ввела в строй 131 стратегический бомбардировщик с крылатыми ракетами.

Эти действия, как и вся послевоенная американская политика, объясняются стремлением США оставаться самой могущественной страной в мире (об этом Д. Картером было заявлено в послании конгрессу от 1980 г.). Правящая элита Америки все предпринимала для того, чтобы на очередном этапе гонки вооружений не только остаться на вершине новейших военно-технических достижений (СОИ, нейтронное оружие и т. д.), но и непременно обескровить всю экономику своего главного международного конкурента – СССР. Она явно спекулировала и на российской идее вспомоществования бедным и обездоленным народам. Всему миру известно было, что СССР давал кредиты под 2-3%, в то время как богатая страна Дяди Сэма – не менее чем под 6-7% и получала приличные дивиденды. Щедрая российская душа не могла в таких условиях конкурировать с жадным и расчетливым империализмом. Вывод: наша политика должна быть не только щедрой и милосердной, но и тонкой, избирательной, не допускающей истощения государственной казны. Тем более, что в это же время Америка обогащается на такой же политической ниве.

Иногда действия нашей дипломатии приводили к явным ошибкам и негативным последствиям для страны. Например, в 90-е годы Россия неудачно присоединилась к антиюгославским санкциям, нацеленным против наших друзей – Сербии и Черногории; к антииракским санкциям (1991 г.), что подорвало влияние России в мире, не говоря о Ближнем и Среднем Востоке. Положение усугублялось и тем, что Ирак закупал у нас оружие и имел огромный долг (до 10 млрд долларов), выплата которого могла оказаться под сомнением (что впоследствии, к сожалению, и произошло).

Тревогу и напряжение в стране вызывали необоснованные заявления государственных деятелей России о возможном решении спорных территориальных вопросов с Японией (по части островов Южных Курил). Все это и многое другое отвлекало внимание высших политиков и Министерства иностранных дел от следования по избранному ранее стратегическому пути разоружения. Оппоненты же России на дипломатических рубежах использовали наши ошибки и просчеты в своих целях и часто заводили дело в тупик, тормозили его решение в дебатах, чтобы потом и вовсе заморозить. Так происходило не раз.

Государственная Дума в октябре 1996 г. при обсуждении вопроса о ратификации договора ОСНВ-2 отказалась его утверждать, поскольку он был составлен в интересах США и мог привести к ликвидации российских ракетных войск и нарушению ядерного паритета России и США.

Решение Думы достойно занесения в учебники. Чего нельзя сказать, к примеру, о следующем действии. В марте 2006 г. Дума приняла в адрес Запада и НАТО резкое заявление в связи со смертью в Гаагской (НАТОвской тюрьме) президента Югославии Слободана Милошевича. Он совершенно правильно назван в заявлении символом борьбы с западной экспансией. И главное – международный трибунал по Югославии «должен как можно скорее стать достоянием истории». Радикально и справедливо. Но союзников надо защищать не только после смерти, но и при жизни. Защищать умело, энергично, последовательно и своевременно. Так учит международная практика.

Анализ свидетельствует: нельзя останавливаться на достигнутом, необходимо постоянно наращивать темпы борьбы за мир, двигаться дальше, развивать полученные успехи. Отметим, что во второй половине 80-х гг. замедлились темпы борьбы за мир и международную разрядку в силу того, что новые политики, пришедшие к руководству страной и дипломатией (М. Горбачев, Э. Шеварднадзе), перестали генерировать свежие идеи и контрпредложения в ответ на усиливающуюся гонку вооружений, особенно в области новейшего оружия. Предположения о том, что США, НАТО и Запад в целом поступят так же, как СССР (роспуск Варшавского договора, объединение двух германских государств и др.) не оправдались. СССР здесь существенно проиграл.

Наблюдая за ослаблением дипломатических усилий СССР, Запад и вовсе стал отвергать наши весьма ценные предложения в области ударных космических вооружений. Так, было отклонено предложение советской стороны в течение 15 лет решить все проблемы ядерного разоружения, в том числе и в космосе.

Более продуктивной наша политика становится в условиях проведения самостоятельной и стабильной линии в отношениях с Западом (январь, 1996 г.), когда дипломатическим корпусом руководил Е.М. Примаков. У него была простая, понятная, неконфронтационная, но твердая позиция: не будучи «антизападником», защищать национальные интересы российского государства. Вскоре Россия отказалась от санкций против боснийских Сербов, а в октябре 1996 г. Совет Безопасности ООН отменил экономические санкции в отношении Югославии; в сентябре 1996 г. Россия осудила бомбардировку Ирака крылатыми ракетами силами американской армии.

Независимая политическая позиция значительно способствовала укреплению авторитета российского государства и, соответственно, продвижению всей стратегии разоружения. Показательны в этом смысле подготовка и подписание в Нью-Йорке 25 сентября 1996 г. официального Договора о запрещении ядерных испытаний во всех сферах. К договору присоединились все государства, кроме Индии.

Таким образом, проблема разоружения, имеющая более чем столетнюю историю возникновения и развития, этапы становления политической борьбы и первые результаты, достигнутые во второй половине и конце ХХ в., уже дала миру передышку от мировых войн длиною в 60 лет и породила новое видение будущего.

В настоящее время можно совершенно определенно выделить две характерные черты в истории движения за разоружение.

Первая черта характеризуется искренней заинтересованностью России – СССР – России в реальном сокращении вооруженных сил и разоружении армий прежде всего великих держав.

Вторая – формальная, демагогическая, в отдельные периоды откровенно антимиролюбивая, если не враждебная, представленная позицией Запада, рассчитанная на то, чтобы оттянуть время переговоров, а затем загубить решение проблемы, вытравить ее содержание.

Будущее исследуемой проблемы зависит от степени заинтересованности и мудрости политиков ведущих стран, общей политической настроенности прогрессивных сил мира, всех политических партий, воли народов, их всеобщего миролюбивого порыва. Многое может зависеть от ООН. Несомненно и то, что решение проблемы разоружения не в меньшей мере зависит от будущего политического и экономического могущества России.

Библиографический список и источники

  1. Протопопов, А.С. История международных отношений и внешней политики России (1648-2000 гг.) / А.С. Протопопов и др. – М. : Аспект Пресса, 2001. – С. 163.

  2. Там же. – С. 296.

СОЦИОЛОГИЯ

ТЕРРИТОРИАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ

КАК ФОРМА МЕСТНОГО САМОУПРАВЛЕНИЯ

О.Е. Власова

Современное развитие многонационального федеративного государства России сопровождается возникновением сложных проблем формирования новых отношений между гражданским обществом и государством.

Местное самоуправление в Российской Федерации – форма осуществления народом своей власти, обеспечивающая в пределах, установленных Конституцией и федеральными законами, самостоятельную и под свою ответственность деятельность населения по решению непосредственно и через органы местного самоуправления вопросов местного значения, исходя из интересов населения, с учётом исторических и иных местных традиций [1, с. 7].

Начало становления местного самоуправления связано с принятием Конституции РФ 12 декабря 1993 г., признавшей его одной из основ конституционного строя и установившей принципиальное положение о местном самоуправлении, соответствующее сложившимся общемировым традициям и Европейской хартии местного самоуправления, ратифицированной Россией в 1999 г.

За 13 лет существования российское местное самоуправление (МСУ) фактически сложилось как форма власти на местах, предполагающая самостоятельное решение населением вопросов местного значения и управления муниципальной собственностью. Сегодня уже можно утверждать, что существование облеченных реальной властью органов МСУ обеспечивает, в большинстве случаев, эффективное, и одновременно приближённое к гражданину управление, поддерживает необходимый уровень самодеятельности и самостоятельности населения в локальных масштабах.

Активной формой участия населения в осуществлении местного самоуправления является территориальное общественное самоуправление.

Под территориальным общественным самоуправлением понимается самоорганизация граждан по месту их жительства на части территории муниципального образования (территориях поселений, не являющихся муниципальными образованиями, микрорайонов, кварталов, улиц, дворов и других территориях) для самостоятельного и под свою ответственность осуществления собственных инициатив в вопросах местного значения непосредственно населением или через создаваемые им органы территориального общественного самоуправления [7, с. 23].

В отличие от общественных объединений органы ТОС действуют исключительно в пределах части территории муниципального образования, населенного пункта. Они объединяют население не на основе членства, связанного какими-либо условиями (соблюдение устава, уплата членских взносов и т. п.), а на основе совместной работы по выполнению определённых задач в области обслуживания общественных потребностей граждан, удовлетворения их культурно-бытовых и иных запросов, охраны их прав и интересов. Принципиально важной в деятельности ТОС является реальная самоорганизация населения, которая проявляется в решении вопросов:

  • защиты прав и интересов членов территориального общества в органах государственной власти и местного самоуправления;

  • организации акций милосердия и благотворительности, содействия органам местного самоуправления, благотворительным фондам, иным организациям в проведении таких акций;

  • общественного контроля за использованием муниципальной собственности, расположенной на территории местного образования;

  • содействия правоохранительным органам в поддержании общественного порядка;

  • организации работы с детьми и подростками по месту жительства;

  • содействия в проведении культурных, спортивных, лечебно-оздоровительных и других мероприятий;

  • общественного контроля за содержанием жилого фонда, своевременным и качественным выполнением жилищно-коммунальными организациями работ по его капитальному и текущему ремонту;

  • благоустройства территорий дворов, строительства детских, спортивных площадок;

  • общественного контроля за качеством уборки территории и вывозом мусора;

  • содействия органам санитарного, эпидемиологического и экологического контроля;

  • информирования членов территориального общества о решениях органов местного самоуправления муниципального образования, принятых по предложению или при участии членов территориального сообществ при осуществлении ими территориального общественного самоуправления [7, с. 12].

Территориальное общественное самоуправление, являясь важнейшей частью системы местного самоуправления, выступает как самостоятельная обособленная подсистема. Оно как бы подпитывает самоуправленческие начала организации и деятельности как представительных, так и исполнительных органов местного самоуправления, является той общественной сферой, в которой рождаются гражданская инициатива, непосредственно реализуются начинания, решаются повседневные житейские проблемы населения самоуправляющихся территорий.

Органы местного самоуправления заинтересованы в развитии системы ТОС и способствуют этому. В этих целях организованы и проводятся:

  • Городской координационный совет ТОС;

  • система смотров-конкурсов ТОС;

  • конкурсы на лучшую улицу, двор, подъезд; организация финансовой поддержки советов ТОС;

  • регулярные встречи членов совета ТОС с депутатами представительного органа и должностными лицами администрации для обсуждения совместных дел;

  • включения предложений ТОС в план социально-экономического развития.

Деятельность субъектов ТОС, созданных по инициативе граждан со статусом юридического лица, оказывается более эффективной, чем тех субъектов ТОС, которые созданы в административном порядке чаще всего без статуса юридического лица. Следует отметить, что там, где администрация поддерживает ТОСы, видны реальные результаты деятельности этих органов для граждан [5, с. 77].

Изменения задач, функций, структуры и полномочий органов государственной власти, вызванные преобразованиями в экономической системе, могут быть глубже поняты и с наименьшими ошибками осуществлены, если учесть существующий теоретический и практический опыт местного самоуправления. Всё это в полной мере относится и к ТОС как форме местного самоуправления. Закон "О местном самоуправлении в РФ" (июль 1991 г.) определяет основное направление экономической деятельности органов территориального общественного самоуправления: нацелить общественные формирования на решение социальных задач с помощью экономических средств и обеспечить им материальную основу жизнедеятельности. Без экономических рычагов общественные формирования в существующих рыночных отношениях имели бы нулевое значение.

Органы общественного самоуправления обладают правами создания в установленном порядке предприятий и организаций, удовлетворяющих потребности населения в товарах и услугах. Необходимость в таких правах очевидна, особенно при создании предприятий, связанных с обслуживанием населения по месту жительства (например, эксплуатация жилых домов и других значимых объектов).

Приватизация жилого фонда, высокие ставки на воду, газ, тепло, электроэнергию, на услуги по поддержанию жилищных комплексов в нормальном состоянии будут совершенно очевидными стимулами для создания в первую очередь предприятий именно такого вида, главное – обеспечить свободу, поддержку и защиту в осуществлении инициативы населения по месту жительства. Существуют и другие правовые возможности реализации инициатив органов территориального самоуправления в экономической деятельности:

  • право выступать заказчиком на выполнение работ по благоустройству территории и коммунальному обслуживанию населения, строительству и ремонту жилищного фонда, объектов социальной инфраструктуры с использованием предусмотренных на их выполнение средств местного бюджета и собственных финансовых ресурсов,

  • право кооперировать на добровольной основе средства населения, предприятий, учреждений и организаций для финансирования целевых социальных программ;

  • возможность участвовать собственными ресурсами в создании и деятельности финансово-кредитных учреждений на акционерной или паевой основе, организовывать иную экономическую деятельность, не запрещенную законодательством, с целью удовлетворения социально-экономических потребностей населения.

Таким образом, законодательное право общественного самоуправления на материальные ресурсы, достаточные для самостоятельного осуществления возложенных на него функций, открывает возможность активного вхождения органов территориально-общественного самоуправления в экономическую деятельность. Однако при рыночных отношениях эти возможности могут остаться только возможностями, если не будут решены, по крайней мере, две проблемы:

  • наделение органов территориально-общественного самоуправления правами субъекта финансовых отношений;

  • реальное образование у данных органов финансовых ресурсов [6, с. 23].

В законе «О местном самоуправлении в РФ» закреплены полномочия ТОС по самостоятельному использованию имеющихся в их распоряжении финансовых ресурсов в соответствии в уставными целями и программами социально-экономического развития соответствующих территорий, включая в них собственные, заёмные средства, а также средства, передаваемые органам общественного самоуправления местной администрацией. Образование заёмных средств вполне понятно. По истечении определенного времени их придется возвращать. Образование собственных средств законодатель связал с экономической деятельностью органов территориального самоуправления, добровольными взносами и пожертвованиями предприятий, учреждений, организаций, а также другими поступлениями.

Приходится констатировать, что экономическая деятельность и при образовании финансовых ресурсов признается одним из главных аргументов нормальной работы органов территориально-общественного самоуправления, поскольку получение доходов чаще всего возможно по истечении какого-то времени.

В чем ее содержание? Органы местного самоуправления в настоящее время отягощены множеством нерешенных социальных проблем. Их финансовые ресурсы скудны. О простой передаче даже некоторой части этих ресурсов органам территориально-общественного самоуправления не может быть и речи. Передача части финансовых ресурсов возможна при следующих условиях: орган территориально-общественного самоуправления берет на себя решение тех или иных социальных проблем населения, проживающего на его территории, а местная администрация передает ему финансовые ресурсы, расходуемые ею на решение данных проблем [3, с. 28]. Как видим, условия довольно простые.

Орган территориально-общественного самоуправления заинтересован в таком обмене: создаются условия для участия его членов в решении вопросов ежедневного быта, которые не без оснований иногда называют «проклятыми». Имеются ввиду вечно текущие крыши общественных жилых домов, постоянно требующие ремонта водопровод и канализация, как правило, неудовлетворительное содержание социально значимых строений, дворов, площадок и т. д. Между тем финансовые ресурсы, несмотря на их недостаточность, выделяются для решения именно указанных проблем.

Собственные средства ТОСов образуются за счет доходов от деятельности их объектов собственности и объектов муниципальной собственности, переданных ТОСам в пользование или оперативное управление, а также от предпринимательской деятельности. Эти финансовые средства пока составляют незначительную часть в финансовых планах ТОС [5, с. 92].

Вывод очевиден: органу территориально-общественного самоуправления в случае претензий на средства местного бюджета придется продумывать пути рационализации социального обслуживания своей территории, способы устранения лишних управленческих звеньев, формы привлечения средств населения в виде взносов или пожертвований.

Экономическая основа деятельности ТОСов состоит:

  • во-первых, в определении прав территориальных полномочий;

  • во-вторых, в необходимости признания субъектом, осуществляющим владение, пользование и распоряжение собственностью территории населения, осуществляющего местное самоуправление;

  • в-третьих, во вменении в обязанности комитета как представительного органа территориально-общественного самоуправления самостоятельно принимать свой бюджет.

В связи с этим возникает вопрос: что представляет собой комитет как орган, и почему ему вместо представительных функций присваиваются функции исполнительных органов, уже имеющихся на территории и более-менее поддерживающих ее жизнь?

Собственность территории формируется из следующих источников:

  • жилой и нежилой фонды;

  • объекты соцкультбыта;

  • объекты внешнего благоустройства;

  • имущество, приобретенное в результате хозяйственной деятельности;

  • имущество, безвозмездно или на договорных условиях передаваемое территориальным органам иными собственниками. Конечно, не каждый орган территориального самоуправления будет иметь имущество, всё зависит от уровня этого органа.

Финансовые ресурсы состоят из собственных средств, взимаемых средств и передаваемых из других бюджетов – районов и города. Многим территориальным органам даже незначительные финансовые ресурсы могут помочь встать на ноги. Так что вполне разумно было бы в дальнейшем сделать так, чтобы каждый территориальный орган имел право на какую-то долю тех налогов, которые собираются на территории города.

Бюджет территориального общественного самоуправления формируется за счет

  • бюджетных средств;

  • субвенций (строительство, дороги);

  • процентов по вкладам и акциям комитета;

  • доли прибыли от собственных предприятий;

  • платы за землю, находящуюся в ведении комитета общественного самоуправления (в ведении, а не в собственности, т. к. земля должна находиться все-таки в собственности города);

  • поступлений от сдачи в аренду собственности комитета;

  • квартплаты и доли жилищно-коммунального налога, доли других местных налогов;

  • кредитов и ссуд, т. к. комитет не всегда сможет обходиться средствами из бюджета;

  • добровольных отчислений предприятий;

  • доходов от местных займов и других мероприятий, проводимых комитетом;

  • штрафов за загрязнение окружающей среды на территории;

  • поступлений от добровольных вложений граждан (это больше касается индивидуальных застройщиков, которые со временем вольются в черту города) [3, с. 12].

Из вышесказанного напрашивается вывод о том, что экономическая деятельность органов ТОС не ограничивается созданием предприятий, но сегодня это наиболее приемлемый путь получения средств, необходимых для решения многочисленных проблем, связанных с функционированием территориальных образований. Действующее законодательство открывает широкие возможности для укрепления финансовой самостоятельности органов самоуправления, защиты их экономических интересов.

В последнее время решение основной части проблем повседневной жизни населения включается в компетенцию местной администрации, то есть органов местного самоуправления. Представительные органы власти, как видим, несколько оттесняются в сторону.

Важным обстоятельством, буквально подталкивающим к развитию территориального общественного самоуправления, можно считать развивающиеся рыночные отношения. Экономическая свобода, право граждан и создаваемых ими органов территориального общественного самоуправления на осуществление предпринимательской деятельности, могут рассматриваться в качестве материальных предпосылок развертывания территориального самоуправления. В то же время ситуация с осуществлением социальной поддержки малообеспеченных слоев населения имеет немало негативных элементов. Невысокая эффективность государственной защиты жизни, чести, достоинства и имущества граждан требует объединения усилий населения в соответствующие организационные формы по месту жительства хотя бы уже из-за того, что нередко государственные службы не обеспечивают даже элементарный уровень социальной и иной защищенности населения.

Для того чтобы органы территориального общественного самоуправления стали действительно реальной силой и могли эффективно защищать интересы населения своей территории, требуется совершенно новый подход к правовой основе деятельности ТОС (наличие соответствующих законов, решений и постановлений), которая в настоящее время недостаточна для их дальнейшего развития. Так, в половине регионов страны отсутствуют законы о ТОС. Положения и типовые уставы для субъектов ТОС в основном разработаны только для городов, тогда как сельские поселения, территориальные образования переселенцев не охвачены системой ТОС (кроме Белгородской и частично Саратовской областей) [5, с. 78].

В некоторых законах субъектов федерации и городских положениях о ТОС смешаны различные понятия и формы самоуправления граждан, такие, как «территориальное общественное самоуправление в поселках, микрорайонах, кварталах, входящих в систему местного самоуправления», правовой основой которого является законодательство о местном самоуправлении; «товарищества собственников жилья в домах с различными формами собственности жилья», правовой основой которых является жилищное законодательство; «органы общественной самодеятельности по месту жительства (уличные, домовые комитеты)», правовой основой которых может быть законодательство, касающееся как общественных объединений (органы общественной самодеятельности по месту жительства), так и местного самоуправления.

Не определена в полной мере система передачи полномочий органов местного самоуправления субъектам ТОС (согласования с ТОСами решений, затрагивающих интересы граждан соответствующих территорий, выступление ТОСов в качестве заказчиков работ и услуг как совместно с администрациями, так и самостоятельно, а также их участие в приемке этих работ и услуг). Недостаточно разработана финансовая основа ТОС, включающая в себя

  • бюджетное финансирование, в том числе на конкурсной основе с помощью системы грантов;

  • финансовые средства от предпринимательской деятельности, которые направляются на решение уставных задач;

  • спонсорскую целевую поддержку;

  • аккумулирование дополнительных материальных и интеллектуальных ресурсов граждан для решения задач развития территорий.

Не определён статус должностных лиц и служащих ТОС, а также система оплаты и поощрения их труда.

Анализируя правовую основу деятельности нынешних органов территориального общественного самоуправления населения, необходимо акцентировать внимание на определении нормативных актов, в настоящее время составляющих правовую основу данных формирований; на содержании наиболее значимых положений законодательства по поводу организации и деятельности органов территориального общественного самоуправления; на организационном обеспечении реализации законодательства о территориальном самоуправлении.

Основной Закон РФ дает лишь общие принципы функционирования всей системы местного самоуправления, в то время как Закон РФ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации», принятый Государственной Думой 12 августа 1995 г., определяет правовую основу ТОС и закрепляет возможности органов территориального общественного самоуправления пользоваться правами юридического лица в соответствии с уставом муниципального образования: органы местного могут передавать органам ТОС часть своих функций, заключать с ними договоры (соглашения).

Несмотря на значимость этих законов, они не охватывают многих вопросов жизнедеятельности органов территориального общественного самоуправления. Нельзя обойтись без таких нормативных актов, как законы "Об общественных объединениях", "О предприятиях и предпринимательской деятельности", "О производственных кооперативах", "О сельскохозяйственной кооперации", "О потребительской кооперации", "О благотворительной деятельности и благотворительных организациях" и т. д. [4, с. 47].

Таков далеко не полный перечень главных нормативных актов, составляющих правовую основу деятельности территориального общественного самоуправления. Не все из перечисленных законодательных документов напрямую относятся к организации и деятельности указанных общественных формирований, они лишь, дополняя друг друга, образуют нормативно-правовую базу, необходимую для жизнедеятельности органов территориального общественного самоуправления.

Существующая правовая основа органов территориального самоуправления требует определения конкретных шагов по реализации содержащихся в ней положений. В этом отношении важное значение имеет организационная работа учреждений местного самоуправления.

Таким образом, для того чтобы органы территориального общественного самоуправления стали действительно реальной силой и смогли эффективно защищать интересы населения своей территории, необходимо создание правовых, экономических и моральных условий для их эффективной деятельности. Территориальное общественное самоуправление, являясь механизмом приближения власти к населению, способствует становлению гражданского общества и построению правового государства.

Примечания

  1. Конституция РФ. – М. : Экомо, 2000.

  2. Бородкин, Ф.М. Новая концепция территориального самоуправления / Ф.М. Бородкин // Регион. – Новосибирск, 2000.

  3. Барский, А. Финансовая база местного самоуправления / А. Барский // Городское управление. – 1999. – № 5.

  4. Гладышев, А.Г. Правовые основы местного самоуправления / А.Г. Гладышев. – М, 2000.

  5. Джашитов, А.Э. Самоуправление / А.Э. Джашитов. – Саратов, 2003.

  6. Соляник, Н. Местное самоуправление: реформа или борьба за власть? / Н. Соляник // Обозреватель. – 1999. – № 15.

  7. Федеральный закон «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» от 28.08.1995 г. Ст. 80. – Собрание Законодательства РФ, 1999.

УДК 37.013.78

СОЦИАЛЬНЫЙ ПЕДАГОГ – СЕМЕЙНЫЙ ДЕТСКИЙ ДОКТОР?

Л. Карцева, Э. Галеева

В данной работе ставится проблема профессионального становления социального педагога, его социализации в трансформирующемся российском обществе.

О том, что проблемы семьи в современном российском обществе остры как никогда, знает каждый. Но мало кто знает, что помимо самой семьи её проблемами профессионально интересуется специалист, которого можно было бы назвать семейным доктором. И это – социальный педагог, рабочим местом которого являются детский сад, школа, центр детского досуга, подростковый клуб – все те площадки, где находятся дети. Между тем, если в государственных учреждениях к специалистам относятся уважительно, их труд приветствуют, то в семье, системе закрытой, противятся какому бы то ни было внешнему воздействию. И это происходит даже в том случае, если это воздействие оказывается в интересах самой семьи, детей. Не так-то просто приучить семьи, имеющие социальные проблемы, принимать помощь и быть открытыми к незнакомым по сути своей людям, которые, вместе с тем, хотят им помочь по долгу совести и профессиональной чести.

Социальную педагогику называют «третьим педагогическим пространством» наряду со школой и семьей. В ней проявляется педагогический потенциал, который был обнаружен ещё в середине ХIХ в. немецким учёным Ф.А. Дистервегом. В нашей стране лишь в конце ХХ в., в 1990 году, было принято решение Коллегии Комитета гособразования РФ о введении специальности «социальный педагог». В его задачи вменялось оказание помощи в работе с детьми, семьей и молодежью по разным направлениям их социальной защиты.

Кто же такой социальный педагог?

Название специалиста «социальный педагог» является производным от слова «педагог», которое ассоциируется прежде всего с учителем. Поэтому неудивительно, что после введения такой должности первыми социальными педагогами стали учителя.

И в самом деле, в профессиональной деятельности учителя и социального педагога есть много общего, и более всего то, что объектом их внимания является ребенок. Кстати говоря, согласно Конвенции ООН о правах ребенка таковым называется человеческое существо до достижения им 18-летнего возраста [1].

Однако в профессиональной деятельности этих специалистов есть и отличия. Учитель передает молодому поколению теоретические знания и практический опыт, накопленный обществом, тогда как в центре внимания социального педагога находится формирование личности, его успешная интеграция в общество.

Отличаются и сферы деятельности педагога и социального педагога. Если учитель ориентирован на работу в учреждении определенного типа, а именно в общеобразовательном учебном заведении, то социальный педагог может осуществлять свою деятельность в самых разных учреждениях – от приюта для несовершеннолетних до детского клуба по интересам, и в том числе – в институте семьи.

Как специалист-профессионал социальный педагог глубоко разбирается в социальных и ситуативных трудностях жизнедеятельности ребенка, способен прийти ему на помощь. Ему свойственны наблюдательность, интуиция, способность быстро ориентироваться в ситуации, представить себя на месте другого человека и понять его чувства, желания, идеи и поступки.

Кроме того, социальный педагог должен быть общительным и добрым человеком, сохранять в любом возрасте оптимизм и душевную молодость, интересоваться людьми и уметь отстаивать свою точку зрения.

Его знания и опыт прежде всего нужны большому числу семей, входящих в категорию неблагополучных. Так, по данным МВД России, на учете в органах милиции находятся свыше 620 тыс. подростков-правонарушителей и 113 тыс. родителей, отрицательно влияющих на поведение детей. В каждой третьей неблагополучной семье систематически злоупотребляют спиртными напитками, в 40% – устраивают скандалы, ведут антиобщественный образ жизни.

Выборочное криминологическое обследование показало, что 36,5% подростков из неблагополучных семей живут в семьях, где уже есть судимые. Спасаясь от жестокого обращения и насилия, около 50 тыс. подростков ежегодно уходят из дома, 2 тысячи – кончают жизнь самоубийством. Продолжает усиливаться тенденция жестокого обращения с детьми [2].

Социологическое исследование (экспертный опрос), проведённое нами в марте 2006 года в Республике Татарстан, помогло выяснить состояние социально-педагогической работы в учебных заведениях. Целью исследования стало выявление мнений и оценок тех людей, которые либо работали в качестве социального педагога, либо были близко знакомы с этим родом деятельности. В роли экспертов выступили 15 социальных педагогов, работающих в общеобразовательных школах города Казани. Вот что удалось установить в результате опроса.

О полномочиях социального педагога

Судя по результатам экспертного опроса, из тех обязанностей, которые выпадают на долю социального педагога, наибольшее внимание уделяется им профилактической работе (40%). И в самом деле, легче предупредить социальный недуг, чем иметь дело с настоящей проблемой. В этом смысле полезными оказываются такие шаги, как знакомство с «трудными» семьями, регулярное общение с детьми, чьи школьные достижения самые скромные, а поведение – самое азартное. Незаметный и доброжелательный контроль, профилактические беседы с учениками и их родителями, осуществляемые специалистом «по детским душам», порой куда полезнее многих нравоучений классного руководителя.

Далее экспертами выделена коррекционная и реабилитационная работа (32%). Здесь речь идёт об исправлении недостатков, устранении реальных проблем, возникающих у семей с детьми в таких сферах, как учебная, сфера правопорядка, медицинская и др. Это могут быть действия самого разного рода – от консультирования родителей озорных ребят до посредничества в общении семьи с медработниками, психологами, юристами, инспекторами – членами комиссий по делам несовершеннолетних, сотрудниками социальной защиты и т. д.

Менее популярной оказалась для участников опроса деятельность, связанная с охраной прав ребёнка и его социальной и психологической защитой (12%). Судя по всему, даже специалисты не в полной мере владеют знаниями о правах ребёнка и мало верят в то, что эти права можно отстоять на практике. Традиции и устои современного российского общества таковы, что именно дети оказываются наименее защищённой категорией населения не только в жизни, но и в общественном сознании. Их легко обидеть, их требования можно проигнорировать – закон будет молчать, а окружающие будут рассчитывать на решение проблемы без их участия.

О роли социального педагога в обществе

В целом свою роль как «семейных докторов» социальные педагоги видят в вовлечении своих воспитанников в активную деятельность. При этом необходимо, чтобы каждый взрослый уважительно и с симпатией относился к детям. Только так можно рассчитывать на взаимность, а значит, и на доверие подопечных, их готовность к принятию воспитательных воздействий. Показательно, что современные воспитатели не уповают только на собственный пример (3%), они опираются преимущественно на диалог с воспитанником, построенный на примере «чужой» конфликтной ситуации (18%).

Если же говорить шире, то нужно сказать о роли в обществе самой социальной педагогики. Опрошенные в большинстве своём заявляли о том, что на самом деле роль педагогики для семьи «значительна», «огромна», и в то же время для общества это «острая проблема», поскольку данная деятельность не оценивается им по достоинству. Эксперты едины во мнении о том, что статус социальной педагогики «должен быть выше», ибо, к сожалению, «общество всё ещё мало интересуется детьми».

И вот что показательно. Выполняя столь значимую для общественного и семейного воспитания работу, сами эксперты признаются в том, что их нынешнее занятие – отнюдь не всегда желанный выбор. Больше половины из них (60%) признали, что помогают школе и «трудным» семьям лишь потому, что не нашли для себя более подходящего дела. Возможно, это некоторое преувеличение, однако не принять к сведению подобные заявления невозможно. Очевидно, что состояние российской системы образования и воспитания настолько неустойчиво, что такой важный социальный институт, как школьно-семейная педагогика, оказывается «нежеланным ребёнком», что ощущают на себе прежде всего сами социальные педагоги.

В этой ситуации хорошо уже то, что для трети опрошенных социальная педагогика – это сознательный выбор. Однако без проблем никто из них не обходится. К примеру, большую трудность составляет то, что семьи отказываются сотрудничать с чужими для них людьми, оказываются закрытыми для общества, и социальным педагогам сложно контактировать с ними.

Не меньшую важность имеет то обстоятельство, что число нуждающихся в социальной помощи семей и детей значительно превышает возможности педагогов. Профессиональные перегрузки снижают потенциал социальной помощи, препятствуют качественной работе специалистов.

Была названа и такая проблема, как потребность семей в материальной помощи. Удовлетворить эту потребность невозможно ни одному социальному институту – ни школе, ни социальной службе, ни обществу в целом. Решение этой задачи – проблема государственная, и, возможно, действия властей, вытекающие из обращения В.В. Путина к Федеральному собранию в той части, которая затрагивает институт семьи, в определённой степени снимут её остроту.

«Маска, я тебя знаю!»

Одной из задач исследования был анализ имиджа и морально-этических характеристик социальных педагогов, работающих с семьёй «здесь и сейчас». Респонденты назвали значимые характеристики личности социального педагога: гуманность, понимание, готовность помочь, умение сопереживать, чувство жалости, коммуникабельность, стремление не навредить ребенку, умение научить. Выступившие в качестве экспертов понимают, что дети стремятся именно к душевным людям, к тем, кто способен их понять и принять. В связи с этим особого уважения заслуживают те люди, которые эмоционально подходят к работе с детьми. Те же, кто мыслят в большей степени рационально, вряд ли способны помочь заблудившимся в жизненных лабиринтах детям. Детские проблемы может решить лишь тот, кто отдаётся им полностью, принимает их на себя, чувствует их.

Собственный профессиональный портрет опрошенные социальные педагоги характеризуют следующим образом. На первом месте находятся эмоциональная устойчивость и повышенная работоспособность. Положительные нравственные качества заняли второе место, поскольку лишь человек с положительными качествами способен благотворно повлиять на трудного подростка. Далее следуют такие качества, как «профессиональная компетентность», «правильный стиль поведения» и «умение вести за собой». И это тоже позиция: сначала чувство и душа, затем знания и авторитет.

Семья, которую мы «лечим»

Она явно нестандартная. В среднестатистической семье всё по большому счёту в порядке: между её членами – взрослыми и детьми – есть доверие, симпатия, любовь и преданность, взаимопомощь и взаимоподдержка.

Опрос показал, что в помощи социального педагога нуждаются прежде всего семьи, в которых нарушены детско-родительские отношения (38%), и семьи, ведущие асоциальный образ жизни (35%). Это главные показатели, свидетельствующие о неблагополучии в семье. Социальные педагоги пытаются оказать помощь детям именно из таких семей.

Были названы и другие категории семей, нуждающихся в первостепенной помощи: семьи с низким материальным достатком (7%), семьи с детьми, имеющими хронические заболевания (3%) и многодетные семьи (3%). Остальные же респонденты считают, что помощь педагога нужна всем семьям с проблемами (14%).

Но вот что интересно: подопечные социальных педагогов думают совершенно иначе. Многие семьи, которые нуждаются в руководстве извне, убеждены в том, что посторонняя помощь им не нужна. А потому бывает, что социальных педагогов не впускают в дом. Эксперты знают об этой трудности не понаслышке. 67% респондентов ответили, что готовы к тому, что их не примут в семье. Остальные 33% от числа опрошенных заняли противоположную позицию, ибо они убеждены в том, что вмешательство социальных служб в процесс функционирования неблагополучных семей должно быть естественным и признаваемым этими семьями.

С другой стороны, не меньшую трудность в работе социального педагога представляет превышение числа семей, которые нуждаются в ежедневной помощи, над естественными возможностями одного работника. Фактически социально-педагогическая работа рассчитана на всех проблемных детей, учащихся в школе, а их может быть 20, 30 и более. Как показал опрос, для нормальной работы социальному педагогу достаточно не более десяти семей. Так ответило подавляющее большинство экспертов (87%). И лишь 13% опрошенных сказали, что работа с 10-20 семьями не представляет для них трудности. Вариант ответа о работе с 21-30 семьями не поддержал никто. В реальности же, конечно, социальным педагогам приходится работать с большим числом семей, что не лучшим образом сказывается на результатах их деятельности.

Педагогические «лекарства» от социальных проблем

Как полагают специалисты в сфере социальной педагогики, социальный педагог, прежде всего, должен предоставлять педагогическую помощь (44 %). Однако его работа имеет сугубо социальный характер, а потому он может выступить и в роли психолога (38%), и организатора материальной помощи (12%), и юриста (3%), и консультанта в медико-социальной сфере (3%). Известно, что дети и их семьи зачастую нуждаются в любой помощи, но социальные педагоги по разным причинам не в силах предоставить её в полном объеме. Они ограничены в своих временных, материальных, эмоциональных возможностях, а потому в большинстве случаев сосредотачивают внимание на привычной для них психологической или педагогической помощи.

Как же оценивают свою работу сами эксперты? Удовлетворены ли они результатами взаимодействия с семьей? Положительно на этот вопрос ответили почти половина (47%) опрошенных. Противоположную позицию заняли ещё 40%. Таким образом, респонденты разделились почти на две равные части по оценке своего вклада в воспитание «трудных» семей и детей.

Понятно, что эта оценка обусловлена многими объективными и субъективными причинами, в которых должны разбираться заинтересованные социальные структуры – педагогические, образовательные, управленческие. Следовательно, далеко не всё зависит от воли и желания тех, кто «лечит» семью и взаимоотношения внутри неё. Кроме их собственной воли нужна ещё профессиональная солидарность соцпедагогов и воля правительства, государства для укрепления позиций специалистов по работе с семьёй в общественном сознании. Фактически же, введя специальность «социальный педагог», властные структуры не сделали следующего шага – не вдохнули в эту профессию жизнь (читай – финансирование, моральное стимулирование и т. п.).

Что же дальше?

Исследование показало, что профессия социального педагога еще не прижилась в нашем обществе. Высокопрофессиональных специалистов в этой области сложно отыскать. Даже те учреждения, которые должны иметь в своем штате профессиональных социальных педагогов (общеобразовательные школы, детские сады, больницы), чаще всего не имеют их. Те же, кто занимает должность этого специалиста, либо не совсем подготовлены к ней, либо трудятся, но не довольны результатами своей работы.

На простой вопрос – «Если бы представился удобный случай, поменяли бы вы работу?» утвердительно ответило больше половины экспертов (53%), отрицательно – чуть больше четверти (27%) респондентов, затруднились ответить – 13%. Были и такие ответы: «Нет, если бы достойно платили» (7%). Ситуация красноречивая!

Таким образом, социальные педагоги по диплому и по призванию составляют меньшинство в профессиональной группе педагогов, работающих с детьми, хотя их вклад в развитие личности ребёнка может быть в высшей степени значителен. Социальный педагог выполняет очень разноплановую работу, его рабочее время не нормировано, труд отличается творческим характером, большой физической и эмоциональной нагрузкой, а также высокой мерой социальной ответственности, которая оплачивается непропорционально низко производимым затратам.

Следовательно, главная и основная задача, стоящая перед российским обществом в сфере социального воспитания всё возрастающего числа «трудных» семей и детей, – повышение качества социально-педагогического обслуживания населения. Для этого нужно сделать, по крайней мере, две вещи: привлечь в эту сферу наиболее талантливых и способных людей и достойно вознаградить их за чрезмерно хлопотный и часто неблагодарный труд. Результаты подобной политики не замедлят сказаться: дети из «трудных» семей и сами семьи получат поддержку с той стороны, откуда не ждут – от общества, которое и спровоцировало их появление.

Библиографический список

  1. Конвенция о правах ребёнка и реальности детства в России // Материалы первоначального доклада РФ Комитету по правам ребёнка. – М., 1993.

  2. Павленок, П.Д. Основы социальной работы / П.Д. Павленок. – М. : ИНФРА-М, 1997. – С. 246.

УДК 316. 4/6

СОЦИАЛЬНОЕ ПРОГНОЗИРОВАНИЕ

ПОТРЕБИТЕЛЬСКОГО ПОВЕДЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ

В АДМИНИСТРАТИВНОМ РАЙОНЕ КРУПНОГО РОССИЙСКОГО ГОРОДА

В.С. Нифонтов

В статье представлены некоторые теоретические аспекты и практические результаты исследований потребительского поведения населения в административном районе крупного российского города. Целью исследований являлось создание комплексной модели социального прогнозирования потребительского поведения горожан – населения локальных городских территорий (они не всегда совпадают с внутригородскими административными границами), которые, собственно, и составляют современный крупный российский город. Такая модель рассматривается как одно из средств повышения эффективности социального управления как отдельными городскими территориями, так и городским социумом в целом.

Динамично происходящие социальные изменения в современной России привели к формированию класса потребителей как самой массовой группы в социальной структуре общества. Проведенные социологические исследования выявили высокую степень отчужденности различных групп массовых потребителей от основных интересов субъектов управления потребительскими рынками, низкую степень самоорганизации и активности групп потребителей в качестве акторов (участников) рыночного регулирования потребительских отношений и развития институтов потребления.

Наряду с политическими причинами необходимость дифференцированного социального прогнозирования особенностей потребительского поведения в условиях крупного города продиктована целями повышения эффективности местного самоуправления, что связано со следующими тенденциями.

Во-первых, крупный город остается важнейшим объектом социального прогнозирования и модернизации систем управления на федеральном и муниципальном уровнях. В образе крупного города в органическом единстве сочетаются производительные и потребительские способности и инициативы различных групп локального социума.

Во-вторых, в условиях формирования глобальной и локальной рыночных систем дифференциация форм потребительской деятельности наравне с разделением труда становится ощутимой составляющей социальной стратификации российского социума, что усиливает территориальные и региональные различия в уровне и качестве жизни людей.

В-третьих, представления о потребительском поведении, лежащем в основе образа жизни горожан, и перспективах его развития позволяют органам власти построить социально-дифференцированный прогноз и стратегический план управления городским социумом.

Таким образом, использование социальных прогнозов потребительского поведения населения крупного города в управленческой деятельности муниципальных органов власти представляется теоретически и практически значимым. Одним из основных вариантов решения этой задачи является внедрение в практику управления муниципальным образованием планов стратегического развития города и его крупных районов на основе теоретических и научно-практических принципов (технологий и программ) непрерывного социального прогнозирования.

Обращает на себя внимание сравнительно небольшое количество исследований, посвященных изучению специфики потребительского поведения горожан, и, следовательно, редкое использование представлений о нем для решения задач социального управления, в том числе на этапе прогнозирования.

