Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Публичный отчет'
Во исполнение пункта 5 распоряжения Правительства Российской Федерации от 16.03.2 № 389-р и приказа МПР России от 31,03.2 № 89 «О ежеквартальной инфо...полностью>>
'Реферат'
Слово PUNK вошло в основной лексикон и сегодня употребляется в значении "грязь", "гнилье", "отбросы". Панк-рок 60-х год...полностью>>
'Документ'
Комарра: Комарра. Гражданская кампания. Подарки к зимнепразднику. Дипломатическая неприкосновенность : фантастические романы / Л. М. Буджолд. - Москва...полностью>>
'Документ'
3.1. Разукрупнение территориальных единиц, разделение административных и судебных функций, создание приказов общественного призрения, усиление роли ме...полностью>>

Жидко максим Евгеньевич психотерапия в особых состояниях сознания

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

АХМЕДОВ Тариэл Ильясович ЖИДКО Максим Евгеньевич

ПСИХОТЕРАПИЯ В ОСОБЫХ СОСТОЯНИЯХ СОЗНАНИЯ

История, теория, практика

СОДЕРЖАНИЕ

Вместо предисловия...............................

Глава 1. Завоевание внутреннего рая . .................

Глава 2. Теоретические модели особых состояний сознания .

Психология сознания У. Джеймса.............

Нейродинамические теории..................

Экспериментально-психологические теории.....

Психоаналитические теории.................

Структурно-семиотический подход............

Теории экзистенциальной и гуманистической

психотерапии.............................

Трансперсональные теории..................

Глава 3. Основные знания и навыки, связанные

с использованием особых состояний сознания.....

Репрезентативные системы..................

Метамодель..............................

Тройное описание реальности. ,..............

Стратегии поведения и метапрограммы.........

Антисуггестивный барьер...................

Милтон-модель...........................

Внушения ...............................

Показатели особых состояний сознания........

Глава 4. Показания, противопоказания и осложнения

при использовании особых состояний сознания....

Глава 5. Приемы и способы определения степени внушаемости и восприимчивости к особым состояниям сознания . .

Глава 6. Методы и техники введения в особые

состояния сознания........................

Глава 7. Осознание настоящего......................

Глава 8. Драконы Эдема...........................

Глава 9. Лики смерти..............................

Глава 10. Работа со сном и сновидениями...............

Глава 11. Активное воображение.......................

Глава 12. Ритуальные трансформации (неошаманские техники) .

Глава 13. Энергоинформационные диагностика

и лечение в особых состояниях сознания.........

Выработка практических навыков..............

Диагностические действия....................

Лечебные действия.........................

Глава 14. Аутогенные особые- состояния сознания..........

Заговоры и молитвы........................

Самовнушение..

Прогрессивная мышечная релаксация

(метод Е. Джекобсона).......................

Аутогенная тренировка (метод И. Шульца).......

Аутогипноз...............................

Глава 15. Медитация................................

Цветомедитация для достижения

психической гармонии.......................

Лечебная цветомедитация

при физических недомоганиях.................

Заключение.......................................

Вместо послесловия. Роза Парацельса..................

Приложение 1. Сознание человека и его нарушения........

Приложение 2. Психологическая защита и копинг-механизмы.

Приложение 3. Стадии и степени глубины гипнотического сна (классификация Е. С. Каткова, 1957)........

Приложение 4. Шкала Дэйвиса и Хусбэнда.............

Приложение 5. Сюжеты мысленных игр.................

Приложение 6. Состояние сна.........................

Приложение 7. Мандала сновидений (П. Гарфилвд)........

Список использованной и рекомендуемой литературы........

Научное издание

Посвящается нашим родителям и Учителям

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Однажды давным-давно жил юный принц, который верил все­му, кроме трех вещей: он не верил тому, что существуют острова, не верил, что есть принцессы, и не верил в Бога. Его отец, король, говорил ему, что таких вещей не существует. Поскольку во вла­дениях отца не было никаких островов и принцесс и никаких при­знаков Бога, юный принц верил отцу.