Разрабатывая концепцию акторов потребительского поведения в условиях городской среды, мы рассматриваем население крупного города как систему социальных групп потребителей. В соответствии с этим подходом потребительское поведение населения определяется как система потребительских поведений социальных групп, составляющих это население.

Применение теории социального действия Т. Парсонса [1] и концепции структурации Э. Гидденса [2] к понятию потребительского поведения позволило определить потребительское поведение социальной группы населения как совокупность действий, направленных на удовлетворение потребностей ее членов через взаимодействие с другими социальными группами и субъектами (индивидами, общностями, организациями). Субъекты становятся акторами, совершая какое-то социальное действие, отмечает Т.И. Заславская [3].

На стыке экономики и социологии индивидуальное и групповое потребление часто рассматривается как использование полезных свойств того или иного блага, сопряженное с удовлетворением личных потребностей человека и расходованием (уничтожением) стоимости данного блага (В.В. Радаев) [4]. Потребности могут составлять иерархию по степени важности, называемой доминированием (пирамида А. Маслоу), или представлять некую общность (теория ERG К. Альдерфера).

Образ и стили жизни рассматриваются нами в качестве обобщающих характеристик потребительского поведения, которые зависят от социальных и демографических особенностей респондентов. В своей совокупности они выступают в качестве идеальной модели, в рамках которой человек (группа) приводит свои относительно постоянные интересы и ценности в соответствие с требованиями внешней среды.

Современный крупный город – социальная система (социальное пространство), возникшая и существующая вокруг рынка потребительских товаров. На потребительское поведение горожан влияют пространственная организация города, его зрительный образ, наличие у горожан первичного (горожане первого поколения) или вторичного (горожане второго и более поколений) урбанистического менталитета, степень аффиляции (приобщенности) новых поколений горожан и мигрантов к ценностям городского образа жизни. В связи с этим социология города и урбанистика акцентируют внимание на феномене приспособления к городскому образу жизни вчерашнего сельского жителя и превращению такового в личность, которая «несет город в себе» (Л.Б. Коган) [5].

Таким образом, потребительское поведение жителей крупного города, образ и стили жизни горожан определяются спецификой организации города как сложного социального объекта и социальной среды, особенностями его пространственной организации, историей и культурой формирования городского социума, географическими и климатическими условиями его жизнедеятельности. Осмысление явления локальности и определение стратегического образа крупного города является важной предпосылкой выбора эффективных моделей социального прогнозирования активизации деятельности основных акторов локального потребительского рынка в современном крупном российском городе.

Исходя из вышесказанного, обратимся к модели социального прогнозирования потребительского поведения населения крупного города. Социальное прогнозирование потребительского поведения населения определяется нами как разработка научно обоснованного утверждения относительно вероятных вариантов изменения потребительского поведения индивидов, социальных групп и организаций в период упреждения на основе моделирования состояния и динамики социальных изменений в поведении акторов потребительского рынка, учета социодемографических характеристик групп потребителей и специфики их ценностных ориентаций. Население рассматривается как совокупность микроакторов (Т.И. Заславская), а субъекты управления – чиновники-функционеры и предприниматели – как мезоакторы потребительского поведения. При разработке двухуровневой позиционно-управленческой модели прогнозирования поведения основных акторов локального потребительского рынка мы исходим из возможности линейных и бифуркационных взаимосвязей в исследуемом процессе или из признания правомерности положений о «прерывности – непрерывности» форм развития общества (Д. Белл).

В связи с этим в качестве основных технологических (частных) принципов прогнозирования в работе мы используем принципы действия «фонового фактора» (вмешательства государственных структур), дуальной оппозиции (производства параллельных прогнозов), рентабельности, реактивности, самоосуществления прогноза, локальности, надежности и валидности результатов прогнозирования. Двухуровневая модель вероятностно-нормативного характера предполагает производство формализованного демографического прогноза с периодом упреждения до 2032 года, осуществление массового социологического опроса потребителей, предпринимателей и функционеров по прожективной методике с привлечением данных экспертного опроса, учет результатов социально-экономического прогноза развития потребительского рынка г. Екатеринбурга из материалов стратегического плана развития города.

Позиционный прогноз строится на диагностике состояния социальных групп потребителей как совокупности микроакторов, для чего составляются динамические ряды показателей, необходимые для формирования прогнозных сценариев.

Составление альтернативных вариантов прогноза производится на основе определения ценностных доминант потребительского поведения в прогнозный период. Для этого вычленяется совокупность ценностей как относительно постоянных характеристик потребительского поведения (LOV). Далее среди ценностей определяется наиболее полярная пара – «темное» и «светлое» отношение к ним со стороны потребителей, как основополагающая для формирования других характеристик потребительского поведения. Данная процедура позволяет при составлении вариантов учесть возможное в прогнозный период изменение пары ценностей, определенных в момент исследования как полюса дуальной оппозиции, или метода локус-контроля.

Применяется нами и метод компонент (передвижки возрастов) для прогнозирования изменения демографических характеристик исследуемых социальных групп (ДИМД). Экономический прогноз потребительской активности акторов локального потребительского рынка проводится с использованием трех индексных величин – индекса потребительских настроений (ИПН), индекса текущего состояния (ИТС) и индекса экономических ожиданий (ИЭО).

Разработанный управленческий прогноз соответствует трактовке социального управления как субъект-субъектного отношения, в рамках которого обе стороны процесса управления выступают как активно действующие его субъекты. Он наиболее полно учитывает характер потребительского поведения как социального действия. Проверка надежности и валидности разработанной модели осуществляется методами статистики, ретроспективной инверсии и методом «оппонента».

Теоретическая модель социального прогнозирования потребительского поведения на локальном потребительском рынке была апробирована на примере Орджоникидзевского района г. Екатеринбурга. Выполненный нами позиционный прогноз потребительского поведения включал в себя анализ потребительского рынка Орджоникидзевского района, оценку степени его локальности, общую характеристику потребительского поведения населения, построение демографического прогноза (по модели Demproj). Сценарий предусматривал величину среднего числа детей (суммарного коэффициента рождаемости), равную 1,5, среднюю продолжительность жизни у мужчин 60 лет и у женщин – 72 года (закладывались наиболее оптимистические величины переменных рождаемости, смертности и миграции).

Изменение половозрастной структуры населения (потребителей) было охарактеризовано следующими закономерностями:

  1. численность населения старше 50 лет (76 тыс. чел. в 2002 г.) будет постепенно увеличиваться и, достигнув максимума (94 тыс. чел. к 2022 г.), станет стабильной;

  2. наблюдаемая в настоящее время тенденция к незначительному увеличению численности возрастной группы 30-39 лет сохранится до 2018-2020 гг. (до 45 тыс. чел.), после чего произойдет ее резкое уменьшение (до 20 тыс. чел. к 2032 г.);

  3. превышение численности населения 25-29 лет над возрастной группой 45-49 лет сохранится до 2016 г., после чего будет наблюдаться обратная картина; в результате наиболее благоприятные условия для субсидирования потребительской активности молодых семей со стороны старших семей в районе сложатся в 2022-2028 гг. (численность населения 45-49 лет в этот период составит 21 тыс. чел., 25-29 лет – 9 тыс. чел.).

Проведенный социологический прогноз выявил тенденцию к динамичной дифференциации типов потребителей по методу LOV и психографики. Наиболее распространенными оказались образы жизни «выживающие» (почти четверть респондентов) и «поддерживающие существование» (43% респондентов).

«Средний класс» потребителей (каждый пятый), чьи доходы позволяют удовлетворить основные потребности на высоком культурном уровне, малочислен и слабо структурирован. Нами была выделена особая группа потребителей по образу жизни, описание которой не было обнаружено в специальной литературе. Эта группа составила десятую часть всех респондентов, и ей было присвоено название «развивающиеся потребители». «Целостные» потребители составили 5%.

Для наиболее бедного населения характерен образ жизни со стратегией «выживающие». Среди потребителей этой группы две трети составляют женщины. Это преимущественно люди среднего и более старших возрастов. Три четверти «выживающих» интересуются изменениями, происходящими в жизни общества, но активными участниками таких изменений они себя не считают (61%). Они полагают, что в обществе нужно вести себя так, как другие (66%). Две трети «выживающих» недовольны своим положением в обществе и думают, что в будущем изменить свое положение не смогут.

Группа «поддерживающие свое существование» наиболее многочисленна. Как и среди «выживающих», среди «поддерживающих существование» преобладают женщины (61%). Они предпочитают совершать покупки в крупных специализированных магазинах (72%), отстаивают свои права потребителя в форме замены товара (36%) или его возврата (27%). Подавляющее большинство «поддерживающих свое существование» считает мероприятия по развитию рынка необходимыми, а четверть всех респондентов данной группы оценивает уровень своей информированности о ситуации на рынке как «ниже среднего». Анализ жилищных условий потребителей этой группы позволяет прогнозировать лишь весьма незначительное увеличение в прогнозный период доли их средств, направляемых на улучшение жилищных условий. В целом, имеются все признаки готовности группы «поддерживающих свое существование» перейти при увеличении доходов в «средний класс» и, соответственно, освоить его образы жизни.

Дифференциация потребителей по принципу «локус-контроля» на внешне и внутренне ориентированных не принесла столь существенных результатов, как дифференциация по стратегиям потребления и уровню фактического и ожидаемого дохода, что говорит о еще низком общем уровне развития рыночных потребительских отношений в России в целом и в крупном городе, в частности.

Существующая на потребительском рынке ситуация в значительно большей степени устраивает потребителей с относительно высокими доходами, нежели малообеспеченных. Если такая ситуация сохранится в дальнейшем, то значительная часть потребителей с низкими и очень низкими доходами (до двух третей общего массива потребителей) окажется исключенной из процесса активного приобретения товаров длительного пользования. Увеличение абсолютной и относительной численности потребителей в возрасте старше 50 лет, вероятно, в перспективе усилит позиции образа жизни «выживающие» как наиболее характерного для данной возрастной группы. В долгосрочной перспективе возможно распространение на старшие возраста образов жизни «поддерживающих существование» и «среднего класса».

Таким образом, потребительский рынок крупного города воспроизводит в качестве массового потребителя (актора) группы, имеющие стратегии «выживающих» и «поддерживающих свое существование», с низким уровнем активности и способности к самоорганизации. Группы с активным потребительским потенциалом и высокой степенью сопричастности к социальным изменениям и социальным действиям еще очень малочисленны («развивающиеся» и «целостные» потребители). Именно последние не только интересуются изменениями, происходящими в жизни общества, но и считают себя деятельными участниками этих изменений, занимают активную гражданскую позицию.

Управленческий прогноз потребительского поведения включает в себя прежде всего анализ возможного изменения потребительского поведения населения данного района на основе демографического и социологического прогнозов. Основным противоречием, определяющим в настоящее время особенности поведения потребителей данного локального рынка, является несоответствие уровня их доходов уровню культуры потребления. На основе этого противоречия были составлены пессимистичный и оптимистичный варианты прогноза. Первый предусматривает развитие в прогнозный период конфликта между основной массой потребителей и администрацией района по вопросу соотношения цены и качества товаров как инструмента управления потребительским рынком. Оптимистичный вариант предполагает увеличение потребительской активности жителей района на основе их высокой потребительской культуры.

В целом способность потребителей к самоорганизации низкая. Это позволяет сделать вывод о том, что в районе имеется потенциально благоприятная управленческая ситуация для развития рынка потребительских товаров через управление потребительским поведением. Треть потребителей района считает, что развитие рынка должно происходить не только через «развитие рыночных механизмов управления», но и через «усиление административно-государственного управления». При этом необходимость развития общественных организаций потребителей отмечают в своих ответах лишь 12% респондентов.

По мнению «среднего класса», органы центральной власти и потребители не оказывают существенного влияния на развитие потребительского рынка района. Уровень недоверия к деятельности администрации по развитию потребительского рынка у «среднего класса» выше, чем аналогичная оценка деятельности предпринимателей.

Отношение положительных (числитель показателя в табл. 1) и отрицательных (знаменатель) оценок роли основных акторов локального потребительского рынка свидетельствует о том, что в существующей социальной ситуации активное участие чиновников-функционеров в управлении локальным потребительским рынком может иметь неблагоприятные последствия, тогда как деятельность предпринимателей оценивается и потребителями, и чиновниками очень высоко. Каждый второй потребитель положительно оценил свою роль в развитии потребительского рынка и его организации.

Таблица 1

Соотношение положительных и отрицательных оценок роли акторов

в развитии потребительского рынка (% от числа ответивших)

Кого оценивают

Кто оценивает

Потребителей

Чиновников

Предпринимателей

Потребители

50/29

32/36

65/16

Чиновники

64/14

25/43

86/4

Предприниматели

65/35

49/30

87/13

Таким образом, организационный (управленческий) потенциал чиновников-функционеров в формировании локального потребительского рынка еще не раскрыт в полной мере. Поэтому целесообразно предпринять действия, направленные, с одной стороны, на развитие самосознания самих чиновников как управляющих субъектов, с другой – на увеличение авторитета администрации среди потребителей и предпринимателей. При этом следует учитывать, что в настоящее время потребители склонны солидаризироваться с предпринимателями по вопросам развития потребительского рынка.

Выполненный прогноз показал, что эффективной следует считать стратегию управленческих действий администрации района, основанную на развитии потребительской культуры в условиях низкого дохода основной массы населения района. Предотвращению потребительского экстремизма может способствовать более широкое привлечение потребителей к решению проблем развития потребительского рынка района.

Между местными администрациями, предпринимателями (и их формальными и неформальными объединениями), группами потребителей (и их организациями) отсутствует четкая субординация и взаимосвязь. Вместо этого существует стихийное стохастическое взаимодействие, приводящее к низкой степени управляемости локального потребительского рынка в нынешней ситуации. Особое значение для повышения эффективности управления приобретает производство вероятностных прогнозов, позволяющих оценить возможные варианты изменения.

Таким образом, разработанная модель социального прогнозирования социального действия основных акторов потребительского рынка позволяет повысить степень эффективности управления процессом формирования системы локальных рынков потребления товаров и услуг в крупном городе.

Библиографический список

  1. Парсонс, Т. О структуре социального действия / Т. Парсонс. – М. : Академический проект, 2002. – 880 с.

  2. Гидденс,  Э. Социология / Э. Гидденс. – М. : Эдиториал УРСС, 1999. – 704 с.

  3. Заславская, Т.И. О субъектно-деятельностном аспекте трансформационного процесса // Международный симпозиум «Кто и куда стремится вести Россию? Макро-, мезо- и микро-акторы трансформационного процесса» / Т.И. Заславская. – М.: МВШСЭН, 2001.

  4. Радаев, В.В. Социология потребления: основные подходы / В.В. Радаев // СОЦИС. – 2005. – № 1.

  5. Коган, Л.Б. Быть горожанами / Л.Б. Коган. – М. : Мысль, 1990. – 205 с.

ГОРОД КАК ОБЪЕКТ КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

И.А. Скрипачева

Стремительный рост городов и городского населения характеризует начало третьего тысячелетия. Если столетие назад, на пороге ХХ века, большинство жителей нашей планеты проживало в сельской местности, то в настоящее время в городах живёт более половины населения Земли. Тенденция урбанизации – это исторический процесс повышения роли городов в жизни общества, связанный с концентрацией и усилением несельскохозяйственных видов деятельности, распространением городского образа жизни. Существенной чертой урбанизации является сосредоточенность в городах значительного производственного, политического и социокультурного потенциала общества.

По мнению большинства современных исследователей, первые протогорода появились на рубеже IV-III тысячелетий до н. э. на Ближнем Востоке, древнейшем районе современной цивилизации, в Месопотамии.

Обнаружение древнейших городов во многом связано с другим феноменом культуры – памятниками письменности. Это дало возможность учёным высказать гипотезу о том, что город и письменность появились одновременно. Благодаря именно письменности сохранилась информация о жизни людей, а мы получили возможность изучать историю городских поселений.

Одно из важнейших свидетельств содержит такой важнейший памятник культуры, как Книга Бытия, в которой сказано: «И пошёл Каин от лица Господня; и поселился в земле Нод, на восток от Эдема. И познал Каин жену свою; и она зачала, и родила Еноха. И построил он город; и назвал город по имени сына своего: Енох» (Бытие, 4-16, 17) [1]. Эта краткая библейская фраза, являющаяся для нас точкой отсчёта при рассмотрении вопроса о происхождении города, важна не только с историографической, но и с ментальной позиции. Она живёт в памяти людей не как факт простого названия места, а как нечто уникальное, приравненное по наличию к имени человека, подчёркивая тем самым его стремление создать благодатную почву для будущих потомков. Это культурно-историческое явление можно рассматривать как уникальное, возникшее единожды в рамках определённого культурного ареала (например, родственных отношений), а возможности культурной динамики понимаются в данном случае, как эволюция города и живущих в нём людей.

Существует и другой город, по преданиям, никогда не существовавший на Земле, но пребывающий в небесном пространстве, – это небесный Иерусалим, город, увиденный и описанный Иоанном Богословом. «И пришёл ко мне один из семи ангелов… и вознёс меня в духе на великую и высокую гору, и показал мне великий город, Святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога» (Отк. 21). Он описывает сияющие стены, сложенные из драгоценных камней, с двенадцатью воротами и надписями, и сторожами-ангелами. Упоминает об улице города, которая, как «чистое золото», и о том, что в городе не видно храмов, поскольку в них нет нужды, ибо «Господь Бог Вседержатель – храм его и агнец» (Отк. 21-22). Также сказано о чистой реке, несущей воды жизни, нисходящей от престола Бога, и о том, что «среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, дерево жизни…» (Отк. 22 – 1, 2). Ангел, сошедший с небес, указал точные размеры города, измерив его золотой тростью: «Город расположен четвероугольником и длина его такая же, как и широта. И измерил он город тростью на двенадцать тысяч стадий; длина, и широта, и высота его равны» (Отк. 22: 16). Стадия – греческая мера длины, равная нынешним 192,024 м, которой иудеи стали пользоваться только в новозаветное время. Таким образом, Святый Иерусалим – это сверкающий гигантский куб со стороной 2304 км! (Кстати, земная атмосфера заканчивается на высоте 190 км). Предполагается, что точные параметры небесного города указаны Ангелом для «пущей убедительности, поскольку понимал, что ему предстоит убедить в существовании и фантастических размерах города недоверчивое человечество» [2].

В 1923 году российский учёный А.Г. Гурвич доказал, что в любом организме есть энергетический (полевой) или информационный «скелет», и что образование физического тела происходит именно по образу этого «скелета», или биополя, которое, таким образом, является своеобразным генеральным планом, или проектом, по которому осуществляется создание и развитие человека. И ещё доказано, что человек – открытый резонансный контур, что точка акупунктуры – это волновой диод, а весь мир пронизан виртуальными фотонами, не знающими никаких преград.

Что же представляет собой великолепное видение, иногда возникающее на берегах Волги в излучине Жигулёвских гор, когда перед изумлёнными людьми встаёт старинный град, обнесённый крепостной стеной, за которой золотятся купола церквей? Городские ворота закрыты, а по стене ходит стража в доспехах, вооружённая луками и копьями. Местные жители рассказывают туристам, что город (они уверены, что это легендарный Китеж) нередко появляется на этом месте, будто бы встаёт он со дна реки и через 10-15 минут снова опускается на дно.

Этот случай позволяет предположить, что между прошлым и настоящим существует некая материальная связь, скорее всего, в виде особых энергетических полей, а время не стирает события, хранит их в себе и передаёт из века в век по особым энергоинформационным каналам.

Сознание человека пока не вмещает в себя и не понимает язык энергий, не способно реагировать на энергетические импульсы, но очень скоро, надеемся, человек расширит границы досягаемого и научится выделять новые параметры оценки происходящего.

Независимо от нас происходящие процессы трансформации окружающей среды заставляют признать свой микрокосм – город.

Для земного города свойственно особое пространство и измерение, отличающее его от любой другой искусственной материи. Небесный город создан Богом и считается совершенством творения, а земные города есть осмысленные формы организации городской жизни.

Этимология слов «citta», «cite» и «ciubab» (происходящего от лат. «civitas») охватывает две основные концепции: материальное, археологическое, топографическое и градостроительное понятие «город» как место сбора людей и, по определению Итальянской Энциклопедии Треккани, «историческое и юридическое явление, обеспечивающее характерное, фундаментальное ядро жизни в обществе».

Греческое слово «полис» также говорит о двух его концепциях: как средневекового города в территориальном смысле, места строений и пустого пространства, и города в юридическом смысле как сообщества людей, организованных политически для достижения общих целей.

Те же концепции лежат во французском слове «cite», испанском «ciudad» и т. д.

В настоящее время в европейской транскрипции город всё больше и больше отождествляется с понятием «муниципалитет» (commune, municipio, Gemeinde, comune) как «автономная административная единица, объединяющая сообщество жителей с определёнными интересами», населённый центр «с организованным строительством, коммунальным обслуживанием и своей собственной администрацией» [3].

Однако города – это сложные образования. Они различны как по развитию, так и по величине. Постоянным изменениям подвержен облик города, которые он претерпевает в процессе развития в соответствии с новыми требованиями, идеалами и иным качеством жизни. Город оказывается «мерой развития и структуризацией человеческой жизни» [4].

К началу ХIХ в. в городах проживало около 3% населения Земли, а к началу 1900 г. – около 14%. В то же время, длительное доминирование традиционного жизненного уклада и очевидное обострение в городах проблем психологического, социального и экологического характера определяли в целом негативное отношение к городскому образу жизни. Такое отношение находило отражение в поэтических и прозаических произведениях, философских раздумьях мыслителей прошлого.

Разные исторические периоды, разнообразные социокультурные традиции обусловливали различие оценок в отношении городской действительности.

В Древней Греции и Древнем Риме город-государство для большинства мыслителей того времени выступал олицетворением гражданственности и цивилизованности. На древнем Ближнем Востоке город занимал ведущее положение как центр экономико-социальной, культурной и политической жизни.

Вплоть до ХVII-ХIХ вв. в массовом сознании город виделся неестественным образованием, вызывая недоверие и подозрение. Освальд Шпенглер в работе «Закат Европы» так выразил своё негативное отношение к развитию городов: «Вместо мира – город, одна точка, в которой сосредоточивается вся жизнь обширных стран… Вместо богатого формами, слившегося с землёй народа – новый кочевник, паразит, житель большого города, человек, абсолютно лишённый традиций, растворяющийся в бесформенной массе, человек фактов, без религии, интеллигентный, бесплотный, исполненный глубокого отвращения к крестьянству…» [5].

Предостережение городскому жителю и неизбежное влияние на него городской действительности высказывал индийский философ Р. Тагор. «Город, - размышляет он, - не единственное и вечное место обитания человека. Человеку не было сказано с рождения, что он может существовать только в окружении кирпичей, камня и городских стен. Город заглатывает нас и переваривает в своём каменном желудке. Тот, кто привык ко всему этому и кто бывает поглощён своими делами, не ощущает этого отсутствия природы. Такой человек теряет себя, обособившись от природы» [6].

Затрагивая тему «город» в русской литературе, Н.К. Рерих не отрицает возможности красоты и жизни вне природы, но считает, что городское окружение вряд ли может обеспечить горожанину полноценное существование: «Город, выросший из природы, угрожает теперь природе, город, созданный человеком, властвует над человеком» [7].

В настоящее время отношение к городу неоднозначно. Шум, огромные массы людей, транспорта, высотные здания, замкнутые пространства вызывают отрицательные эмоции, стремление быстрее сменить обстановку. Тем не менее положительное отношение к городу доминирует. В России доля городского населения к началу 90-х годов составила уже 74%, однако с середины 90-х гг. рост городского населения в нашей стране приостановился. Однако это еще не говорит о том, что «город» перестаёт занимать лидирующее положение в цивилизованном обществе, напротив, он приобретает новые очертания, предвкушая «время перемен».

В истории (с начала XIX в. и до 30-х годов ХХ столетия) предпринималось немало попыток определить отличие города от сельского поселения или просто посёлка. Смысл различий видели в характере деятельности, присущей разным населённым местам, а специфическую активность, присущую только городу, стали называть «основными функциями города». Социологи же отмечают, что город отличается от деревни концентрацией промышленности и развитыми информационными технологиями, интенсивным коммуникационным обменом.

В любой области социального и гуманитарного знания имеет место культурологический подход к определённым социально-нормативным функциям изучаемой городской сферы жизнедеятельности, процессам формирования специализированных «профессиональных культур» и специфического вида деятельности. Он заключается в изучении особенностей городского образа жизни, определении уровня потребностей населения, доступности образования, культуры, досуга и информации.

Наиболее близкой к культурологическому подходу является понимание феномена «город» в социологической науке. Одним из первых к анализу этого культурного явления обратился Макс Вебер. В монографии «Город» он определил ведущие функции города, выделяющие его из общей совокупности других населённых мест: защита, управление, обмен (торговля), ремесленное производство, промышленность (в противовес хозяйственному производству) и разделение труда, приводящее к повышению эффективности общественного производства.

В соответствии с этой точкой зрения, культуролог вынужден двигаться дальше, переходя от функций города к его сущностным характеристикам, при выделении которых он опирается на главный смысл городского способа жизнедеятельности людей, состоящий, по мнению автора, в том, что горожанин, искусственно изолируясь от природного ритма жизнедеятельности, способен успешно моделировать городской образ жизни, требующий применения его интеллектуального потенциала.

Определенный полюс задаёт особую шкалу ценностей индивидуальности – это чувство собственности, положительные эмоции, вызываемые владением каким-либо местом, территорией; ощущение безопасности, социальной, физической и психологической защищённости, возможность снизить негативные эмоции, обеспечение индивидуальности, неповторимости среды, служащей для экспозиции «себя» внешнему миру и одновременно для создания глубоко персонализированной среды, соответствующей вкусам и смыслам жителей города.

Процессы и явления, происходящие в России, могут быть более объяснимы и понятны, если попытаться связать их с развитием городов и городской культуры. В настоящее время эта тема, как и проблемы урбанизации, находится вне интересов общественности. Просчёты и провалы в этом ракурсе не только не осознаны, но и неизвестны обществу, так же как недостаточно изучены закономерности развития городов и городской культуры.

Во избежание возможных ошибок недостаточно выявить эти закономерности, важно довести результаты этих исследований до потребителя, сделав их всеобщим достоянием и необходимой компонентой развития города.

Культурологический подход позволяет определить степень готовности личности и различных социальных групп к целенаправленным изменениям способов деятельности, закономерностям взаимодействия, поведения; ценностных ориентаций новых образцов культурных решений социально значимых проблем города.

Библиографический список

  1. Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового Завета.

  1. Высоковский, А.Семь сюжетов о городе / А. Высоковский // Город как самоорганизующаяся система. – Обнинск. – 1999.

  2. Европейская Хартия городов // Городское управление. – Обнинск, 2001. – № 1.

  3. Быстрицкий, Ю. Городская цивилизация в России / Ю. Быстрицкий // Город как самоорганизующаяся система. – Обнинск, 1997.

  4. Шпенглер, О. Закат Европы / О. Шпенглер. – М., 1993. – С. 70-71.

  5. Тагор, Р. Сочинения / Р. Тагор. – М., 1957 – Т. 8. – С. 350-351.

  6. Рерих, Н. Избранное / Н. Рерих. – М., 1990. – С. 225.

  7. Анциферов, Н. Пути изучения города / Н. Анциферов. – Л., 1925. – С. 31.

ФИЛОЛОГИЯ

О ТРЕХ ТИПАХ ХУДОЖЕСТВЕННО-ОБРАЗНОЙ КОНКРЕТИЗАЦИИ

В ФОЛЬКЛОРНОМ ТЕКСТЕ

(к проблеме определения специфичности)

М.А. Венгранович

В статье затрагивается проблема определения специфики фольклорного типа художественно-образной конкретизации, являющейся своеобразным аналогом образной конкретизации в литературно-художественном тексте и имеющей общие черты с конкретизацией в устной речи. Автор рассматривает данную проблему в рамках функционального подхода, который предполагает изучение любого вида текста в диалектическом единстве двух сторон – текстовой и экстралингвистической. В соответствии с этим подходом автором выделяются три типа образной конкретизации в фольклорном тексте (сопоставительный, ступенчатый и линейный типы), детерминированные комплексом экстралингвистических факторов (фольклорным сознанием, особым художественным методом, гетерогенным характером фольклорной коммуникации), а также анализируются особые формы их текстовой реализации.

В создании лингвостилевой специфики фольклорного текста, наряду с другими стилевыми чертами1, участвует и художественно-образная речевая конкретизация – базовая стилевая черта художественной речи (в трактовке М.Н. Кожиной), которая, будучи детерминированной целым комплексом экстралингвистических факторов, приобретает специфический характер, отличающий ее от образной конкретизации в литературно-художественном тексте.

Среди факторов, обусловливающих характер образной конкретизации в фольклорном тексте, отмечаем, прежде всего, фольклорное сознание, характеризующееся доминированием коллективных представлений, установкой на познание личного через общее, специфику художественного метода, основанного на приоритете традиции и сохранении общих принципов типизирования реальности, а также особый характер фольклорной коммуникации, имеющей гетерогенную природу и признаки автокоммуникации. Влияние отмеченных факторов сказалось на специфике фольклорной образности (в частности, на целостности, семантической емкости и традиционности фольклорного образа, имеющего черты типического образа, обобщающего качества и свойства объектов действительности, с его неизменным постоянством на протяжении всего произведения, которое лишь варьируется деталями, не меняющими в целом его сущности) и, соответственно, текстовой реализации художественно-образной конкретизации, система средств которой в фольклорном тексте направлена на создание традиционных, эстетически выверенных, общезначимых фольклорных образов, оказывающих на адресата (слушателя) фольклорного текста не меньшее эстетическое воздействие, чем неповторимые, индивидуально-авторские образы в литературно-художественном тексте. Это достигается, прежде всего, особым характером образной конкретизации и действием ее специфических механизмов в фольклорном тексте, которые направлены на развитие, дополнение, семантическое и стилистическое усиление эстетически значимой сущности образа, выверенного согласно художественной традиции и коллективной эстетической норме. Традиционный фольклорный образ служит своего рода сигналом, отсылающим за пределы текста – к традиции. В этом и заключается его проективная функция, с помощью которой происходит снятие антиномии между внешней словесной «бедностью» образа и его большой суггестивной и аллюзивной силой, обусловленной полнотой жизненного «душевного» содержания [5].

В условиях гетерогенного характера фольклорной коммуникации, сочетающей признаки реальной (естественной, контактной) и отображенной (художественной) коммуникации, образная конкретизация в фольклорном тексте принимает особый характер, специфика которого базируется на сочетании черт, общих как с конкретизацией в устной речи, так и с образной речевой конкретизацией в художественной речи. С конкретизацией в устной речи фольклорную конкретизацию сближает наличие признаков апперцепционно-ситуативной конкретизации, основанной на общности фольклорной традиции и жизненного опыта (так называемой апперцепцирующей массы)2, существенная роль внелингвистических (паралингвистических) средств (ситуации речи, мелодии, жестов, мимики, кинесики и др.) и непрерывность, т. е. синхронность актов исполнения и восприятия текста, что в условиях фольклорной коммуникации приводит к усилению эффекта соприсутствия – параллельности и одновременности эмоциональных переживаний исполнителя и слушателя. С конкретизацией в художественном тексте фольклорную конкретизацию роднит целенаправленное осуществление с помощью целой системы специально созданных (отобранных в результате длительной художественной традиции) лингвостилистических средств, способствующих созданию эстетически значимого художественного образа, в результате чего фольклорный текст, так же, как и художественный текст, представляет собой высоко урегулированную художественную систему3.

Однако данные типы конкретизации имеют существенные различия. Образная конкретизация в фольклорном тексте активизирует воображение воспринимающего не за счет создания индивидуально-авторских неповторимых образов, а за счет реактуализации традиционных элементов, «возвращения» к вечным образцам, эффекта «узнавания» и совместного переживания, за счет того, что Ю.М.Лотман называет «совпадением кодов передающего и принимающего» [4, с. 14]. Экспрессивные качества специфической речевой системности фольклорного текста во многом базируются на глубинной семантике слов, традиционных фольклорных смыслах. Вектор такой образной конкретизации имеет противоположное направление: не от общего к частному (как в литературно-художественной речи), а от частного (внешней формы, зафиксировавшей наиболее типичное ощущение) к общему (глубинному смыслу), а сама образная конкретизация приобретает синкретичный характер, сочетающий признаки выразительной (направленной в глубь традиционных смыслов) и эмоционально-оценочной конкретизации.

Отмеченная специфика фольклорной конкретизации придает ей качественно новый характер, детерминирующий, в свою очередь, особые формы текстовой реализации, в соответствии с которыми мы выделяем три основных типа образной конкретизации (сопоставительный, ступенчатый и линейный типы). Основное отличие выделенных нами типов фольклорной конкретизации (наряду со свойственным каждому типу собственным набором способов и средств текстовой реализации) заключается в выработке специфического механизма построения (выражения) фольклорного образа.

  1. Наиболее архаичный тип образной конкретизации в фольклоре (сопоставительная конкретизация), генетически обусловленный наиболее ранней формой фольклорного сознания – мифологическим мышлением, которому были свойственны анимистические и тотемистические представления, основанные на утверждении соответствия между природным и человеческим мирами, базируется на особом механизме образопорождения – на ассоциативной связи представлений. Среди способов и средств данного типа конкретизации мы выделяем в качестве основных художественные персонификации, художественные трансформации, образный параллелизм (в двух основных разновидностях – положительном и отрицательном параллелизме), метафору и сравнение, которые формируют комплекс устойчивых художественных форм, основанных на художественном подобии, сообразности человеческого плана и природного, выявляющих типичные признаки выражаемого фольклорного образа, воспринимаемого в единстве с его образным коррелятом, с составляющей его символической или метафорической сущностью, и вместе с другими образными средствами участвующими в формировании специфического традиционного подтекста, формирующего особый условно-художественный тип изобразительности в фольклоре.

Поясним это на примере наиболее традиционного способа сопоставительной конкретизации – образного параллелизма:

Раскачалася грушица,

Перед яблонкой стоючи,

Порасплакалась Галечка

Перед тятенькой с маменькой

[7, № 224].

В данном примере образная конкретизация строится на основе сопоставления человеческих образов (девицы, отца с матерью) с образами природы (грушицей, яблоней), которое носит не случайный, а традиционно-символический характер, поскольку за каждым из этих символов в фольклорном сознании закреплен определенный, художественно-оценочный смысл, составляющий подтекст фольклорного текста. Так, грушица и яблоня в сочетании с предикатами раскачалася и стоючи в фольклорной традиции обозначают вместилища родственных душ, поддерживающих, охраняющих своего, принадлежащего роду; этот традиционный смысл, устанавливая ассоциативную связь между символом и символизируемым, обеспечивает двуплановость связи представлений в тексте и одновременно создает базу для особого механизма построения фольклорного образа. Символическая параллель служит своеобразной поэтической «расшифровкой» центрального образа и тем самым усиливает его эмоциональную выразительность, заставляя слушателя сопереживать герою или героине. Именно во взаимодействии контекстного и символического значений (представлений), на наш взгляд, и заключается особый художественный эффект в фольклорном тексте, в результате которого формируется специфический для фольклора тип образной конкретизации – от внешней формы в глубь традиционной семантики, способствующей обретению фольклорным образом стереоскопической (объемной) внутренней формы.

На основании сказанного образопорождающие свойства способов и средств образной конкретизации сопоставительного типа базируются на расширении семантического объема лексемы за счет приращения традиционной коннотации, а также на способности к передаче (так называемой образной объективации) духовного (абстрактных понятий, внутреннего мира человека) через предметы материального мира, результатом чего является конкретизированное выражение фольклорного образа и обретение им стереоскопической (объемной), выпуклой формы и дополнительных суггестивных свойств.

  1. Другим типом образной конкретизации, характерным для фольклорного текста, можно считать конкретизацию ступенчатого типа, генетически обусловленную спецификой развертывания фольклорного (по своей коммуникативной природе – устного) текста, в процессе исполнения (воспроизведения) которого между структурными звеньями текста устанавливаются внутритекстовые вертикальные связи синтаксического, логического, ассоциативного характера, конечной целью которых является актуализирование и синтезирование эстетического смысла и акцентирование на нем внимания слушающего. Соответственно, образная конкретизация ступенчатого типа опирается на такие приемы развертывания текста, при которых фольклорный образ строится путем укрупнения (выделения) через внутреннее сцепление ассоциативно и тематически связанных образов – от обширного к узкому, от общего к частному или от множественного к единичному. В соответствии с этим можно выделить два основных способа ступенчатой конкретизации в фольклорном тексте: 1) построение (выделение) образа на основе ступенчатого сужения образов и 2) выделение единичного образа из нескольких (многих):

1)Как во садичке, садичке,

Во зеленом виноградичке,

На ракитовом на кустике,

На малиновом на прутике

Не соловушко песенки поет, –

Холостой парень насвистывает,

На свисточке выговаривает…

[8, № 590].

В анализируемом примере образы ступенчатого нисходящего построения (садичек – виноградичек – кустик – прутик) принадлежат к одной категории пространственных понятий и образуют с конечными образами (соловушко – парень) единую по символической и эмоциональной направленности парадигму – любовно-свадебную, т. к. они являются отстоявшимися в фольклорном сознании символами любви и брака. Приведенная формула «сужения» фиксирует основное внимание воспринимающего на наиболее значимом типизированном образе холостого парня, обращающегося к молодым девушкам. Акцентированному выделению данного центрального образа способствует и прием отрицательного символического параллелизма (не соловушко – парень), в совокупности с формулой «сужения» являющийся приемом постепенного детализирования, необходимого для наибольшей конкретизации все того же конечного образа. При этом необходимо отметить, что внутреннему сцеплению образов сопутствует и внешняя стилистическая и синтаксическая упорядоченность: формула сужения (первые четыре строки) оформлена как синтаксический параллелизм, подкрепленный конечными рифмами (по схеме аавв) и морфологическим параллелизмом (уменьшительной формой самих названий образных объектов: садичек, виноградичек, кустик, прутик). Все эти средства образуют комплексную систему постепенной детализации, актуализации, укрупнения центрального образа (так называемой «ступенчатой конкретизации»), выявляя его неизменные, эстетически значимые для народно-поэтического сознания сущностные качества.

2)– Бежало-бежит тридцать три корабля,

Тридцать три корабля бежит без одного.

Один-то корабль лучше-краше всех;

В том корабле было написано,

На том на кораблю напечатано:

Нос-от написан по-змеиному,

А корма-то была по-звериному,

А бока сведены по-туриному,

А кодолы-канаты были шелковые,

Паруса-то были из семи шелков,

Мачты-то, коржины позолочены.

[6, №124].

Данный пример демонстрирует другой способ ступенчатой конкретизации выделение единичного образа из множества других, который осуществляется с помощью подробной художественной детализации, «прорисовывания» единичного, основного образа и простого упоминания в тексте противопоставленного ему «множества» образов. В этом случае выделенный, акцентированный образ укрупняется, становится более выпуклым, рельефным и неизбежно привлекает внимание слушателя.

Таким образом, образная конкретизация, осуществляя построение образа через способы ступенчатого нисхождения от более обширных к более узким образам, от множества образов – к единичному, способствует постепенному детализированию, конкретизации и выделению наиболее значимого в художественном отношении образа, являющегося средоточием типической, эстетически выверенной и закрепленной в традиции сущности. Своеобразным художественным итогом такой конкретизации является создание образа путем его актуализации и укрупнения, стилистического усиления и фиксация на нем внимания воспринимающего фольклорный текст слушателя.

  1. Отличительным признаком третьего типа конкретизации в фольклорном тексте – образной конкретизации линейного типа является иной механизм образопорождения, при котором в ходе линейно развертывающейся конкретизации фольклорный образ (целое) строится как единство последовательно нанизывающихся друг на друга деталей (образных уточнителей), усиливающих эстетически выверенную сущность типического фольклорного образа. Данный механизм обнаруживает как характерные черты, обусловленные устной природой фольклорного текста и спецификой его развертывания (наличием вертикальных связей в тексте, возвратов, повторов и т. д.), так и общие с аналогичным типом конкретизации в литературно-художественном тексте черты (использование «непосредственных» образных определителей). Сообразно с отмеченной спецификой линейной конкретизации средства и способы ее реализации в структуре фольклорного текста (различные виды эпитетов, гипербола, символическое описание, конкретизированное выражение абстрактных понятий и предметов (микрообразов) через детализированное описание, замедление темпа повествования (ретардация), в целом, реализуя общефольклорную тенденцию к образному уточнению, передаче абстрактного через конкретное, осязаемое, «оживляющее» внутреннюю сущность традиционного образа, направлены на детализацию, выделение наиболее значимого компонента образа, усиление его изобразительности, замедляя при этом общий темп повествования, задерживая внимание слушателя на каждом (мельчайшем) этапе действия персонажа (образа), обеспечивая непрерывность, конкретизированную точность в изображении, создавая особую форму выражения художественной информации – через большее, чем в кодифицированном языке, количество речевых единиц.

Проиллюстрируем это примером фольклорной ретардации (замедления темпа повествования):

Встречали князя Долгорукова

С тихого Дона, его, казаки,

Подхватили князя Долгорукова

Под белые руки его,

Повели же князя Долгорукова

Во станичную избу,

Посадили его, князя Долгорукова,

На большое место его, под окно,

Стали князя Долгорукова

Крепко спрашивать, его...

[2, с. 85].

В данном фрагменте замедление темпа повествования проявляется в виде поэтапного описания действия, создающего динамически развивающуюся на глазах слушателя картину, что можно считать аналогом эстетически обусловленной последовательности глаголов («дробности» изображения) в художественной речи, основная функция которых базируется на эстетическом потенциале глагола как средства создания «конкретности, пластичности, динамизма, а в целом – жизненности «изображения» писателем поэтической действительности» [3, c. 107].

Детальное «прорисовывание» особо значимых в художественном отношении мест фольклорного текста, «дробность» изображения, выделение эмоционально насыщенных ситуаций, конкретно-зримое воплощение психологически повышенных состояний и душевных переживаний персонажа создает иллюзию причастности к сюжетному действию, представляет образ цельным, зримым, выпуклым, что и является одним из средств активизации воображения слушающего и реализации образной конкретизации на эмоциональном уровне.

Выделенные нами типы образной конкретизации в фольклорном тексте, сформированные в результате длительной художественной традиции и имеющие устойчивый характер, сочетающие в себе черты выразительной, изобразительной и эмоционально-оценочной конкретизации, соответствуют определенным этапам в развитии фольклорной образности, в свою очередь, обусловленной развитием фольклорного сознания: от тождества природного и человеческого через сопоставление и выделение – к индивидуализации, которая в полной мере найдет реализацию в литературно-художественном тексте. В соответствии со спецификой фольклорной образности, базирующейся на рельефной, выпуклой подаче типического образа, усиливающейся образной детализацией, тщательным «прорисовыванием» и сосредоточением внимания на типичных, наиболее значимых, эстетически осмысленных фольклорным сознанием качеств образа, сам фольклорный образ приобретает стереоскопическую форму, обеспечивающую ему объемность, цельность. При этом цельность образа создается единством образных деталей, параллельно (через сопоставление микрообразов), ступенчато (через постепенное движение от широкого микрообраза – к узкому, от множественного – к единичному) или последовательно (через непосредственное определение или нагнетание микрообразов) характеризующих основной образ.

Резюмируем. Являясь по своей сути аналогом художественной конкретизации, которая целенаправленно, с помощью целой системы речевых средств переводит слово-понятие в слово-образ, активизирующий воображение воспринимающего, фольклорная конкретизация в целом существенно отличается от последней и, прежде всего, тем, что направлена на создание эстетически значимого типического фольклорного образа, являющегося компонентом особой эстетической (идеализированной, условно-художественной) действительности фольклорного текста. В связи с этим основной целью фольклорной конкретизации является актуализация, выделение, стилистическое усиление эстетически выверенной сущности традиционного образа (через сопоставление, выделение и детализацию). Отсюда ее двойственный характер, поскольку выражение существенного, типического признака традиционного образа осуществляется в конкретно-осязаемой условно-художественной форме, обладающей особым аллюзивным и суггестивным потенциалом.

Библиографический список и источники

  1. Венгранович, М.А. Экстралингвистическая обусловленность лингвостилевой специфики фольклорного текста / М.А. Венгранович. – Петрозаводск : изд-во ПетрГУ, 2004. – 197 с.

  2. Исторические песни XVIII в. – Л. : Наука, 1971. – 356 с.

  3. Кожина, М.Н. О речевой системности научного стиля сравнительно с некоторыми другими / М.Н. Кожина. – Пермь : изд-во Пермского ун-та, 1972. – 395 с.

  4. Лотман, Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история / Ю.М. Лотман. – М. : Языки русской культуры, 1999. – 464 с.

  5. Мальцев, Г.И. Традиционные формулы русской необрядовой лирики (К изучению эстетики устнопоэтического канона) / Г.И. Мальцев // Русский фольклор. ХХI. Поэтика русского фольклора. – Л. : Наука, 1981. – С. 13-38.

  6. Песни, собранные П.Н. Рыбниковым. Т. I-III. – Петрозаводск : Карелия. 1989.

  7. Русская обрядовая поэзия. Жили-были… – СПб. : Блиц, 1998. – 285 с.

  8. Собрание народных песен П.В. Киреевского. – Тула : Приокское книжное изд-во, 1986. – 462 с.

  9. Якубинский, Л.П. О диалогической речи / Л.П. Якубинский // Русская речь-I: сб.ст. – Петроград : Фонетич. ин-т практич. изучения языков, 1923. – С. 96-195.

РУССКАЯ УСАДЬБА В РАССКАЗЕ И. БУНИНА «В ПОЛЕ»

Т.И. Мартынова

В статье рассматривается важнейшая тема бунинского творчества – тема русской дворянской усадьбы, которая является для писателя олицетворением Родины, красоты, многовековой культуры, духовного идеала.

Творчество И. Бунина является достойным завершением поисков и откровений, которыми так насыщена русская классическая литература. И. Шмелев писал о Бунине: «Он вышел из русских недр, он кровно связан с родимой землей и родимым небом, с природой русской, с просторами, полями, далями, с русским солнцем и вольным ветром, с снегами и бездорожьем, с курными избами и барскими усадьбами, с сухими и звонкими проселками, с солнечными дождями, с бурями, с яблочными садами… – со всей красотой и богатством родной земли. Все это в нем, все это впитано им… и влито в творчество – чудеснейшим инструментом, точным и мерным словом, – родною речью. Это слово вяжет его с духовными недрами народа, с родной литературой» [1].

Именно русская дворянская усадьба ассоциируется у писателя с понятиями Родины, красоты, многовековой богатой культуры, духовного идеала. Поэтому такой горечью полны произведения художника, рассказывающие о гибели, уходе в прошлое не только дворянских гнезд и их обитателей, но целой эпохи в русской жизни и культуре.

Уже в рассказах Бунина 90-х гг. ХIХ столетия («Антоновские яблоки», «Танька», «В поле», «На хуторе») определилось то, что будет волновать писателя на протяжении всего творчества, чему будет придаваться универсально-философский смысл.

Тема умирания, угасания усадебного быта реализуется с помощью мотивов пустоты, холода, увядания. Героями ранних произведений являются старики, живущие прошлым в своих осиротевших усадьбах. Так, в рассказе «В поле» раскрывается непереносимое одиночество Якова Петровича Баскакова, владельца некогда процветающей деревеньки с удивительно поэтическим названием – Лучезаровка: «И кажется, что усадьба вымерла: никаких признаков человеческого жилья, кроме начатого омета возле сарая, ни одного следа на дворе, ни одного звука людской речи! Все забито снегом, все спит безжизненным сном под напевы степного ветра, среди зимних полей» [2, с. 247]. Герои рассказов, их усадьбы, окружающая природа составляют у Бунина единое целое. С грустным чувством утраты автор созерцает проявление такого загадочного и разрушительного явления, как Время. Трагическое движение сущего доносит символизация бытовых явлений. В финале рассказа мы видим, как ветер сваливает дымовую трубу – и это символизирует конец помещичьей усадьбы: «Вдруг с шумом летят кирпичи с крыши. Ветер повалил трубу… Это плохой знак: скоро, скоро, должно быть, и следа не останется от Лучезаровки» [2, с. 260]. Ту же роль исполняют экспрессивно окрашенные подробности интерьера: «стонущие» двери, «скрипучие» полы, «молчаливые» комнаты. Передается не только внутреннее состояние персонажа, но печальная атмосфера человеческого существования в целом.

Переменам, разрушению подвержен и весь прежний бытовой уклад, старые обычаи. В усадьбе Якова Петровича от прежней жизни ничего не осталось, комнатой помещика является бывшая девичья, где еще можно сохранить тепло. В остальном же доме – запустение: «Слишком неприятно дребезжат разбитые стекла в гостиной! Она пустая, мрачная…Смутно отсвечивают свинцовым блеском стекла. Если даже прильнешь к ним, то разве едва-едва различишь забитый, занесенный сугробами сад… А дальше мрак и метель, метель…» [2, с. 247]. Образы природы – море снегов, мертвая тишина, трескучие морозы – также выражают ощущение неуютности, опустошенности жизни: «Волки бродят по ночам около дома, приходят из лугов к самому балкону» [2, с. 247].

Общую грустную атмосферу повествования подчеркивает исполняемый персонажами старинный романс, звучащий с «печальной удалью». Противоречивые по значению оттенки сочетает в этой фразе автор. Именно оксюморон использует обычно писатель, когда хочет с особой психологической точностью передать сложные состояния: предельно сильное ощущение красоты и одновременно трагизм земного бытия.

Часто в бунинских рассказах за конкретным изображением усадьбы проступает обращение к миру в целом. Так, в произведениях часто повторяется мотив звездного неба, связанный с сопоставлением частного мира отдельной личности и мира непреходящего, вечного.

Внимание писателя сосредоточено на мироощущении героев, на истоках и сущности их внутренней жизни. Взгляды и чувства, рожденные текущей действительностью, раскрываются в момент устремленности к вечным вопросам бытия. Яков Петрович размышляет о прожитой жизни, и сквозь эти размышления проступает вопрос: что будет с ним и такими же, как он, разорившимися помещиками, что станет с их миром, что придет на смену старинному укладу жизни, вековым традициям: «Да, я много наделал ошибок в своей жизни. Мне не на кого пенять. А судить меня будет уж, видно, Бог… Вот я ни на кого никогда не имел злобы… Ну да все прошло, пролетело… Сколько было родных, знакомых, сколько друзей-приятелей – и все это в могиле» [2, с. 257].

Многочисленные авторские упоминания в рассказе об изношенных одеждах, разрушенных постройках, об изветшавших предметах быта являются не только симптомами материального, но и духовного обнищания. Причины оскудения дворянства писатель видит преимущественно в извечных противоречиях русской души, русского характера, о которых будет позднее идти речь в повести «Деревня»: беспричинной тоске, неспособности к нормальной будничной жизни, мечтательности, страхе перед реальностью. Яков Петрович выдвигает утопические планы спасения Лучезаровки, едва ли искренне веря в их осуществимость: «Именно, надо правду сказать, золотое дно. Если бы немножко мне перевернуться! Сейчас все двадцать восемь десятин – картофелем, банк – долой, и опять я кум королю!» [2, с. 258].

Тема упадка усадебно-бытовой жизни разворачивается в нескольких постоянных мотивах: разрушения, забвения, старости, сна. Так, мотив сна связан не с обретением покоя, а с погружением в мертвенное состояние запустения: «…все спит безжизненным сном под напевы степного ветра среди зимних полей» [2, с. 247]. Старикам сквозь сон чудится что-то «зловещее, жуткое». А подчас сон для персонажей становится второй реальностью, более яркой, чем тусклая затухающая жизнь. Яков Петрович и Ковалев с наслаждением рассказывают друг другу свои фантастические сновидения: «Оба врут, они видели эти сны, даже не раз видели, но совсем не в ту ночь. И слишком часто рассказывают их друг другу, так что давно друг другу не верят. И все-таки рассказывают. И, наговорившись, в том же благодушном настроении, тушат свечу, укладываются… и засыпают сном праведника» [2, с. 260].

Однако изображая угасание дворянских гнезд, писатель в то же время возвышает и поэтизирует уходящую в прошлое жизнь. Усадьба осознается автором как «менталитетно значимый образ жизни многих поколений русского дворянства, уходящий в прошлое на глазах современников» [3, с. 25].

Усадьба представляет собой отдельный мир, который живет по своим законам, и в то же время этот мир – часть целого. Разрушение связей в этом пространстве, утрата целостности бытия знаменует собой изменение самого человека, его души.

Естественный быт, совместная работа с мужиками, отсутствие непроходимой пропасти между этими сословиями, близость к природе изображает писатель в существовании дворян. «Нигде в иной стране жизнь дворян и мужиков так тесно, близко не связана, как у нас. Душа у тех и у других, я считаю, одинаково русская. Выявить вот эти черты деревенской мужицкой жизни, как доминирующие в картине русского поместного сословия, я и ставлю задачей в своих произведениях», - отмечал он [4, с. 192]. Характерно, что единственный, самый верный друг помещика Якова Петровича – его бывший денщик Ковалев.

Рефреном звучит в ранних произведениях Бунина глубокая ностальгия по уходящей великой усадебной культуре. В рассказах начала ХХ в. факт прошлого становится исходным, проясняющим мысль о каком-то явлении бытия. Усадьба предстает как сосредоточие того единственно важного, неотделимого от натуры русского человека, без которого жизнь в настоящем не представляется полной. Яков Петрович пытался пожить в городе, куда перебралась его семья, «да удрал скоро. Тут скука смертная, а там еще хуже… До смерти не расстанусь… Я все-таки тут сам себе голова» [2, с. 261].

Многообразные художественные детали создают эффект «зримой материальности» уходящего мира. Узнаваемая в своей конкретности и типичности русская усадьба воспринимается героями как образ утраченного рая, где врачуется душа, где все близко и дорого. Вызывает умиление убранство кабинета Якова Петровича, где все «просто, незатейливо, по-старинному»: желтенькие обои на стенах; выцветшие фотографии; оклеенный «Сыном Отечества» потолок; старинная мебель, служившая не одному поколению обитателей дома; охотничьи атрибуты (без этого развлечения трудно представить помещичий быт); потемневшие образа в углу. «И все это родное, давно-давно знакомое!» [2, с. 256].

Произведения писателя 900-х годов в целом создают незабываемую картину той русской жизни, в которой было нечто неповторимое, позже навсегда утраченное: чувство слитности с природным миром, со всем живым на земле, ощущение радости земного бытия. Поэтому главным в бунинских произведениях оказывается постижение философско-нравственного смысла образа усадьбы.

Библиографический список

  1. Шмелев, И.С. Слово на чествовании И. Бунина / И.С. Шмелев // Уроки литературы. – 2001. – № 3. – С. 2.

  2. Бунин, И.С. Собр. соч.: в 4-х т. / И.С. Бунин. – М., 1988. – Т. 1. – С. 247. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием страниц.

  3. Ершова, Л.В. Усадебная проза И.А. Бунина / Л.В. Ершова // Филологические науки. – М., 2001. – № 4. – С. 23.

  4. Бунин, И.А. Собр. соч.: в 9 т. / И.А. Бунин. – М., 1967. – Т. 9. – С. 537.

УДК 82

ВАЖНЕЙШИЕ СМЫСЛОВЫЕ ОППОЗИЦИИ

В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ РОМАНОВ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

В.А. Михнюкевич

Автор статьи, опираясь на общепризнанную аксиому бинарности художественного мира Достоевского, исследует две смысловые оппозиции, являющиеся константами романов «великого пятикнижия: «юродство – лжеюродство» и «Петербургская легенда» – мотив Богородицы – Матери-сырой земли». Анализ двух пар оппозиций демонстрирует художественную системность романного мира Достоевского, его онтологическую глубину и высокую степень искусства великого русского писателя.

Бинарность как существенное свойство художественного мышления романиста Достоевского давно замечена исследователями [1]. Она вполне естественна для художника, создавшего свою диалогичную полифоническую модель мира. Наша задача – сосредоточить внимание на двух смысловых оппозициях, во многом определяющих генеральную художественную семантику романов писателя и ведущих свои истоки от русского фольклора.

Постоянна в романном мире писателя оппозиция «юродство – лжеюродство». Усилия о. Ферапонта по закреплению в сознании окружающих представления о себе как человеке, особо отмеченном Богом, как видно, не пропали даром: многие «видели в нем несомненно юродивого. Но юродство-то и пленяло <...> держал он себя прямо юродивым» [2]. Рассказчик здесь же говорит об опасности такого юродства, потому что под внешней формой почитаемого народом типа религиозного поведения у о. Ферапонта не было того животворного содержания, какое было у благословляющего жизнь Зосимы: это юродство без святости. Поведение Ферапонта – это поведение ложного юродивого, так же как и поведение Федора Павловича, который о себе с откровенным цинизмом говорит: «Я шут коренной, с рождения, всё равно, ваше преподобие, что юродивый...» [14, с. 39]. Вообще тема юродивого, начинаясь с «Преступления и наказания» (образ Лизаветы, отчасти Сони) – вплоть до «Братьев Карамазовах» проходит через все романы. В структуре образов князя Мышкина, Хромоножки, Макара Долгорукого присутствуют явственные отсылы к национальным традициям юродства, прямо или косвенно отразившимся в фольклоре. Известно, что почитание юродивых в народе имело многовековую традицию. Оно отразило существенную черту народной веры и закрепилось в народных преданиях и легендах о парадоксальном поведении юродивых и мудром смысле его [3]. О Лизавете Смердящей говорится: «В самом деле, ее как будто все даже любили, даже мальчишки ее не дразнили и не обижали, а мальчишки у нас, особенно в школе, народ задорный» [14, с. 90]. Сказано как будто вскользь, но, зная концепцию ребенка Достоевского, можно с уверенностью сказать, что это не просто штрих в очерке нравов Скотопригоньевска. С точки зрения народно-христианской морали, таким образом, Федор Павлович совершил святотатство, надругавшись над юродивой Лизаветой. Вот почему наказание за этот грех неотвратимо. Этот мотив, в совокупности с безудержной ревностью Мити, фактическим сговором Ивана со Смердяковым – идеолога с исполнителем, и создает тревожную атмосферу ожидания катастрофы.

Воспринимается окружающими как юродивый Алеша. Об этом прямо говорит рассказчик, направляя в самом начале романа читательское восприятие персонажа: «Характерная тоже, и даже очень, черта его была в том, что он никогда не заботился, на чьи средства живет <...> Но эту странную черту в характере Алексея, кажется, нельзя было осудить очень строго, потому что всякий чуть-чуть лишь узнавший его тотчас, при возникшем на этот счет вопросе, становился уверен, что Алексей непременно из таких юношей вроде как бы юродивых...» [14, с. 20]. По поводу детской дразнилки (тоже жанр фольклора), которую использует Илюша Снегирев, ругая брата обидчика своего отца, – «Монах в гарнитуровых штанах!» [14, с. 163] совершенно справедливо сказано в комментариях к академическому изданию романа: «Насмешка детей над Алешей – одна из деталей, соединяющих жизнеописание этого героя с житиями святых, прежде всего – юродивых» [15, с. 548]. Молчаливый поцелуй Алеши в финале диспута с Иваном в трактире «Столичный город» дублирует аналогичный жест Христа в поэме о Великом инквизиторе и соотносится с типовой деталью парадоксального поведения юродивого, о котором А.М. Панченко пишет: «Целям укора может служить и молчание. В агиографии юродивые часто молчат перед гонителями, как молчал Иисус перед Иродом и перед Пилатом» [4]. Правда, в поцелуях Христа и Алеши у Достоевского выражается и укор и сострадание трагическим заблуждениям Великого инквизитора и Ивана.

Ракитин верно оценивает как юродство поведение старца Зосимы во время диспута-скандала в его келье: «У юродивых и всё так: на кабак крестится, а в храм камнями мечет. Так и твой старец: праведника палкой вон, а убийце в ноги поклон» [14, с. 73]. Ракитин достаточно начитан, чтобы знать модель поведения юродивого. По существу, Ракитин кратко пересказывает легенду «Ангел» из сборника народных легенд А.Н. Афанасьева. Там ангел, нанявшийся в батраки к попу, так объясняет своему хозяину смысл своих поступков: «Не на церковь бросал я каменья, не на кабак богу молился! Шел я мимо церкви и увидел, что нечистая сила за грехи наши так и кружится над храмом божьим, так и лепится на крест; вот я и стал шибать в нее каменьями. А мимо кабака идучи, увидел я много народу, – пьют, гуляют, о смертном часе не думают; и помолился тут я богу, чтоб не допускал православных до пьянства и смертной погибели» [5]. «Эта легенда – фольклорный аналог типичного жития юродивого», - отмечает А.М. Панченко [6]. О том, что Достоевский отчетливо понимал культурно-религиозный смысл поведения юродивого, свидетельствует, в частности, его запись в подготовительных материалах к «Дневнику писателя» за 1877 г. о знаменитом псковском юродивом XVI в.: «Салос Никола. Ну-тка, свободные люди, сделайте-ка это, как вы этот образ себе представляете» [26, с. 208]. Ракитин же, человек, отстраненный от стихии народной духовности, своим позитивистским умом не понимает парадоксальной логики поведения Зосимы, который прозревает судьбы двух братьев.

Образ Семена Яковлевича в «Бесах» тоже содержит в себе типовые черты юродивого: презрение к плоти, глассолалия (косноязычие, «словеса мутны») и пр. И сатирический оттенок образа не противоречит тем серьезным религиозно-нравственным ориентирам, которые Достоевский находил в национальных традициях юродства. Ведь образ Семена Яковлевича принадлежит к памфлетной ипостаси жанровой природы «Бесов».

Прежде чем перейти к другой важнейшей образно-смысловой оппозиции, которая формируется на материале фольклора и русской литературной традиции, приведем суждение Ю.И. Селезнева, с которым мы полностью солидарны: «Нужно сказать, что вообще весь библейско-евангелический пласт, т. е. один из определяющих своеобразие лица достоевского мира как Целого, нужно рассматривать не столько сам по себе, сколько в его преломлении опять-таки через народное сознание, формировавшееся в течение нескольких столетий именно как христианское, о чем забывать не следует. Скажем, центральные «метафорические» образы бога и дьявола и их борьбы на всех уровнях художественного мироустройства романов Достоевского («pro и contra») – не просто религиозная символика, но привычные понятия народного сознания, вкладывавшего в них целый комплекс взаимосвязанных представлений о добре и зле, правде и кривде, красоте и безобразии и т. д.» [7]. Сквозная, проходящая через все романы оппозиция, – это оппозиция «Петербургской легенды» и комплекса представлений и верований, восходящих к образу и понятию Матери-сырой земли.

«Петербургская легенда» связана с народными (главным образом, раскольничьими) представлениями о Петербурге как городе Антихриста, городе-призраке [8]. В сознании Достоевского эта легенда присутствует с начала 60-х годов и служит подкреплением его историософской идеи о такой трагической черте русской жизни, как национальная разорванность. Еще до «Преступления и наказания» в самом первом номере журнала «Время» (1861, № 1) в фельетоне «Петербургские сновидения в стихах и прозе» Достоевский писал о своих впечатлениях и ощущениях почти мистического свойства в зимнем Петербурге: «...Казалось <...> что весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолоченными палатами, в этот сумеречный час походит на фантастическую волшебную грезу, на сон, который в свою очередь сейчас исчезнет и искурится паром к темно-синему небу. Какая-то странная мысль зашевелилась во мне. Я вздрогнул, и сердце мое как будто облилось в это мгновение горячим ключом крови, вдруг вскипевшей от прилива могущественного, но доселе незнакомого мне ощущения. Я как будто что-то понял в эту минуту, до сих пор только шевелившееся во мне, но еще не осмысленное; как будто прозрел во что-то новое, совершенно в новый мир, мне незнакомый и известный только по каким-то темным слухам, по каким-то таинственным знакам...» ([19, с. 69] курсив мой. – В.М.). Потом это впечатление писателя отзовется в ощущениях Раскольникова, стоящего на Николаевском мосту: «Необъяснимым холодом веяло на него всегда от этой великолепной панорамы; духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина... Дивился он каждый раз своему угрюмому и загадочному впечатлению и откладывал разгадку его, не доверяя себе, в будущее» [6, с. 90]. Образ Петербурга-видения настойчиво занимал писателя. В фельетоне «Маленькие картинки» («Дневник писателя» за 1873 г. в «Гражданине») Достоевский пишет о летнем Петербурге: «...адский туман <...> И вот вдруг внезапно раздаются из тумана быстрые, частые, сильно приближающиеся твердые звуки, страшные и зловещие в эту минуту, очень похожие на то, как если бы шесть или семь человек сечками рубили в чане капусту <...> Один миг, отчаянный окрик кучера, и – всё мелькнуло и пролетело из тумана в туман, и топот, и рубка, и крики – всё исчезло опять, как видение. Подлинно петербургское видение!» [21, с. 105-106]. Образ «самого умышленного города» на свете, без сомнения, питался у Достоевского народной апокалиптикой.

«Петербургская легенда» в «Подростке» внешне лишена признаков фольклорного происхождения, как, впрочем, и в «Преступлении и наказании». Она дана в форме игры воображения Аркадия, его «фантазии»: «Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но навязчивая греза: «А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизский город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?» [13, с. 113]. Можно сравнить с записью в подготовительных материалах к июньскому выпуску «Дневника писателя» за 1876 г.: «Я часто спрашиваю себя: как без переворота можно согласиться бросить такие дворцы. Уцелеют немцы, множество домов без поддержки, без штукатурки, дырья в окнах – а посреди – памятник Петра» [23, с. 199]. Связь с фольклором осуществляется в данном случае, как и в первом из пяти романов, сложным путем – в форме едва улавливаемой реминисценции. Но внутренняя связь этого мотива с «цитатной» фольклорной стихией «Подростка» присутствует. Это не композиционная, не стилевая, а архитектоническая связь на уровне ведущих проблем романа. Конечно, здесь чувствуются и славянофильские аллюзии, но главное, думается, в другом. Здесь работает поэтика символа: будет ли на месте Петербурга «прежнее финское болото» или обновленный город – это зависит от теперешних «подростков», которые, как герой романа, в ответственный момент своего духовного и гражданского становления опасно колеблются между тягой к «благообразию» и соблазном «безобразия». Второй член генеральной в романном мире Достоевского оппозиции – это образ и понятие Матери-сырой земли. Но несет он в себе утверждающее, положительное авторское начало. Впервые этот мотив начинает звучать в «Объявлении о подписке на журнал «Время» на 1862 год». Он используется здесь в жанровых рамках этнографической картины для иллюстрации основной программной идеи «Времени» – возвращения к родной почве: «Случается, что переселенцы, когда идут за тысячи верст, со старого места на новое, плачут, целуют землю, на которой родились их отцы и деды; им кажется неблагодарностью покинуть старую почву – старую мать их, за то, что иссякли и иссохли сосцы ее, их кормившие. Они берут с собой в дорогу по горсти старой земли, как святыню, чтоб завещать эту святыню своим правнукам, в вечное, благоговейное воспоминание. Но проходит время – и правнуки уже дивятся тому, что их деды так почитали эту простую горсть простой земли» [19, с. 148]. Здесь пока не просматривается того глубокого религиозно-онтологического смысла, который Мать-сыра земля имела в лоне народного сознания. Освоение этого смысла, видимо, проходило у Достоевского постепенно. Об этом свидетельствует тот художественно-семантический контекст, в котором предстает названный мотив в романах.

В подготовительных материалах ко второй редакции «Преступления и наказания» появляется фраза поговорочного типа: «Всё в Питере есть, отца-матери только нет» [7, с. 144]. Замечено, что фраза заимствована писателем из своей «Сибирской тетради» [7, с. 378]. В печатной редакции эти слова говорит младший из красильщиков, которые занимаются ремонтом бывшей квартиры Алены Ивановны. В ответ на рассказ старшего о своих амурных приключениях Миколка восклицает: «И чего-чего в эфтом Питере нет! - с увлечением крикнул младший, - окромя отца-матери, всё есть!» [6, с. 133]. Важно, что Раскольников слышит эти слова. И хотя не сказано о его реакции на них (он занят другим), эти слова участвуют в «сцеплении мыслей» романа. Они соотносятся с процессом «наказания» героя, о котором в третьей черновой редакции автор сделал пометку: «...отпадение от матери» [7, с. 151]. Это «отпадение» не только от родной матери – Пульхерии Александровны, но и от Матери-сырой земли, образ которой используется автором как синоним «почвы» и который тоже имеет фольклорные корни [9]. Н.Ф. Сумцов в своей известной книге помещает специальную главку «Обрядовое прикосновение к земле» [10]. О попытке покаяния Раскольникова перед землей, которую так превратно поняли окружающие, справедливо пишет Т.Б. Лебедева: «...можно предположить, что имеющий столь глубокие корни народный культ Земли, так же как и обряд исповеди ей, были не только хорошо знакомы Достоевскому, но и получили новую жизнь в его произведениях» [11]. Интересно, заметим в скобках, что выражение, которое в художественном контексте романа приобретает столь глубокий смысл, видимо, настолько прочно запомнилось Достоевскому, что он, несколько перефразируя, использует его в письме к семипалатинскому знакомому П.А. Давыдову из Твери от 14 октября 1859 г. с обещанием найти тому место в столице: «...в Петербурге можно всё сыскать, решительно всё» [28, с. 355].

В «Идиоте» Мышкин высказывает важнейшую идею о святости родной земли, которая лежала с древности (не случайна ссылка на купца-старообрядца) в центре религиозно-этического мировоззрения народа: «Кто почвы под собой не имеет, тот и бога не имеет». Это не мое выражение. Это выражение одного купца из старообрядцев, с которым я встретился, когда ездил. Он, правда, не так выразился, он сказал: «Кто от родной земли отказался, тот и от бога своего отказался» [8, с. 452-453]. Идея эта, впервые воплотившаяся в сюжетно-образной структуре «Преступления и наказания», пройдет через все большие романы Достоевского, отразив кровную связь русского писателя с национальными корнями в их фольклорном выражении.

В «Бесах» рассматриваемый мотив обнаруживает более основательную глубину и детализированность. В нем объединяются две народные святыни: Богородица и Мать-земля. Мотив Богородицы – Матери-сырой земли берет начало от закрепившихся в легендах и духовных стихах древних двоеверных представлений народа [12], дольше всего продержавшихся в верованиях стригольников. [13]. Историк церкви С.И. Смирнов в своем труде о культе Богородицы – Матери-сырой земли приводит множество примеров его отражения в самых разных жанрах фольклора [14], среди которых духовный стих «Плач земли» из собрания П.В. Киреевского [15] и другой, удивительно поэтичный духовный стих, сообщенный автору священником из Владимирской губернии А.Н. Соболевым:

Возоплю я к тебе, матушка сыра земля,

Сыра земля, моя кормилушка, поилица,

Возоплю грешная, окаянная, паскудная, неразумная:

Что топтали тея походчивы мои ноженьки,

Что бросали тея резвы руценьки,

Что глазели на тея мои зенки,

Что плевали на тея скорлупоньки.

Прости, мать питомая, меня грешную, неурядливу,

Ради Спас Христа, честной матери,

Пресвятой да Богородицы,

Да Ильи Пророка мудрого.

Еще раз, моя питомая,

Прикоснусь к тее головушкой,

Испрошу у тея благословеньица,

Благословеньица со прощеньицем:

Что рвала я твою грудушку

Сохой острою, расплывчатой,

Что не катом тея я укатывала,

Не урядливым гребнем чесывала, –

Рвала грудушку боронушкой тяжелою

Со железным зубьем да ржавыем.

Прости, матушка питомая,

Прости грешную, кормилушка,

Ради Спас Христа, честной матери

Всё святые Богородицы,

Да Овласия заступника,

Да Ильи Пророка мудрого,

Да Егорья Победоносчика [16].

Обрядность исповеди земле держалась настолько прочно, что ее фиксировали даже в начале XX века. В автобиографической повести И.С. Шмелева «Лето господне» старый купеческий приказчик Горкин говорит хозяйскому сыну, мальчику Ване: «Прабабушка Устинья одну молитовку мне доверила, а отец Виктор серчает... нет, говорит, такой! Есть, по старой книге. Как с цветочками встанем на коленки, ты и пошопчи в травку: «и тебе, мати-сыра земля, согрешил, мол, душою и телом». Она те и услышит, и спокаешься во грехах. Все ей грешим» [17].

Названный фольклорно-мифологический мотив у Достоевского давно привлекает внимание исследователей [18]. Д.С. Мережковский оценивал связанную с землей символику в романах «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» как «одну из самых глубоких интуиций Достоевского» [19]. Однако первым, кто обратил внимание на этот мотив в романах Достоевского («Преступлении и наказании» и «Бесах»), был С.И. Смирнов, хотя он и не усматривал связи между этим мотивом у писателя с фольклорными истоками, полагая, что «у Достоевского здесь просто символ» [20]. Он прав в том, что мы имеем дело с поэтикой символа, но это результат ассимиляции художественной системой писателя народно-поэтического материала.

В «Бесах» мотив Богородицы – Матери-сырой земли концентрирует положительные почвенные идеалы автора и парадоксально для современного обыденного сознания, но вовсе не для народной традиции, особо почитавшей юродивых и блаженных, прикрепляется к Хромоножке. Характерно, что научила Лебядкину поклоняться земле сосланная за ересь монахиня: «А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: «Богородица что есть, как мнишь?» – «Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого». – «Так, говорит, богородица – великая мать-сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная – радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество». Запало мне тогда это слово. Стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю целовать, сама целую и плачу. И вот я тебе скажу, Шатушка, ничего-то нет в этих слезах дурного; и хотя бы и горя у тебя никакого не было, все равно слезы твои от одной радости побегут» [10, с. 116]. Г.П. Федотов писал: «Известно то исключительное место, которое занимает почитание Богородицы в жизни православного народа. Но еще Достоевский в «Бесах» провозгласил родство религии Богоматери с религией «матери-земли», как земля, то есть природа, неизменно именуется в народной поэзии:

«Богородица – мать земля сырая» [21].

В романе мотив Богородицы – Матери-сырой земли присутствует в эпизоде оскорбления иконы Богородицы Федькой и Лямшиным [10, с. 252-253], он слышится в жалобах матери-вдовы на своих детей-обидчиков у Семена Яковлевича [10, с. 258], ясно выражен в призывах Шатова к Ставрогину: «Целуйте землю, облейте слезами, просите прощения!» [10, с. 202]. Несомненно, что все эти, на первый взгляд, разнородные эпизоды образуют некое смысловое единство, идущее от единства всеобъемлющего материнского начала жизни, составляющего ядро религиозно-нравственных представлений народа: «В кругу небесных сил – Богородица, в кругу природного мира – земля, в родовой социальной жизни – мать являются, на разных ступенях космической и божественной иерархии, носителями одного материнского начала. Их близость не означает еще их тождественности. Певец не доходит до отождествления Богородицы с матерью-землей и с кровной матерью человека. Но он недвусмысленно указывает на их сродство:

Первая мать – Пресвятая Богородица,

Вторая мать – сыра земля,

Третья мать – кая скорбь приняла...» [22].

Главное в образе Хромоножки, на котором лежит отблеск и русских юродивых, и Соломонии, одержимой бесами [23], – это персонификация глубинной народной идеи о животворности связи с Матерью-сырой землей, столь трагично утраченной Ставрогиным. Естественно стремление исследователя интерпретировать роман в духе, близком к текущей современности. Это и делает Л.И. Сараскина, когда, подводя итоги своему анализу образа Лебядкиной, пишет: «Народ, вовлеченный в бесовские действа, духовно болен и более других нуждается в исцелении, потому что не всегда знает о своей болезни. Вот самая откровенная и мужественная правда, сказанная Достоевским о современной ему России, доказывающая, сколь трезво оценивал писатель внутренние возможности и отдельного человека, и совокупности людей, как далек был от идеализации этих возможностей» [24]. Такая публицистического духа едва прикрытая экстраполяция образа на российское будущее, без учета всех нюансов художественной природы этого образа, выглядит натянутой (ведь речь идет не о Достоевском-публицисте!) и научно неубедительной – при всей экспрессии высказывания.

В «Бесах» няня Лизы Тушиной совсем не случайно носит имя Алены Фроловны [10, с. 90], няни самого будущего писателя, от которой он получил свои первые фольклорные впечатления и нравственную личность которой он очень ценил. Лиза Тушина – одна из жертв нравственно-поведенческого релятивизма Ставрогина, о которой тем более скорбит автор, что в Лизе явственно обозначено стремление к идеалу нормальной, здоровой человеческой жизни, освященной «почвенной» правдой. В подготовительных материалах к «Бесам» Князь-Ставрогин говорит про нее: «Не люблю это существо: слишком жизни полная» [11, с. 207]. Такова Лиза во многих своих порывах, в том числе и в эпизоде с оскверненной иконой Богородицы, когда она в отличие от глумливо-равнодушного отношения к поруганной святыне аристократическо-нигилистической компании падает перед ней на колени и жертвует на ее украшение свои бриллиантовые серьги. Курьезные стихи Лебядкина «На случай, если б она сломала ногу» в метатексте романа тоже сближают Лизу с хромой Марией Лебядкиной. Всё это располагается в контексте лейтмотивной идеи Богородицы – Матери-сырой земли, которой Достоевский контрапунктически скрепляет художественное целое своего романа, как придают устойчивость зданию мощные несущие конструкции, не различаемые за его фасадом.

В «Братьях Карамазовых» в чине исповеди, практикуемом Зосимой, просматривается обычай коллективной исповеди земле у стригольников: «Старец разрешал, мирил, наставлял, налагал покаяние, благословлял и отпускал. Вот против этих-то братских «исповедей» и восставали противники старчества, говоря, что это профанация исповеди как таинства, почти кощунство, хотя тут было совсем иное» [14, с. 145]. Что же это за таинственное «иное», не разъясненное рассказчиком? Это всё те же древние религиозно-мифологические представления о тождественности Богородицы и Матери-сырой земли, которые отложились во многих духовных стихах. Отсюда и «удвоенное» присутствие Богородицы в келье старца: «…в углу много икон – одна из них богородицы, огромного размера и писанная, вероятно, еще задолго до раскола <…> католический крест из слоновой кости с обнимающею его Mater dolorosa…» [14, с. 37].

Апелляция к этим религиозным народным ценностям постоянно присутствует в поучениях старца и даже в скупой пластике его образа. Вот, к примеру, фрагмент «Из бесед и поучений старца Зосимы»: «Люби повергаться на землю и лобызать ее. Землю целуй и неустанно, ненасытимо люби, всех люби, всё люби, ищи восторга и исступления сего. Омочи землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои. Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар божий, великий, да и не многим дается, а избранным» [14, с. 292]. А вот сцена смерти Зосимы, где описанные ощущения умирающего и характерный жест рук выражают отмеченную выше и во многом «отфольклорную» символику богоизбранности (Зосима умирает, пораженный в сердце), а поза отражает последнюю верность Зосимы народно-религиозным традициям: «Даже за пять минут до кончины, как с удивлением передавали потом, нельзя было еще ничего предвидеть. Он вдруг почувствовал как бы сильнейшую боль в груди, побледнел и крепко прижал руки к сердцу. Все тогда встали с мест своих и устремились к нему; но он хоть и страдающий, но всё еще с улыбкой взирая на них, тихо опустился с кресел на пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц к земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь (как он сам учил), тихо и радостно отдал душу богу» [14, с. 294].

Мотив благодатности соприкосновения с землей пронизывает весь последний роман Достоевского, организуя образно-символическое воплощение положительного идеала автора. Экстаз Алеши в конце главы «Кана Галилейская», целующего и, по завету старца, обливающего слезами землю, дает ему новые силы. В своей речи прокурор, хотя и не без некоторой иронии, в общем верно комментирует тот процесс обновления, который происходит в Алеше и который, в метатексте романа, представляется спасительным для молодого поколения России: «...о, это еще юноша, благочестивый и смиренный, в противоположность мрачному растлевающему мировоззрению его брата, ищущий прилепиться, так сказать, к «народным началам», или к тому, что у нас называют этим мудреным словечком в иных теоретических углах мыслящей интеллигенции нашей <...> В нем, кажется мне, как бы бессознательно, и так рано, выразилось то робкое отчаяние, с которым столь многие теперь в нашем бедном обществе, убоясь цинизма и разврата его и ошибочно приписывая всё зло европейскому просвещению, бросаются, как говорят они, к «родной почве», так сказать, в материнские объятия родной земли, как дети, испуганные призраками, и у иссохшей груди расслабленной матери жаждут хотя бы только спокойно заснуть и даже всю жизнь проспать, лишь бы не видеть их пугающих ужасов» [15, с. 127].

Исследователи не раз обращали внимание на идейно-композиционную значимость главы IV «Кана Галилейская» книги седьмой. Сам автор в письме Н.А. Любимову 16 сентября 1879 г. подчеркивал это: «Последняя глава (которую вышлю), «Кана Галилейская» самая существенная во всей книге, а может быть, и в романе» [301, с. 126]. Очень верно пишет о художественной рифмовке этой главы с главой VI «Сам еду!» следующей, восьмой, книги В.В. Борисова: «Эта этико-космогоническая ситуация (образная реализация кантовского априорного «морального закона»: «звездное небо надо мной и нравственный закон во мне». – В.М.) в последнем романе Достоевского отчетливо проявляется, по крайней мере, два раза: в сцене ночного экстаза Алеши Карамазова и ночной езды Дмитрия на тройке в Мокрое. Под чистым небом, полным сияющих крупных звезд, герои обретают общечеловеческий закон «правды народной» как объективное требование человеческой нравственности, которое, будучи переведенным во внутреннее сознание личности, становится требованием «внутренней совести», «нравственным законом» в ней» [25]. Кроме того, Алеша приобретает новые силы от соприкосновения с землей, выступающей здесь в функции фольклорно-мифологической Матери-сырой земли, которая становится причиной физического преображения героя в сказке или былине, выступает высшим судьей людской греховности в духовных стихах: «Алеша стоял, смотрел и вдруг как подкошенный повергся на землю.

Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков <...> Но с каждым мгновением он чувствовал ясно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его – и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом...» [14, с. 328]. Отфольклорный образ земли приобретает в этом эпизоде художественный смысл едва ли не центрального в романе символа благодатности для «русского мальчика» приобщения к стихии народной почвы, которая, единственная, может дать силы для подвигов жертвенного служения людям, к чему чувствует себя готовым Алексей Карамазов.

Разумеется, этот важнейший эпизод «Братьев Карамазовых», от которого должны были протянуться нити к сюжетным ситуациям неосуществленных частей романа, может обнаруживать и другие смысловые обертоны. Об одном из них пишет, например, В.А. Котельников: «В последнем эпизоде «Каны Галилейской»... «русский инок» Алеша с необычайной силой и остротой переживает совершающуюся в нем встречу и соединение вечного, небесного света и земли, преходящего и любимого творения божьего... В этом сложном, глубоком, восторженном состоянии души героя особенно выпукло проступает заветная мысль Достоевского, проходящая сквозь всю тему иночества в романе. Мысль та, что через иноческий подвиг деятельной «всецелой и всемирной любви» восстанавливается онтологическое единство космического и земного, вечного и временного, единство бога и человека. Мысль, дающая роману в конечном счете оптимистическое звучание. Вне этой мировоззренческой основы были бы невозможны открывающиеся в книге обнадеживающие моральные перспективы» [26]. В черновых набросках к роману эти перспективы Достоевский кратко сформулировал так: «Честность поколения. Герой из нового поколения» [15, с. 200].