Однажды принц убежал из своего дворца. Он пришел в соседние земли. Здесь, к своему удивлению, он с любого берега видел острова и на этих островах странные и волнующие создания, которых у него не хватало духа назвать даже про себя. В то время, как он искал лодку на берегу, к нему подошел мужчина в вечернем одеянии, гулявший вдоль берега.

Это настоящие острова? спросил юный принц.

Конечно, это настоящие острова, — ответил человек в ве­черней одежде.

Л эти странные и беспокойные создания?..

Все они настоящие и неподдельные принцессы.

Тогда Бог тоже должен существовать!— воскликнул принц.

Бог — это я, — ответил, поклонившись, человек в вечернем одеянии.

Юный принц вернулся домой так быстро, как только мог.

Итак, ты вернулся... — произнес его отец, король.

Я видел острова, я видел принцесс, я видел Бога, сказал принц с упреком.

Король был невозмутим.

Ни настоящих островов, ни настоящих принцесс, ни насто­ящего Бога не существует.

Я их видел/..

Скажи мне, как был одет Бог?

Бог был в вечернем одеянии...

А рукава закатаны?

Принц вспомнил, что так оно и было. Король улыбнулся.

Это одеяние мага. Тебя ввели в заблуждение.

Тогда принц вернулся на соседние земли, вышел на тот же самый берег и снова встретил человека в вечернем одеянии.

Мой отец, король, сказал мне, кто вы, — возмущенно произнес юный принц. Вы обманули меня в прошлый раз, но теперь вам это не удастся. Теперь я знаю, что это ненастоящие острова и нена­стоящие принцессы, потому что вы — маг.

Человек на берегу улыбнулся.

~ Это тебя обманули, мой мальчик. В королевстве твоего отца множество островов и много принцесс. Но ты очарован своим отцом и не можешь их увидеть.

Принц вернулся домой печальным. Когда он увидел отца, он посмотрел ему внимательно в глаза.

Отец, это правда, что ты не король, а маг? Отец улыбнулся и закатал рукава.

Да, сын мой, я действительно всего лишь мог.

Тогда человек на берегу был Богом.

Человек на берегу был тоже магом.

Я хочу знать реальность, истину безо всякой магии,

Истины без магии не существует, — ответил король. Печаль охватила принца.

Он сказал: «Я убью себя».

Король магическими заклинаниями вызвал смерть. Она появи­лась в дверях и поманила принца. Принц вздрогнул. Он вспомнил чудесные, но ненастоящие острова и ненастоящих, но прекрасных принцесс.

Ну хорошо, решил он. Я смогу это пережить.

Вот видишь, сын мой, — сказал король, — ты тоже сейчас становишься магом.

Джон Фаулз «Волхв»

ВВЕДЕНИЕ

Только тайна дает нам жизнь. Только тайна...

Ф. Г. Лорка

...Из всех приключений, угото­ванных нам жизнью, самое важ­ное и интересное — отправиться в путешествие внутрь самого се­бя, исследовать неведомую часть себя самого.

ф. Фчллипи

Заканчивается XX век — век двух мировых войн и выхода человечества в космос, овладения энергией атома и невиданно­го проникновения в глубинные тайны тела и психики — столе­тие перемен, не имеющих аналогов в человеческой истории. Находясь на пороге нового тысячелетия — тысячелетия, объяв­ленного «эрой духа», — мы все чаще задумываемся о том, что же именно, «день грядущий нам готовит» и как мы сможем встре­тить и адаптироваться к его новшествам.

По мнению большинства футурологов, в недалеком будущем перед жителями планеты Земля остро встанут две глобальные проблемы: установление гармонии с окружающей средой и собственной душой. На протяжении всего своего существова­ния человечество пыталось решить эти извечные вопросы опи­раясь на две модели мира, порожденные взаимодополняющими модусами сознания: хило- и холотропным.