Совершенно исключительное значение имеет в образе Алеши и его будущем праведничестве в миру то обстоятельство, что он с детства заповедан матерью под покровительство Богородице. Сам этот акт пронизан многими реминисценциями из народного православия, в свою очередь отразившегося в фольклоре: «...он запомнил один вечер, летний, тихий, отворенное окно, косые лучи заходящего солнца (косые-то лучи и запомнились всего более), в комнате в углу образ, пред ним зажженную лампадку, а пред образом на коленях рыдающую как в истерике, со взвизгиваниями и вскрикиваниями, мать свою, схватившую его в обе руки, обнявшую его крепко до боли и молящую за него богородицу, протягивающую его из объятий своих обеими руками к образу как бы под покров богородице...» [14, с. 18]. Излюбленная Достоевским пейзажная деталь («косые лучи заходящего солнца») часто выступает в семантическом ореоле, символизирующем минувшее или грядущее братство человечества – «золотой век»; Алеша и призван приближать его. Характерно, что Богородица в народном православии обозначалась тем же символом: «Совершенно особое место в христианском пантеоне отводилось сибирскими крестьянами богородице. В заговорах она именуется «владычица», «Госпожа», «мати вечерняя заря»...» [27]. Таким образом, Алеша отдается «под покров богородице», освящаемый не только материнским благословением-обетом, но и незримым присутствием самой Богородицы, обозначенной традиционным фольклорным символом, который внешне предстает как световая деталь интерьера.

В романе подчеркнуто, что Алеша наследует от своей матери то, с чем трагически потерял связь Иван: близость к духовной стихии народа-богоносца. И в этом смысл странной забывчивости Федора Павловича, запамятовавшего, что мать Алеши – это и мать Ивана. И недуг ее связывается рассказчиком с мистическим восприятием его в народе: «Впоследствии с несчастною, с самого детства запуганною молодою женщиной произошло вроде какой-то нервной женской болезни, встречаемой чаще всего в простонародье у деревенских баб, именуемых за эту болезнь кликушами. От этой болезни со страшными истерическими припадками, больная временами даже теряла рассудок» [14, с. 13]. Среди женских характеров этот внесюжетный персонаж – мать Алеши – стоит в одном ряду с Соней Мармеладовой, Хромоножкой из «Бесов», «мамой» из «Подростка», которые являются персонифицированными выражениями народной веры и народной морали. В снижающе-кощунственном тоне говорит об этом потерявший меру Федор Павлович сыновьям, когда рассказывает им о матери, что «молилась уж она тогда очень, особенно богородичные праздники наблюдала и меня тогда от себя в кабинет гнала» [14, с. 126]. Характерна и истерическая реакция Алеши на рассказ отца о том, как он хотел плюнуть в образ, особо почитаемый матерью: «Это как она, точь-в-точь как она, как тогда его мать!» [14, с. 127]. И опять лейтмотивом возникает образ Богородицы, который расчувствовавшийся Федор Павлович отдает Алеше: «Образок-то, божией-то матери, вот про который я давеча рассказал, возьми уж себе, унеси с собой» [14, с. 130].

Другие герои романа, жаждущие обновления, мыслят путь к нему в рамках приобщения к фольклорно-мифологической стихии Матери-сырой земли. Грушенька говорит Мите об их общем будущем: «А мы пойдем с тобою лучше землю пахать. Я землю вот этими руками скрести хочу» [14, с. 399]. А Митя, оценивая возможности предложенного Иваном плана побега в Америку вместе с Грушенькой, говорит так: «...ну американка ли она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери родной земле затоскует...» [15, с. 186].

Еще в «Исповеди горячего сердца» Дмитрий, цитируя балладу Шиллера «Элевзинский праздник» в переводе В.А. Жуковского, останавливается в недоумении перед декларированным там путем к обновлению: через приобщение к Матери-земле, образ которой, как мы убедились, имеет в художественном мире Достоевского не только руссоистско-шиллеровские истоки, но и фольклорно-мифологические, и символизирует национально-народную почву:

Чтоб из низости душою

Мог подняться человек,

С древней матерью-землею

Он вступи в союз навек.

Но только вот в чем дело: как я вступлю в союз с землею навек? Я не целую землю, не взрезаю ей грудь; что же мне мужиком сделаться аль пастушком?» [14, с. 99]. В последних словах Митя невольно профанирует высокий смысл предлагаемого шиллеровской балладой пути обновления человека, но сам Достоевский, заставляя своего героя обильно ее цитировать, не мог не увидеть среди ее стихов тех, что удивительно близко соотносятся с евангельской притчей о зерне, избранной в качестве эпиграфа к роману. Богиня Церера учит людей земледелию:

Тут богиня исторгает И берет она живое

Тяжкий дротик у стрелка; Из венца главы зерно,

Острием его пронзает И в пронзенное земное

Грудь земли ее рука; Лоно брошено оно [28].

Таким образом, тяжкий путь приобщения Дмитрия к народно-почвенной истине («Все за всех виноваты»), который привел его к внутренней готовности превратиться в «зерно», жертву, обозначен во многом фольклорно-мифологическими вехами.

Анализ двух пар смысловых оппозиций в романном мире Достоевского, на наш взгляд, наглядно демонстрирует художественную системность этого мира, его онтологическую глубину и высокую степень искусства великого русского писателя.

Библиографический список и источники

  1. См.: Бахтин, М.М. Проблемы поэтики Достоевского (любое издание), гл. 3 «Идея у Достоевского» / М.М. Бахтин; Топоров, В.Н. Поэтика Достоевского и архаичные схемы мифологического мышления («Преступление и наказание») / В.Н. Топоров // Проблемы поэтики и истории литературы. – Саранск, 1973. – С. 91-108; Борисова, В.В. Мифологический аспект картины мира в романе Достоевского «Братья Карамазовы» / В.В. Борисова // Индивидуальность писателя и литературно-общественный процесс. – Воронеж, 1979. – С. 80-91; Алексеев, А.А. Эстетическая многоплановость творчества Ф.М. Достоевского / А.А. Алексеев // Творчество Ф.М. Достоевского: Искусство синтеза. – Екатеринбург, 1991. – С. 204-223; Алексеев, А.А. Амбивалентность красоты / А.А. Алексеев // Достоевский: Эстетика и поэтика: словарь-справочник. – Челябинск, 1997. – С. 70-71; Свительский, В.А. Художественный мир / В.А. Свительский. – С. 237-239. И др.

  2. Достоевский, Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т.– Л., 1976. – Т. 14. – С. 151 (В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте с указанием в квадратных скобках тома и страниц. Курсив, где это специально не оговаривается, принадлежит автору).

  3. См. подробно об этом в разделе, написанном А.М. Панченко, в кн.: Лихачев, Д.С. Смех в Древней Руси / Д.С. Лихачев, А.М. Панченко, Н.В. Понырко. – Л., 1984. – С. 72-153.

  4. Там же. – С. 121.

  5. Народные русские легенды А.Н. Афанасьева. – Новосибирск, 1990. – С. 138.

  6. Лихачев, Д.С., Панченко, А.М., Понырко, Н.В. Указ. соч. – С. 107.

  7. Селезнев, Ю. В мире Достоевского / Ю. Селезнев. – М., 1980. – С. 338.

  8. Подробнее об этом см.: Назиров, Р.Г. Петербургская легенда и литературная традиция / Р.Г. Назиров // Традиции и новаторство.– Уфа, 1975. – Вып. 3. – С. 122-135.

  9. См. об этом: Смирнов, С.И. Исповедь земле / С.И. Смирнов // Древнерусский духовник. Исследования по истории церковного быта; чтения в императорском обществе истории и древностей российских. – М., 1913; Истомина, Т.В. Роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» в его связях с древнерусской литературой: дис. …канд. филол. наук / Т.В. Истомина. – Л., 1976. – Гл. II; Борисова, В.В. Фольклорно-мифологическая основа категории земли у Ф.М. Достоевского / В.В. Борисова // Фольклор народов РСФСР.– Уфа, 1979. – Вып. 6; Игета, С. Образ Матери-Земли и Богородицы в произведениях Достоевского / С. Игета // IX международный съезд славистов: резюме докладов и сообщений. – М., 1983; Смирнов, В.А. Культ Федоровской Божьей Матери в связи с культом Матери-сырой земли / Смирнов, В.А. // Литература и фольклорная традиция. – Иваново, 1992. – С. 28-38.

  10. Сумцов, Н.Ф. Культурные переживания / Н.Ф. Сумцов. – Киев, 1890. – С. 281-282.

  11. Лебедева, Т.Б. Образ Раскольникова в свете житийных ассоциаций / Т.Б. Лебедева // Проблемы реализма.– Вологда, 1976. – Вып. 3. – С. 94-95.

  12. Подробнее об этом см. : Рыбаков, Б.А. Язычество Древней Руси / Б.А. Рыбаков. – М. 1987. – С. 455-782.

  13. См. об этом : Щапов, А.П. Умственные направления русского раскола / А.П. Щапов: соч. Т. I. – СПб., 1906. – С. 613; Смирнов, С.И. Указ. соч. – Кн. 2.

  14. Смирнов, С.И. Указ. соч. – С. 269-270.

  15. Русские народные песни, собранные Петром Киреевским. Русские народные стихи. – М., 1848. – Ч. 1. – С. 70.

  16. Смирнов, С.И. Указ. соч. – С. 281-282.

  17. Шмелев, И.С. Лето господне / И.С. Шмелев. – М., 1988. – С. 82.

  18. Комарович, В.Л. Ненаписанная поэма Достоевского / В.Л. Комарович // Достоевский. Статьи и материалы. – Пг., 1922; см. также ссылку 9.

  19. Мережковский, Д.С. Л. Толстой и Достоевский. Т.2. Религия Л. Толстого и Достоевского / Д.С. Мережковский. – СПб., 1902. – С. 243-244, 275-276.

  20. Смирнов, С.И. Указ. соч. – С. 266.

  21. Федотов, Г.П. Мать-земля. К религиозной космологии русского народа / Федотов, Г.П. // Тяжба о России: статьи 1933-1936. – Париж, 1982. – С. 220.

  22. Федотов, Г. Стихи духовные (Русская народная вера по духовным стихам) / Г. Федотов. – М., 1991. – С. 78.

  23. См. об этом : Лотман, Л.М. Романы Достоевского и русская легенда / Л.М. Лотман // Реализм русской литературы 60-х годов XIX века. – Л., 1974. – С. 285-315 (то же в журнале «Рус. лит.». – 1972. – № 2. – С. 129-141).

  24. Сараскина, Л.И. «Бесы»: роман-предупреждение / Л.И. Сараскина. – М., 1990. – С. 157.

  25. Борисова, В.В. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» в его связях с народно-поэтическим мышлением: дис. …канд. филол. наук / В.В. Борисова. – Воронеж, 1980. – С. 168.

  26. Котельников, В.А. Оптина пустынь и русская литература. Статья вторая / В.А. Котельников // Рус. лит. – 1989. – № 3. – С. 30.

  27. Островская, Л.В. Христианство в понимании русских крестьян пореформенной Сибири (народный вариант православия) / Л.В. Островская // Общественный быт и культура русского населения Сибири (XVIII – начало XX в.). – Новосибирск, 1983. – С. 137.

  28. Жуковский, В.А. Соч. – М., 1954. – С. 188.

КРИЗИС И КАТАРСИС

КАК ОРГАНИЗУЮЩИЕ НАЧАЛА ЧЕХОВСКОГО МЕТАСЮЖЕТА

С.В. Сызранов

Статья посвящена исследованию формообразующего потенциала концепта кризиса в сфере чеховского сюжетосложения. Опираясь на анализ кризисного состояния культуры, предпринятый философами и художниками первой половины ХХ века, а также привлекая в качестве универсальной метапоэтической модели реконструированный А.Ф. Лосевым трагический миф, как наиболее адекватное истолкование учения Аристотеля о катарсисе, автор приходит к выводу о теснейшей взаимосвязи кризиса и катарсиса как феноменов эстетического порядка, что позволяет далее интерпретировать эти феномены как организующие начала чеховской художественности и, в частности, чеховского метасюжета.

В качестве историософской и культурологической проблемы феномен кризиса начинает осмысляться в начале ХХ века, хотя предпосылки для такого осмысления сложились еще в предшествующем столетии (работы С. Кьеркегора, Ф. Ницше, выступления западников и славянофилов, художественный опыт русской литературы).

Возводя истоки кризиса современной культуры к кризису ренессансного гуманизма, русские мыслители и художники первой половины ХХ века (А. Белый, Вяч. Иванов, Н. Бердяев, С. Франк, И. Ильин и др.) подчеркивали обостренную чуткость русских писателей к проблематике кризиса: «Трагедия творчества и кризис культуры достигли последнего заострения у великих русских писателей: у Гоголя, у Достоевского, у Толстого. Эта трагедия и этот кризис ведомы всякой подлинной русской душе и не позволяют нам жить радостной и культурной жизнью <…>» [4, c. 301].

Одним из первых природу кризисных процессов в культуре и их значение для искусства осознал и выразил поэт-символист Андрей Белый: «Мы переживаем кризис. Никогда ещё основные противоречия человеческого сознания не сталкивались в душе с такой остротой <…>» [2, c. 210]. «Предпосылка всякого художника-символиста есть переживаемое сознание, что человечество стоит на роковом рубеже, что раздвоенность между жизнью и словом, сознательным и бессознательным доведена до конца; выход из раздвоения: или смерть, или внутреннее примирение противоречий в новых формах жизни» [3, c. 258].

Исчерпывающе полное раскрытие сущности понятия кризис, исходя из самой этимологии этого слова, дал философ Иван Ильин: «Слово кризис (здесь и далее курсив – И. Ильина) есть первоначально слово греческое. Оно происходит от «крино», что значит «сужу». Кризис обозначает такое состояние человека, его души и тела, или дел и событий, в котором выступают скрытые силы и склонности; они развиваются, развертываются, осуществляют себя, достигают своего максимального напряжения и проявления, своей высоты и полноты и тем самым обнаруживают свою настоящую природу: они как бы произносят сами над собою суд и переживают поворотный пункт; это их перелом, перевал; час, в который решается их жизненная судьба; это время их буйного расцвета, за которым начнется – или их преодоление и крушение, или же умирание того человека или того человеческого дела, которое было настигнуто кризисом» [14, с. 333-334].

Как показывает анализ кризисного состояния культуры, предпринятый русскими мыслителями первой половины ХХ в., всякий кризис представляет собой состояние принципиально двуаспектное, двунаправленное: оно актуализирует равную вероятность двух исходов – либо окончательной катастрофы и гибели (человека, общества, мира), либо очищения, обновления, воскресения. Манифестацией второго аспекта и оказывается феномен катарсиса. Указание на связь феноменов кризиса и катарсиса можно найти в работах многих исследователей (П. Сорокин, И. Ильин, Н. Бердяев, Г. Флоровский, Й. Хейзинга). Однако в этих работах речь идет преимущественно о катарсисе целостно духовном или же религиозном, как, например, в книге Ивана Ильина: «там, где необходимость катарсиса забывается и остается в пренебрежении, – религиозное очищение приходит в виде крушения, кризиса, массовых преступлений, бедствий, мук» [12, с. 249].

В той же перспективе осмысляет взаимосвязь кризиса и катарсиса голландский историк культуры Йохан Хёйзинга. Свой трактат «В тени завтрашнего дня», посвященный проблематике кризиса, он завершает главой «Катарсис», где, в частности, пишет: «Для столь необходимого нашему времени духовного clearing (очищения) понадобится новая аскеза <…>» [26, с. 304].

Что касается взаимосвязи кризиса и катарсиса как феноменов эстетического порядка, то этот вопрос не выдвигался до сих пор в качестве предмета специального рассмотрения. Между тем фундаментальность и универсализм этих феноменов делают исключительно важной и насущной задачу такого исследования. С этой точки зрения весьма представительным оказывается материал творчества А.П. Чехова.

Литературоведы неизменно и подробно фиксировали различные аспекты проблематики, связанные с проявлением фактора кризисности в чеховской картине мира (утрата «общей идеи», феномен отчуждения, страх жизни как следствие смыслоутраты, «специализация» сознания, неспособность к личностной «самоактуализации» и многое другое). В отдельных случаях наблюдения исследователей вплотную подводили к заключению о всепроникающем, тотально катастрофическом характере изображаемых писателем кризисных процессов: «Речь шла о создании картины жизни, и вширь и вглубь захваченной кризисом, поскольку упор делался на трезвом, трезвейшем осмыслении существующих и ежечасно возникающих кризисных ситуаций» [7, с. 56]. «Из основы самой жизни чеховских героев вынут один из краеугольных камней, и существование становится навсегда непрочным, тревожным, проникнутым ощущением катастрофы» [17, с. 256].

Но лишь в немногих случаях исследователи приближались к выводам общего порядка, дающим представление о действительном масштабе и глубине постижения кризисных процессов в творчестве писателя. В этом отношении показательна явственно обозначившаяся в работах 1990-х годов тенденция к глобализации проблематики чеховского творчества в перспективе футурологических предвидений последнего классика русской литературы (работа М. Громова, Т. Князевской, В. Мильдона, С. Сендеровича, В. Катаева).

Художником-провидцем, способным прозревать «зарождение будущих глобальных конфликтов в личных судьбах, в частной жизни своих героев», видит Чехова Т.Б. Князевская [16]. Апокалиптические мотивы отмечает исследовательница в пьесах «Дядя Ваня», «Чайка», «Три сестры». Образ Соленого оценивается как предвестие нового типа homo sapiens – «человека толпы», «личности без личности».

Писатель-эколог, предугадывающий катастрофические последствия технического прогресса, – эту ипостась творческой личности Чехова акцентирует М.П. Громов: «Чехов был врачом, естественником; он действительно первым обратил внимание на трагическую односторонность технической цивилизации <…>» [6, с. 172].

В совершенно непривычном качестве – как феноменолог культуры – представлен Чехов в книге американского ученого С. Сендеровича. Вывод, венчающий монографию Сендеровича, придает понятию кризиса в художественном мире Чехова значение «радикального формообразующего концепта» [20, с. 278]. Вместе с тем действительный формообразующий потенциал этого концепта у Чехова, а также его теснейшая внутренняя связь с феноменом (или концептом) катарсиса остаются нераскрытыми. Одним из путей, позволяющих наметить подход к этой научной проблеме, является рассмотрение кризиса и катарсиса как организующих начал чеховского сюжетосложения.

Исследователи давно обратили внимание на особый характер внутренних связей чеховских произведений, проявляющийся в присутствии устойчивых, повторяющихся идейно-тематических и поэтических комплексов, сюжетных лейтмотивов, символических и мифопоэтических структур. Эти наблюдения приводили, в частности, к выводу о присутствии в чеховском творчестве сюжетной структуры метапоэтического уровня (метасюжета): «В чеховском «поэтическом хозяйстве» ничто не случайно <…> произведения, разделенные десятилетиями, выстраиваются в некий единый сюжет – «метасюжет» [21, с. 31]. Однако попытки восстановления подобной метапоэтической сюжетной модели в чеховских текстах, например, реконструированный С.В. Тихомировым чеховский миф о Жизни-губительнице [23] или исследованные С. Сендеровичем проекции иконографического сюжета Чуда Георгия о змии, не давали до сих пор результатов, позволяющих охватить чеховское творчество в целом. Отсутствуют в литературе о Чехове и опыты последовательного рассмотрения творчества писателя с целью выявления элементов парадигмальной сюжетной модели, матрицы мирового археосюжета, восходящего в своих истоках (как свидетельствуют результаты специально посвященных этому вопросу исследований), с одной стороны, к переходному обряду инициации, с другой - к библейскому учению о грехопадении [24, с. 43-47].

На наш взгляд, предельно универсальной моделью, обладающей способностью реализации на всех уровнях художественного целого, в том числе, на уровне сюжетной организации является учение Аристотеля о трагическом катарсисе. Исследование этих реализаций в чеховских произведениях и позволяет, как представляется, в полной мере выявить значение кризиса и катарсиса как организующих начал чеховской картины мира и, соответственно, метасюжета творчества писателя.

В античной философии термин «катарсис» («очищение») имел очень широкий спектр значений. К области эстетики этот термин, как известно, впервые применил Аристотель. В своей «Поэтике» он характеризует трагический катарсис как «подражание <…> посредством действия, а не рассказа, совершающее путем сострадания и страха очищение подобных аффектов» [1, с. 651]. Неясность этой формулировки вызвала многочисленные толкования, в большинстве своем односторонние, что объясняется, как показал А.Ф. Лосев, непониманием специфики античного сознания, для которого эстетика, философия и мифология в определенном смысле тождественны. Подобный односторонний взгляд приводил, в частности, к истолкованию катарсиса как исключительно психологического феномена, как это наблюдается у советского психолога Л.С. Выготского: «В этом превращении аффектов, в их самосгорании, во взрывной реакции, приводящей к разряду тех эмоций, которые тут же были вызваны, и заключается катарсис эстетической реакции» [5, с. 206]. В рамках психологической концепции очищения остается и автор единственной известной нам работы о проблеме чеховского катарсиса – американская исследовательница Лиза Кнэпп [28]. Что касается Лосева, то, отклоняя многочисленные толкования теоретиков нового и новейшего времени, он выводит эстетическую природу очищения из аристотелевского философско-мифологического учения о космическом Уме-перводвигателе. Катарсис и оказывается заключительным моментом этого реконструированного Лосевым мифологического учения (трагического мифа). Всего в структуре мифа ученый выделяет шесть моментов: перипетия, узрение, пафос, страх, сострадание, очищение, из которых «первые три суть живописание отрыва от блаженной жизни Ума, а вторые три – живописание возвращения к ней»: «а) Перипетия есть цепь событий, переходящих одно в другое и дающих картину отпадения и пребывания в отпадении; b) узрение есть опознание отпавших сфер бытия с точки зрения основных, неотпадающих; c) пафос есть потрясение «нормального», «пространственно-временного» плана жизни (напр., субъекта) в моменты максимального напряжения трагического отпадения; d) страх есть оценка отпадения с точки зрения невинной первостихии Ума; e) сострадание есть оценка мира, пребывающего в сфере или в результате отпадения, – с той же точки зрения; f) очищение есть оценка отпавших сфер бытия, возвращающихся к утерянной цельности и блаженству» [19, с. 752-753]. Фактически Лосев описывает некоторую универсальную сюжетную модель, первые три элемента которой соответствуют фазе кризиса, следующие три – фазе катарсиса. Сущность кризиса при этом оказывается связана с фактом онтологического отрыва, а сущность катарсиса – с его преодолением.

В сюжетном строении многих чеховских произведений могут быть прослежены структурные элементы, соответствующие архитектонике трагического мифа. В точности воспроизводят эту архитектонику, например, метаморфозы «сознания» Каштанки, описанные Р.Л. Джексоном: «кризис сознания Каштанки: дробление ее восприятия, реальности и раздвоение чувства времени» преодолевается в ходе «замечательной перипетии», возвращающей ее к «изначальной реальности ее существования», в которую она «блаженно погружается» [8, с. 132-133].

Достойно внимания, что современные Чехову критики отмечали в «Каштанке» присутствие мотивов и образов, предвосхищающих проблематику написанной через два года повести «Скучная история» (1889): «Вы вспомните кстати несколько аналогичных страничек из «Скучной истории» <…> и увидите, как много в них общего, несмотря на всю разницу действующих лиц <…>» [27, т. 6, с. 704-705]. Внутренняя связь «Каштанки» и «Скучной истории», произведений, между которыми, на первый взгляд, нет ничего общего, выясняется именно на уровне метасюжета. Каштанка, как и герой повести старый профессор-медик, по-своему переживает все шесть восходящих к описанной Лосевым структуре трагического мифа сюжетных стадий. Особо следует отметить моменты «пафоса» и «страха», кульминацией которых становится «беспокойная ночь», предвосхищающая эпизод «воробьиной ночи» в «Скучной истории».

«Кризисные» или «критические» составляющие сюжета «Скучной истории» («перипетия», «узрение», «пафос») опознаются в размышлениях героя об отрыве его «я» от имени, о превращении его из «короля» в «раба», в обнаружении им ужаса существования, лишенного «общей идеи» или «Бога живого человека», а также в «патетических» эпизодах повести (истерические припадки героя, «воробьиная ночь», финальный эпизод).

В тех же эпизодах повести начинают прорастать и собственно катартические составляющие: «страх», «сострадание», «очищение». Евангельские аллюзии, которыми насыщен финал повести, сообщают соответствующее содержание указанным структурным моментам изображенной писателем картины жизни. Признание героем повести своей «побежденности» по своему духовному смыслу соответствует его вступлению в ту стадию очищения, которая в христианской традиции именуется покаянием. Эту стадию катартического процесса следует назвать отрицательной (в диалектическом смысле): «Катарсис обнаруживает неверное состояние субъективной души, приводит к осознанию и признанию несостоятельности ее актов, пошлости ее содержаний, ничтожности ее целей, низменности ее страстей и побуждений» [12, с. 243]. Цель негативной стадии катарсиса – потрясение позиции «наивного аутизма» (выражение Ивана Ильина), или, говоря по-чеховски, «футлярного» состояния сознания.

Чеховские произведения дают в основном примеры изображения негативного катарсиса – разрушение человеческих «футляров». Однако во многих случаях ясно прослеживается и положительная перспектива «очищения» – «возвращение отпавших сфер бытия к утерянной цельности и блаженству» (А.Ф. Лосев). Миг такого «возвращения», совершающегося как результат кризисно-катартического процесса, изображается в целом ряде чеховских произведений («Скучная история», «Дуэль», «Жена», «Студент», «Случай из практики», «Скрипка Ротшильда», «Дама с собачкой», «На святках», «Архиерей»). То обстоятельство, что реализация первичной модели трагического мифа наполняется в этих произведениях христианским содержанием, не заключает в себе ничего парадоксального. Это вполне соответствует логике известной исторической преемственности христианства по отношению к античной традиции: «Очищение от вины рода приняло в эпоху средневековья религиозную форму, а само содержание очищения совпало с идеей первородного греха человечества» [13, с. 121]. Близкую мысль можно обнаружить и у Лосева, в истолковании которого трагический миф приобретает значение античной модификации библейского учения о грехопадении: «То же самое взаимоотношение ума и материи имеем мы и в трагедии, но только здесь имеются в виду отдельные умы, т. е. личности, а не ум вообще (хотя вполне мыслима и фактически не раз осуществлялась, например, трагедия грехопадения Адама, который может быть понят как умная собранность всей первозданной твари)» [19, с. 746].

Наиболее полное и глубокое воплощение преображенной евангельскими смыслами мифологической модели наблюдаем в рассказе «Студент» (1894) – лучшем чеховском произведении (по оценке самого автора). Все шесть выделенных Лосевым моментов мифа наглядно представлены в сюжетно-композиционной структуре рассказа. Общее бытийно-космологическая коллизия «отпадения» – «возвращения» наполняется здесь конкретным духовно-психологическим и духовно-историческим содержанием. Через состояния «узрения», «страха» и «сострадания» (мрачные мысли об ужасах, которые «были, есть и будут», встреча с женщинами у костра, их реакция на рассказ студента об отречении апостола Петра) чеховский герой приходит к переживанию «очищения» – осознанию приобщенности земной истории к Бытию вневременному и сверхисторическому: «правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле» [27, т. 8, с. 309]. Правда и красота приобретают в этом контексте абсолютный онтологический статус (Правда и Красота), поскольку участвуют в историческом процессе как верховная направляющая сила, оставаясь неподвластными течению времени в своем сущностном содержании.

Рассмотрение кризиса и катарсиса как сюжетоорганизующих начал чеховской художественности позволяет поставить вопрос и о сюжетном значении феномена чуда в художественном мире писателя. Подступы к проблеме чуда уже намечены в ряде работ последнего времени. О концептуальном значении этого феномена у Чехова совершенно определенно говорит в заключении своей монографии С. Сендерович, подчеркивая «единство двух радикальных формообразующих концептов: кризиса и чуда» (курсив – С. Сендеровича): «Чехов, как правило, изображает кризис <...> и чудо – состоявшееся или не состоявшееся не суть важно; важно, что событие происходит в атмосфере, где чудо непонимаемо, ожидаемо, возможно, необходимо или безнадежно» [20, с. 278]. Постановка проблемы чуда в творчестве Чехова предпринималась и в отечественном литературоведении. Б.И. Зингерман считает возможным говорить о «философии чуда» в «Вишневом саде»: «Философия чуда, завещанная людям нового века в последней чеховской пьесе, оказывается спасительной для нескольких поколений» [11, с. 303]. К важному выводу приходит В. Катаев в статье, посвященной проблеме чуда в повести «Дуэль»: «Напряженный диалог между дарвиновским и христианским пониманием природы человека завершился признанием возможности чуда» [15, с. 54].

Первым специфическим признаком, раскрывающим природу чудесного у Чехова, оказывается момент внезапного преображения эмпирической ткани обыденного существования, целиком мотивированного внутренними факторами катартического характера. Миг такого преображения показан в финале «Скучной истории» и затем в повести «Дуэль» (1891). Герой «Дуэли» – Лаевский также переживает «воробьиную ночь» катартического потрясения – ночь внутренней исповеди и суда, обновивших, очистивших и вернувших его к самому себе. Те же фазы кризисно-катартического процесса проходит и герой рассказа «Жена» (1892) Павел Асорин. Финальное возвращение героя к жене становится одновременно и его возвращением к самому себе. Мы бы сказали, что повести «Скучная история» и «Дуэль» вместе с рассказом «Жена» образуют своеобразную трилогию о чуде нравственного преображения человека. Именно момент возвращения к самому себе, к своей подлинной изначальной сущности, восстановления утраченной цельности своего внутреннего существа и является у Чехова определяющим признаком феномена чуда. Развернутая феноменология чуда дается во многих произведениях писателя.

В рассказе «Тиф» (1887) мгновение чуда изображается как естественный исход тяжелейшего катартического процесса физической болезни: «Когда Климов очнулся от забытья, в спальной не было ни души <...> Всем его существом, от головы до ног, овладело ощущение бесконечного счастья и жизненной радости, какую, вероятно, чувствовал первый человек, когда был создан и впервые увидел мир. <…> Он радовался своему дыханию, своему смеху, радовался, что существует графин, потолок, луч, тесёмка на занавеске. Мир Божий даже в таком уголке, как спальня, казался ему прекрасным, разнообразным, великим» [27, т. 6, с. 134-135]. Нетрудно заметить, что сущность изображенного писателем события раскрывается в полном соответствии с логикой трагического мифа: чудо «возвращения к утерянной цельности и блаженству» (А.Ф. Лосев) оказывается заключительной стадией катарсиса (согласно Лосеву – пункт «f» – «очищение»). Показательно здесь уподобление ощущений героя мирочувствию «первого человека», т. е. райского Адама.

Чудесным событием возвращения к «утерянному блаженству» завершается, как мы показали выше, рассказ «Каштанка». Следующее суждение четко фиксирует фазы кризиса, катарсиса и чуда в сюжете этого рассказа: «это повествование о пережитом кризисе и чудесном, счастливом его преодолении; рассказ рассчитан на сопереживание и катартический эффект» [20, с. 202]. Что касается изображенного в финале рассказа чудесного восстановления актуального единства времени в сознании Каштанки, то здесь, несомненно, предвосхищается финал другого, пожалуй, наиболее важного с точки зрения проблематики чуда чеховского произведения – рассказа «Студент».

Детальный анализ рассказа «Студент» мы даем в другом месте [22, с. 150-158], приведем здесь лишь итоговый вывод, существенный для понимания феномена чуда в художественном мире Чехова. Посетившее чеховского героя откровение «правды и красоты» и составило основу финального переживания чудесного преображения картины мира: «и чувство молодости, здоровья и силы <…> и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла» [27, т. 8, c. 309]. Существенно отметить совпадение чеховской картины чуда с диалектико-феноменологическим раскрытием природы чудесного у Лосева: «Чудо – диалектический синтез двух планов личности, когда она целиком и насквозь выполняет на себе лежащее в глубине её исторического развития задание первообраза» [18, с. 550]. В другом случае Лосев приближается к почти лирическому выражению переживания сущности чудесного, в котором и обнаруживается наибольший момент близости писателя и философа: «В чуде <…> возрождается память веков и обнажается вечность прошедшего, неизбывная и всегдашняя. Умной тишиной и покоем вечности веет от чуда. Это – возвращение из далеких странствий и водворение на родину» [18, с. 561].

Чудо у Чехова, как и у Лосева, изображается как «возвращение на родину», возвращение «домой». Этой «родиной», этим «домом» становится для чеховского героя духовное пространство церковного Предания, пережитое Иваном Великопольским как вечное настоящее. В рассказе «Студент» с наибольшей очевидностью раскрывается неразрывность религиозного и эстетического начал в феномене чудесного. Чудо у Чехова присутствует и как совершенно объективный бытийный модус и как реальность, переживаемая в результате катартического просветления сознания героя.

Дальнейшее развитие чеховского метасюжета с выделением фаз кризиса, катарсиса и чуда может быть прослежено в таких произведениях, как «По делам службы» (1898), «В овраге» (1900), «На святках» (1900), «Архиерей» (1902), «Невеста» (1903), «Вишневый сад» (1904). Детальное рассмотрение этих произведений не входит в наши задачи. Отметим лишь наиболее существенные моменты.

В рассказе «По делам службы» миг очищения нравственного сознания героя под впечатлением наблюдаемых страданий и смерти завершается ослепительной вспышкой света, чудесным образом преображающей мрачную картину мира: то, что прежде казалось «случайностями, отрывками жизни», теперь осознается как «части одного организма, чудесного и разумного» [27, т. 10, с. 99]. Совпадение двух личностных планов – изначально заданного и исторически становящегося (признак состоявшегося чуда, по Лосеву) – описывается здесь следующим образом: «Так думал Лыжин, и это было его давней затаенною мыслью, и только теперь она развернулась в его сознании широко и ясно» [27, т. 10, с. 99].

В «Архиерее» это совпадение изображается как итог катартического процесса предсмертной болезни, вернувшего героя в изначальное «детское» состояние, знамением чего становится возвращение ему прежнего имени: «Павлуша, голубчик… Сыночек мой!..» – так называет теперь преосвященного Петра старуха мать.

Проблематика чуда в повести «В овраге» и рассказе «На святках» уже привлекала внимание исследователей. В повести «В овраге» эта проблематика оказывается теснейшим образом связана с темой испытания веры. Как показывает М.М. Дунаев [9, с. 670], не вера здесь является следствием чуда, но чудо – следствием веры. В рассказе «На святках» движущей энергией состоявшегося «чуда человеческого общения» [25, с. 31] становится «соборное пасхальное попрание смерти» (курсив – И. Есаулова), составляющее «сердцевину православного архетипа русской культуры» [10, с. 157].

Таким образом, вопрос о взаимосвязи кризиса и катарсиса как организующих начал чеховского метасюжета и чеховской художественности вообще выводит, в конечном счете, к более общей проблеме соотношения мифа и Священного Предания в художественном мире писателя. Художественное претворение этой проблемы у Чехова обнаруживает черты, предвосхищающие то ее осмысление, которое представлено в трудах А.Ф. Лосева. Онтологическая модель мифа включается у Чехова как и у Лосева в контекст Предания, преображается полнотой его духовного опыта, приобретая статус фундаментального конструктивного принципа художественной целостности. Уяснение этого принципа открывает, как представляется, новые возможности не только в исследовании самого широкого спектра проблем чеховского творчества, но и в осмыслении художественного опыта многих других представителей русской и мировой литературы.

Библиографический список

  1. Аристотель. Поэтика: соч. в 4-х тт. / Аристотель. – М. : Мысль, 1984. – Т. 4. – С. 645-681.

  2. БелыйА. Кризис сознания и Генрих Ибсен / А. Белый // Символизм как миропонимание. – М. : Республика, 1994. – С. 210-238.

  3. БелыйА. Символизм / А. Белый // Символизм как миропонимание. – М. : Республика, 1994. – С. 255-260.

  4. Бердяев, Н.А. Смысл творчества / Н.А. Бердяев // Философия творчества, культуры и искусства: в 2-х т..  – М. : Искусство, 1994. – Т. 1. – С. 37-341.

  5. ВыготскийЛ.С. Психология искусства / Л.С. Выготский. – М. : Искусство, 1988. – 344 с.

  6. Громов, М.П. Чехов / М.П. Громов. – М. : Молодая гвардия, 1993. – 396 с.

  7. ГурвичИ.А. Проза А.П. Чехова: человек и действительность / И.А. Гурвич. – М. : Советский писатель, 1970. – 182 с.

  8. Джексон, Р.-Л. Чехов и Пруст: постановка проблемы / Р.-Л. Джексон // Чеховиана. Чехов и Франция. – М. : Наука, 1992. – С.129-140.

  9. ДунаевМ.М. А.П. Чехов / М.М. Дунаев // Православие и русская литература: в 5-ти ч. – М. : Христианская литература, 1998. – Ч. 4. – С. 527-704.

  10. ЕсауловИ.А. Категория соборности в русской литературе / И.А. Есаулов. – Петрозаводск : Изд-во Петрозаводского университета, 1995. – 288 с.

  11. ЗингерманБ.И. Театр Чехова и его мировое значение. 2-е изд. / Б.И. Зингерман. – М. : РИК Русанова, 2001. – 432 с.

  12. Ильин, И.А. Аксиомы религиозного опыта / И.А. Ильин. – М. : Рарог, 1993. – 448 с.

  13. ИльинИ.А. История искусства и эстетики / И.А. Ильин. – М. : Искусство, 1983. – 288 с.

  14. ИльинИ.А. Кризис безбожия: собр. соч. в 10-ти т. / И.А. Ильин. – М. : Русская книга, 1993-1998. – Т. 1. – С. 333-359.

  15. КатаевВ.Б. Эволюция и чудо в мире Чехова (повесть «Дуэль») / В.Б. Катаев // Русская литература ХIХ века и христианство. – М. : изд-во МГУ, 1994. – С. 48-55.

  16. КнязевскаяТ.Б. Провидческое у Чехова / Т.Б. Князевская // Чеховиана. Чехов в культуре ХХ века. – М. : Наука, 1993. – С. 130-136.

  17. КузичеваА.П. О философии жизни и смерти / А.П. Кузичева // Чехов и Лев Толстой. – М. : Наука, 1980. – С. 254-264.

  18. ЛосевА.Ф. Диалектика мифа / А.Ф. Лосев // Из ранних произведений. – М. : Наука, 1990. – С. 393-599.

  19. ЛосевА.Ф. Очерки античного символизма и мифологии / А.Ф. Лосев. – М. : Мысль, 1993. – 959 с.

  20. СендеровичС. Чехов – с глазу на глаз. История одной одержимости А.П. Чехова / С. Сендерович. – СПб. : Дмитрий Буланин, 1994. – 288 с.

  21. СухихИ.Н. Повторяющиеся мотивы в творчестве А.П. Чехова / И.Н. Сухих // Чеховиана. Чехов в культуре ХХ века. – М. : Наука, 1993. – С. 26-32.

  22. СызрановС.В. Фактор кризисности в художественной картине мира. Творчество А.П. Чехова / С.В. Сызранов. – Тольятти : ТГУ, 2006. – 177 с.

  23. ТихомировС.В. А.П. Чехов и О.Л. Книппер в рассказе «Невеста» / С.В. Тихомиров // Чеховиана. Чехов и его окружение. – М. : Наука, 1996. – С. 230-270.

  24. ТюпаВ.И. Аналитика художественного (введение в литературоведческий анализ) / В.И. Тюпа. – М. : Лабиринт : РГГУ, 2001. – 192 с.

  25. ТюпаВ.И. Художественность чеховского рассказа / В.И. Тюпа. – М. : Высшая школа, 1989. – 136 с.

  26. ХёйзингаЙ. В тени завтрашнего дня / Й. Хёйзинга // Homo ludens. В тени завтрашнего дня. – М. : Прогресс, 1992. – 464 с.

  27. ЧеховА.П. Полн. собр. соч. и писем: в 30-ти тт. / А.П. Чехов. – М. : Наука, 1974. – 1983.

  28. Knapp, L. Fear and Pity in «Ward Six»: Chekhovian Catarsis // Reading Chekhov's Text. Ed. By R.L. Jackson. North-western University Press / Evanston, Illinois, 1993. – P. 145-157.

МАССОВАЯ ЛИТЕРАТУРА КАК ФЕНОМЕН СОВРЕМЕННОСТИ

Г.Н. Тараносова

Как известно, за современным обществом прочно закрепилось название информационного общества или общества массового потребления информации, хотя на определение проживаемого нами времени претендовали такие, как «эпоха науки», «эпоха космоса» и др. Номинация утвердилась не случайно: человек действительно выживает только в информационном поле и без информации его существование невозможно, что тотально проявилось именно в сегодняшней действительности.

Так, в опубликованном во второй половине ХХ в. романе Кобо Абэ «Человек-ящик» герою, решившему порвать с человеческой цивилизацией, предлагается взять с собой только ограниченное число вещей, среди которых названы «транзистор, чашка, термос, карманный фонарь, полотенце, коробка для мелочей». Заметим, транзистор – первый в перечислительном ряду как главная примета времени и как самая необходимая принадлежность человека, поскольку он «уже давно отравлен ядом новостей», «испытывает непреодолимую тревогу, если постоянно, без конца не запасается свежими новостями», и успокаивается только тогда, когда, получая их, ощущает свою сопричастность к происходящему в мире, становясь как бы участником событий.