Хилотропное сознание (от греч. hile — материя и trepein — двигаться в определенном направлении) — ориентированное на материю сознание, в котором большинство из нас пребывает в повседневной жизни. Именно оно порождает привычные для нас установки по отношению к действительности: восприятия мира как состоящего из отдельных материальных элементов; времени как линейного; пространства как трехмерного; себя как физического тела с определенными границами и установлен­ными возможностями; событий как жесткой связи причин и следствий. При этом считается, что материя обладает плотнос­тью; два объекта не могут занимать одно и то же место в пространстве; прошлые события необратимы; будущие события недоступны непосредственному опыту; человек не может быть более чем в одном месте одновременно; индивид способен существовать только в одном измерении времени; целое больше части; одно и то же не может быть истинным и неистинным в одно и то же время. Если мы оглянемся и посмотрим вокруг себя, то легко заметим последствия подобного «отчуждения» .человека — непрекращающиеся войны, авторитарные полити­ческие режимы, экологические кризисы, «порабощение» чело­века техникой, падение духовности и т. п.

Холотропное (от греч. holos — целое) сознание, напротив, предполагает восприятие себя как потенциально неограниченного поля сознания, имеющего доступ к любым аспектам реальности без участия органов чувств. Опыт этого сознания альтернативен ньютоно-картезианскому миру материи: плотность и дискрет­ность материи — это иллюзия, порождаемая определенной «аран­жировкой» событий в сознании; время и пространство совершен­но условны; в одно и то же время одно и то же пространство может заниматься многими объектами: прошлое и будущее всегда до­ступны и могут быть эмпирически привнесены в настоящий момент; человек способен воспринимать себя в одно и то же время в разных местах; возможно в одно и то же время воспринимать различные системы времени; можно быть одновременно и частью, и целым, истинным, и не истинным; форма бытия и пустота небытия взаимозаменяемы и т. п.

В человеческой психике эти два модуса так же представлены и находятся в динамическом диалектическом взаимодействии. Однако в западной культуре принято полагать, что только холотропное сознание отражает объективную реальность мира, и рас­сматривать его как единственно нормальное и «законное». В связи с этим средний «здоровый» человек обладает достаточно развитой систем эй психологических защит от холотропных вторжений, расцениваемых как психопатологические проявления.

Вместе с тем с древних времен человечеству хорошо извест­но о том огромном терапевтическом и духовном потенциале, который несет в себе холотропный модус сознания. Недаром эти состояния, когда сознание человека может сужаться до пределов микромира или расширяться, охватывая весь макро­мир, в нашей культуре получили еще одно имя — особые.

В разных цивилизациях по-своему пытались компенсиро­вать или заместить это фатальное расщепление, создав целый спектр самых разнообразных суррогатов: наркотики, телевиде­ние, индустрию развлечений и т. п. Эти поиски находят свое отражение и в широко распространенном универсальном моти­ве ностальгии по «потерянному раю».

К сожалению, только малая часть этого потенциала использу­ется сегодня и в психотерапии — науке, по своему определению обязанной заботиться о гармонии души1. Несмотря на декларируемую априори многогранность и многомерность человеческой психики, многие направления психотерапии тем не менее оста­ются в пределах общепринятого взгляда на мир, зачастую как бы не замечая лечебной и духовной ценности холотропных (в нашей традиции — особых) состояний сознания.

Техники, обеспечивающие доступ к ним, весьма разнообраз­ны, так же как и сами особые состояния сознания. Однако необходимо подчеркнуть, что не все необычные состояния сознания обеспечивают доступ к холотропной модальности. Так, например, сознание меняется, когда в наш организм попадают привычные продукты — сахар, кофеин, или когда отдельные участки головного мозга раздражаются электрическим током, или когда в результате биохимических изменений проявляются психические нарушения и т. п. Разные по интен­сивности, они действительно изменяют сознание, но отнюдь не переводят его на качественно иной уровень функционирования.

В свете сказанного нами была предпринята попытка свести воедино сведения, касающиеся теории и практики психотера­певтической работы с особыми состояниями сознания. Глав­ная цель данной книги заключалась в том, чтобы последова­тельно и всесторонне охарактеризовать такие особые состояния сознания как гипноз, сновидения, активное воображение, сен­сорная депривация, предсмертные переживания, ритуальные трансформации, сверхчувствительное (экстрасенсорное, в на­шей традиции — энергоинформационное) восприятие, медита­ции и т. п., и дать основы психотерапевтической практики в этих состояниях.

В литературе выделяют три основных подхода к оказанию психотерапевтической помощи.