Ничего подобного не знал доинформационный мир, высшей целью развития которого было знание, имеющее сущностное различие с информацией. В этой связи нельзя не согласиться с мнением авторитетного учёного В. Беньямина, что «одно из самых важных свойств информации, в отличие от знания, – её принципиальная фрагментарность и избыточность. Это означает не просто возможность передавать/принимать её квантами, в отрыве от контекста и концепта, но и воспроизводить её точно, буквально, оперативно. Следствие её фрагментарности – самосохранение путём включения мобильных информационных звеньев в различные системы знаний. Информация как встраивание в готовую структуру, естественно, не несёт в себе эффектов того длительного и порой мучительного процесса, который сопровождает формирование системы знаний, убеждений, веры. В пределе информация стремится быть безучастной к судьбе и переживаниям её носителей. Именно эмоциональная непричастность позволяет сбрасывать её в хранилища памяти, в долгий ящик: словари, справочники, энциклопедии и т. д. Информация – стерилизованное знание» [1, с. 52]. Обозначенная особенность не может по понятным причинам быть отнесена к положительным характеристикам нашей эпохи – эпохи массовых коммуникаций, средств массовой информации, масс-медиа, а отсюда и массовой культуры, массовой литературы.

Ещё одно не самое лучшее последствие господства информационности, отмеченное Н. Луманом в исследовании, которое так и названо «Реальность масс-медий» (1996), – это потребность общества во всё более новых новостях, это следование логике сенсаций, это некая подмена того настоящего, что происходит в действительности, за счёт возобладания интересного и нового в масс-медийном мире, что печётся, как горячие пирожки, и чего нет, что отсутствует в реальности. При таком режиме особую значимость приобретает скорость подачи информации, её непрерывность, когда происходящее совпадает или очень близко с его трансляцией, когда знание, по Ж.Ф. Лиотару, есть то, о чём задаются вопросы в телевизионных играх, когда развлекательность, а не духовная работа, становится превалирующей.

Актуализированные признаки современности столь впечатляющи, что требуют подтверждения разными источниками. Обращение к нашумевшему труду Б. Стросса «Козлиная песня» (2001) и к авторитетным суждениям Ж. Делёза, Ж. Дерриды и Р. Вирильо добавляет ещё более шокирующие приметы нашего времени, отмеченные, по их наблюдениям, «насильственным господством режима телекратической публичности» (Б. Стросс), когда событие конструируется СМИ, реципиент от него дистанцируется, чем устраняется возможность его личного проживания происходящего. Компьютеру предоставляется возможность отслеживать каждый шаг человека, набросив на него «электронный ошейник, которым незаметно связываются диффузные западные сообщества», что «по-новому инструментирует правовую реальность» (Ж. Деррида) и что свидетельствует о появлении и распространении новой идеологии – идеологии «технофундаментализма», новой формы насилия – виртуального насилия (Р. Вирильо).

Предложенная выше попытка обобщения тех наблюдений, которые проведены в научной литературе, свидетельствует, что налицо наступление новой, уже получившей название – медиальной коммуникации, как и захвата власти средствами информации – ещё одной характерной приметы информационной эпохи.

Иным становится и потребитель информации – это массовый потребитель с развивающимся клиповым мышлением, заглатывающий наживку из беспорядочно свёрстанных, случайно собранных, ярко упакованных, стремительно проносящихся картинок: то экономика, то политика, то культура, то криминал и т. п. Такое восприятие лишается особого на него настроя, целостности, эмоционального проживания, сакрального погружения, да и в целом – субъектности.

Следствием современного режима существования общества становится всё большая гипертрофированность рациональной составляющей сознания у потребителя информации, в то время как его иррациональная составляющая оттесняется на второй план. Но именно она существенно влияет на важные стороны восприятия мира – нравственную, эстетическую, правовую, моральную оценку происходящего, нравственную мотивацию поступков.

Не тревожит ли, в самом деле, что отличник в учёбе, удачливый бизнесмен и хороший менеджер на производстве оказываются порой важнее, чем порядочный человек? А ведь именно это качество всё востребованнее и востребованнее в мире. Не случайно наш президент, рисуя портрет своего гипотетического преемника, именно это качество – порядочность – называет самым главным, понимая, что обозначение вектора на гуманитарное содержание как политика и политики, так и основной идеи жизнеустройства вызовет безусловное согласие электората.

Да и мировой опыт развития цивилизации тому свидетельство. Так, ещё Гомер советовал постигать мир и мыслью, и сердцем. Лишь совокупность информационной, научной и осердеченной картины мира даёт достойное его отображение в сознании человека и может стать надёжной основой для гражданского и иного поведения. Человечеству нужно целостное мировоззрение, в фундаменте которого лежит как научная картина мира, так и вненаучное (включая эмоциональное и образное) восприятие его. А отсюда так важно развивать эмоциональную сферу чувств, гуманизировать жизнь.

Скрепой, объединительной идеей в восприятии и действии для субъекта сознания должна стать идея человека, раскрывающая его сущность, по нашим воззрениям, – идея духовно-нравственная и интеллектуально-творческая или нравственная и созидательная.

Ретроспектива в глубины цивилизации позволяет обозначить её доминанты на разных этапах поиска основной идеи развития. Эпоха Возрождения оставила нам гуманизм и антропоцентризм. Просвещение дало гражданское равенство и диалектический материализм. ХIХ в. для России стал веком словесности и классической литературы, ХХ в. – всеобщего образования, науки и техники, но и медийного господства. ХХI в., как мечтается, должен стать веком духовной культуры, обретения духовности через гуманизацию, гуманитаризацию и приоритеты ценностного подхода во всех проявлениях человеческой деятельности, освобождённой от информационной зависимости.

Подчеркнём, что в нашем контексте особую значимость приобретает характер гуманитарного познания, которое, вслед за Г.-Г. Гадамером, мы понимаем как «опытное знание», которое выражается более всего в переживаниях, претерпевании, эмоциональном реагировании, образах и передаётся через энергию контекста, в том числе и в телесном опыте. В таком понимании обозначается высокая роль нравственности.

Нравственность не исходит из природы человека. Она определяется духовной идеей. Духовность означает осознание происходящего в контексте вечности и культуры, в контексте своей жизни в целом, своих состояний от детства до старости. (Отметим, что именно недостижимость в рамках медиа-действительности воскрешения контекста – его главная опасность). Духовность обитает только в пределах человека. Духовная идея – основа нравственности и достоинства. В жизни такие ценности, как истина, совесть, любовь, свобода обретаются только человеком высокого сознания. Но разум не есть ум, интеллект. Нередко человек в деле профессионал, а в жизни не осознаёт жизненный путь целостно, не ведает, каким ему быть, не сформировал свою позицию.

Следовательно, особую важность приобретают самоидентификация и самоцентризм как возможность возвращения к себе, самопознание, самоосуществление. Это преодоление иноцентричности, будь то культ денег, вещей, комфорта, власть кумира, моды, чужой злой воли, навязываемые средствами массовой информации. Это возвращение к способам получения контекстуальной информации, позволяющей контактировать с другим, избавляясь от страхов одиночества, целостно сопереживать с ним, гуманитарно познавать, чувствовать и искренне сочувствовать, а не симулировать жизнь.

Но на пути к обретению самоидентификации пролегает выстроенное современным обществом киберпространство, как удачно назвал нашу действительность Дж. Гибсон в своём фантастическом романе «Нейромант». А Виктор Пелевин, вошедший в пятёрку лучших современных европейских писателей, в знаменитом романе «Generation «П» вскрыл через художественную форму философские аспекты компьютерной виртуальной действительности, предупреждая человечество о том, что она, создавая свои супертехнологии и интерактивное искусство, подменяя тем самым реальную жизнь человека на симулякры, может даже вызвать «конец культуры».

Подчеркнём, что проблема «виртуализации реальности» выходит на ключевую позицию для всей науки. В искусстве виртуальная реальность – это «созданная компьютерными средствами искусственная среда, в которую можно проникать, меняя её изнутри и испытывая при этом реальные ощущения. Понятие «виртуальный мир» воплощает в себе двойственный смысл: мнимость, кажимость, потенциальность и истинность. <…> В центре её интересов – не только «третья реальность» постмодернистских художественных симулякров, пародийно копирующих «вторую реальность» классического искусства, но виртуальные артефакты как компьютерные двойники действительности» [8, с. 116.] Виртуальная реальность, таким образом, превращается в заместительницу жизни, которую она вытесняет новыми технологиями воздействия на сферу человеческого бессознательного. В. Пелевин в своём романе как раз и показал, как новая виртуальная компьютерная империя овладевает умами молодого поколения, как происходит деконструкция тех идей, которыми определяется самосознание человечества, как деконструируется мышление через создание его множественных альтернатив, вариаций, смыслов. Это позволяет симулировать существование виртуальной реальности, а также развивать в ней процессы, имитирующие её жизнь как нечто реальное. Её зритель становится одновременно действующим лицом, полностью отчуждённым от переживаний в реальной жизни. Так возникает угроза встречи со своим виртуальным двойником, претендующим на первородство. Так происходит постепенная подмена оригинала закодированным информационным знаком, Божьего творения – искусственной моделью. Виртуальная реальность, создаваемая только как знаковая система или как образ, перемещаемый во времени и пространстве, заступает на место самой жизни и поглощает её, сужая до угрожающих размеров сферу духовного. В. Пелевин создаёт ужасающую картину вырождения человечества, превращения людей в «оранусов», примитивные продукты «высокоинформационного» мира, где властвует культ потребления. Спасительна в романе лишь авторская тенденция к освобождению личности от спрута – виртуальной реальности.

Итак, виртуальная реальность – это та самая реальность, которая порождена потребностью ощущения общности и гармонии, но в которой как раз и нет точек соприкосновения, в которой можно затеряться и потерять свою самобытность, в которой царят массовые удовольствия, транслируемые через кибер-медиа, но где есть компенсация интенции человека к общности, достигаемая через персональный компьютер.

В нашей культуре означенная интенция находила ориентиры реализации более всего в литературе, отчего и культура получила определение литературоцентричной: художественная книга в России всегда была учителем жизни, давая примеры для подражания. Но способна ли современная художественная литература сыграть путеводительную роль для человека, стремящегося преодолевать виртуальное пространства для сохранения своей идентичности?

Когда мы в качестве отличительного признака русской литературы называем её высокую учительскую роль, содержательную глубину и духовные высоты, на которые поднялась российская словесность, особенно в её золотой – ХIХ в., то имеем ввиду, конечно же, классику, критически осмысливающую актуальные проблемы общества и человека и только шедевры литературы, те конкретные произведения, которые могут быть отнесены к инновационным, те, которые причисляются к литературному канону. Такая литература определяется как элитарная литература. Иначе – это классика, высокая, миметическая (представляющая мир в привычном для нас виде), настоящая, изысканная, серьёзная, инновационная, новаторская, нормативная, воспитывающая вкус, автономная, литература для творцов, некоммерческая, литература № 1, литература открытых произведений с «закрытой» моделью читателя, литература канона, авторского творчества, но, с позиции массового реципиента, – эстетически сложная.

Представление, или «легенда», по выражению Ю. Лотмана, об элитарной литературе создаётся критикой и теорией литературы: «…литературе приписываются нормы, указывается, какой она должна быть. Эти идеальные нормы становятся языком, на котором литература пересказывает себе сама себя. Стремясь к самопознанию, литература воспринимает себя в свете той легенды о себе, которую она создаёт пером и устами своих теоретиков. Тексты, не соответствующие этой легенде, из рассмотрения выпадают, объявляются несуществующими. Этот легендарный портрет передаётся потомкам. Он облагорожен, очищен, лишён противоречий и создаёт иллюзию присутствия в историческом материале строгих исторических закономерностей» [7, с. 820-821]. Иначе, происходит мифологизация, канонизация литературы.

Иная литература, в свою очередь, имеет также легенду – это та литература, которая не включается в школьные и вузовские программы, не печатается в «толстых» журналах, живёт сегодняшним днём, стремясь лишь к успеху на рынке, и не вводится в академическое научное осмысление, а если и изучается, то как вид народного творчества и выражение народного духа. Сегодня приходится мириться со всё большим засильем лубочных романов, детективов, отличающихся формульным повествованием, т. е. такой литературы, которая получила определение массовой литературы. Иначе – это низкая, вульгарная, тривиальная, популярная, успешно продаваемая, низкого вкуса, формульная, бульварная, паралитература, чтиво, «наивная», массовая беллетристика, эпигонская, вторичная, стереотипная, жанровая, вульгаризированная, развлекательная, ремесленная, коммерческая, тиражируемая, «мозгомойная», литература № 2, литература второго ряда, гетерономная, литература ширпотреба, больших объёмов, литература для читателя (потребителя), литература поточного производства, немедленного потребления, серийная литература готовых моделей сюжетного развёртывания, литература однопорядковая шоу-бизнесу, но, с позиции массового читателя, – простая и доступная.

Массовая литература, являясь литературой «массового», потребительского общества, вписывается в контекст массовой культуры, стремительно проникающей во все сферы культурной деятельности с последней трети ХХ в. на правах идеологии общества потребления. Питательной средой её экспансии становится современная культурная ситуация, ориентированная на рынок, на вкусы усреднённого носителя культурных норм. Парадокс современности заключается в том, что при явном массовом засилье массовой литературы на книжном рынке и массовом спросе на неё, а не на классику, при том, что её возникновение относят аж к XVIII в., хотя и к концу, мы так и не изучаем ни её феномен, ни феномен её популярности не только в рамках литературоведения, но даже на факультетах филологии и журналистики, что уже вызывает ещё не массовое, но уже недоумение.

В качестве примера такого эмоционального публично во многом риторического вопроса к филологам можно привести одну из последних публикаций: «Отечественные литературоведы поглощены Гоголем и Достоевским, Булгаковым и Ахматовой, а то, что читается большей частью населения, презрительно именуется «чтивом», не заслуживающим траты времени и исследовательских усилий. Из-за подобного научного «снобизма» разыгрываются целые дискуссии о том, чихнул или не чихнул Пушкин в том или ином месте, ставить или не ставить запятую при публикации его стихотворения, а издающиеся миллионными тиражами книги, вызывающие споры современников, отвечающие на их интеллектуальные и эстетические запросы, остаются вне исследовательского внимания» [9, с. 405]. Отмеченный снобизм подогревается, конечно же, ещё и тем, что если произведения элитной литературы первичны, уникальны, то для массовой литературы создана даже своя технология производства коммерчески востребованного литературного продукта – руководства, пособия как доказательство её схематичности, воспроизводимости и тиражируемости [см., например: 6 и 10].

Справедливости ради, заметим, что в произведениях массовой литературы, без сомнения, прослеживается культурная преемственность картины мира, что действительно требует её включения в научный контекст, как и массовой культуры, или культуриндустрии, в целом. Для подтверждения верности этого утверждения достаточно сослаться на известного социолога Б.В. Дубина [3, с. 342-366], который утверждает, что массовая культура – это своеобразный механизм социального взаимодействия в ряду других. Функция этого механизма – обеспечивать равнодоступность образцов, относящихся к базовым для данного общества нормативным значениям социального порядка, конфигурациям социальных позиций, символам общепринятых ценностей и, в этом смысле, осуществлять символическую интеграцию социального целого. Интеллектуалы же, в свою очередь, ставят под сомнение самоё возможность взаимоотношений между высоким (валоризованным) в культуре и низким (профанным), между её элитарным и массовым полюсами. Примиряющей предстаёт точка зрения Б. Гройса, который считает, что сфера «профанного», включающая и массовую художественную продукцию, является ресурсной для инноваций там, где производятся культурные смыслы, и служит условием для возникновения нового. [2, с. 35].

Из вышесказанного следует: литература в системе массовой культуры занимает периферийное место, а диалог авангарда и массовой культуры постоянен, что перекликается с подходом Ю.М. Лотмана к пониманию такого явления, как массовая литература. «Понятие массовой литературы, - по его мнению, - подразумевает в качестве обязательной антитезы некоторую вершинную культуру. <…> Понятие «массовая литература» – понятие социологическое. Оно касается не столько структуры того или иного текста, сколько его социального функционирования в общей системе текстов, составляющих данную культуру» [7, с. 819].

Уже приведённые отсылки к характеристике массовой литературы, данной авторитетными учёными, свидетельствуют о том, что её отличают такие признаки, как вторичность (по отношению к классике), подражания, заимствования и рыночный спрос. Кроме названных, современными исследователями (см. Хализев, В.Е., Поддубная, Е.Я. и др.) также называются: стереотипность художественного мышления автора, искусственное усложнение композиции, мифотворчество, вульгаризация проблем, поднимаемых в высокой литературе, завышенная роль фабулы, стандартизация системы персонажей, схематизация развития действия, упрощённая модель мира, вместо сложности и многообразия которого – набор стереотипов, эскапизм как создание такого психологического эффекта воздействия на реципиента, который порождает мифотворчество, иллюзорность решения социальных проблем.

Особенно выделяется из названных, конечно же, такой признак, как стереотипность. Например, набор стереотипов в жанре мужского боевика постоянен – это мужественный патриот, честный и повышенно сексуальный герой-одиночка, который успешно противостоит спецслужбам и бюрократам-чиновникам, погрязшим в коррупции. Не то в женских романах-детективах, например Дарьи Донцовой, в основе которых лежит так называемая женская логика. Кстати, назовём здесь одноименный телевизионный сериал, да ещё и с нумерацией: «Женская логика-1», а далее – № 2 и т. д.; сюда добавим: «Женская интуиция-1», далее – № 2; «Евлампия Романова-1. Следствие ведёт дилетант», далее – № 2 и т. д.; «Виола Тараканова. В мире преступных страстей-1», далее – № 2; «Даша Васильева – любительница частного сыска»-1», далее вновь – № 2 и т. д., – также продукт массовой культуры, победно шествующий сегодня по телевизионным каналам. Особенностью этой женской логики является то, что героини, следуя ей, ведут самостоятельное расследование, успешно собирают улики, однако, сделать на их основании обобщение, выводящее на раскрытие тайны, не могут. «Единственная задача такой литературы, - по мнению одного из нынешних ведущих программы «Лидер продаж» радио «Культура», литературного критика А. Гаврилова, - промыть мозги читателя до девственной чистоты. Абсолютное большинство женских иронических детективов работает именно так. Наверное, если целой стране нужно промывать мозг, это хорошо и интересно. Дай Бог здоровья всем этим добрым женщинам, которые выполняют такие «клизмические» функции в отношении общественного сознания, но обсуждать особенности постановки общественного клистира в эфире национального радио представляется диким и неразумным» («Комсомольская правда» от 17 февраля 2007 г., № 24(23857).

Справедливости ради отметим, что именно в женских детективах часто в художественной форме проводится мысль о социальном партнёрстве, признании феминизма, необходимости веротерпимости и исключается демонстрация чернухи и агрессии, что не может не приветствоваться [см. об этом: 4].

Жанровое разнообразие массовой литературы обеспечивают множественные разновидности детективов (конспирологические (например, романы В. Суворова, А. Проханова и др.), детские, милицейские, политические, иронические, женские, исторические, шпионские, боевики), «чёрные романы» (например, Е. Монаха), сталинские романы (например, А. Рыбакова, Н. Шпанова и др.), романы с продолжением, научная фантастика, романы-фэнтези, романы литературного краха, женские (розовые) романы, историко-патриотические романы, производственные романы, технотриллеры (романы о производственной сфере, как, например, «Отель» и «Аэропорт» А. Хейли, «Фирма» А. Рыбина, «Вокзал», «Казино» О. Андреева) и т. п. В последнее время стали появляться «супержанры» – это жанры раскрученных рекламой сверхпопулярных, часто скандальных произведений, включающих несколько разновидовых жанровых признаков. К ним относят, например, книги Дж. Роулинг, Д. Брауна, Б. Акунина, А. Марининой и др., которые изобилуют тайнами, приключениями, включениями любовных историй и мелодраматических коллизий, причудливых существ и обстоятельств.

Настоящую и массовую литературу, по справедливому мнению американского исследователя Дж. Кавелти, разделяют также «по принципу «изобретательности» и «предсказуемости»: в настоящей литературе преобладает изобретение, т. е. свободное художественное мышление, создающее в каждом случае резко своеобразный образ мира, в массовой – доминирует штамп, иными словами, её поэтика предсказуема, ибо не является способом независимого эстетического познания, будучи строго ограниченной рамками представлений аудитории. Чем более последовательно выражен в произведении дух изобретательства, тем больше оснований отнести его к высокой культуре» (цит. по книге: Зверев, А. Лики массовой литературы США. М., 1991. – С. 26). Казалось бы, всё чётко разнесено по двум оппозициям в литературе: ремесло/искусство, вторичное/новое, эпигонское/высокое, тиражируемое/уникальное,  если её рассматривать в чистом виде, не замутнённом стихией времени. Но наша современность как раз и вносит некую сумятицу в выстроенные схемы, поскольку сегодня мнение о значимости произведения, его ценности, первичности как отличительном признаке нового формируется не в литературоведческих кругах, не «толстыми» журналами, не знаками включённости в школьные программы, а в сфере масс-медиа, посредством рекламы и маркетинга.

Жёсткость различий между литературой высокой и массовой приводит, в частности, к тому, что такой феномен, как советская литература многими западными исследователями оценивается в качестве явления массовой литературы, поскольку она развивалась в условиях отсутствия рынка, обеспечивая, по их мнению, собственную высокость и серьёзность важными темами (см., например, об этом: Лахусен, Т. Соцреалистический канон, СПб., 2000.).

Итак, массовая литература – это результат литературного производства писателей-профессионалов, работающих весьма продуктивно по технологиям и алгоритмам своего ремесла и чинящих «диалог» с высокой литературой по части приёмов, тем, проблем. Количественный критерий их творчества – частотная издаваемость. Так, С. Чупринина в справочнике «Русская литература сегодня. Путеводитель» (М., 2003) приводит ошеломляющие цифры: Дарья Донцова – автор женских иронических детективов, до 2003 г. опубликовала 47 произведений, Виктор Доценко – автор мужских боевиков, за десять лет издал 25 романов о Бешеном, Дмитрий Елец – подражатель Джоан Роулинг, создателя романов о Гарри Потере, за те же десять (а точнее, – неполных десять!) лет написал сорок произведений и т. д. А романы Александры Марининой или Бориса Акунина на сегодня и вовсе, наверное, уже не поддаются подсчётам.

Между тем инновационные авторы количественному показателю никак не отвечают, даже самые плодовитые из них. Так, например, цитируемый выше Виктор Пелевин (а это самый популярный по данным цитируемого справочника писатель, к тому же истинно профессиональный писатель, т. к. живёт только за счёт издания своих книг) выпустил за те же девять лет всего девять книг, из которых только пять – романы, т. е. произведения большого формата.

Видимо, высокая производительность «массовиков-текстовиков», а, может быть, давнее следование традиции, породили следующее различие: массовую литературу изучают и интерпретируют всю целостно, не отдавая предпочтений анализу отдельных текстов. В то время как для высокой инновационной литературы такая практика неприемлема. Её творения изучаются литературоведами, что называется, поштучно – каждое произведение отдельно, что, кстати сказать, отчасти лишает элитарную литературу системного взгляда.

Отмеченное выше повлекло необходимость структурирования той и другой разновидностей литератур. И такая довольно продуктивная схема-структура не замедлила быть предложенной. Её автор, М. Бондаренко, в работе «Текущий литературный процесс как объект литературоведения (статья первая)» (Новое литературное обозрение. 2003. № 62. – С. 57-75) закономерно выделяет два главных субполя. Одно из них – это профессиональная словесность (художественная литература), а второе – непрофессиональная (дилетантская) словесность. Первое поле, в свою очередь, подразделяется на три основных субполя второго порядка: 1) профессиональная «массовая» литература, 2) актуальная (ориентированная на инновацию) литература, 3) неактуальная, «ориентирующая на отработанные каноны архива», литература. На втором поле размещаются: «наив» (равный примитиву), детское творчество и литература «секундарная (медиальная)», отличающаяся тем, что она «неумелая, клишированная, ориентированная на воспроизведение профанированных канонов» (с. 63).

В связи с предложенной классификацией обнажается интересная особенность, кстати, отмеченная ещё «формалистами» и нашедшая свою аргументированную интерпретацию в фундаментальном труде Б.В. Дубина [3]: вторичность, воспроизведение культурных стереотипов и идеологических клише как основные признаки массовой литературы становятся показателем заката определённого этапа литературной эволюции, когда писатели-эпигоны зачисляются в разряд массовых авторов даже в современное для них время, лишаясь возможности быть причисленными к высокой литературе. «Отработанные», «стёртые», ставшие рутинными элементы поэтики, усвоенные и общепринятые типы литературного построения были помечены при этом как низовые, став основой для наиболее широко циркулирующих, едва ли не анонимных и постоянно, всё быстрее сменяющихся литературных образцов», - замечает по этому поводу Б.В. Дубин при характеристике такого типа художественного творчества, как романтизм на этапе его заката [3, с. 28].

Формульность массовой литературы проявляется в её уподоблённости кроссворду, что отмечается многими исследователями. Читатель должен получать релаксацию, удовольствие от вовлечения в процесс угадывания. Удовольствие должно поддерживаться узнаваемостью и ожиданием уже известных читателю сюжета, мотивировок, языка. Да и приёмов, используемых для релаксации реципиента не так много – это «напряжение, идентификация и создание слегка видоизменённого, воображаемого мира» [5, с. 38]. Добавим непременное наличие неожиданности, того, что случается «вдруг» и что заменяет событийность, отсутствие «сопротивления среды» (по Д. Лихачёву), предпослание, как правило, к заглавию аннотации, использование знаков литературного канона, соприкосновение вымышленного мира с реальным, приверженность давнему принципу «развлекая, поучать», знаковость имён (например, имя Пушкина), «мышление общими местами», цитирование, использование топосов и трюизмов, заимствование из массовой культуры модели стёба как разновидности публичного интеллектуального эпатажа – и характеристика поэтики массовой литературы будет по сути очерчена.

Таким образом, наиболее заметными качествами негативного свойства массовой литературы, отмечаемыми всеми исследователями, является тривиальность её проблематики, мифологизация современной политической жизни, обращённость к социальным и психологическим проблемам своего времени, но при этом иллюзорность решения социальных проблем, воспроизведение набора культурных стереотипов и идеологических клише, архаичность, нормативность, подражательность литературным образцам, наличие характерных героев, действующих в узнаваемых социальных ситуациях, типовой обстановке, сталкивающихся с трудностями, знакомыми для большинства читателей, склонность к эпатированию «традиционного пуританизма» и естественной стыдливости, всё большее расширение границы «дозволенного в литературе», эксплуатация отработанных высокой литературой приёмов, а также такая полярность, как: то услаждение души читателя мечтой, пробуждение у него успокоительного ощущения, то нагромождение ужасов. Кроме перечисленного, массовая литература обвиняется высоким литературоведением и критикой в антидемократизме, моральной извращённости, ксенофобии и фашизированности, адаптации проблематики высокой культуры для массового реципиента. Например, в сверхпопулярных совсем недавно романах Д. Брауна «Ангел и демоны» и «Код да Винчи» в популярной и доступной форме доносятся гностические учения. Здесь уместно напомнить немаловажное: популярность массовой литературе обеспечивают медиа, являясь источником распространения массовой культуры в целом, как и основным источником информации о современном мире.

Главные же свойства массовой литературы – это её 1) жанровость (свидетельство чего – публикации жанровых серий, которые зачастую связываются единым героем, например, Настей Каменской в романах А. Марининой), а также то, что её потребление стимулируется маркетинговыми стратегиями, коммерческой выгодой, т. е. – 2) рыночность существования, успешность продаж. Не случайно, президент страны В. Путин, спасая высокую литературу, роль которой для гражданского и духовно-нравственного воспитания россиян трудно переоценить, но которая, тем не менее, не может пробиться на книжные прилавки, объявил, что с 2007 г. она получает государственную поддержку.

Однако нельзя отмахнуться, а тем более запретительно отнестись и к массовой литературе по вышеназванным причинам. Массовая литература – это искусство нашего времени – эпохи потребления, когда и чтение – это особый вид потребления, когда 2007-й год даже объявлен на государственном уровне «годом русского языка», «годом детского чтения». Поднятие чтения на общегосударственный уровень – это осознанное понимание его общенациональной роли, поскольку через чтение обеспечивается присвоение системы ценностей, смыслов, общечеловеческих идей и потребление идентичностей.

Библиографический список

  1. Беньямин, В. Избранные эссе / В. Беньямин. – М. : Медиум, 1996.

  2. Гройс, Б. Утопия и обмен / Б. Гройс. – М., 1993.

  3. Дубин, Б.В. Интеллектуальные группы и символические формы: Очерки социологии литературы / Б.В. Дубин. – М., 2005.

  4. Дубин, Б.В. Либерализм: взгляд из современной культуры / Б.В. Дубин. – М., 2004.

  5. Кавелти, Дж. Изучение литературных формул / Дж. Кавелти // Новое литературное обозрение. – 1996. – № 22.

  6. Кинг, С. Как писать книги: Мемуары о ремесле / С. Кинг. – М., 2003.

  7. Лотман, Ю.М. О русской литературе / Ю.М. Лотман. – СПб., 1997.

  8. Маньковская, Н.Н. Эстетика постмодернизма / Н.Н. Маньковская. – СПб., 2000.

  9. Рейнблат, А. Русский извод массовой литературы: непрочитанная страница / А. Рейнблат // Новое литературное обозрение. – 2006. – № 77.

  10. Цукерман, А. Как написать бестселлер: рецепт приготовления суперромана, которым будут зачитываться миллионы / А. Цукерман. – М., 1997.

ЖУРНАЛИСТИКА

ДЕЛОВАЯ ПРЕССА САМАРЫ ДОРЕВОЛЮЦИОННОГО ПЕРИОДА

С.А. Данилов

В статье исследуются типологические особенности прессы Самары рубежа XIX-XX вв. Особое внимание уделяется процессу зарождения и развития деловых газет в регионе. Рассматриваются аналогии становления типа деловых изданий на двух временных этапах: конца XIX – начала XX вв. и конца XX – начала XXI вв.

Переход России к рыночной экономике породил потребность в формировании типа деловой прессы, что сейчас и происходит достаточно активно. При этом издатели вынуждены ориентироваться либо на западные образцы, либо на собственное представление о том, какой должна быть деловая пресса. Вместе с тем имеет смысл обратиться к отечественной истории газетного дела, что делается далеко не всеми учредителями газет.

Исследование дореволюционной прессы представляет научный и практический интерес, так как достижения того времени позволили бы избежать необходимости создавать что-либо вторично. С другой стороны, обращение к истории способствовало бы более глубокому осмыслению сегодняшней ситуации в прессе. Наконец, продолжение и соблюдение культурных традиций также имеет определенный смысл, в том числе и в коммерческом отношении.

Если на федеральном уровне делались попытки обращения к дореволюционным традициям, например, в случае с газетами «Коммерсант» и «Коммерческий телеграф», то дореволюционная пресса Самарской области (и деловая пресса в частности) остается практически неизученной. Единственная газета, заявляющая о том, что берет истоки еще в дореволюционный период, – это «Самарские губернские ведомости». Однако можно ли говорить о продолжении традиций в этом случае, остается вопросом.

Прежде чем приступить к более подробному рассмотрению деловой прессы, необходимо определить, что к таковой относится.

Современные ученые и практики пока не выработали единого определения. Так, по мнению А.А. Грабельникова, деловая пресса – газеты и журналы, цель которых – формирование информационной инфраструктуры, обеспечивающей потребности предпринимателей, пропаганда идей и принципов рыночной экономики, распространение законодательной и нормативной информации, создание положительного имиджа отечественного бизнесмена, широкое информирование читателей о мире бизнеса [1]. Е.И. Мордовская дает иное определение деловой прессы: «деловая пресса России – результат возникновения новой политической, социально-экономической и правовой обстановки, сущность которой состоит в переходе к рыночным отношениям; она является родом печати, призванной главным образом обслуживать категорию людей, причастных к экономике и бизнесу» [2]. А.А. Кажикин считает, что «к деловой прессе относятся периодические органы, ставящие своими главными задачами: расширение делового кругозора читателей, обеспечение их оперативной коммерческой информацией, участие в формировании полноценного рынка товаров и услуг, защиту интересов местных предпринимательских, деловых кругов, налаживание деловых контактов между организациями и предприятиями как в рамках региона, так и за его пределами, развитие тех или иных отраслей промышленности на региональном уровне» [3]. Авторы пытаются дать определения с разных точек зрения, предлагая разные признаки в качестве базовых. Однако все перечисленные определения грешат некоторой неконкретностью и позволяют отнести к деловой прессе самые разные издания. С нашей точки зрения, к деловым изданиям необходимо относить те, которые, направлены преимущественно на освещение финансовой и экономической жизни страны и регионов – самых разных событий с точки зрения их влияния на положение хозяйствующих субъектов. Целевой аудиторией деловой прессы являются предприниматели, управленцы разных уровней, специалисты высокой квалификации. Представляется, что применение этих признаков для выделения категории деловой прессы в дореволюционной периодике будет адекватным.

Говоря о дореволюционной прессе, стоит отметить два существенных момента, касающихся ее типологической структуры.

Прежде всего, необходимо обратить внимание на то, что до 1917 г. не существовало единообразного деления газет по целевому назначению. Если сегодня практически все периодические издания указывают в подзаголовке уже устоявшийся типологический идентификатор, например, «информационно-аналитическая газета», «общественно-политическая газета», «рекламно-информационная газета» и т. п., то в периодике дореволюционного периода такое разделение отсутствует. В архивах можно обнаружить «политическую, литературную и экономическую», «политическую, общественно-литературную», «литературно-политическую и экономическую» газеты и т. д. В подзаголовок выносилось не целевое назначение, как это делается сейчас, а тематика издания. Причем единой формы в обозначении тематики, позволившей бы структурировать издания хотя бы по этому признаку, нет. Это, в свою очередь, несколько затрудняет типологическое структурирование прессы и выделение характерных черт, свойственных тому или иному типу изданий.

Далее представляется важным обратить внимание на то, что аналогом сегодняшнего деления на «качественную» прессу и «бульварную» в дореволюционный период было деление газет на «большую прессу» и «малую прессу». Терминами «большая пресса» и «малая пресса» обозначались группы изданий в зависимости от их структурно-информационных характеристик, цены и от специфики аудитории. Малая пресса формировала своего рода «нижний» информационный уровень, отражавший обыденные читательские интересы. Газеты малой прессы отдавали предпочтение местному материалу, сенсации, криминальным новостям, второразрядной беллетристике. Аудитория этих изданий была пестрой по социальному составу, преимущественно малообразованной. Большая пресса ориентировалась на образованного читателя, стремившегося получать качественную информацию, и была более сбалансированной в тематическом и жанровом отношении, представлена не только информационными и развлекательными материалами, но и аналитическими. Однако и те, и другие стремились дать своему читателю универсальное, разнообразное чтение [4].

Таким образом, используя терминологию тех времен, к деловой прессе можно отнести издания, относящиеся, с одной стороны, к большой прессе, с другой – делающие акцент на освещении коммерческой и экономической тематики.

В столичных городах – Москве и Санкт-Петербурге – активное развитие института прессы приходится на вторую половину XIX в. Это связано с целым рядом важных событий в экономической и политической жизни страны, в частности, с отменой крепостного права, формированием слоя буржуазии, ослаблением цензурных запретов и т. д. В провинциальных городах активное развитие печати затормозилось практически до начала XX столетия, что связано в первую очередь с жесткими цензурными запретами.

До 1900 г. в Самаре выходило всего три издания: «Деревня» – крестьянская газета, издание поволжского областного комитета партии социал-революционеров (1874-1888); «Самарский листок» – ежедневная газета (1882), ранее – справочный листок района Моршанско-Сызранской железной дороги, а далее – «Самарский вестник объявлений», позже переименованный в «Самарский вестник»; «Самарские губернские ведомости» (1852-1916).

Однако уже с 1908-1916 гг. в Самаре выпускается более 50 изданий разной направленности. При этом активно выходят газеты в районах и небольших городах – Бугульме, Бузулуке. Одна газета издается также в Ставрополе-на-Волге (совр. Тольятти) [5].

Причина такого активного увеличения количества газет видится, с одной стороны, в капитализации экономики страны, притоке капитала в издательское дело [6]. С другой стороны, важнейшим фактором развития прессы стала необходимость удовлетворения информационных потребностей на местах [7].

Основную часть самарской дореволюционной газетной периодики составляли общественно-политические издания, охватывавшие наиболее широкий круг тем – от зарубежных и столичных событий до местных новостей, информации с городской биржи, криминальной хроники и так далее. Стоит отметить, что многие издания того времени в отличие от современных публиковали выдержки из литературных произведений.

Объем газет был сравнительно небольшой – в основном 4 полосы формата А2, тогда как сегодня наиболее распространены издания формата А3, объемом 8 полос. Примечательно, что наибольшая часть изданий выходила ежедневно – 21 издание примерно из 50. Далее следуют еженедельные газеты – 9 изданий. Доля изданий, выходящих чаще (но не ежедневных) либо реже раза в неделю, не столь значительна. В связи с теми или иными событиями выходили также однодневные газеты.

Стоит отметить, что сегодня дело обстоит несколько иначе. В Самаре выходит 48 изданий в еженедельном формате (72 %). Далее идут издания, выходящие 2-3 раза в месяц (11 изданий в Самаре), и ежемесячные издания (7 изданий). Ежедневное издание в Самаре всего одно. Издания, выходящие 2-3 раза в неделю, также составляют незначительную долю.

Дореволюционная Самара была преимущественно купеческим городом, помимо этого к концу XIX века начал формироваться слой буржуазии, а соответственно, существовала потребность в оперативной информации, имеющей значение для ведения предпринимательской деятельности. Однако специализированной деловой прессы как таковой в городе не было. Вместо этого выходила «большая» пресса, освещающая, помимо прочего, коммерческую и экономическую жизнь города.

Из более чем 50 газет, с нашей точки зрения, всего пять можно причислить к деловым:

  1. «Голос Самары» (1906-1916) – ежедневная общественно-политическая, литературная и экономическая газета, с № 38 – газета политическая, экономическая и литературная с еженедельным приложением, тираж – 1500 экз., редакторы-издатели – С.Н. Постников и В.Г. Янчевецкий;

  2. «Коммерческая копейка» – ежедневная беспартийно-прогрессивная газета (1913), редактор – В.А. Домрачева, издатель – П.И. Ваганов.

  3. «Самарская газета» – еженедельная литературно-политическая и экономическая газета, с № 149 (1902) выходит как общественно-литературная; издавалась с 1884 г., тираж – 500 экз. – 3,5 тыс. экз., редактор-издатель – С.И. Костерин;

  4. «Самарский Вестник» – ежедневная литературная, общественно-экономическая и политическая газета; издавалась с 1883 г., редактор – Е.А. Вале-де-Барр, издатель – Н.К. Реутовский;

  5. «Экономические записки» – экономическая самарская газета, издавалась с 1856 г.

Рассматривая эти издания, можно провести целый ряд довольно примечательных исторических параллелей.

Прежде всего, обратим внимание на то, что и в наши дни, и в дореволюционный период деловая пресса области была представлена изданиями, которые можно назвать скорее общественно-политическими либо деловыми изданиями, освещающими широкий круг тем. Причина этого видится в попытке редакций как можно полнее удовлетворить информационные запросы возможно более широкого круга лиц и, как следствие, привлечь больше рекламных денег. С другой стороны, широкая тематическая специализация может быть связана с тем, что в городе происходит недостаточно много событий, чтобы полностью заполнить ими газетные полосы.

Дореволюционные издания освещали деятельность властей на местах и в столице, публиковали местные новости, освещали театральные премьеры и т. д. В коммерческих, экономических и финансовых отделах преимущественно публиковались таблицы, справки или (реже) колонки с соответствующими заметками. Вместе с тем, можно обнаружить, что материалы из других отделов могли представлять интерес для образованных граждан, занимающихся коммерцией.

Совпадает и количество изданий. До 1917 года и сегодня в Самаре выходит по 5 деловых изданий (если считать выходящую в настоящее время самарскую региональную вкладку газеты «Коммерсант»).

По тиражу дореволюционные издания существенно уступали современным: разовый тираж редко превышал 4000 экземпляров. Меньше был и объем дореволюционных изданий, как правило, всего 4 полосы А2. Вместе с тем как минимум две дореволюционных газеты выходили ежедневно, в то время как современные издания выходят преимущественно в еженедельном формате. Исключение составляют самарская вкладка газеты «Коммерсант», выходящая ежедневно, и газета «Самарское обозрение», выпускаемая дважды в неделю.

Наиболее существенное отличие дореволюционной прессы от современной заключается, пожалуй, в том, что газеты тех времен крайне редко публиковали аналитические материалы. Основную часть полос занимали информационные заметки. Кроме того, издания, выходившие до 1917 г., часто публиковали выдержки из литературных произведений, что практически не встречается в наши дни.

Наконец, стоит обратить внимание на то, что период активного развития дореволюционной периодической печати, в частности деловых газет, составляет около 15 лет, а современная система периодической печати в Самарской области начала активно формироваться около 10 лет назад.

Подводя итог сказанному, отметим, что причины формирования института деловой прессы в Самарской области до революции во многом совпадают с сегодняшними: это ослабление цензурных запретов, смена парадигмы развития общества и следующий за этим рост у аудитории потребности в местной специфической информации (в частности, экономической и финансовой), которые приводят к активному развитию различных типов печати, в том числе деловой.

И до революции, и сегодня деловые газеты в Самарской области представлены преимущественно изданиями, охватывающими широкий круг тем. При этом можно спорить о том, являются ли они деловыми изданиями с широкой тематикой или же общественно-политическими изданиями, выполняющими функцию деловой прессы. Причины этого, по всей видимости, одни и те же: борьба за более широкую аудиторию с целью привлечения больших рекламных поступлений и недостаточно насыщенная событиями жизнь общества, не позволяющая полностью заполнить газетные полосы информацией на определенную, относительно узкую тему.

Сравнительно небольшой период времени, в течение которого активно создавались и развивались дореволюционные деловые издания (около 23 лет), позволяет сделать предположение, что имел место процесс формирования типа деловых газет. Поэтому говорить о наличии сформировавшихся традиций в настоящее время довольно сложно. Скорее всего, стоит вести речь о возможности проведения исторических параллелей и определения направлений развития газет. Однако исключать наличие наработанных стандартов полностью нецелесообразно. Они могут быть определены в ходе более глубокого исследования самарской дореволюционной прессы, которого до сих пор, к сожалению, не проводилось.

Библиографический список

  1. Грабельников, А.А. Работа журналиста в прессе: учеб. пособие / А.А. Грабельников. – М. : РИП-Холдинг, 2005. – С. 265.

  2. Мордовская, Е.И. Деловое издание в системе периодической печати. Типообразующие факторы, характер становления и развития: дис. … канд. филол. наук / Е.И. Мордовская. – М., 1998. – С. 18.

  3. Кажикин, А.А. Типология отечественной региональной прессы рубежа XX-XXI веков: На примере печатной периодики Воронежской области: дис. … канд. филол. наук / А.А.Кажикин. – Воронеж, 2004. – С. 176.

  4. История русской журналистики XVIII-XIX веков: учебник / Л.П. Громова, М.М. Ковалева, А.И. Станько, Ю.В. Стенник [и др.]; под ред. Л.П. Громовой. – 2-е изд., испр. и доп. – СПб. : изд-во СПб. ун-та, 2005. – С. 442-443.

  5. Печать в старом Ставрополе // Любимый город. – 1997. – № 2 (январь). – С. 2.

  6. История русской журналистики XVIII-XIX веков: учебник / Л.П. Громова, М.М. Ковалева, А.И. Станько, Ю.В. Стенник [и др.]; под ред. Л.П. Громовой. – 2-е изд., испр. и доп. – СПб. : изд-во СПб. ун-та, 2005. – С. 581.

  7. Треплев (Смирнов), А.В. «В хлебном городе» / А.В. Треплев (Смирнов) // Есть на Волге утес – Куйбышев, 1917. – С. 69-75.

В ПОИСКАХ АУДИТОРИИ:

ИЗ ИСТОРИИ СТАНОВЛЕНИЯ РУССКОЙ МАССОВОЙ ЖУРНАЛИСТИКИ

Г.И. Щербакова

История изданий не прогрессивно-демократического направления почти не изучена, между тем их издательская практика любопытна и поучительна как для практика, так и для ученого. Аудитория оппозиционных изданий формируется проще, особенно в условиях, когда оппозиция только складывается, не распадаясь на идеологические потоки, увлеченные разными социально-политическими программами. Издания нейтральной идейной окраски, старающиеся удержаться и от официального направления, и от оппозиционного, вынуждены обращаться к аморфной читательской массе, и приемов, организующих ее внимание, может быть много. Сведения о том, как разные издания строили свою редакционную политику, в какие времена и на чем делали акцент, собирая или теряя аудиторию, может быть полезным уроком для современного практика или полем для обобщений для ученого.

Среди изданий, которые во многих учебниках чуть ли не брезгливо относились к консервативно-охранительному направлению, были два, имеющие длинную и любопытную историю: журнал «Сын Отечества» и газета «Русский инвалид». Журнал «Сын Отечества» появился в Петербурге в 1812 г. на волне патриотического подъема, охватившего русское общество во время войны с Наполеоном. Н.И. Греч, создатель журнала, вспоминал, что его «сумасшедшая» идея была поддержана сначала С.С. Уваровым, товарищем министра народного просвещения, а затем и царской семьей, которая оказала начинающему журналисту финансовую поддержку в 1000 руб. (т. е. два годовых жалования рядового чиновника). В каждом номере «Сына Отечества» публиковались воззвания и статьи, укреплявшие дух патриотизма, гордости за героические традиции России. Образ противника рисовался в сатирической окраске, что подчеркивалось публикацией политических карикатур художника Венецианова. Потребность в оперативности обусловила еженедельную периодичность. Журнал отличало разнообразие жанров: помимо сводок с театра войны здесь печатались художественные произведения, главным образом, военно-патриотической тематики. Журнал был тепло принят русской литературной общественностью и читателями. Идейно-тематическая направленность журнала оказалась настолько продуктивной, что через полгода вызвала к жизни новое периодическое издание – газету «Русский инвалид», в чем Н.И. Греч увидел недобросовестную конкуренцию.

Первый номер газеты «Русский инвалид» вышел 1 февраля 1813 г. Она была основана П.П. Памианом-Пезаровиусом с благотворительной целью: «Русский инвалид» не только передавал свой доход в пользу раненых, но и выступал организатором многочисленных пожертвований в пользу героев Отечественной войны 1812 года. «Русскому инвалиду» была дарована привилегия первой публикации военных сводок, что обеспечило ему растущий интерес публики. Газета первое время выходила на шести полосах, форматом чуть большим, чем современный А4. На первых трех полосах располагались российские и иностранные известия, а последние три полосы носили название «Прибавлений», где помещались «Разные известия», сведения о пожертвованиях и «Отчеты о состоянии кассы журнала «Русский инвалид». После войны Пезаровиус расширил формат газеты: она приблизилась к современному А3, а ее тематический спектр стал более разнообразным: появились рубрики «Новости», «Устные известия», а также фельетоны и театральные рецензии, автором которых был известный в то время поэт И. Козлов.

Растущий успех «Русского инвалида» знаменовался также размещением конторы на Невском проспекте и сотрудничеством с известным издателем А. Плюшаром. Важен был сам факт, что газета печаталась в Сенатской типографии. Все это вызвало неудовольствие Н.И. Греча, который считал, что Пезаровиус воспользовался его идеей патриотического журнала, которую он воплотил на полгода раньше в «Сыне Отечества». Между изданиями началось соревнование в патриотизме и верноподданичестве, которое означало борьбу за покровительство власти и внимание публики.

«Сын Отечества» первоначально менее тяготел к официозу, нежели его конкурент, что и позволило «Русскому инвалиду» занять информационную нишу, находящуюся ближе к власти, а «Сыну Отечества» через год пришлось двигаться в ином направлении: редактор стал усиленно развивать в нем литературную составляющую. С 1814 г. журнал преимущественно становится литературным, что обусловило его взлет в преддекабристский период. Н.И. Греч вместе со всей образованной Россией был исполнен симпатии к реформаторским идеям, вот почему он предоставил страницы своего издания будущим декабристам и их единомышленникам. В Петербурге – столице империи – рождались проекты нового развития России. Их опорной точкой стала тема народного героизма, на базе которой развивались более радикальные идеи. Примером такого расширения смысла можно считать статью Ф. Глинки «Рассуждения о необходимости иметь историю Отечественной войны в 1812 году» [СО, 1816, № 4], где автор подчеркивал обязанность историков осмыслять победу в войне как результат совокупных усилий всего народа.

Другим направлением публицистики была тема народа и власти; с программными статьями по ней выступил профессор Царскосельского лицея Куницын. В одной из них анализировалась взаимосвязь экономики государства с правовым и материальным положением крестьян, другая была посвящена конституции как институту ограничения привилегий одних и охраны прав других социальных слоев. Статьи Куницына были написаны под сильным влиянием Н.И. Тургенева, петербургского аристократа и мецената, исповедовавшего радикальные идеи.

Еще одним признаком оппозиционности журнала являлась его ориентация на романтизм как эстетику, декларировавшую свободу личности, призыв к избавлению от культа условностей. Все ведущие романтики, «родившиеся на брегах Невы», были постоянными авторами журнала: А. Грибоедов, А. Дельвиг, П. Катенин, В. Кюхельбекер, П. Плетнев, будущий ректор Петербургского университета, и А.С. Пушкин.

Два издания с одинаковой направленностью плохо уживались на тесном информационном поле, каждое стремилось найти свою нишу, стать интересным своей читательской группе. С 1816 г. газета Пезаровиуса стала именоваться «Русский инвалид или военные ведомости», ее логотип украсился виньеткой, символизирующей переход издания в ведение Комитета о раненых. Объем газеты уменьшился до 4 полос, но зато периодичность стала ежедневной, кроме понедельника. В «Русском инвалиде» печатались распоряжения императора, а в рубрике «Российская военная история» – биографии известных военачальников, отличившихся воинов и рецензии на книги военных историков. В середине 1822 года появляется рубрика «Заграничные известия», что было связано с назначением нового редактора: в последней декаде марта в газете было напечатано объявление, где сообщалось, что с «высочайшего соизволения Коллежский советник Войеков принял издательство и признал за полезное сделать в газете перемены». Новый редактор, взявший «Русский инвалид» в аренду, особо подчеркнул, что в газете будут помещаться следующие статьи: «Высочайшие приказы по армиям и флотам, которые более ни в каких ведомостях помещаться не будут». Кроме того, Войеков обещал печатать топографические, статистические и исторические описания разных частей России и других государств, новости литературные, в том числе небольшие лучшие стихотворения и прозаические произведения, библиографию, особенно книг по военному искусству, новости наук, искусств и художеств, исторические анекдоты и путешествия. Очевидно, что новый редактор сделал попытку «объять необъятное» и выйти за рамки ранее заявленного типа издания. Но увеличение конкуренции (с 1825 г. стали выходить издания со столь же широкой программой: «Московский телеграф» и «Северная пчела») и запрет на публикацию политических и заграничных известий не дали реализоваться планам А.Ф. Войекова, чье издание ввязалось в затяжную, основанную на личных счетах, войну почти со всеми крупными литераторами, что окончательно отвратило публику.

Н.И. Греч тоже вынужден был скорректировать редакционную политику, опасаясь за журнал из-за резкого поворота Александра I вправо в 1818 году. Из прежних приоритетов на страницах «Сына Отечества» сохранилась лишь приверженность романтизму. С 1825 г. соредактором стал Ф.В. Булгарин, добившийся в 1829 г. соединения «Сына Отечества» со своим «Северным архивом». Этот союз негативно сказался на репутации журнала «Сына Отечества». Про Греча можно сказать, что он всегда к кому-нибудь присоединялся, но в данном случае он стал неразличим на фоне колоритной эпатажности компаньона настолько, что их стали воспринимать как «грачей-разбойников». Вплоть до 1845 г. журнал старался выжить, о чем говорит лихорадочная смена периодичности: в 1825-1828 гг. – 2 раза в месяц, в 1829-1836 гг. – еженедельно, в 1837 – 2 раза в месяц, в 1838-1840 – ежемесячно, в 1841 – еженедельно, в 1842-1844 гг. – ежемесячно. О том же говорит смена редакторов: Н. Греч, Ф. Булгарин, Н. Полевой, О. Сенковский, К. Масальский. В журнальных обозрениях начала 1840-х годов В.Г. Белинский лишь изредка упоминал «Сына Отечества», почитая его за «литературного мертвеца». С 1852 г. журнал под редакцией К. Масальского выходил нерегулярно, а с 1854 – прекратил свое существование.

После смерти Войекова в 1840 г. редактором «Русского инвалида» опять становится Пезаровиус. Он оставляет претензии на универсальность издания, тем более что спектр русской журналистики, в том числе специализированной, постоянно расширяется. Символично даже то, что он перевел контору с Невского проспекта, т. е. из центральной и престижной части столицы, разместив ее у Полицейского моста в магазине книготорговца Ю.А. Юнгмейстера, где она оставалась почти 20 лет. Пезаровиус старался поддерживать невысокую цену на издание – 15 рублей (тогда как у Войекова ранее было 35 руб., а у Ф.В. Булгарина в «Северной пчеле» – 40 руб.), издавая ежедневную газету объемом в 4 страницы. Более половины нижней части трех первых страниц занимал «подвал», где печатались «Журнальные заметки», «Смесь» и «Библиография», в основной части размещались «Высочайшие приказы» (о назначениях и переводах, наградах и увольнениях), а также «Внутренние» и «Иностранные известия».

Помещая столь разнородную информацию на страницах газеты, редактор пытался в одной упряжке соединить «коня и трепетную лань», однако при поддержке военного министерства газета дожила до бурных 1860-х гг. Этот период общественного подъема и государственного реформирования вызвал к жизни немало новых изданий и придал силы старым. В 1861 г. «Русский инвалид» значительно изменился, стал другим его логотип: на смену суровому рубленому шрифту пришла славянская вязь, формат увеличился до А2, что говорило о заявке на публицистику, во всем содержании были видны симпатии к демократическим преобразованиям. В первой половине 1861 г. газета дает публицистические отклики на отмену крепостного права, и в их числе – выступления известного ученого и журналиста, бывшего крепостного, М. Погодина. Тогда же газета с сочувствием пишет о смерти Т. Шевченко и об учреждении «Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым». Многие фельетоны посвящаются критике сословного чванства; в качестве положительных героев изображаются разночинцы, студенты, «люди с идеями». 1 сентября 1861 г. печатается объявление об изменении формата газеты при сохранении цены, о новом составе редакции и ее переезде на угол Невского проспекта и Адмиралтейской площади, недалеко от Генерального штаба.

Под редакцией Н. Писаревского «Русский инвалид» получил новый подзаголовок: «Газета военная, политическая, литературная и ученая», что отражало стремление усилить общественное значение издания и вполне соответствовало либеральным настроениям как в правительстве в целом, так и в Генштабе. Но полученные привилегии редакция использует осторожно, одной из первых применяя принцип разделения факта и мнения, для осуществления чего при «Русском инвалиде» была учреждена газета «Современное слово», в которую была почти полностью выведена собственно публицистика, а в «Русском инвалиде» осталась фактическая составляющая: «Высочайшие приказы» по разным военным ведомствам, затем «Заграничная военная хроника» и «Казенные объявления», и это при том, что газета получила право печатать частные объявления. Попытка совместить две тактики оказалась неудачной, вернее, несвоевременной: во второй половине 1862 г. правительство перехватило у общества инициативу, а начавшееся польское восстание придало другое направление патриотическим настроениям (на смену самокритике пришло недоверие к вольнодумцам, подталкивающим империю к развалу).

С отстранением Н. Писаревского для «Русского инвалида» настали другие времена: газета-спутник закрылась, демократическим настроениям был прекращен доступ на страницы издания, которое получило новый подзаголовок – «официальная газета военного министерства», а с 1869 года стало просто «Газетой военной». В логотип вернулся рубленый шрифт подстать сухому официозу изложения. Газета изменила периодичность: она выходила уже не ежедневно, а 3 раза в неделю: в воскресенье, вторник, четверг, но ее объем увеличился до 8 страниц, хотя это происходило за счет уменьшения формата до А3. Газета выходила в «связке» с «Военным сборником», подписка на два издания сразу сулила значительные (до 50 %) скидки, что означало серьезное намерение Военного министерства усилить пропагандистскую работу в армии. У «Русского инвалида» уже не было намерений расширять аудиторию за счет материалов, интересных для других слоев общества, окончательно установился тип издания – специализированная газета, имеющая четкую целевую аудиторию. Цельность программы была видна в системе рубрик, где уже не нашлось места ни литературным или театральным новостям, ни публицистике, а преобладали информационные заметки, официальные сообщения, сведения телеграфных агентств, отчеты, приказы, инструкции. Подробно освещались «Высочайшие указы по Военному ведомству», внутренняя политика, последствия международных событий для русской армии. Например, печатались известия об открытии Суэцкого канала и его военном значении, о проекте Женевского договора о помощи раненым и т. д. Только на последней, восьмой странице, размещаются объявления о продаже книг или подписке на другие журналы. Этот тип газета сохранила и после отсоединения от «Военного сборника» в 1869 г. вплоть до самой революции 1917 г.

Новая страница в истории «Сына Отечества» также началась с восхождения на престол Александра II, с 1856 г. Хотя требования к журналистике смягчились, все еще трудно было добиться разрешения на новое издание, вот почему А.В. Старчевский вспомнил о впавшем в «летаргический сон» журнале. Адальберт Викентьевич Старчевский, историк по образованию, уже 8 лет исполнял обязанности помощника редактора «Библиотеки для чтения». Стремясь к самостоятельной деятельности, он уговорил К. Масальского уступить ему права на «Сына Отечества». В воспоминаниях Н.И. Греча говорится, что К. Масальский испытывал почти те же сомнения, как и гоголевские помещики в ответ на предложение продать «мертвые души», но его материальные обстоятельства были настолько стеснены, что он рискнул пойти на сделку и с удивлением узнал, что его права на бренд еще действенны. Став хозяином «Сына Отечества», А.В. Старчевский сумел применить на практике знания, полученные у О.И. Сенковского, не ограничивая себя «устарелыми» моральными эстетическими взглядами учителя, а также воспользовался его связями. Объявление в первом номере обновленного «Сына Отечества» извещало, что «контора журнала находится в Санкт-Петербурге при книжном магазине Придворного книгопродавца А. Смирдина», то есть в центральной части Невского проспекта – престижном и многолюдном месте. Успеху издания содействовала и рационально высчитанная ценовая политика: А.В. Старчевский снизил стоимость подписки более чем в 10 раз по сравнению с однотипными изданиями: «подписная цена за год 4 р. сер. По Петербургу, с доставкою на дом – 5 р. сер.». Редактор сделал издание доступным средним слоям населения, среди которых стало много грамотных людей, интересующихся положением дел в предреформенной России. Компромиссным был и тип издания: сохраняя старое звание журнала, «Сын Отечества» на самом деле превратился в газету. День выхода тоже был выбран удачно – воскресенье, день, свободный от службы, что гарантировало изданию внимание разных слоев аудитории и перспективы обсуждения в семейном и дружеском кругу. И это должно было подогревать интерес публики. Содержание было разнообразным, что также было рассчитано на широкие круги. Наряду с постоянными рубриками были и сменные. Если постоянные демонстрировали приоритеты редакции («Внутренние известия», «Иностранные известия», «Провинциальная хроника», «Библиографические известия», «Словесность»), то сменные рубрики акцентировали новости, а их название передавало отношение редакции. А.В. Старчевский пошел на смелый ход: не имея спецкоров и собкоров, он стал перепечатывать самые острые и важные новости из других газет: «Северной пчелы», «Санкт-Петербургских ведомостей», «Русского инвалида», предлагая читателю своеобразный дайджест самых интересных публикаций из недоступных по цене или содержательному уровню изданий. Этот прием насторожил редакторов-конкурентов, но первым стал защищать свои представления об авторском праве Ф. Булгарин, имевший большой опыт журнальных войн. Он ввязался в драку, когда увидел, что в «подвале» первой полосы появились «Листки Барона Брамбеуса», где стал печатать свои фельетоны О.И. Сенковский. Последний всегда остро чувствовал духовные запросы аудитории, а его креативность как редактора была абсолютно признанной и потому опасной для конкурентов. Попытка Булгарина высмеять журналиста успеха не имела, а журнальная склока лишь придала известности молодому изданию.

«Сын Отечества» динамично увеличивал свою аудиторию: за 1856-1857 гг. тираж составил 6 тысяч, к концу 1858 г. – 8 тысяч, в 1860-1861 г. еще удвоился и продолжал расти; самым высоким показателем стал тираж в 26 тысяч. В 1862 г. А.В. Старчевский перевел газету на ежедневный формат. В программной статье, опубликованной в «Русском инвалиде»(28.08.1861), он заявил, что темпы развития общества в связи с производимыми реформами таковы, что еженедельные газеты не успевают освещать картину действительности и поневоле должны уступить место ежедневным. Кроме того, он утверждал, что большинство ежедневных газет придерживаются старой информационной модели и не все их внимание «обращено на Россию, когда приводится в исполнение великий крестьянский вопрос». А.В. Старчевский предложил читателю новую модель: в будние дни газета будет носить информационный, а в воскресенье – аналитический и культурно-просветительский характер. Впервые в истории периодической печати редактор пообещал, что «выход газеты не будет прекращаться и в праздничные дни». А.В. Старчевский продолжал лидировать по дешевизне подписки: «Сын Отечества» выходил в будни объемом 1 п. л., в воскресенье – 3 п. л., «таким образом, читатель получал в год вместо 160 п. л. – 470 п. л., т. е. в три раза больше за 6 руб. сер. по Петербургу и 7 руб. по России».

Формат газеты был чуть больше современного А3, полоса делилась на три колонки. Объем статей был большим, рассчитанным не на просматривание, а на внимательное чтение. Полосы выглядели скучновато, зато на последней странице печатались карикатуры, без которых уже не мыслилась общественно-политическая газета.

«Сын Отечества» выбрал своей целевой аудиторией средний класс, обычно отличающийся политическим и эстетическим консерватизмом. Газета была далеко не оппозиционным изданием, это видно по негативным отзывам в 1863 г. на публикацию в «Современнике» романа Чернышевского «Что делать?». Установка на согласие с правительственной политикой видна и на протяжении 1863-1864 гг., во время польского восстания. Почти каждый номер начинался с материалов из Польши и Литвы, что показывает, какое значение редакция придавала этим событиям. Оценка действий польских повстанцев выдержана в имперском духе. «Сын Отечества» сочувственно отзывается о выступлениях «Московских ведомостей» М.Н. Каткова по польскому вопросу; были случаи перепечатки оттуда статей. Подводя итог своей журналистской деятельности в период реформ, А.В. Старчевский писал, что «Сын Отечества» стремился к полноте сообщаемых фактов, не забегал вперед, не имел претензий быть предсказателем», старался выдержать баланс между событиями разного масштаба и, наряду с информацией об идущих в стране преобразованиях, рассказывал об их влиянии на быт людей, уделял много внимания реформе образования. Ориентацию на массового читателя А.В. Старческий стремился сохранить на всем протяжении своего редакторства, даже перестав быть издателем «Сына отечества».

А.В. Старчевский был одним из первых петербургских медиа-предпринимателей. Будучи учеником О.И. Сенковского, он в некоторых отношениях повторил и его судьбу. Долго и упорно сколачивая капитал на собственное дело, скитаясь по убогим квартиркам, он за пять лет издания «Сына Отечества» становится владельцем дома в центральной части Петербурга и местом нахождения конторы указывает собственный дом, сначала «у Почтамтского висячего моста на набережной реки Мойки, 48», затем «у Почтамтского моста в Прачечном переулке, 4». Одни из современников помнят его «блестящим богатым барином» (П. Быков), другие (С.Н. Шубинский) – постаревшим, нуждающимся журналистом, распродающим автографы знаменитых корреспондентов. Его архив в Пушкинском Доме содержит кипы долговых расписок, вызовов в полицию за неуплату долгов, квитанций от ростовщиков – все приметы литературного быта, знакомые современному читателю по романам Достоевского.

Российская печать к концу XIX в. представляла широко разветвленную тематическую и типологическую систему, и закрепление за «Русским инвалидом» постоянной информационной ниши – среднего и высшего военного состава – было целесообразным и оправданным, только однажды название места издания изменилось: со времени вступления России в мировую войну в 1914 г. редакция печатала Петроград вместо Петербург.

Хлеб издателя периодической прессы всегда был нелегким, труд огромным и далеко не всегда стабильно вознаграждаемым, а надежды на прибыль часто таяли из-за переменчивости общественных настроений. Даже высокотиражные издания искали либо правительственных субсидий (как «Русский инвалид»), либо покровительства мецената (что ожидало «Сына Отечества», которое за векселя А.В. Старчевский отдал богатому мукомольному фабриканту, отказавшись со временем и от редактуры). Надежнее было изучение запросов публики, потому что только так журналистика могла обрести свое место в общественной жизни страны, но на пути к успехам независимых газет лежало усвоение опыта разных изданий, в том числе «Русского инвалида» и «Сына Отечества».

Библиографический список

  1. Лисовский, Н.М. Периодическая печать в России (1703-1903) / Н.М. Лисовский // Литературный вестник. – 1903.

  2. Литературно-библиографический сборник / под ред. Л.К Ильинского // Труды комиссии по описанию журналов XIX в. – Пг., 1918.

  3. Русская периодическая печать: 1702-1884 гг. / под ред. А. Дементьева, А. Западова, М. Черепахова. – М., 1984.

  4. История отечественной журналистики XVIII-XIX вв. / под ред. Л.П. Громовой. – СПб., 2005.

  5. Греч, Н.И. Записки моей жизни / Н.И. Греч. – СПб, 1886.

  6. Старчевский, А.В. Воспоминания старого литератора / А.В. Старчевский // Исторический вестник. – 1888. – № 10; 1889. – № 9-10.

ИНОСТРАННЫЕ

ЯЗЫКИ

УДК 811.112.2.09

ОСОБЕННОСТИ ТЕМАТИКИ И ФОРМЫ

НЕМЕЦКИХ ЭКСПРЕССИОНИСТСКИХ СОНЕТОВ

Т.Н. Андреюшкина

В статье рассматриваются такие темы экспрессионистской лирики, как тема «большого города», «безумного времени», одиночества, мотивы смерти и упадка, свойственные рубежу века. К анализу привлекаются стихотворения Г. Гейма, Г. Тракля, Т. Дойблера, Ф. Верфеля, П. Цеха и др. Относительно строгая форма сонетов соблюдается немногими сонетистами. Часто экспрессионисты отказываются от рифмы, сонетного размера, пишут свободным стихом. В статье отмечено также значение экспрессионизма для развития современной немецкой поэзии.

В немецком экспрессионизме особое место было отведено сонету. «Доля сонета в общем объеме экспрессионистской лирики так велика, что не считаться с ним невозможно» [4, с. 423]. Экспрессионистский стиль возникает в противовес импрессионизму и отличается от него предчувствием мировых катаклизмов. В этом новом, «динамичном, гротескном, агрессивном стиле» (Пауль Раабе) была создана лирика большого города. Желание экспрессионистов жить здесь и сейчас соединялось со стремлением к революционным изменениям в мире. Одновременно в этой лирике усиливаются мотивы смерти и упадка, свойственные рубежу века, вызванные предчувствием предстоящих потрясений.

Настроение общества начала ХХ в. выразил В. Клемм в своем знаменитом сонете «Мое время». Как врач, Клемм констатирует состояние безумия, охватившее время, в которое он жил. Цивилизация не принесла его поколению расцвета искусства, науки и общества, поэт пророчески предвещает «охоту на книги, как на ведьм», которая развернется во время прихода нацизма к власти. Говоря о «сворачивании души до ничтожных комплексов» как о главной потере времени, Клемм предвещает гибель этого мира. Этот сонет нашел отклик во второй половине века в сонете К. Мекеля «Справа и слева» (Rechts und links) из его цикла тенсон «Глупость подставляет нас под нож», написанных с Ф. фон Терне. Название этого сонета восходит к предпоследней строке сонета Клемма. Тема времени в целом будет неоднократно повторяться в немецкой сонетистике.

Meine Zeit

Мое время

Gesang und Riesenstädte, Traumlawinen,

Verblaßte Länder, Pole ohne Ruhm,

Die sündigen Weiber, Not und Heldentum Gespensterbrauen, Sturm auf Eisenschienen.

Города-исполины, лавины во сне,

Поблекшие земли, полюса без славы,

Грешные женщины, нужда и геройство,

Видения призраков и бум на железных дорогах.

In Wolkenfernen trommeln die Propeller.

Völker zerfließen. Bücher werden Hexen.

Die Seele schrumpft zu winzigen Komplexen.

Tot ist die Kunst. Die Stunden kreisen schneller.

В облаках – шум пропеллеров. Народы

Распадаются. Охота на книги, как на ведьм.

Душа сжимается до комка комплексов.

Искусство умерло. Время несется все быстрее.

O meine Zeit! So namenlos zerrissen,

So ohne Stern, so daseinsarm im Wissen

Wie du, will keine, keine mir erscheinen.

Мое время! Без имени, полное сомнений,

Без путеводной звезды, его бытие и знания

Жалки. Было ли еще такое когда-нибудь?

Noch hob ihr Haupt so hoch niemals die Sphinx!

Du aber siehst am Wege rechts und links

Furchtlos vor Qual des Wahnsinns Abgrund weinen!

[14, 40]

Сфинкс так высоко не поднимал главы,

Но ты, шагая через пропасть, бесстрастно

Глядишь на безумные мучения в аду.

[Перевод автора]

Выразителем настроений первой половины ХХ в. явился также Теодор Дойблер (1786-1934), сонеты которого воспринимались как предвещания оракула. Таковы его сонеты раздела «Жемчужины Венеции» из сборника «Северный свет» (1910), «Звездный путь» (1915), «Гимн Италии» (1916), «Аттические сонеты» (1924) и «Песни о Греции». Характерной чертой поэзии Дойблера является ее звуковая сторона, поэтическое звучание. Он пишет по-немецки как итальянец, так как родился в Италии. О том, что стихи нужно в первую очередь слушать, он пишет в сонете «Сущность песни». Этим он напоминает Клеменса Брентано, по происхождению наполовину итальянца, музыкальная поэзия которого завораживает. Не случайно один из любимых мотивов Дойблера – странствие (сонеты «Воспоминание», «Язычество»), столь любимое романтиками. В «Гимне Сицилии» звучат мифологические мотивы. «Ода Флоренции» и «Какаду» показывают склонность Дойблера к гротеску, изображению призраков. Содержание этих сонетов противоречит выверенной лирической форме, контрастирует со строгой композицией. Односложные слова создают своеобразный ритм стаккато. Сонет «Одиночество» метафорически изображает послевоенную ситуацию, время разочарования, разобщенности, утраты чувства единства со своим поколением.

Einsam

Одиночество

Ich rufe! Echolos sind alle meine Stimmen.

Das ist ein alter, lauteleerer Wald.

Ich atme ja, doch gar nichts regt sich oder hallt.

Ich lebe, denn ich kann noch lauschen und ergrimmen.

Я зову! Мой голос не отдается эхом

В старом, беззвучном лесу.

Я дышу, но на мое дыханье ничто не отзовется.

Я жив и все еще внимаю звукам и страданью.

Ist das kein Wald? Ist das ein Traumerglimmen?

Ist das der Herbst, der schweigsam weiter wallt?

Das war ein Wald! Ein Wald voll alter Urgewalt.

Dann kam ein Brand, den sah ich immer näher klimmen.

Это не лес? Лишь тлеющие угли снов?

В странствие собралась безмолвно осень?

Это был лес! Полный древней мощи.

Потом пожар, я видел его приближенье.

Erinnern kann ich mich, erinnern, bloß erinnern.

Mein Wald war tot. Ich lispelte zu fremden Linden,

Und eine Quelle sprudelte in meinem Innern.

Воспоминания, одни воспоминания.

Мой лес мертв. Я шептался с чужими липами,

И источник клокотал в моей груди.

Nun starr ich in den Traum, das starre Waldgespenst.

Mein Schweigen, ach, ist aber gar nicht unbegrenzt.

Ich kann in keinem Wald das Echo-Schweigen finden.

[14, 63]

И вот, застывший лесной призрак, я остаюсь

Во сне. Мое молчание тоже ограничено.

Ни в чьем лесу мне не услышать эхо моего молчанья.

[Перевод автора]

Одним из значительных поэтов экспрессионизма был Георг Гейм (1887-1912), проживший очень короткую жизнь. Предшественниками Гейма были, по мнению самого поэта, Й.К. Гюнтер, Я.М.Р. Ленц, Ф. Гёльдерлин, Г. Клейст, К.Д. Граббе, Г. Бюхнер, Н. Ленау. Это поэты драматической судьбы. Гейм признавался, что нуждается в сильных внешних переживаниях, его лирический герой желал бы быть свидетелем баррикадных боев, революций, войн. Сборники его стихотворений «Вечный день» и «Umbrae vitae» были созданы за два года и появились в 1912 году. Все стихотворные циклы Гейма содержат сонеты. Он относится к поэтам, которые не нарушают строгой формы сонета. В его раннем сборнике «Вечный день» не так много сонетов, но в других они занимают значительное место. Цикл «Марафон» представляет нашему взору поля битв, заканчиваясь показом процессии, движущейся в Аид. Гомеровский мифологизм дополняется здесь точностью деталей. В «Горе св. Жана» мы становимся свидетелями событий французской революции и гибели ее выдающихся деятелей, находившихся по разные стороны борьбы. В сонете о Людовике XVI выбрана нехарактерная для сонета тема – казнь французского короля. Другая особенность этого сонета – специфический ритм, свойственный экспрессионистской лирике: строка состоит из двух-трех предложений, либо из предложения с несколькими обособлениями, что делает ритм рубленым, толчкообразным.

Louis Capet

Луи Капет

Die Trommeln schallen am Schafott im Kreis,

Das wie ein Sarg steht, schwarz mit Tuch verschlagen.

Drauf steht der Block. Dabei der offene Schragen

Für seinen Leib. Das Fallbeil glitzert weiß.

Стук барабанов вкруг эшафота.

Эшафот крыт черным, как гроб.

На нем машина. Доски разомкнуты,

Чтобы вдвинуть шею. Вверху острие.

Von allen Dächern flattern rot Standarten.

Die Rufer schrein der Fensterplätze Preis.

Im Winter ist es. Doch dem Volke wird heiß,

Es drängt sich murrend vor. Man läßt es warten.

Все крыши в зеваках. Красные флаги.

Выкрикивают цены за места у окон.

Зима, но люди в поту.

Ждут и ворчат, стискиваясь теснее.

Da hört man Lärm. Er steigt. Das Schreien braust.

Auf seinem Karren kommt Capet, bedreckt,

Mit Kot beworfen und das Haar zerzaust.

Издали шум. Все ближе. Толпа ревет.

С повозки сходит Капет, забросанный

Грязью, с растрепанной головой.

Man schleift ihn schnell herauf. Er wird gestreckt.

Der Kopf liegt auf dem Block. Das Fallbeil saust.

Blut speit sein Hals, der fest im Loche steckt.

[13, 157]

Его подтаскивают. Его вытягивают.

Голова в отверстии. Просвистела сталь.

И шея из доски отплевывается кровью.

(Перевод М.Л. Гаспарова)

[1, 32]

«Согласно с законами его поэтики, оба терцета или один последний содержат в его сонетах «перевертыш» – образ «второй действительности», неясно мерцавшей на протяжении всего стихотворения, изменение перспективы, иной горизонт, перемену точки зрения, перелом в субъектно-объектных отношениях», - отмечает Н.С. Павлова [3, с. 346]. Как и в сонете «Голод», мертвое тело, словно живое, «отплевывается кровью». Столкновение нескольких точек зрения в сонетах Гейма («Робеспьер», «Россия», «Ночь», «Савонарола», «Война», «Пилат» и др.) придает им балладный характер.

Мотив смерти объединяет циклы «Весна» и стихотворения о Берлине. Социальный пафос соединен в них с языком кабаре. Гейм часто изображает отталкивающе-ужасные картины действительности, техника изображения остается всюду прежней: краткие высказывания, следующие одно за другим, использование самых необходимых определений и ярких красок. Поэт пытается запечатлеть момент, свидетелем которого он стал, что напоминает «Криминальные сонеты» его единомышленников по перу. Гейм относится к поэтам, которые, в целом, не нарушают строгой формы сонета. В катренах им часто используется более двух рифм, а в терцетах только две. Все это должно было поэтически обуздать бурный поток образов и картин.

Сонеты Георга Тракля (1887-1914) немногочисленны, но знамениты. Его первый сборник «Стихотворения» (1913) содержит только пять сонетов, среди них – «Сон зла» и «Падение». Издание следующего года «Себастьян во сне» добавило еще один сонет – «Афра». Шесть опубликованных сонетов дополняются девятью неопубликованными из его наследия. Некоторые из них имеют два-три варианта. Сонет «Ужас» описывает состояние лирического «я», увидевшего в зеркале Каина, своего убийцу. Прием, показывающий двойника в зеркале, будет применяться поэтами конца ХХ в., например, Т. Розенлёхером, П. Майвальдом, Б. Келер.

Среди сонетов Тракля следует выделить традиционные и экспериментальные, причем последние исследователями к сонетам не причислялись. К первым следует отнести «Распад» (abba cddc efe fef) (во второй редакции «Осень»), «На родине» (abba abba cdd cee), «Осенний вечер» (abba abba cdd cdd), «Афру» (abab cdcd efg efg), третье стихотворение цикла «Три сна» (abab cdcd efe gfg), «О тихих днях» (abab cdcd eef ggf), «Сумерки» – 1 (abba abba cdc dcd), – 2 (abab cdcd efe gfg), «Мрак» (abba cddc eef eef), «Благоговение» (abab cdcd eff egg), «Шабаш» (abba cddc eff egg), «Сказку» (abba abba cdd cee), «Декабрь» (во второй редакции «Декабрьский сонет») (abba abba cdd cee), третье стихотворение из цикла «У стен» (abab abab cdd cee), «Видение зла» (abba abba cdd ccd) (1-я, 2-я и 3-я редакции), безрифменный сонет «Мимо стен» (в 1-ой редакции – «В темноте»). Как мы видим, повторяющимся элементом рифмовок в катренах являются охватный способ рифмовки на 2 или 4 рифмы и перекрестный способ на 4 рифмы. Терцеты отличаются большим разнообразием компоновки, хотя ограничиваются двумя-тремя рифмами. Как пример традиционного сонета приведем сонет «Распад», в котором благодаря смене настроения и рифм явственно различаются две части: октава и секстет.

Verfall

Распад

Am Abend, wenn die Glocken Frieden läuten,

Folg ich der Vögel wundervollen Flügen,

Die lang geschart, gleich frommen Pilgerzügen,

Entschwinden in den herbstlich klaren Weiten.

По вечерам, под благовеста звоны

Смотрю на птиц таинственные стаи.

Они, в прозрачных далях исчезая,

Как богомольцы, тянутся колонной.

Hinwandelnd durch den dämmervollen Garten

Träum ich nach ihren helleren Geschicken

Und fühl der Stunden Weiser kaum mehr rücken.

So folg ich über Wolken ihren Fahrten.

В мечтах о них брожу тенистым садом,

О светлой участи их вижу сны я.

Остановились стрелки часовые,

Я с птицами за облаками рядом.

Da macht ein Hauch mich von Verfall erzittern.

Die Amsel klagt in den entlaubten Zweigen.

Es schwankt der rote Wein an rostigen Gittern,

Но ветром пробирает дрожь распада,

Дрозд жалобно поет на голой ветке,

Рыж виноград над ржавою оградой,

Indes wie blasser Kinder Todesreigen

Um dunkle Brunnenränder, die verwittern,

Im Wind sich fröstelnd blaue Astern neigen.

[17, S. 35]

И сумерками скрыт колодец ветхий.

В нем детских мертвых теней мириады.

И зябнущие астры льнут к беседке…

(Перевод К. Богатырева)

[7, 557]

К группе экспериментальных сонетов, на наш взгляд, относятся безрифменный сонет «Фён» (катрен, терцет, 1-стишие, 2 терцета), первое стихотворение из «Стихотворных комплексов» (секстет, 2 катрена), «Вечерняя песня» (состоящая из 6 строф, сгруппированных как 2-, 3-, 2-, 2-, 3-, 2-стишия), «Грезы» (3 редакция: два катрена, 2-стишие, катрен), третье стихотворения из «Себастьяна во сне» (2 терцета, 2 катрена). «Вечерняя песня» – один из интереснейших примеров новаторской формы сонета-вариации.

Abendlied

Вечерняя песня

Am Abend, wenn wir auf dunklen Pfaden gehn,

Erscheinen unsere bleichen Gestalten vor uns.

Вечерами, когда мы идем по темным тропинкам,

Перед нами возникают наши бледные образы.

Wenn uns dürstet,

Trinken wir die weißen Wasser des Teichs,

Die Süße unserer traurigen Kindheit.

Мучимые жаждой,

Из белых вод пруда мы пьем

Сладость нашего печального детства.

Erstorbene ruhen wir unterm Hollundergebüsch,

Schaun den grauen Möven zu.

Усопшие, мы покоимся под кустом бузины,

И следим за серыми чайками.

Frühlingsgewölke steigen über die finstere Stadt,

Die der Mönche edlere Zeiten schweigt.

Весенние облака плывут над мрачным городом,

Славные времена монахов ушли в безмолвие.

Da ich deine schmalen Hände nahm

Schlugst du leise die runden Augen auf,

Dieses ist lange her.

Когда я взял твои тонкие руки,

Ты тихо открыла удивленные глаза,

Это было так давно.

Doch wenn dunkler Wohllaut die Seele heimsucht,

Erscheinst du Weiße in des Freundes herbstlicher Landschaft.

[17, 38]

Когда темные звуки преследуют душу, в белом

Ты возникаешь в осеннем пейзаже своего друга.

[Перевод автора]

О сонете здесь напоминают два терцета, связанные между собой мотивом воспоминания о детстве и двумя короткими строчками в них (первой в первом и последней во втором терцетах), а также преобладающий пятистопный ямб и хорей, чередующийся с амфибрахием. Стихотворение близко по настроению жалобной, или элегической песне. «Вечерняя песня» построена как зеркальное отражение первых трех строф в последующих. В первых семи строках лирическое «мы» изображается в образах «вечных странников», третье двустишие – пограничная зона между двумя зеркально отражающимися частями стихотворения. В нем образы облаков, города и монахов из дальних времен объективируют повествование, чтобы затем сконцентрировать его на образах «я» и «ты», отношения между которыми относятся к далекому прошлому и настоящему, разбуженному поэтическими звуками.

Другое немаловажное стихотворение в этом ряду – «Фён», представляет собой другую вариацию сонета:

Föhn

Фён

Blinde Klage im Wind, mondene Wintertage,

Kindheit, leise verhallen die Schritte an schwarzer Hecke,

Langes Abendgeläut.

Leise kommt die weiße Nacht gezogen,

Слепое стенание на ветру, лунные зимние

Дни, детство, легкий отзвук шагов у черной

Изгороди, долгий вечерний звон.

Тихо надвигается белая ночь,

Verwandelt in purpurne Träume Schmerz und Plage

Des steinigen Lebens,

Dass nimmer der dornige Stachel ablasse vom verwesenden Leib.

Превращая в пурпурные сны муки и боль

Застывшей жизни, и колючий терновник

Вечно ранит бренное тело.