Первый основывается на патологической модели — представ­лении о том, что человек, у которого есть психологические проблемы, является больным и не соответствующим «норме». Для лечения ему необходима квалифицированная помощь, ко­торая оказывается в рамках отношений «психотерапевт — па­циент». При этом попытки помочь самому себе (чтением спе­циальной литературы, беседы с родственниками и друзьями, «работой над собой» и пр.) расцениваются как способствующие определенному повышению эффективности медицинского ле­чения, однако не играющие существенной роли в окончатель­ном выздоровлении.

Второй-подход базируется на модели роста, когда человек с проблемами рассматривается как полностью соответствующий норме, но с перманентной возможностью всегда достичь боль­шего. Согласно данному подходу, нормальная личность должна Постоянно развиваться и расти — в противном случае наступает застой и постепенная деградация. Помощь со стороны желательна, но не так уж необходима, поскольку стремление к ро­сту — естественное свойство человека, как и всякого живого существа. Процесс личностного роста требует определенных усилий самого индивида.

Наконец, третий подход зиждется на модели Просветления, в которой основной упор делается на том, что нет никакой нормы, а следовательно, необходимости куда-то идти и что-то делать. Как говорит Дж. Энрайт: «бутон — это совершенный бу­тон, а не несовершенная роза». В рамках данного подхода ак­туальное ощущение счастья и благополучия не зависит от уров­ня достижений, наличия или отсутствия проблем и т. п.

Учитывая это, мы попытались осветить имеющийся обшир­ный материал со всех трех позиций. Одной из особенностей книги является полифоничность: на ее страницах представлены почти все традиции, использующие работу с особыми состоя­ниями сознания, постоянный диалог между представителями различных научных и духовных подходов, школ, моделей, прак­тик и т. п.

Наряду с широко известными материалами в книге исполь­зованы оригинальные разработки авторов, многие годы работа­ющих в этом направлении, и богатый опыт, накопленный кафедрой психотерапии Харьковского института усовершенст­вования врачей (ныне Харьковской медицинской академии последипломного образования), которая по праву считается основательницей Украинской школы психотерапии.

Из необъятного материала отобрано по возможности то, что способствует углубленному пониманию роли, структуры и функции особых состояний сознания и с чем чаше всего при­ходится сталкиваться современному психотерапевту. Ориги­нальная композиция разрешает пользоваться ею и как целост­ным произведением, и как своеобразной энциклопедией или справочником, позволяющим обучиться выбранному частному методу.

Мы надеемся, что, отсылая читателя к многочисленным сноскам, мы облегчим ему восприятие материала и проясним всевозможные терминологические тонкости.

Авторы считают своим приятным долгом искренне поблаго­дарить всех тех, кто содействовал созреванию и написанию этой книги: рецензентов: докторов медицинских наук — профессора кафедры А. А. Мартыненко и профессора кафедры психиатрии Львовского медицинского университета, президента Украин­ского общества психотерапевтов А. О. Фильца за критические замечания, способствовавшие улучшению этой книги;

ректора Харьковской медицинской академии последипломно­го образования, доктора медицинских наук, профессора Н. И. Хвискжа за многолетнюю поддержку исследований в избранном направлении;

доктора психологических наук, профессора кафедры при­кладной психологии Харьковского государственного универси­тета А. С. Кочаряна за постоянную открытость новым идеям и удивительный дар принятия и поддержки;

доктора медицинских наук, профессора кафедры психиатрии Н. И. Стрельцову;

клинического ординатора Д. М. Болотова за помощь в обра­ботке материала и подготовке книги к печати;

Светлану — за вдохновение;

Викторию — за оптимизм и веру в победу;

а также всех наших друзей, коллег, курсантов и пациентов, совместно с которыми мы смогли открыть и исследовать мир особых состояний сознания.

Авторы прекрасно осознают, что любая книга всегда требует уточнений, комментариев и добавлений, поэтому с благодар­ностью примут все отзывы и пожелания читателей.

ГЛАВА 1 Завоевание внутреннего рая

...Тогда без горести

Покинешь этот Рай, приобретя

Другой — внутри себя, еще счастливей...

Так, об руку рука, сквозь сад Эдема

Они неспешно одиноки шли.

Дж. Мильтон

История — сегодняшний день, лишь немного отдаленный.

Ц. К. Норвид

Из бесконечного многокрасочного полотна истории нельзя вытянуть ни одной нити, не нарушив целостности всей карти­ны. И, наоборот, рассматривая любой ее фрагмент, мы можем полнее оценить его, если перед нашим мысленным взором будет стоять общая картина исторического потока в русле развития общества. Поэтому и нам для более полного уяснения основных положений теории и практики особых состояний сознания будет полезно начать с того, чтобы хотя бы кратко остановиться на истории развития представлений об этих состояниях. Ведь кто не знает истории, тот не знает и теории предмета.

Начиная с древнейших времен, человек всегда искал и использовал всевозможные способы и средства, облегчающие его пребывание в естественной среде и позволяющие улучшить состояние здоровья или уменьшить физические и душевные страдания. Особые состояния сознания (называемые еще тран-совыми, или гипнотическими) в явной или скрытой форме почти везде являлись одним из таких средств. В связи с этим следы их использования в той или иной степени мы находим в истории всех человеческих сообществ.

Многочисленные наблюдения за последними так называемы­ми примитивными народами, которые пытаются выжить в ны­нешнем мире, также подтверждают наше представление о том, как лечил себя доисторический человек. Шаманы этих народностей используют разнообразные техники, часто приводящие к трансу, обладающему терапевтическим воздействием. Это истинное гип­нотическое состояние, наблюдаемое у колдунов и у некоторых других участников ритуалов (от лат. ritus — священный обряд), достигается с помощью песнопений, речитативов, танцев, исполь­зования ароматических веществ, разнообразной кинестетической

стимуляции, от ласки до причинения боли. Мало того, мы обна­руживаем упрощенные черты подобных медицинских практик у некоторых современных целителей, проживающих в наших горо­дах и селах. Костоправы, маги, экстрасенсы, магнетизеры, заговариватели бородавок — все они наследники традиций, насчиты­вающих множество тысячелетий и основанных на использовании специальных методов, позволяющих вызвать, навести особое со­стояние сознания, которое обладало бы терапевтическим воздей­ствием. При этом во всех случаях отмечается, с одной стороны, безграничная вера шамана в свои возможности и, с другой — безграничная вера участников ритуала в возможности шамана и при этом — представление о трансе как о состоянии непостижи­мом, сверхъестественном, потустороннем, доступном лишь из­бранным людям, получившим исключительный дар от божествен­ных сил, то есть феномен «двойной веры».

Еще в самом начале развития человечества считалось, что все процессы в организме человека подчиняются душе (сознанию), а ключом к душе человека служат особые состояния сознания. Поэтому неудивительно, что в этот период истории в разных регионах стали возникать самобытные психотехники погружения человека в транс. Вначале они носили исключительно эмпиричес­кий характер, но постепенно, по мере развития человеческого общества, в связи с появлением предфилософии и предрелигии, стали предприниматься попытки познать законы мироздания и объяснить природные явления, окружающие человека, в том числе и особые состояния сознания. Начали складываться слож­ные мифологические картины Мира. Характерно, что в этот период искусство транса находит все большее применение в религиозно-философских системах, а к VI тысячелетию до нашей эры шаманы трансформировались в жрецов.

Наиболее древним элементом трансовой культуры был тоте­мизм — трансовая способность непосредственно «видеть» и «ощущать» связь человека с окружающим миром природных явлений, животных и растений. Появляется трансовая тради­ция, основанная на наиболее легком опорном образе, каком-либо значимом животном или растении и потому наиболее легко доступном к трансовому воображению, обладающему признаками реальности. Поэтому не совсем правильно рассмат­ривать тотемизм только как наивную веру наших предков в сверхъестественную связь между человеком и тотемом.

Другим элементом трансовой пракультуры был анимизм — способность в трансе «видеть» и «ощущать» бесчисленные формы умерших или их «души». Одновременно с тотемизмом и анимиз­мом возникает и первобытное трансовое ремесло по управлению воображенным миром тотемов, духов предков и др. Эта профессия была основана на вере в способность переносить психические

трансовые явления в реальную жизнь и добиваться привлечения сверхъестественных сил для реального результата — магии.