Tief im Schlummer aufseufzt die bange Seele,

Глубоко во сне вздохнет боязливая душа,

Tief der Wind in zerbrochenen Bäumen,

Und es schwankt die Klagegestalt

Der Mutter durch den einsamen Wald

Глубоко проникает ветер в разрушенные

Деревья и скорбящий образ матери

Мечется в одиноком лесу этой молчаливой

Dieser schweigenden Trauer; Nächte,

Erfüllt von Tränen, feurigen Engeln.

Silbern zerschellt an kahler Mauer ein kindlich Gerippe.

[17, 67-68]

Печали; ночи, полные слез, огненных

Ангелов. Серебристый звук издает у голой

Стены рассыпающийся детский скелет.

[Перевод автора]

Строфическую структуру этого сонета, состоящую из катрена, трех терцетов и одностишия, легко трансформировать в обычную сонетную композицию из двух катренов и двух терцетов, поскольку 8-я строка в поэтиках всегда рассматривалась как мост между двумя частями сонета и могла быть короче других, выделяясь даже графически. У Тракля она выделяется не только графически, но и строфически и синтаксически, будучи связанной с секстетом и, деля сонет, как и в «Вечерней песне», на две части из семи строк. Тем самым восьмая строка в «Фёне» оказывается пограничной. Она связана с предшествующими ей строфами, показывая прием обособления, но еще крепче она связана с секстетом, прежде всего, синтаксически, являясь частью одного из двух его предложений и благодаря анафорическому повтору. Н.Т. Рымарь указывает на то, что каждая новая строфа и даже строка в этом стихотворении образует новую ступень трансформации смысла: «Этот семантический механизм границы особенно важен для языка искусства, в особенности словесного: метафоризм и смысловой объем, глубина и многогобразие смысловых отношений в образе во многом обусловливаются актом изоляции слов и понятий, конкретизирующих, завершающих и одновременно развоплощающих их, порождающих потенциально бесконечный процесс умножения значений» [6, с. 33].

Как и «Вечерняя песня», «Фён» передает настроение печали, тоски, боли утраты, но здесь нет лирического «я». Читатель словно следует за ветром, наполненным звуками жалоб, церковного звона, шагов, вздохов: так образы зимнего пейзажа сменяются образами смерти. В тексте преобладают аллитерации, хотя есть и рифмы (Tage Plage, die Klagegestalt den einsamen Wald). Метрически строки выстроены здесь более контрастно, чем в традиционном сонете: четыре строки с шестью ударениями утяжеляют размер и напоминают гекзаметр, особенно первая строка с цезурой посередине стиха. Образ ветра получает в тексте посреднический характер: он становится свидетелем жизни и смерти, включает в себя звуки объективного мира и снов, холодной улицы, камней, деревьев и душевных страданий матери. Ветер уподобляется песне или поэзии, потому что полон разнообразных звуков, имитирующих реальность. О музыкальности, лежащей в структуре лирики Тракля, верно пишет Вальтер Метлагль: «На самом деле эта форма глубинного воздействия стихов Тракля обязана своим появлением, как это ни парадоксально, законам музыкального построения, как бы лишенным образности и превращенным Траклем в формообразующие принципы своей поэзии» [2, с. 10]. Поэтому такое большое значение приобретают в его сонетах структурные вариации.

Группу усеченных сонетов составляют стихотворения «В старой книге» (два терцета и два 2-стишия), «В темноте» (один терцет и два катрена), четвертое стихотворение из цикла «Сад сестры» (2 терцета, один катрен), «Час печали» (один катрен, 3 терцета), «У болота» (катрен, 2 терцета).

Группа расширенных сонетов состоит из «Детства» (2 обрамляющих катрена и 3 внутренних терцета), «Жалобной песни» (16 строк), «Вблизи смерти» (в 1-ой редакции: катрен, два терцета, катрен, 2-стишие), «Декабрь» (в 1-ой 1-ой редакции – «У болота»: катрен, 4 терцета, 2-стишие), «Сон путника» (в 1-ой редакции – «Путник»: 2 терцета, катрен, 1-2 терцета, 2-стишие).

Другие стихотворения Тракля отмечены вниманием к различным стихотворным формам: среди них встречаются рондель, октава, терцеты, близкие к сонету. Любимые строфы поэта – сонетные: катрен и терцет; чаще всего встречающиеся у него формы стихотворений – три или четыре катрена или терцета.

Относительно строгая форма сонетов, как у Гейма и Тракля, соблюдалась немногими сонетистами. Часто экспрессионисты отказываются от рифмы, пишут свободным стихом. Г.-Ю. Шлютер различает в экспрессионистских сонетах 4 типа отношений к «стандартному» метру: строгий, небрежный, разрушающий форму и создающий новую. Первые три ориентируются на 5-стопный ямб, последний от него отказывается [16, с. 127]. Поэты стремятся к вариативности, причем все типы отношений можно наблюдать уже в одном сонете. Примеры таких сонетов можно найти у Франца Верфеля («Сочувствие некоторым словам»), Й.Р. Бехера (нерифмованный двойной сонет «Тайный советник Б.»), Рудольфа Леонхарда (цикл «Голая жизнь») и др. Меньше отклонений от эндекасиллабо у Т. Дойблера и Э. Толлера.

Унаследованная от натурализма тема города выходит в экспрессионизме на передний план, ее можно встретить в сонетах Оскара Лерке («Голубой вечер в Берлине»), Георга Гейма («Город»), Пауля Больдта («На террасе кафе Йости», «Город»), Альфреда Вольфенштейна («Горожане») и др. П. Больдт (1885-1921), изучавший историю искусств, создает в своих сонетах удивительно живописные произведения. Его сборник стихов «Резвые кони!» (Junge Pferde! Junge Pferde! 1914) обращается к образу, чрезвычайно типичному и важному для экспрессионистской живописи, в особенности, известному по живописи Ф. Марка. Больдт по-экспрессиoнистски, отдельными яркими мазками рисует картину вечернего города: каждое его предложение дает законченный, очень насыщенный образ или деталь картины с преобладанием кроваво-красного, голубого и черного цвета. Его метафоры, чаще всего персонификации, неожиданны и многозначительны.

Stadt

Город

Unsere Stadt ist garnicht absolut.

In die roten, gefleckten Wolkenmassen

Sinken die Häuser abends wie zerlassen.

Voller Detail. Straßen und Lampenflut.

Наш город совсем не совершенен.

В красные, пятнистые массы облаков

Вечером, расплываясь, опускаются дома.

Видны детали. Улицы и поток огней.

Bekundetes Cafe voll Köpfen kocht.

Im Rock aus Schrei steht Liftfaßsäule steif.

Wind fliegt vorbei als dunkler Pferdeschweif.

Und Hurenlächeln brennt am Kleiderdocht.

Оживленное кафе кипит от посетителей.

Афиши кричат на онемевшей тумбе. Ветер

Пролетает мимо, как темный лошадиный хвост.

И пламя платьев вспыхивает со смехом вместе.

Tagestrottoir beschreiten Dunkel Träger.

Kleider mit alten flecken roten Munds.

Antlitz, auf Hirn gefaltet, friert blutlos.

На тротуаре появляются мужчины в темном.

На одежде – старые следы от накрашенных губ.

Лица, с морщинами на лбу, холодны и бескровны.

Ach: nahten reicherblutig Wälder uns

Der Stadt entschritten! Und wärmend und bloß

Himmel der Farbige, der blaue Neger.

[9, 242]

Ах, если бы леса живые укрыли нас,

Минуя город, и согрело б небо

В красках, голубой негр.

[Перевод автора]

«Голубой вечер в Берлине» Оскара Лерке (1884-1941), одного из мастеров пейзажной лирики, – стихотворение, в котором сливаются краски природы и города, человеческой жизни и природной стихии. Небо уподобляется воде, а вода – жизни. Человек – песчинка в руках неведомого разума и воли, он – игрушка в руках воды (природы) и неба (божественного разума). И все творения человека – лишь отражение существующих предметов и форм в природе, кажущаяся гармония человека и природы хрупка, и человек защищен, только находясь во власти высшего разума.

Blauer Abend in Berlin

Голубой вечер в Берлине

Der Himmel fließt in steinernen Kanälen;

Denn zu Kanälen steilrecht ausgehauen

Sind alle Straßen, voll vom Himmelblauen;

Und Kuppeln gleichen Bojen, Schlote Pfählen

Небо плывет в каменных каналах;

К ним стрелой ведут все улицы,

Заполненные небесной голубизной;

Купола напоминают буи, трубы – сваи

Im Wasser. Schwarze Essendämpfe schwelen

Und sind wie Wasserpflanzen anzuschauen.

Die Leben, die sich ganz am Grunde stauen,

Beginnen sacht vom Himmel zu erzählen,

В воде. Черный дым труб курится

И в воде похож на водоросли.

Жизнь, застоявшаяся на самом дне,

Начинает рассказывать о небе,

Gemengt,entwirrt nach blauen Melodien.

Wie eines Wassers Bodensatz und Tand

Regt sie des Wassers Wille und Verstand

То спутываясь, то расправляясь в такт

Голубым мелодиям. Как осадок и мишура,

Она направляет волю и разум воды,

Im Dünen, Kommen, Gehen, Gleiten, Ziehen.

Die Menschen sind wie grober bunter Sand

Im linden Spiel der großen Wellenhand.

[11, 611]

Поднимаясь, двигаясь, опускаясь и скользя.

Люди – словно грубый пестрый песок,

На мягко играющей, большой руке волны.

[Перевод автора]

Особо хочется отметить разнообразие рифмовки терцетов в экспрессионистских сонетах: ссс ddd (в сонетах Гейма); cdd cdd (в сонете Лерке); cde deс (в сонете Больдта); cde ecd (в сонетах Вольфенштeйна) и др. Одиночество – основная тема сонета А. Вольфенштейна (1888-1945) «Горожане» (1914), которая контрастирует со скученностью людей в большом городе. Теснота города, изображаемая в октаве, сменяется криком об одиночестве лирического героя в терцетах.

Städter

Горожане

Nah wie Löcher eines Siebes stehn

Fenster beieinander, drängend fassen

Häuser sich so dicht an, daß die Straßen

Grau geschwollen wie Gewürgte sehn.

Близко, как дыры в сите, расположились

Окна, дома, теснясь, схватились мертвой

Хваткой друг за друга, так что улицы,

Почернев, выглядят, как удушенные.

Ineinander dicht hineingehakt

Sitzen in den Trams die zwei Fassaden

Leute, wo die Blicke eng ausladen

Und Begierde ineinander ragt.

Так же тесно сидят

В трамваях в два ряда

Люди, которым трудно спрятать

Друг от друга взгляды и желания.

Unsre Wände sind so dünn wie Haut,

Daß ein jeder teilnimmt, wenn ich weine,

Flüstern dringt hinüber wie Gegröhle:

Наши стены тонки, как кожа,

Так что каждый слышит, когда я плачу,

и шепот проникает сквозь стены, как крик.

Und wie stumm in abgeschloßner Höhle

Unberührt und ungeschaut

Steht doch jeder fern und fühlt: alleine.

[14, 45-46]

И молча, словно в запертой пещере,

Без дружеского взгляда и участия, сидит

Каждый сам по себе и чувствует, как одинок.

[Перевод автора]

Почти все экспрессионисты писали сонеты. У Детлева фон Лилиенкрона есть сонеты личной тематики, посвященные прощанию с жизнью. Отдельные сонеты создали Пауль Эрнст, О.Ю. Бирбаум, Рихард Демель, хотя Демель скептически относился к сонетам, описывавшим технические стороны современного мира. В сонетных циклах Й. Винклера и П. Цеха изображался современный промышленный мир рабочего класса. Известно предубеждение Р. Демеля, высказанное им в одном из писем Винклеру в 1912 году, против использования «архаических форм» для «специфически современных масс материала», совмещение которых он сравнивал с «нашими железными мостами в стиле готических стрельчатых арок» [10, с. 20].

Положение рабочих в индустриализированном мире становится главной темой в творчестве Пауля Цеха (1881-1946), по объему оставленного сонетного наследия занимающего первое место среди экспрессионистов. В первом сборнике «Черный квартал» (1912/1922) из 52 стихотворений – 48 сонетов. В нем описываются тяжелые условия жизни рабочих, становящихся жертвами машин, представленных как персонифицированные чудовища. Последнее трехстишие в сонете «Фрезеровщики» говорит о рождении самосознания в похожих на дикарей, обнаженных и бородатых рабочих.

Fräser

Фрезеровщики

Gebietend blecken weiße Hartstahl-Zähne

aus dem Gewirr der Räder. Mühlen gehn profund,

sie schütten auf den Ziegelrund

die Wolkenbrüche krauser Kupferspäne.

Белые из твердой стали зубы властно

скалятся из хаоса колес. Из глубин

на кирпичный жернов серпантином

высыпаются медные стружки.

Die Gletscherkühle riesenhafter Birnen

beglänzt Fleischnackte, die von Öl umtopft

die Kämme rühren; während automatenhaft gestopft

die Scheren das Gestänge dann zerzwirnen.

Ледяной холод огромных ламп освещает

голые тела, запачканные маслом, они водят

гребенками, а затем ножницы, автоматически

останавливаясь, разрезают штанги.

Ein Fäusteballen hin und wieder und ein Fluch,

Werkmeisterpfiffe, widerlicher Brandgeruch

an Muskeln jäh empor geleckt: zu töten!

То здесь, то там – сжатые кулаки, проклятья,

свистки мастера, отвратительный запах

обожженных мускулов и призыв к смерти.

Und es geschieht, daß sich die bärtigen Gesichter röten,

daß Augen wie geschliffene Gläser stehn

und scharf, gespannt nach innen sehn.

[14, 59]

И тогда бородатые лица краснеют,

глаза застывают, как шлифованное стекло,

пристально и напряженно вглядываются вглубь себя.

[Перевод автора]

«Железные сонеты» Йозефа Винклера (1881-1966), напротив, проникнуты энтузиазмом по отношению к индустриально-финансовому миру и техническому прогрессу. Значимость перемен подчеркивается введением мифологических персонажей. У Пауля Цеха невозможно найти такого пафоса. Он писал о жизни рабочих, исходя из собственных наблюдений. Следуя идеям социального идеализма, Цех два года жил в бараках и работал на предприятиях Рурской области, Бельгии и Северной Франции. Последующие сборники Цеха, в которых есть сонеты, расширяют обозначенный круг тем, поэт обращается в них к миру крестьян, из которых он сам происходит. В сонетах можно найти и обращение к богу, возлюбленной, природе. Цех варьирует строфическую форму: 3 3 4 4, 5 5 4, 5 3 3 3, 1 2 2 3 3 3 и т. д. Он пишет свои сонеты преимущественно 5-стопным ямбом, хотя у него встречаются и свободные стихи, и он может считаться в этом смысле предшественником современной поэзии, хотя вначале эта форма большого отклика не нашла.

Разрыхление формы свойственно поэзии Й.Р. Бехера, Р. Леонхарда, И. Голля. В сонетах цикла «Панамский канал» (1912) Голль варьирует сонетные строфы: это и катрены с секстетом, и сонетесса, и вариант английского сонета, в котором двустишие следует сразу за катреном, а последний катрен образован двумя парно рифмующимися строками. Интересно, что в 1918 г. Голль создал прозаический вариант этого цикла, видимо, желая подчеркнуть эпический размах событий.

III

III

Doch die Erde bäumte sich vor all dem Frevel,

Ihr rindiger Leib, ihr dürstender, wand sich gequält

Wie eine Natter, wenn sie neu sich schält!

Aus den Schluchten schwärte gelber Schwefel.

Но земля вздыбилась перед кощунством,

Ее корявое, иссушенное тело в муках

Извернулось, как змея при смене шкуры!

Из шахт запахло желтой серой.

Die Gebirge, von den Tunnels durchbohrt,

Fielen wie Gips von Gebälk; Lehmlawinen von Wolken umflort

Горы, проточенные туннелями, отпали,

Как гипс с остова; лавины глины в облаках

Und die Städte, die wie Moos im Felsen angeschossen:

Städte aus Ziegeln, aus Stroh oder spitzem Gezelt,

Um ein Badehaus, ein Spital, einen Tempel gestellt,

Plötzlich waren sie von Erde überflossen.

Из пыли – и города, как мох, покрывший

Скалы: города из кирпича, соломы или

Острых крыш вокруг источника, госпиталя,

Храма вдруг затопило землей. Все рабочие

Alle Werker hatten gleiches Eis geschlürft, alle hatten in gleichen Pfannen

Fische des Gatun gebraten, und sie tanzten sonntags zusammen;

Aber die großen Totenstädte inmitten

Schieden sie bald wieder nach Völker- und Göttersitten.

[14, 293]

Ели мороженое, жарили рыбу и танцевали

По выходным; но большие мертвые города,

Лежащие посередине, они скоро вновь

Покидали по закону богов и народов.

[Перевод автора]

Сонеты-пародии писались предпочтительно в строгой форме («Криминальные сонеты» (1913) Людвига Рубинера, Фридриха Айзенлора, Ливингстона Хана; «Сто конфет» (1918) Миноны).

Das Kriminal-Sonett

Криминальный сонет

Auf steilen Dächern rennt ein Herr im Frack,

Ein Polizeihelm stieg aus dunklem Schachte.

In Höfen ward es laut. Ein Browning krachte.

Man prügelt Fremde. Einen rührt der Schlag.

По крутой крыше промчался господин во фраке,

Полицейский в каске вылез из подвала,

Во дворе крики. Выстрел браунинга.

Бьют чужаков. Кто-то ранен.

Im Haus der Gräfin tanzte man und lachte;

Die Kenner freuten sich am Japan-Lack.

FRED nebenan schob Erb-Schmuck in den Sack,

Indes der FREUND die offne Tür bewachte.

В доме графини – танцы, смех.

Гости глазеют на японского божка. В это время

ФРЕД складывает фамильные брильянты в свой мешок,

А ФРЕЙНД стоит у открытой двери начеку.

Der Spürhund wedelt eifrig durch die Stadt;

Ein Komissar führt wichtig seine Liste.

Die Zeugensprüche füllen manches Blatt.

В городе ищейка идет по следу,

Комиссар с важным видом заполняет протокол.

Показаниями свидетелей испещрены листы.

Zu Haus greift Fred in die Importenkiste.

Der Freund am Spiegel streicht den Scheitel glatt.

Dann führt man Tagebuch als Belletriste

[9, 236]

Дома Фред распаковывает импортный ящик,

Фрейнд перед зеркалом расчесывается на пробор.

Потом они как беллетристы заполняют свой дневник.

[Перевод автора]

Такая же строгая форма была свойственна и политическим сонетам («Спартанские сонеты» (1921) Р. Леонхарда). Р. Леонхард (1889-1953) призывает революционеров быть достойными примеров Р. Люксембург и К. Либкнехта. В сонетах строжайшей формы у Леонхарда звучит призыв к всеобщей забастовке, уничтожению существующего порядка. «Городской» сонет Р. Леонхарда также проникнут пафосом революционных перемен. Сохраняя строфы и рифмы, автор передает в сонете напряженный ритм города благодаря большому количеству анжамбеманов, которые дробят строки, разрушая их метрически ровное движение.

Von Stadt zu Stadt

От города к городу

Geh durch Berlin! Nachts, wenn die trüben Lichter

auf am Asphalt genäßten Schmutze kleben,

die Wagen halten, Übermüde eben

nach Hause fallen, von der Arbeit dichter

Пройдись по Берлину! Ночью, когда

скудные огни освещают грязь на асфальте,

останавливаются машины, уставшие,

бледные, из них вываливаются

bedrängt und blaß, indessen das Gelichter

in Saitengassen, hinter Mauerstreben

armselig lauert. Alle wollen leben

und lieben, alle hassen sich als Richter,

приехавшие домой люди, на боковых

улочках и за стенами их караулит жалкий

свет. Все хотят жить и любить, все

ненавидят друг в друге судей,

der den und jener jenen. Und die Stadt

schreit aufgewühlt nach Revolutionen –

denk nun an Mailand, wo die Brüder wohnen,

а взбудораженный город призывает

к революциям – вспомни Милан,

где живут братья, или Нью-Йорк,

und an New York, an Londons Elendsgassen –

und denk an Moskau, wo den mutigen Massen

im Kampf Erfüllung schon geleuchtet hat.

[12, 123]

или жалкие улочки Лондона –

вспомни Москву, где мужественные массы

в борьбе осуществили свои мечты.

[Перевод автора]

Франц Верфель (1890-1945) объединяет в своем творчестве некоторые черты барочной поэзии с особенностями поэзии начала века, например, Рильке. Его пафос прославления человека равен по силе веры и убеждения сонетам Пауля Флеминга, написанным им перед смертью. Призывы к человеку помнить о своей внутренней ценности и духовном богатстве перекликаются с барочным мотивом Mensch werde wesentlich (Ангелус Силезиус). С другой стороны, упоенность жизнью, радость существования на земле, которая присутствует в «Сонетах к Орфею» Рильке, созданных как реквием на смерть юной танцовщицы, характерна для сонетов Верфеля.

Der schöne strahlende Mensch

Прекрасный сияющий человек

Die Freunde, die mit mir sich unterhalten,

Sonst oft mißmutig, leuchten vor Vergnügen,

Lustwandeln sie in meinen schönen Zügen

Wohl Arm in Arm, veredelte Gestalten.

Друзья, часто обычно не в духе,

Говорят со мной, и сияют от удовольствия,

Благородные люди, они дружелюбно бродят

По правильным чертам моего лица.

Ach, mein Gesicht kann niemals Würde halten,

Und Ernst und Gleichmut will ihm nicht genügen,

Weil tausend Lächeln in erneuten Flügeln

Sich ewig seinem Himmelsbild entfalten.

Ах, мое лицо не может хранить достоинство,

Серьезности и равновесия ему недостает,

Его небесному лику постоянно

Открываются тысячи улыбок.

Ich bin ein Korso auf besonnten Plätzen,

Ein Sommerfest mit Frauen und Bazaren,

Mein Auge bricht von allzuviel Erhelltsein.

Я – карнавал на солнечных площадках,

Летний праздник, полный женщин и базаров,

Мои глаза щурятся от массы света.

Ich will mich auf den Rasen niesersetzen

Und mit der Erde in den Abend fahren.

O Erde, Abend, Glück, o auf der Welt sein!!

[14, 127-128]

Присесть бы на траву и вместе

С землей двигаться навстречу вечеру.

О земля, о вечер, о счастье быть на земле!!

[Перевод автора]

Рассуждая о приверженности экспрессионистов к сонету, Н.В. Пестова отмечает, что «сонет позволял поэту странно смеяться, однако служил последним пристанищем и опорой во всеобщем хаосе. В пристрастии к нему отчетливо проявились грани амбивалентного явления: тяга к гармонии прошедшей классической эпохи и невозможность противостоять натиску кардинально изменившейся жизни эры технического модернизма» [4, с. 423].

Современные сонетисты (Клаус М. Рариш, Ф. Браун, А. Ницберг и др.) не только не отказываются от наследия экспрессионизма, считая его «последним великим стилем немецкой поэзии» [15, с. 118], но и называют экспрессионистов (Г. Гейма, Я. Фон Ходдиса, Й.Р. Бехера и др.) своими «литературными образцами» [15, с. 117]. Свое стихотворение «Молодой Й.Р.Б.» Г. Чеховски посвящает не маститому поэту ГДР, а молодому поэту-экспрессионисту, писавшему в начале века. Стихотворение вмещает в себя характерные, построенные на антитезах, яркие и броские картины и образы экспрессионистской поэзии: это город, запах смерти, эшафот, «лицо рабочего», «божественное» и «черный ангел». По-экспрессионистски «рубленые предложения» становятся стилем этого сонета.

Der junge J. R. B.

Молодой Й. Р. Б.

Zwischen Cafe und Schwimmbad: die Gefährdung.

Die Horizonte grell. Wo sie am grellsten sind

Die Ebenen, darin die Städte stehn. Ein Beben.

Und oft Geruch von Tod bringt ihm der Wind

Маршрут: кафе – бассейн. Угроза рядом.

А горизонт лучист. Где он всего ясней,

Равнины там и города. Встревожен воздух,

Летит в лицо не ветер – запах смерти.

Ein schwarzer Engel leitet seine Schritte,

Ein groß Gespenst am Anfang des Jahrhunderts.

Die Haut, die hart gespannt ist, gibt den Ton

Der Trommel. Die die Sätze hackt. Und sichren Schritts

Торит тропу ей черный херувим,

Что призраком встал на пороге века.

Вот задает тугая кожа тон,

Чтоб барабан бил четче… Наступают

Die Blindheit geht, wo Paralyse gilt

Das Göttliche, die Liebe, schweigt.

Die Städte drehen sich um ihn: ein Kreisen

Im Zentrum steht sehr sicher das Schafott.

Окостенение и слепота.

А божество, любовь хранят молчанье.

Вкруг юноши – вихрь, буйство городов,

Лишь эшафот недвижен посредине.

Noch gehen sie vorbei einander: weite Hosen

Und das Gesicht des Arbeiters, ganz nakt.

[8, 87]

Не встретились еще: поэт в широкой блузе

С мастеровым – в плебейской наготе.

(Перевод А. Шестакова)

[5, 396-397]

Подводя итог, следует отметить, что сонет привлекает экспрессионистов не только своими жесткими правилами, которые могут помочь теряющему почву под ногами художнику противостоять изменяющемуся на его глазах миру, но и предоставить ему широкие возможности экспериментировать, если не с жизнью, то с художественной реальностью и, в первую очередь, с языком. Скептицизм по отношению к языку Г. фон Гофмансталя вылился у экспрессионистов в радость эксперимента, в желание свергать и создавать заново законы, по которым язык никогда бы не превращался в застывший материал. Экспрессионисты повернулись к действительности лицом, какой бы неприглядной она им ни казалась, и значительно расширили тематические рамки сонета. Благодаря своей амбивалентности сонет позволял экспрессионистам дать выход своим как положительным, так и отрицательным эмоциям, поэтому такое явление, как экспрессионистский сонет, столь многообразно по форме и содержанию.

Библиографический список

  1. Гейм, Георг. Вечный день. Umbra vitae. Небесная трагедия / сост. М.Л. Гаспаров, А.В. Маркин, Н.С. Павлова. – М. : Наука, 2003. – С. 293-354.

  2. Метлагль, Вальтер. Жизнь и поэзия Георга Тракля // Тракль Г. Стихотворения. Проза. Письма. Санкт-Петербург: Симпозиум. – M., 2000. – С. 5-12.

  3. Павлова, Н.С. Поэтика Гейма / сост. М.Л. Гаспаров, А.В. Маркин, Н.С. Павлова // Гейм, Георг. Вечный день. Umbra vitae. Небесная трагедия. – М. : Наука, 2003. – С. 293-354.

  4. Пестова, Н.В. Лирика немецкого экспрессионизма: профили чужести / Н.В. Пестова. – Екатеринбург : УрГПУ, 1999. – 463 с.

  5. Поэзия ГДР. – М. : Худ. литература, 1973. – 378 с.

  6. Рымарь, Н.Т. О функциях границы в художественном языке / Н.Т. Рымарь // Граница как механизм смыслопорождения / науч. ред. Н.Т. Рымарь. – Самара : Самар. гуманит. акад., 2004. – Вып. 2. – С. 28-43.

  7. Тракль, Г. Стихотворения. Проза. Письма / Г. Тракль. – Санкт-Петербург: Симпозиум, 2000. – 640 с.

  8. Сzechowski, H. An Freund und Feind. Gedichte. München; Wien, 1983. – 245 S.

  9. Das deutsche Sonett. Dichtungen. Gattungspoetik. Dokumente. – München: Fink, 1969. – 456 S.

  10. Dehmel, R. Ausgewählte Briefe aus den Jahren 1902 bis 1920. – Berlin, 1923. – 256 S.

  11. Deutsche Gedichte. Echtermeyer/ Ausgewählt von B. v. Wiese. 18 Aufl. – Berlin, 1993. – 867 S.

  12. Großstadtlyrik. Hg. v. W. Wende. – Stuttgart: Philipp Reclam jun., 1999. – 412 S.

  13. Heym, G. Dichtungen und Schriften. Bd. 2. Lyrik. – Hamburg., 1964. – 534 S.

  14. Menschheitsdämmerung. Ein Dokument des Expressionismus. Neu hrsg. von K. Pinthus. – Berlin: Rowohlt, 1995. – 384 S.

  15. Rarisch, Klaus M. Die Geiger hören auf zu ticken. 99 Sonette. – Hamburg: R. Wohlleben Verlag, 1990. – 155 S.

  16. Schlütter, H.-J. Das Sonett. – Stuttgart, 1979. – 159 S.

  17. Trakl, G. Das dichterische Werk. 4. Aufl. – München: Deutscher Taschenbuchverlag, 1977. – 353 S.

УДК 811.111’36

ЭВОЛЮЦИЯ КОНЦЕПТУАЛЬНОЙ МЕТАФОРЫ

(НА МАТЕРИАЛЕ ДРЕВНЕАНГЛИЙСКОГО И СРЕДНЕАНГЛИЙСКОГО)

М.Н. Жадейко

Существующие исследования результатов метафоризации в лексике связаны с выявлением классификационных основ в синхронии. Анализ эмпирического материала показывает исторические изменения символа метафоры, регистрирующие динамику и тенденции эволюции мировоззрения человека. При диахроническом подходе в лексике фиксируется развитие ассоциативных связей, что демонстрирует преобразования в суггестивной функции.

Метафора признаётся основным источником лексической многозначности. Первое чётко сформулированное представление о метафоре и определение её основной функции как поиска сходства принадлежит Аристотелю. Метафора представляет собой сложное и многоаспектное явление, чем и объясняется неослабевающий интерес к её изучению.

Определения метафоры в античной, классической и когнитивной лингвистике исходят из признания сходства либо аналогии у двух референтов при переносе наименования. Жесткая связь метафоры со словом на долгое время предопределила область её изучения как тропа и риторического приёма. Средневековая традиция, продолжая развивать учение Аристотеля, определяет место метафоры среди богатства литературных тропов, включающих металепсис, аллегорию, просопопею, гипаллаги и другие, которые в современной лингвистике отождествляются с метафорой.

Последующее разграничение художественной и языковой метафоры или катахрезы [4] связывают с утратой образности [3] и с выходом значения за пределы вызвавшего его контекста. При этом принципиального различия в способах создания этих видов метафоры формально не наблюдается. Являясь наиболее типичным способом семантического развития слова, метафоризация в отличие от других способов отражает преобладание образно-ассоциативных основ номинации при «переносе знания».

Лежащая в основе метафоры категориальная ошибка, определяемая также как нарушение семантической нормы, позволяет объединять разные понятия в семантике одного слова, порождая полисемию. Например, shank / голень мотивирует значения ножка бокала, хвостовик ножа, часть якоря, соединяющая рога и шток, узкая часть весла и др. Образные представления могут не совпадать или оказаться противоположными у разных народов, примером которых может быть eye / глаз в значении игольное ушко. Идентичные образы объясняются общим прошлым, отражающим скорее мифическое, чем реальное представление о денотате.

Развитие когнитивных методов исследования способствовало созданию новой теории метафоры, рассматривающей её как вербализованный приём человеческого мышления [3]. Связь метафоры с определёнными когнитивными структурами подтверждается возможностью типологизации метафорических структур не только в языке, но и в поэтическом тексте.

Метафорические преобразования обычно рассматривают раздельно как на когнитивном, так и на семантическом уровнях. В первом случае метафоризацию изучают путём взаимодействия двух понятийных сфер [6]. Метафоричность человеческого мышления, постулируемая когнитивной лингвистикой, образует систему в виде инвариантных концептуальных метафор, либо метафорических понятий, таких как ориентационная, онтологическая, структурная, а среди структурных – таких как антропоморфическая, зооморфная, военная, политическая и их вариантов в виде языковых номинаций. Метафорическое проецирование может регистрировать множество направлений метафорического переноса, когда источниковую область «части тела человека» используют для метафорического осмысления сущностей из областей типа «растительный мир», «животный мир», «артефакты», «географические объекты» и др.

В иерархической структуре когнитивных концептов выделяют несколько уровней. Различия в объёме тематических объединений обусловливают такие градации направлений метафоризации, как метакатегориальные переносы, включающие трансформации одушевлённых и неодушевлённых категорий и известные ещё со времён Квинтилиана, категориальные переносы, обусловленные рамками частей речи, и тематические по типу часть тела → часть инструмента. Выявленные классификационные схемы [5] говорят об охвате метафоризацией шести глобальных семантических сфер, а именно ПРЕДМЕТ, ЖИВОТНОЕ, ЧЕЛОВЕК, ФИЗИЧЕСКИЙ МИР, ПСИХИЧЕСКИЙ МИР, АБСТРАКЦИИ. Выделяемые типы регулярных метафорических переносов придают метафоре общеязыковые свойства и на основе своей регулярности и воспроизводимости могут быть причислены к семантическим моделям [5, с. 21].

В лингвистике отсутствует единое мнение по вопросу «априорность/апостериорность» метафорически возникших и прямых концептов. Одни склоняются к мысли, что понятие возникает непосредственно, а затем переосмысливается метафорически [6, с. 104]. Другие же рассматривают метафору как способ формирования недостающих языку значений или концептов [1].

На семантическом уровне интерес исследователей направлен на перестройку семного состава [5] как в случае с head / голова, которое производит значение пена на молоке, эксплицируя такую коннотативную сему исторического значения, как «местоположение» с семным конкретизатором «верх». Отмечают также типичность пейоративного характера метафорического значения, когда clam / моллюск «разинька», flytrap / мухоловка, gash / глубокая рана, разрез и rat-trap / крысоловка выступают в значении рот. Определяемая коннотативными семами природа метафорического значения имеет тенденцию к переходу от индивидуализации к идентификации и дальнейшей конвенционализации смысла [3]. Таким образом, по степени конвенциональности метафора в современном понимании создаёт определённую парадигму, представленную речевыми, языковыми и концептуальными элементами.

Появление у слова нового значения обычно связывают с результатом прагматической вариативности слова, обусловленной ассоциациями с различными внешними факторами, основанными на эмпирических, культурно-исторических и мировоззренческих знаниях. Разнообразие случаев вторичной номинации приводит к необходимости исследовать метафору с семантико-когнитивных и антрополингвистических позиций [5].

Среди множества функций, выполняемых метафорой, ведущее место отводят номинативной и суггестивной функциям. На основе суггестивной функции разграничивают конвенциональные метафорические схемы и новые схемы, структурирующие новые области знания, такие как компьютерная техника, генетика и др. В современной лингвистике исследование метафоры связано с выявлением специфики суггестивной функции. Синхронический подход к анализу метафоризации разграничивает метафоры на сенсорные и рациональные, или мотивированные, синкретичные и ассоциативные [5]. Классификация также может быть построена на ингерентности / неингерентности символа метафоры.

Отмечаемая специфика метафоричности древнего слова [5; 7] и диахронический анализ эмпирического материала позволяют проследить стадиальность эволюции метафорических ассоциаций. Историческая метафора может быть определена как синкретичная метафора, проецируемая на основе кластера совместно реализующихся характеристик или гештальта, который является базовым в отличие от входящих в него элементов и потому составляет прототип многозначного слова. Этот вид метафоры характерен для древних напластований лексики. Так, значения слова arm / рука и залив связаны ассоциацией на основе сенсорного восприятия гештальта таких характеристик, как форма, положение в пространстве и связь с объектом большей величины по модели природный объект → часть тела.

В древнеанглийском языке из семнадцати исследованных субстантивных соматизмов два (back, neck) являлись однозначными, два (ear, shoulder) – насчитывали по два значения, четыре (arm, body, heel, nose) – имели по три значения, четыре лексемы (eye, foot, knee, shank) включали в себя по четыре значения, три слова (hand, limb, mouth) являлись пятизначными лексемами. Самыми многозначными словами были head и side, имевшие семь и восемь значений соответственно.

Семантическая эволюция слова в разные периоды антропоразвития способна рассказать о характере эпохи. В последовательно сменяющихся метафорических моделях эксплицируются результаты познавательной деятельности человека. Для семантики субстантивного соматизма в древнеанглийском языке характерны метафорические переносы определённого типа. Существует мнение, что переносные значения как результат высшей абстракции не присущи древнему периоду. Перенос построен на создании целого образа, а не на сравнении каких-то отдельных сторон предметов и явлений [7].

Древняя метафора не основана на сравнении, она базируется на отождествлении явлений действительности [7]. В связи с этим примечательна её структура, которая включает гештальт нескольких элементов наглядно-образного характера, на основе которых происходит отождествление. Так, метафорический перенос в семантике слов arm, body, limb, nose базируется на таких характеристиках, как форма, связь с объектом большей величины и положение в пространстве. Синкретичный символ метафоры эксплицирует самое общее представление о предмете или явлении.

Категоризация явлений действительности в древнеанглийском может отражать результат метафорического обобщения на основе одного признака, который является базовым или первоначальным. Например, признак «доминирование» в структуре лексемы head производит значения the commencing point or the highest point of a stream, of a field, hill, etc. (847 г.) / возвышенность, верховье реки, the chief city, capital; the chief or most excellent part (893 г.) / главный город, столица; лучшая часть, a person to whom others are subordinate, chief (897 г.) / предводитель, глава. Такими единицами являются древнеанглийские arm, head, limb, mouth, side и другие – всего десять лексем (59 %) из семнадцати отобранных. Наиболее типичным для семантики древнеанглийского соматизма является соотнесение с явлениями природы. Единичные примеры переноса на наименования частей артефактов являются результатами перевода евангелиевских текстов, как в случае с лексемой eye в значении in a needle: the hole or aperture formed to receive the thread 950 г. / игольное ушко [7].

В среднеанглийский период происходит расщепление первоначального общего представления, его детализация, что не только увеличивает общее количество метафорических переносов, но и количество символов метафоры. Как следствие в семантике слова формируется несколько центров метафорического варьирования.

Например, в структуре лексемы arm развивается новый символ метафоры «расположение по обеим сторонам объекта», на основе которого образуются значения the fallopian tube (1425 г.) / фаллопиева труба, limb of a river (1398 г.) / рукав реки и branches of vine (1385 г.) / ветви виноградной лозы. В последнем значении фиксируется изменение направления метафоры: в отличие от древнеанглийской метафоры природа → человек метафорический перенос в среднеанглийском часто регистрирует направление человек → природа.

Историческое исследование метафорических ассоциаций регистрирует изменения, связанные с движением от самого общего представления к последующему более точному, детальному пониманию первоначального концепта. Диахроническое изучение метафоры подтверждает гипотезу о том, что суггестивная функция метафоры детерминирована исторически.

Библиографический список

  1. Алексеева, Л.М. Метафорическое терминопорождение и функции терминов в тексте: автореф. дис. ... докт. филол. наук / Л.М. Алексеева. – М. : РУДН, 1999. – 32 с.

  2. Аристотель. Риторика / Аристотель // Античные теории языка и стиля. – СПб. : Алетейя, 1996. – С. 188.

  3. Арутюнова, Н.Д. Метафора и дискурс / Н.Д. Арутюнова // Теория метафоры. – М. : Прогресс, 1990. – С. 5-33.

  4. Ахманова, О.С. Словарь лингвистических терминов / О.С. Ахманова. – М. : Советская энциклопедия, 1966. – 608 с.

  5. Скляревская, Г.Н. Языковая метафора как объект лексикологии и лексикографии: автореф. дис. ... докт. филол. наук / Г.Н. Скляревская. – Л. : ЛО Института языкознания АН СССР, 1989. – 37 с.

  6. Лакофф, Дж. Метафоры, которыми мы живём / Дж. Лакофф, М. Джонсон; пер. с англ.; под ред. А.Н. Баранова. – М. : Едиториал УРСС, 2004. – 256 с.

  7. Феоктистова, Н.В. Формирование семантической структуры отвлечённого имени (на материале древнеанглийского языка) / Н.В. Феоктистова. – Л. : изд-во Ленинградского ун-та, 1984. – 188 с.

  8. Kurath, H., Kuhn Sherman M. Middle English Dictionary. – London : Geoffrey Cumberlege, Oxford University Press. – 1956.

  9. The Oxford English Dictionary (OED). A corrected reissue of the New English Dictionary on Historical Principles (NED): In thirteen vols / Ed. by Y.A.H. Murray, H. Brandley, W.A. Craigie, Ch.T. Onions. – Oxford, 1977.

  10. Toller, M. A. Anglo-Saxon Dictionary. – Oxford : Oxford University Press, 1863.

ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ТЕКСТОВ

КОМПЬЮТЕРНОЙ ТЕМАТИКИ И ОСОБЕННОСТИ ИХ ПЕРЕВОДА

С НЕМЕЦКОГО НА РУССКИЙ ЯЗЫК

А.Н. Малявина

В статье рассматриваются основные лингвостилистические особенности текстов компьютерной тематики, относящихся к различным подстилям научного стиля, указываются основные принципы перевода подобных текстов, учитывающие четкость изложения, отсутствие образно-эмоциональных средств, многоязычную терминологическую систему, постоянно пополняемую новыми понятиями.

Важная особенность современного этапа научно-технического прогресса заключается во взаимном проникновении специальной терминологии из одних областей знаний в другие. В результате этого для перевода технической литературы и документации, например, по компьютеризированным системам связи, требуется одновременно использовать отраслевые и толковые словари по телекоммуникациям, радиоэлектронике, микроэлектронике, вычислительной технике, экономике и финансам, рекламе и маркетингу и нередко – по средствам массовой информации. Но даже такой набор словарей порой не дает возможности создать адекватный перевод научно-технического текста, особенно если он посвящен актуальным проблемам компьютерных технологий. При этом перевод научно-технической литературы – это та сфера переводческой деятельности, в которой профессиональное выполнение работы возможно только высококвалифицированными специалистами, хорошо знающими предметную область и ее специфическую терминологию, в достаточной мере владеющими иностранным языком и (что самое важное) умеющими грамотно излагать свои мысли (не уходя от сути и стиля оригинала) на языке перевода. В связи с этим рассмотрение проблем научно-технического перевода является, безусловно, актуальным особенно в прикладном аспекте, поскольку позволяет эффективно влиять на формирование профессиональной переводческой компетенции, которой должен обладать выпускник-переводчик.

Данная статья посвящена изучению лингвостилистических особенностей текстов научного стиля и его разновидностей на примере немецкой компьютерной литературы, а также проблеме адекватного перевода текстов компьютерной тематики разных жанров с немецкого языка на русский.

Первый материал, подвергнутый анализу, представляет собой годовой отчет Гамбургского университета, отделения информатики, который характеризуется строго логическим построением текста и последовательно изложенным содержанием, а также обладает всеми остальными чертами, присущими собственно научному стилю.

Основная часть годового отчета состоит из отдельных самостоятельных отчетов, диссертаций, дипломных работ, которые внутри себя имеют общую структуру (с дальнейшим дроблением, которое варьируется в зависимости от темы сообщения):

  1. общее изложение (Zusammenfassende Darstellung);

  2. научно-исследовательские проекты в данном направлении (Die Forschungsvorhaben des Arbeitsbereichs);

  3. публикации и другие результаты работ (Publikationen und weitere Leistungen);

  4. другие важные направления деятельности (Wichtige weitere Aktivitäten). Данный пункт представлен в основном такими подпунктами, как «Сотрудничество» и «Совместные проекты».

Как известно, для научного текста на лексическом уровне характерна насыщенность терминологией: multimodale Systeme, Rechnernetze, Mikroelektronik, Domäne, Systemplattform, Soft- und Hardware, Vernetzung, Modellierung und Simulation, Driver/Treiber, Link, intergrierte Anwendungssysteme, Domainmapping, Pop-up-Menü, Web-basierte Anwendung, Semantic-Web-Technologien и т. д. Наравне с полными терминами в таких текстах функционируют их сокращенные варианты: WWW, Web-Browser, POP3 (Post Office Protocol v. 3), DNS (1- Domain Name System; 2- Domain Name Server), IP-Adresse, NET и т. д.

Особенностью данного подстиля является то, что термины приводятся без дефиниций, т. к. содержание рассчитано на узкий круг читателей-специалистов в данной области: Das Informatik-Rechenzentrum (RZ) betreibt einen Verbung aus zentralen Servern und Workstations unter dem Betriebssystem Solaris sowie PCs unter WindowsXP / Linux für Grundstudiumsausbildung, Projekte, Studien- und Diplomarbeiten im Hauptstudium [13, s. 213]. Или: Die Verwaltungsdaten über die Benutzerzugänge werden im Rechenzentrum für alle im Pool bereitgestellten Systeme zentral im Active Directory des Domänen-Controllers vorgehalten [там же].

Наличие же дефиниций, как правило, связано с еще слабо освоенной терминологией или со случаями употребления совершенного нового термина, которые зачастую создаются учеными для придания лаконичности своему речевому произведению. Следует отметить, что такие термины редко получают дальнейшее распространение. Например, такое новообразование содержит название одного из подпунктов годового отчета: 2.4 Netzbasierte Kokonstruktion von Wissen. Текст сразу же начинается с объяснения данного неологизма для корректной его трактовки в дальнейшем содержании: Mit Kokonstruktion von Wissen werden hier kooperative Erkenntnisprozesse bezeichnet, bei denen mehrere Beteilige, die sich in Vorwissen, Qualifikation und Erkenntnisinteresse unterscheiden, gemeinsam etwas Neues erarbeiten, zum Beispiel beim Entwurf und der Realisierung einer (software-)technischen Lösung in einem sozialen Kontext [13, s. 68].

В отличие от сокращенных форм терминов расшифровку инициальной аббревиатуры практически всегда можно найти. Преимущественно она находится в начале текста, но может быть расположена и на других его участках, в зависимости от того, где первый раз употребляется слово или словосочетание, от которого была произведена аббревиация: Monomode-Glasfasernetz für die Verbindung zum Regionalen Rechenzentrum (RRZ) der Universität.

Сокращения и аббревиации являются неотъемлемой частью научно-технической литературы в силу того, что они стремятся передать понятия более компактно. В первую очередь это относится к громоздким и неудобным в употреблении терминам, которые нашли широкое распространение в научной речи: Weiterhin wurde mit der Ausstattung des Fachbereiches mit Funk-LAN-Komponenten begonnen, um Mitarbeitern und Studenten die Nutzung von Laptops zu erleichtern [13, s. 216]; Im Rahmen einer Ersatzbeschaffung für die alten 3Com-Backbone-Switches besteht die Möglichkeit der Realisierung eines deutlich leistungsfähigeren Backbones [13, s. 217]. В связи с тем, что немецкий язык (как и русский) в области компьютерных технологий и программного обеспечения в большей степени заимствует англоязычные термины, то и сокращения, как правило, англоязычные и для обозначения множественного числа при употреблении этих сокращений используются правила английского языка. Это хорошо видно на примере такой, крепко вошедшей в немецкий вокабуляр аббревиатуры, как PC – Personal Computer: Regelmäßige Sprechstunden werden zur Beratung der Benutzer über den Umgang mit den Zentralrechnern, Workstations und vernetzten PCs, sowie mit der Systemsoftware und den angebotenen Programmiersprachen abgehalten [13, s. 213]. Также это касается заимствований, еще не полностью ассимилированных в немецком языке, например: In dem Projekt wird die Möglichkeit untersucht, durch datengetriebene bzw. probabilistische Auswahlverfahren spezielle Parameter der phonetischen HMMs miteinander zu verkleben [13, s. 51]. Или: Im Rahmen einer Ersatzbeschaffung für die alten 3Com-Backbone-Switches... [13, s. 217]

Немного отклоняясь от заданной темы, отметим еще один интересный факт. Стремясь к краткости и сжатости, научный стиль вырабатывает новые нормы употребления суффикса, служащего для указания на женский род. Так, во избежание повторения двух одинаковых основ, к одной, уже имеющей указание на лицо мужского рода, «нанизывается» показатель женского рода во множественном числе (суффикс -Innen):

ProfessorInnen:

Dr. Christiane Floyd, Dr.-Ing. Heinz Züllighoven, Dr. Guido Gryczan.

AssistentInnen / Wiss. MitarbeiterInnen:… [13, s. 63].

Из примеров видно, что под такими «гибридами» подразумеваются как деятели мужского, так и женского пола. Но еще раз подчеркнем, что подобное употребление чаще встречается во множественном числе и, как мы видим, со специфическим графическим выделением: In den ersten beiden Studiensemestern werden die Informatik-StudentInnen jeweils 7 Wochen lang in die Nutzung der Rechenanlagen am FB eingeführt (Einführung in die Rechnerbenutzung (ERB)) [13, s. 215]. Но возможно употребление и в единственном числе: DiplomandIn, BetreuerIn [13, s. 217], HabilitandIn, DozentIn [13] и пр.

Для более подробного анализа лексического яруса данного текста необходимо привести несколько примеров абстрактной лексики, т. к. отвлеченность и обобщенность являются ведущими специфическими чертами научного стиля: Möglichkeit, Entwicklung, Ziel, Projekt, Forschung, Informatik, Information, System, Daten, IT (Informationstechnologie). Наиболее часто встречающимися в анализируемом тексте являются такие тематические слова, как Programm, Computer / Rechner, Bus, CD-ROM, Medien, WWW, Internet, Domain / Domäne, funktionieren, verwenden, benutzen, verfolgen, digital, schnell, leistungstark и некоторые другие.

Отметим, что кроме существительных, глаголов, прилагательных, наречий и местоимений к так называемым общим и нейтральным словам, характерным для всех стилей, С.Д. Береснев относит служебные слова (союзы, предлоги, частицы) с обычными их функциями и значениями, оговариваясь, что отдельные предлоги, однако, употребляются в научной речи преимущественно в одном значении, мало (или реже) употребительном в речи других стилей [2]. В качестве примера приводился предлог durch, который чаще употребляется в значении благодаря; а из двух предлогов unter более употребителен unter в значении среди, между, который сочетается с существительными и местоимениями только во множественном числе или с существительными собирательного значения в единственном числе. Приведем несколько примеров употребления durch в значении благодаря: […] aber auch Lehre aus Forschung nur durch einen leistungsfähigen und gut ausgestatteten Informatik-Fachbereich erbracht werden kann [13, Vorwort]. Или: […] In diesem Sinne kann der µP/µC sowohl als zentraler Bestandteil eingebetteter Systeme aufgefasst werden als auch als eingebettetes System per se, und zwar durch seine Hardwarearchitektur und dem durch seinen Instruktionssatz bestimmten Mikroprogramm [13, s. 133].

Вызывает особый интерес тот факт, что просмотрев весь текст, мы не нашли случаев употребления предлога unter в значении среди, между. Даже в сочетании с существительным во множественном числе он не принимает такого значения: Eine im Vorjahr begonnene Untersuchung zur Realisierung von Gabor-Filtern unter harten Randbedingungen bezüglich der Quantisierung (Festkommaarithmetik) und des Energieverbrauchs wurde abgeschlossen [13, s. 83]. В большинстве случаев он сочетается с существительным в единственном числе, и при переводе такое сочетание легче передается причастным оборотом, либо заменяется русским предлогом при. Вместе с тем данный предлог может употребляться и в других значениях.

Объективному характеру излагаемой мысли в научных текстах на лексическом уровне также служит ограниченная сочетаемость слов. Например, устанавливать (installieren) можно программу, деталь; бороздить (surfen) – im/durch Internet, leistungsfähig / hochwertig (производительный / высокоскоростной) – Prozessor, Bus, Technologie, Werkzeug; IP – Adresse и т. д.

В собственно научном стиле широко представлена как общая фразеология, которая выполняет служебно-вспомогательный характер (Ein internetbasiertes Tutorial zu DESMO-J wurde im Rahmen einer Diplomarbeit entwickelt und steht im WWW zur Lehreunterstützung zur Verfügung [13, s. 8]; или: Dieses Wissen wird den Applikationen zur Verfügung gestellt, damit diese sich an die schwankenden Ressourcen möglichst optimal anpassen können [13, s. 183]), так и терминологичная фразеология, характерная только для научного стиля: Zentrale Bedeutung kommt einem "Working Set" zu, welches sichtbare und/oder veränderbare Daten umfasst, mithilfe derer weitere Berechnungen durchgeführt werden. Strategien zur Verwaltungen des WS bestimmen somit unmittelbar das Performanzverhalten [13, s. 50]. Или: Dabei kommt dem objektorientierten Paradigma eine besondere Bedeutung zu [13, s. 63].

Говоря о грамматическом уровне, отметим: 1) преобладание глаголов в настоящем вневременном значении (Elektronische Kataloge vermitteln den Zugang zu den Informationsquellen der Wissenschaften); 2) номинальный характер содержания (вместо berücksichtigen употребляется unter Berücksitigung, verwenden – (unter) Verwendung, installieren – Installation durchführen); 3) частое употребление субстантивированных глагольных форм (Computergrafik und Geometrisches Modellieren [13, s. 132]; In den letzten Jahren ist eine Vielzahl von Projekten initiiert worden, die traditionelle Formen der Lehre und des Lernens verändern sollten [13, s. 243]).

На морфологическом ярусе в научном стиле выделяется частотное употребление прилагательных в сравнительной степени, что вызвано необходимостью сравнительной характеристики описываемых процессов и явлений: Die im letzten Jahr eingeführten Verbesserungen des User-Interface haben sich bewährt und helfen den Studenten, die Aufgaben schneller und besser zu bearbeiten [13, s. 79].

В выбранном нами для лингвостилистического анализа тексте особо выделяется частотность употребления суффикса -bar. Он, придавая терминологический характер лексемам, является словообразовательной частью не только существительных (-barkeit), но и прилагательных, а также наречий: Berechenbarkeit, Verfügbarkeit, Wiederverwendbarkeit, Erweiterbarkeitseigenschaft, verfügbar, einsetzbar, adaptierbar, sichtbar, veränderbar, steuerbar и т. д. Интересно, что при общем количестве случаев употребления данного суффикса (156 раз), на долю существительных приходится 53, а на долю прилагательных и наречий – 103. Следовательно, мы можем утверждать, что он продуктивен как при образовании существительных-терминов, так и терминов-прилагательных.

С позиции синтаксической организации тексту компьютерной тематики собственно научного подстиля присущи повторяющиеся слова, которые служат для связного и логического построения текста. Повторение существительных часто сопровождается указательными местоимениями: Auf der anderen Seite gilt es, Zuverlässigkeits- und Fehlermodelle für die multimedialen Dienste zu entwickeln, um so Auswirkungen von Fehlern auf die Anwendung abschätzen zu können, und auf Basis dieser Modelle Stabilisierungs- und Fehlertoleranzmaßnahmen ergreifen zu können [13, s. 152].

Наиболее частотен в научных текстах пассивный залог, а предложения нередко нагружены инфинитивными конструкциями. Оба этих явления, как известно, придают тексту безличный, а также в какой-то мере обобщающий характер: Um all unsere Ziele in der laufenden Dekade erreichen zu können, müssen jedoch zugleich Rahmenbedingungen erfüllt werden, die nur gemeinsam mit der Fakultät für Mathematik, Informatik und Naturwissenschaften in Gründung (s.u.), der Universität Hamburg und der Freien und Hansestadt Hamburg geschaffen werden können [13, Vorwort].

Связь предложений большей частью сложноподчиненная. Но вместе с тем отмечаются развернутые простые предложения (см. приведенные выше примеры). На синтаксическом уровне логическому изложению материала служат вводные слова и конструкции (davon ausgehend, weiter, zunächst, erstens, zweitens, bevor, zum Schluß, also, machen wir solcherweise, unternehmen wir Folgendes, folglich usw).

Описанные выше особенности текстов компьютерной тематики, относящихся к собственно научному подстилю, служат стилистическому оформлению содержания: они выражают подчеркнутую логичность, смысловую точность, придают речи абстрактный, отвлеченно-обобщенный характер, при определенной компактности несут большой объем информации, служат средствами стандартизации текстов подобного рода (а отдельные языковые средства и текстов компьютерной тематики). Эмоционально-экспрессивная составляющая представлена логической экспрессий (чаще этому служит инверсия), модальностью (предположение, уверенность, сомнение – wir können den Fall annehmen, dass...; es kann so sein; es ist sicher (genau), dass...; vielleicht; das können wir nicht behaupten и др.), стилистические фигуры и тропы представлены только общими метафорами, которые зачастую не воспринимаются как таковые (ср. […] wie man durch Datenautobahnen die richtigen Informationen weltweit und sekundenschnell verfügbar hat […]; […] und wir klicken die Maustaste, damit […]). Хотя синонимия терминов нежелательна в научном стиле (по крайней мере, ее стараются избегать), в целом тексте она представлена (ср., например, unter der Web-Adresse: http://www.informatik.uni-hamburg.de/RZ/; unter der URL: http://www.informatik.uni-hamburg.de/RZ/; unter http://www.informatik.uni-hamburg.de/RZ/; auf der Web-Seite: http://www.informatik.uni-hamburg.de/RZ/; durch das Link: http://www.informatik.uni-hamburg.de/RZ/).

Среди способов графического оформления научных текстов можно выделить различное шрифтовое оформление, использование различных символов для структурированности, а также наличие таблиц, схем и графиков.

Следующий речевой материал, подвергнутый лингвостилистическому анализу, относится к научно-популярному подстилю и представляет собой подборку ряда статей общей тематики из различных журналов, объединенных и представленных на одной веб-странице (URL: rmatik.uni-leipzig.de/~graebe/projekte/MAT/ubuch.txt). Структура каждой из этих статей своеобразна и неидентична. Возможно, это зависит от темы излагаемого материала и предпочтений автора в том или ином преподнесении содержания. Например, первый из трех текстов, выбранных для более детального анализа, имеет введение, шесть пронумерованных основных частей, представляющих собой некоторые наблюдения и размышления автора, и не имеет ни заключительной части, ни выводов, ни подведения итогов ко всем этим наблюдениям и размышлениям. В композиции второго текста мы можем выделить предисловие, основную часть, состоящую из нескольких более мелких частей, каждая из которых имеет подзаголовок (чаще в виде вопроса, на который затем дается ответ и выделение иным шрифтовым оформлением). Вместо заключения – общее высказывание, мысль автора, которая, однако, не подытоживает все вышесказанное. И, наконец, композиция третьего текста выглядит следующим образом: предисловие – тезис – основная часть (состоящая из нескольких более мелких частей со своими подзаголовками, выделенными курсивом) – заключение [11].

В отличие от собственно научного подстиля в данных текстах научно-популярного подстиля употребляется в основном общеизвестная и не вызывающая затруднения в понимании терминология: Word Wide Web (WWW), Datenbank, Rechner, Bildschirm, Internet-Dienste, CD-ROM, Soft- und Hardware, URL, Konvertierbarkeit, Kompabilität, Plattenspeicher, Hochgeschwindigkeitsnetze. Случаи употребления терминов, сложных для понимания рядовому читателю, максимально редки. В наших текстах, пожалуй, затруднения могут вызвать только два термина: Datex-J и Retrieval-Programme. Но опираясь на микро- и макроконтекст, можно понять, о чем идет речь. Ср.: Erstens Probleme der Konvertierbarkeit und der Kompatibilität. So bedingen unterschiedliche Abspielsysteme unterschiedliche elektronische Buchversionen bzw. besondere Retrieval-Programme (wie "PaperOut"). Или: Wer die computergestützten Medien heute umfassend nutzen möchte, muß die Internet- und World Wide Web-Dienste kennen, einen Überblick über die Standards bei Compact Discs besitzen, mit Datex-J und Videotext vertraut sein, Datenbank- und Hypermedia-Konzepte kennen und vor allem die entsprechende Software bedienen können.

Как видно из примеров, в подобного рода текстах используются только общеизвестные и понятные читателю сокращенные варианты терминов (WWW, URL, E-Mail, PC и пр.), а также в отличие от собственно научных текстов все термины простые, попадаются двусоставные и очень редко – трехсоставные, но даже трехсоставные термины не вызывают затруднений в понимании, т. к. состоят из простых, всем понятных элементов. Следует отметить, что насыщенность текстов терминологией сравнительно ниже, нежели в годовом отчете Гамбургского университета, проанализированном выше.

Еще больший интерес вызывает тот факт, что в данных текстах мы также не нашли случаев употребления предлога unter в значении среди, между, за исключением одного случая: Das Buch, d.h. die Papierform der Literatur, ist unter vielen Gesichtspunkten die für die wissenschaftliche Arbeit noch immer optimale Form [11, s. 1].

Так же как и в предыдущем речевом произведении (годовой отчет), даже в случаях сочетания данного предлога с существительным во множественном числе он, как правило, не принимает этих значений: Schließlich lassen sich nun mit der CD-ROM-Technik auch Kleinstauflagen herstellen, die unter normalen «Buchbedingungen» keine wirtschaftliche Chance hätten [11, s. 1].

В научно-популярном подстиле довольно широко представлена только общая фразеология: в силу ориентированности подачи материала на рядового читателя терминологичная фразеология избегается: Und dies alles vor dem Hintergrund eines immer perfekteren Informationswesens, das dem wissenschaftlichen Verstand permanent vor Augen hält, was er schon weiß.

На морфологическом уровне текстов научно-популярного подстиля, так же как и в собственно научном, довольно часто употребляются прилагательные в сравнительной степени: In der elektronischen Welt ist dieses Spektrum deutlich größer. Или: Und dies alles vor dem Hintergrund eines immer perfekteren Informationswesens.

В образовании уточняющих прилагательных, наречий и существительных-терминов активно используется аффикс -bar: umstellbar, unüberschaubar, verfügbar, abrufbar, erkennbar, nicht-druckbar, Konvertierbarkeit, Bedienbarkeit, Manipulierbarkeit и т. д.

Несмотря на то, что в научно-популярном стиле явно наблюдается стремление сохранить некую отвлеченность и абстрагированность, что также выражается в употреблении глаголов и местоимений в третьем лице, здесь можно встретить и употребление последних в первом лице: Zunächst will ich versuchen, aus der Sicht der Informatik die Frage zu beantworten, was erwartet die Wissenschaft von den neuen Medien? Или: Ein erster Effekt ist, daß durch die Digitalisierung bisher unverträgliche und isolierte Medien plötzlich miteinander verknüpft werden können. Ich denke an Multimedia.

Но, по всей видимости, такое допускается, если статью пишет специалист в данной области или же это дискуссия (в журнале или на форуме в сети Интернет) на определенную тему.

На уровне синтаксиса здесь часто встречаются повторяющиеся слова (digital, Bibliothek, Multimedia, CD-ROM, Rechner, Internet, Netz, Simulation, Format, on-line и т. д.); повторение существительных сопровождается указательными местоимениями. Например: Die Zukunft auch der wissenschaftlichen Informationsformen heißt Internet. In diesem Netz aller Netze sind derzeit 12.000 Netzwerke mit weltweit insgesamt überMillionen Rechnern miteinander verbunden (слова Интернет и сеть выступают абсолютными синонимами, ср., например: «WWW – сокр. от World Wide Web – 1) всемирная паутина (собрание гипертекстовых и иных документов, доступных по всему миру через сеть Интернет)» [8]).

По отношению к собственно научному подстилю в анализируемых текстах научно-популярного характера наблюдается значительно меньшее количество пассивных конструкций и предложений, отягощенных инфинитивами. Страдательный залог употребляется примерно только в каждом втором абзаце и, как правило, количество предложений со страдательным залогом в одном абзаце не превышает одного: Die Beteiligten sind Wissenschaftler als Autor und Nutzer, Verlage, Bibliotheken, Buchhandel, Netzbetreiber und Informationsvermittler. Ich gehe davon aus, daß auch im Zeitalter digitaler Medien weiterhin eine sehr arbeitsteilige Form der Erstellung, Verbreitung und Nutzung angemessen sein wird. Es steht für mich außer Zweifel, daß für einige der Beteiligten sich die Aufgaben und Rollen im Vergleich zur Situation bei gedruckten Medien verändern werden. Die Diskussionen über die richtigen Konsequenzen daraus haben begonnen. Über ihre Reaktionen müssen die Beteiligten selbst entscheiden [11, s.4].

Немного чаще употребляются инфинитивные обороты (примерно от 2 до 4 на один абзац): Jeder Autor und damit auch jeder Verlag wird Interesse daran haben, daß das von ihm geschaffene oder vermarktete geistige Werk vollen Urheberrechtsschutz genießt. Die leichte Manipulierbarkeit digital gespeicherter Informationen mag manchen dazu verleiten, statt seines Verstandes nur seinen Computer zur Erzeugung einer Veröffentlichung einzusetzen. Meines Erachtens benötigen wir hier zur Gefahrenabwehr keine neuen gesetzlichen Regelungen, sondern primär Mechanismen, die die Verletzung von Rechten offensichtlich machen. Neue Formen der Dokument-Kennzeichnung können hier weiterhelfen. Je mehr Information mittels physikalisch nicht faßbarer Datenträger übermittelt wird, um so wichtiger wird es, dafür adäquate elektronische Abrechnungs- und Zahlungssysteme zu konzipieren und einzuführen [11, s. 5].

Сложноподчиненные предложения в данных журнальных статьях в основном «одноэтажные», чаще используются распространенные простые и сложносочиненные предложения. Для логического изложения материала применяются те же вводные слова и конструкции, а также обороты связи, как и в собственно научном подстиле (см. примеры выше).

Вышеописанные особенности текстов компьютерной тематики научно-популярного подстиля служат логическому и доступному, в некоторой степени не такому строгому изложению материала, имеют менее отвлеченно-обобщенный характер. Но в отличие от собственно научных текстов в них довольно широко и ярко представлена эмоционально-экспрессивная составляющая. Например, сравнить даже заголовок, под которым объедены анализируемые нами статьи: Die unendliche Bibliothek – Digitale Information in Wissenschaft, Verlag und Bibliothek.

Можно отметить, что анализируемые тексты содержат метафоры, сравнения, эпитеты и некоторые другие тропы и стилистические фигуры: die runden Bücher, die wetterleuchtende Zukunft, das Ende des Buches, am Turm des positiven Wissens, Informationswelt; blitzblanke Methoden und eingefahrene Forschungswege, «papierlose» Zukunft, gesundes Konservatismus, die menschliche Dimension, digitale Welt, das wissenschaftliche Publizieren hat eine historische Wasserscheide erreicht и т. п.

Кроме того, в них можно отметить оценочные слова и выражения, демонстрирующие отношение к высказываемому автором и вызывающие у читателя определенные эмоции: Riesenschritt (getan), obsolet, global, zahlreich, stürmisch, langweilig, flüchtig, um jeden Preis, sublime Form, in überfallartiger Weise, den Wald vor (lauter) Bäumen nicht sehen (поговорка), in aller Munde (sein) (разговорное выражение).

Вместе с тем широко представлена синонимия, которую в текстах компьютерной тематики, пожалуй, трудно избежать. Примеры синонимов приводились выше, к ним мы добавим еще несколько, которые в тексте вполне могут заменять друг друга: Computer, Rechner, Maschine и в контексте – System, Apparat, Einheit, Gerät.

Среди средств графического оформления текста представлены только шрифтовые выделения.

Для лингвостилистического анализа текстов научно-технического подстиля проанализированы три инструкции на предмет выявления общих точек соприкосновения официально-делового и научного стилей: техническая инструкция по установке внутреннего модема «Installation Guide for 56K PCI Modem» [12], краткое руководство по монтажу и настройке материнской платы «ASUS, Quick Setup Guide» [10] и руководство для пользователя монитора «APPLE MultipleScan 14 Display, User's Guide» [9].

В связи с тем, что компьютерная техника и программное обеспечение для нее экспортируется страной-производителем в государства всего мира, каждая инструкция имеет переводы на несколько языков. Это, как правило, многоязыковые инструкции: две из рассматриваемых инструкций написаны на 6-ти языках (вместе с языком оригинала, английским), а третья – на десяти. Но, как показывает практика, не все производители включают перевод на русский язык. Так, например, руководство для пользователя монитора не переведено на русский язык.

Как выяснилось, выработанного шаблона оформления содержания инструкций не существует. Некоторые инструкции имеют содержание, в другие же оно не включено, в одних используется общая последовательная нумерация, в других нумерация начинается в каждой языковой части заново; могут использоваться как нумерация, так и простое шрифтовое оформление, указывающие, например, на поочередность действий или степень важности информации. Несмотря на то, что рассматриваемые инструкции предназначены для среднего пользователя, а не для специалиста, некоторые из них могут содержать помимо фотографий и рисунков, наглядно демонстрирующих описываемое действие или предмет, сложные схемы, для понимания которых требуются специальные навыки. Но композиция в основном является более или менее стандартной и тяготеет к следующему образцу: перечень поставляемых устройств и/или программного обеспечения; описание принципов работы того или иного устройства (данный пункт может варьироваться, например, техническая характеристика устройства или примечания, при несоблюдении которых не может быть обеспечено корректное функционирование данного устройства или программы); основное содержание, отличительной чертой которого является императивность. Как правило, это описание последовательных действий по установке аппаратного или инсталляции программного обеспечения, иногда также по настройке последних; список возможных неисправностей в работе и способов их устранения.

Условно мы можем их обозначить как введение – основное содержание – заключение. Такая схема, как описывалось выше, является неким фундаментом изложения содержания в текстах собственно научного и отчасти научно-популярного подстилей.

В силу направленности инструкций на рядового пользователя терминология в них употребляется преимущественно общенаучного характера, а также общеизвестная терминология конкретной тематики, в нашем случае компьютерной, а сокращения в основном общеизвестны: Modem, Soundkarte, Modem-Treiber, Software, Monitor, Frequenz, Prozessor, CD-ROM-Laufwerk, PC, CPU, USB, Kb, Hz. Но от данного правила есть отступления. Как отмечает И.С. Алексеева, «в инструкции не встречается сугубо специальных терминов, известных только профессионалам. Некоторое исключение составляет, пожалуй, аннотация к медикаментам, при чтении которой больному иногда не обойтись без словаря» [1, С. 293]. К этому исключению можно отнести и тексты инструкций компьютерной тематики, поскольку в них используется наряду с общеизвестной едва ли знакомая потребителю терминология (в основном трудности вызывают сокращенные термины): In der letzten Zeit wurde öfters darüber diskutiert, ob es zu gesundheitlichen Schäden kommen kann, wenn ein Mensch wiederholt und über längere Zeit elektromagnetische Feldern mit extrem niedrigen Frequenzen (ELF- und VLF-Frequenzen) ausgesetzt ist [9, s. 3]. Или: 80-Konduktor IDE Flachkabel [10, s. 1].

Из приведенных примеров мы можем заключить, что инструкции, как и тексты собственно научного подстиля, рассчитаны на более осведомленного в области компьютерных технологий человека или на специалиста. Наличие специфической терминологии наблюдается, видимо, по причине сильной тематической ограниченности сочетаемости слов, т. к. задаваемая здесь тематика является достаточно узкой и сообразной определенной подтеме, например, как в кратком руководстве по установке и настройке материнской платы, где речь идет только о тех деталях и устройствах, которые монтируются непосредственно на нее, соединяются с ней при помощи различных шлейфов, а также отчасти о принципах ее работы, что в свою очередь ограничивает употребление и сочетаемость слов: Motherboard, Ventilator, CPU – installieren/montieren и  т. д.; Netz-, Video-, Audiokabel, IDE Flachkabel, LED und Schalterleitungen – anschließen; Speichermodul – einsetzen и т. п.

Количество уточняющих прилагательных при терминах значительно ниже, но, как и в других двух подстилях научного стиля, широко представлены в роли уточняющих слов причастие I и II, а также сами существительные в сложносоставных словах: Drücken Sie die weißen Feststellclips an den Seiten des Speichersteckplatzes nach außen [10, s. 2]. Schließen Sie danach das andere Ende des Telefonkabels mit dem mitgelieferten Adapter (RJ11) ggf. an eine Telefonanschlussstelle an [12, s. 4].

При этом отметим, что количество причастий I в инструкциях гораздо меньше, чем в текстах собственно научного и научно-популярного подстилей.

Из фразеологических единиц представлена только общая фразеология, что подтверждает слова С.Д. Береснева [2] о том, что терминологичная фразеология присуща только собственно научному подстилю и является его характерной чертой: in Betrieb nehmen/setzen, einstellen; in Betrieb sein, zur Verfügung stehen, zu Ende führen, in Verbindung sein, Gewalt anwenden и прочие. Пожалуй, к специфическому фразеологизму можно отнести выражение unter Windows arbeiten, которое встречается довольно часто в собственно научном подстиле, однако хотя и существуют синонимичные ему выражения (например, mit Windows arbeiten) и возможности перевыражения (wenn auf Ihrem PC Windows installiert ist; beim (auf Ihrem System) installierten Windows; wenn Sie Windows benutzen и т. д.), в современной научной литературе, посвященной информационным технологиям, прочно закрепился именно этот вариант. По всей видимости, это произошло в силу компактности данного выражения, и оно может считаться фразеологической единицей, характерной для текстов компьютерной тематики: Eine erste lauffähige, ausgetestete Version des Lastgeneratorprototypen existiert (als reine Softwarelösung für konventionelle PCs unter Windows NT) für Lasten, deren Generierung unabhängig vom Netzzustand erfolgt [13, s. 162]. Für dieses Modem-Treiber nach dem Einschalten des PC´s unter Windows ME & XP automatisch installiert [12, s. 5].

Как и в других подстилях глаголы представлены в настоящем времени, имеющем вневременное значение: Dieses Gerät muss elektrisch geerdet sein; Ein Fenster mit den verfügbaren Kontrollfeldern wird geöffnet; Die meisten Motherboard verfügen über DIP-Schalter und Brücken (Jamper) zur Einstellung […] и т. д. Научно-технический подстиль, представленный инструкциями, а, значит, и официально-деловой стиль (т. к. большинство стилистов инструкцию относят именно к этому стилю) совпадают с собственно научным подстилем в такой грамматической категории, как номинативность (сюда же относятся субстантивированные инфинитивы глаголов). В текстах инструкций номинативный характер изложения материала представлен гораздо шире по сравнению с проанализированными журнальными статьями научно-популярного характера: Da jedoch der maschineneigene Treiber unter Windows ME & XP nicht dem neusten Stand entspricht, wird ein Befolgen der nachstehenden Schritte zum Aktualisieren des Modem-Treibers empfohlen [12, s. 5]. Führen Sie einen Upgrade des Motherboard-BIOS durch [10, s. 10]. In diesem Kapitel finden Sie Information zur Wartung und Pflege des Monitors, zur Diebstahlsicherung und zur Fehlerbeseitigung [9, s. 31].

Яркой отличительной чертой текста инструкции является употребление глаголов в повелительном наклонении, а также инфинитива в этой роли: Schließen Sie den Steckplatz, indem Sie den Hebel nach unten drücken und verriegeln; Den PC-Gehäusedeckel wieder anbringen; Den PC einschalten.

Используются здесь и сравнительная, и превосходная степени сравнения, как, например: Wenn Ihr Computer Erweiterungssteckplätze besitzt, können Sie den Apple Multiple Scan 14 Monitor zusammen mit einem oder auch mehreren Monitoren an Ihrem Computer anschließen und verwenden [9, s. 9]. In der letzten Zeit wurde öfters darüber diskutiert… [9, s. 3].

Основными стилистическими чертами научно-технического текста являются понятность, логичность, однозначность, точность и информативность. На синтаксическом уровне логичность, однозначность и точность проявляются в наличии повторяющихся существительных, которые часто сопровождаются указательными местоимениями или полностью ими заменяются: Wenn Sie eine Videokarte in Ihrem Computer installiert haben, schließen Sie das Videokabel an den Monitoranschluss dieser Karte an [9, s. 10]. Wenn das Gehäuse über einen Montageaufsatz verfügt, so nehmen Sie diesen ab [10, s. 5].

По количеству пассивных конструкций научно-технический подстиль едва ли уступает научно-популярному. В указанных подстилях страдательный залог применяется примерно в равных пропорциях: Die CD sollte nun selbsttätig gestartet werden, wobei das folgende Fenster erscheint. Falls die CD nicht gestartet wird, klicken Sie auf Start und starten Sie das Programm [12, s. 5].

Широко применяются инфинитивные конструкции, не отягощающие в отличие от собственно научного стиля предложения (см. другие примеры). Кроме того, в инструкциях используются преимущественно простые и сложносочиненные предложения, а гипотаксис, как правило, «одноступенчатый». Например, такое предложение: Stellen Sie die Monitore weiter auseinander oder stellen Sie sie in einem Winkel auf, dass die Bildschirmoberflächen zueinander und die Rückseiten der Monitore möglichst weit auseinander weisen.

В инструкциях большое внимание уделяется последовательности действий и операций, для обозначения которых широко используется их нумерация, а в более сложных и разветвленных действиях применяются и различного рода графические обозначения, а также шрифтовое и цветовое оформление. Но, несмотря на это, для обозначения логичности и последовательности употребляются различного рода слова: Im folgenden werden allgemeine Probleme beschrieben, die […][9, s. 32].

Что касается эмоционально-экспрессивной составляющей, то она в данных текстах не представлена. В пределах одной инструкции синонимия строго избегается, но в двух разных инструкциях термины могут варьироваться. В основном это связано с заимствованиями-дублерами, например, File – Datei, Driver – Treiber, Display – Monitor – Bildschirm, Motherboard – Systemboard – Mutterplatte и т. д.

Среди графического оформления помимо уже указанного отметим большое количество фотоиллюстраций и рисунков, которые нагляднее и проще, чем схемы и чертежи, демонстрируют суть описываемого действия или процесса. Но могут приводиться и схемы с чертежами, как это сделано, например, в кратком руководстве по установке и настройке материнской платы «ASUS, Quick Setup Guide» [10].

Говоря о способах передачи текстов компьютерной тематики с немецкого языка на русский, прежде всего, подчеркнем тот факт, что тексты компьютерной тематики (как на немецком, так и на русском языках) насыщены терминами англо-американского происхождения. И поэтому в арсенал вспомогательных средств переводчика должны входить не только немецко-русские (русско-немецкие) общие и специализированные словари, но и англо-русские или русско-английские словари в зависимости от направления перевода. Например, немецко-русские словари по большей части не содержат в своих статьях англо-американских терминов, тем более их сокращенных форм и инициальных аббревиатур.

С общенаучной и общеизвестной тематической терминологией при переводе подобных текстов особых трудностей не возникает, т. к. она, как правило, содержится во всех словарях. Трудности вызывает специфическая узкоспециализированная терминология.

В собственно научных текстах на немецком и русском языках широко употребительны громоздкие и тяжелые в употреблении термины, которые тяготеют к сокращению, к максимально возможной компрессии: Weiterhin wurde mit der Ausstattung des Fachbereiches mit Funk-LAN-Komponenten begonnen, […] [13, s. 216]. – Далее началось оснащение факультета компонентами БЛВС.

Расшифровку и перевод аббревиатуры LAN (ЛВС – локальная (вычислительная) сеть) можно найти в словаре, но трудность перевода сложного термина в данном случае состоит в том, что в русском языке не употребляется такое словосочетание, как радиолокальная сеть. Для перевода необходимо ознакомиться с соответствующей литературой по телекоммуникационным сетям и средствам связи, а лучше обратиться к специалисту в данной области, который объяснит, что в русской терминологии употребляется БЛВС, т. е. беспроводная локальная (вычислительная) сеть.

Часто незнание какого-либо термина (и в его полной форме, и в сокращенной) приводит к тому, что его транслитерируют, но бывают случаи, когда подобные термины имеют свои эквиваленты в ПЯ, но в силу каких-то обстоятельств переводчик их не обнаружил. Вследствие этого многие специалисты вынуждены овладевать англо-американской терминологией и употреблять ее. Поэтому в собственно научных переводах она может допускаться даже при наличии в ПЯ ее эквивалента, но здесь следует быть осторожным. Переводчик может оставить англоязычный вариант термина, если он точно знает, что данный термин употребляется специалистами и затруднений в понимании не вызовет. Это также оправдано, если иноязычная аббревиация не имеет аналогичной в ПЯ, и в целях компрессии переводчик ее просто транслитерирует (в случаях, если это аббревиация неологизма, то переводчику приходится все же прибегать к описательному переводу). Например: Seit 1996 arbeiten die FTP-Server des Regionaler Rechenzentrums sowie der Fachbereiche Informatik und Mathematik im Hamburger FTP-Server-Verbund [13, s. 214]. – С 1996 года FTP-сервера регионального вычислительного центра, как и факультетов информатики и математики, работают в гамбургской системе FTP-серверов.

В ходе работы было обнаружено, что в русском языке также есть сокращения, которые не имеют соответствий в немецком языке (как и в английском). Таковым, например, является ПК, но не в значении персональный компьютер, а в значении портативный компьютер (Laptop). Поэтому при переводе с немецкого термина Laptop, опираясь на то, что научный стиль стремится к сжатости, мы употребим аббревиацию ПК, но при условии, что это не вызовет его неправильной трактовки. К такому сокращению лучше прибегать после того, как была употреблена полная форма с указанием в скобках ее сокращенного варианта.

Поскольку, как было выявлено, ни в немецких, ни в русских собственно научных текстах терминология (и ее сокращенные формы) не объясняется, то и мы при переводе можем оставлять их без определений. Отметим лишь тот факт, что англо-американские заимствования в основном транслитерируются, транскрибируются или подвергаются калькированию. Кроме того, встречаются случаи семантического калькирования.

Трудности вызывают окказиональные неологизмы-термины, к которым нужно подобрать такой же компактный эквивалент: Netzbasierte Kokonstruktion von Wissen [13, s. 68].

В данном случае непременно приходится прибегать к переосмыслению (модуляции), чему также помогает микроконтекст: «Mit Kokonstruktion von Wissen werden hier kooperative Erkenntnisprozesse bezeichnet, bei denen mehrere Beteilige, die sich in Vorwissen, Qualifikation und Erkenntnisinteresse unterscheiden, gemeinsam etwas Neues erarbeiten, zum Beispiel beim Entwurf und der Realisierung einer (software-)technischen Lösung in einem sozialen Kontext [13, s. 68]. – Используемая в сети организация накоплений знаний.

Как оказалось, предлог unter, который в текстах научного стиля часто принимает значение среди, между, в таком значении в текстах компьютерной тематики не употребляется. В силу того, что научному стилю присущ номинативный характер, то многие процессы выражаются через существительные с различными предлогами, среди которых доминируют unter и zur. Unter чаще используется в значении при, когда в иных стилях для выражения данного значения чаще используется предлог bei: unter Verwendung, unter Ausnutzung – при использовании, используя, применяя и т. п. Также он может принимать и иные значения:

Datenbank ist im WWW unter der URL […] erreichbar.  Во всемирной паутине база данных доступна по URL […].

Die Arbeitsgruppe verfügt über mehrere Pentium-PCs unter den Betriebssystemen Windows und Linux. Рабочая группа располагает несколькими компьютерами с процессорами Pentium и операционными системами Windows и Linux.

На фразеологическом ярусе как для немецких, так и для русских научных текстов (всех трех подстилей) характерно широкое употребление общей фразеологии, которая, как правило, трудностей в переводе не представляет, т. к. в словарях содержатся ее соответствия: in Betrieb nehmen – вводить в эксплуатацию, пускать (в ход); устранять неполадки die Störungen beiseitigen и т. п. В текстах собственно научного подстиля используется так называемая (по С.Д. Бересневу [2]) терминологичная фразеология. По обыкновению, особых трудностей для перевода данная категория фразеологических единиц тоже не представляет (даже при отсутствующем соответствии практически всегда можно подобрать эквивалентное выражение, несущее собой такой же смысл и стилистическую окрашенность): unter Verwendung – при использовании, используя, применяя; (zentrale) Bedeutung zukommen – прид