Отсюда берут свое начало фетишизм, суть которого состоит в приписывании отдельным предметам (фетишам) магической силы, а также мантика — трансовое искусство гаданий и пред­сказаний, основанное на магических принципах, то есть «вере» в связь между человеком и любым объектом.

Из всех этих элементов, а также развившейся у каждого народа мифологии родились религиозные трансовые системы, усовершенствованные на протяжении десятилетий и дожившие до наших дней.

Такую взаимосвязь особых состояний сознания с определен­ными религиозными или духовными системами мы можем проследить на протяжении всей истории. В связи с этим ис­пользование транса в лечебных целях часто отступало на задний план, но вместе с тем это позволило сохранить то «духовное измерение», которого так не хватает современной, сциентистки ориентированной медицине. Некоторые исследователи даже считают, что развитие человечества напрямую связано со зна­нием и освоением особых состояний сознания и рассматривают науку о них как мать всех наук.

В последующие тысячелетия основными регионами с разви­той культурой становятся Восточная Африка, Аравия, Балкан­ский полуостров, Юго-Восточная Азия, Китай, Индия, Тибет, Центральная Америка, а наиболее развитыми трансовыми ци­вилизациями — Древний Китай, Древняя Индия, Япония, Ирак, Египет и т. д.

За три тысячи лет до нашей эры древние китайцы знали и использовали транс в различных формах. Они практиковали особый вид медицины, основанный на энергетических представ­лениях о человеке. Предполагалось, что Ци, первичная энергия, циркулирует во всем универсуме, а также внутри человеческого тела. Когда циркуляция происходит гармонично, человек здоров. Если же ее течение блокируется в одном из каналов тела — меридианах — возникают неполадки, которые могут привести к функциональным нарушениям органов и к болезни. Все искусство китайского врача заключалось в том, чтобы восстановить цирку­ляцию этого временно заблокированного потока энергии. Для этого, помимо других способов, он использовал и элементы особых состояний сознания. Так, в технике Ци-гун пациенту предлагалось делать медленные гимнастические движения. Перед тем, как выполнить эти движения, он должен был их визуализи­ровать — мысль в этом случае предшествовала действию1.

Исследуя подобную гимнастику в течение ряда лет, мы заметили, что эти упражнения вызывают изменения состояния сознания и ощущения, идентичные тем, которые переживаются в гипнотическом трансе. Гимнастика, существующая в течение тысячелетий, основана на использовании давно известного идеомоторного феномена, который будет рассматриваться да­лее, в главах нашей книги, посвященных техникам наведения особых состояний сознания.

Древние мудрецы Востока использовали также гипнотичес­кий транс. Так, в одном из своих текстов Конфуций описывает характерное состояние транса. Однажды он пришел к философу Лао-цзы. Старый мудрец сидел неподвижно, как статуя, высе­ченная из камня. Взгляд его был безжизненным, дыхание остановилось. Вернувшись в обычное состояние, Лао-цзы про­изнес: «Я путешествовал к истоку вещей». Конечно, мы не можем, опираясь на современные знания, делать вывод, что Лао-цзы практиковал возрастную регрессию, однако можем утверждать, что транс всегда использовался в буддистских и даоистских религиях как фактор, благоприятствующий кон­центрации и медитации.

У древних египтян универсальный жизненный принцип назы­вался «Ка». Он обеспечивал связь между душами живых и умер­ших. Египетские жрецы обладали искусством (или магией) ис­пользовать его в своих церемониях, в которых транс занимал ведущее место. Так, римский историк и поэт Цезарь Страбон сообщает, что исцеления у египтян проходили в храме Сераписа, где люди для этой цели «спали там для себя и других». О том же сообщает и греческий историк Диодор Сикулус, согласно утверж­дениям которого египтяне верили, что богиня Изида открывает молящимся ей лечебные средства только во сне.

В одном из древнейших .источников о способах врачевания в Египте — папирусе Г. Эберса (названного так по имени егип­толога, нашедшего и описавшего его), относящемся к XVI веку до нашей эры, — настойчиво повторяется мысль о том, что принятие каждого лечебного средства следует сопровождать заклинаниями — обращениями к духам и богам. Характерно уже его начало: «Слова, которые следует произносить четко и по­вторять часто, как только возможно, прикладывая лекарство к больным членам для того, чтобы уничтожить поразившее их страдание: «Изис, освободившая Изириса, избавившая Гора от злонамеренных деяний его брата Сета, убившего своего отца Озириса, о Изис, великая богиня заклинаний, освободи и меня от всего злого, от боли и злоумышленных действий, освободи меня от бога и богинь страданий, от смерти, от того, что проникало в меня...» В нем можно прочесть и такие слова: «Заклинания благотворны в сопровождении лекарств, и лекарства благотворны в сопровождении заклинаний...» Пребывая в этом особом состоянии, больные выступали в качестве ораку­лов, автоматическим письмом писали послания, полученные якобы из потустороннего мира. Теперь известно, что автомати­ческое письмо — феномен, характерный для особых состояний сознания, и в некоторых случаях используется сейчас как терапевтическое средство.

Для погружения в особые состояния сознания применялись блестящие предметы, металлические плоскости («волшебные зеркала»), кристаллы, сосуды: человеку предлагали пристально смотреть на каплю чернил, на блестящие тарелки с нарисован­ными на них различными знаками и т. п. Ныне мы знаем, что фиксация взгляда на блестящих предметах одно из средств, которые достаточно легко вызывают особые состояния созна­ния. С такой же целью использовались поглаживания (так называемые пассы) и закрывание глаз.

Еще пятьсот лет до нашей эры в Дельфах, в храме Аполлона, Пифия являла свой дар пророчества, пребывая в сомнамбуличес­ком состоянии, которое со всех точек зрения сопоставимо с глубоким трансом, описанным А. де Пюисегюром двадцать веков спустя. Такой транс достигался в результате употребления галлю­циногенных напитков, которому предшествовал пост, а также благодаря участию прорицательницы в религиозной церемонии, изобилующей звуками, красками и запахами. Девственница про­рицала в форме различных выкриков; их интерпретация была доверена священнослужителям, которые также находились в осо­бом состоянии сознания. В заключение священнослужители со­общали толпе верующих волю Олимпа. В наше время церемония такого типа существует в Бразилии, в синкретических ритуалах Макумба и Кандомбле.

Так называемая храмовая медицина (врачевание, в античные времена тесно связанное с религиозными представлениями) лечила больных с помощью молитв и заклинаний, также инду­цирующих особые состояния сознания.

Древние греки обращались с мольбой о ниспослании здо­ровья и сил к богу-врачевателю Асклепию. Самый известный из посвященных ему храмов находился в восьми километрах от города Эпидавра. В храме имелось специальное помещение для сна паломников, стекавшихся со всех концов страны. Оно называлось «абатон». Войти сюда можно было, лишь пройдя предварительные сложные обряды «очищения» души и тела. Жрецы храма подолгу говорили с каждым, спрашивая, что привело его сюда, укрепляя надежду на выздоровление, веру в могущество и доброту бога, дарователя здоровья.

Этому немало способствовали и местоположение, и вся обстановка храма. Он стоял в густой зеленой роще, где журчали десятки кристально чистых ручьев. Ветер доносил сюда свежий запах моря. Сказочная прелесть природы сливалась в неразде­лимую гармонию с величественной и строгой красотой бело­снежного здания самого храма. В центре его вилось огромное мраморное изваяние Асклепия. Используя настроенность боль­ных на ждущее их здесь исцеление, жрецы искусно внушали им если не полное избавление, то по крайней мере облегчение от страданий.

Древние друиды и альруны приводили себя в особые состо­яния сознания, сосредоточенно прислушиваясь к шуму дере­вьев и журчанию ручьев. Дервиши быстрым кружением на одном месте доводили себя до экстаза, в котором они могли жечь и резать себе тело, не ощущая боли.

Некоторые сектанты-мусульмане в Алжире приводили себя в состояние экстатического транса с помощью беспрерывных криков, громкой музыки, сильнейшего возбуждения, причем у них также развивалась нечувствительность к боли: они могли колоть себя, лизать раскаленное железо, обнаженными ложить­ся на острые сабли и т. п.

Римские писатели (Марциал, Апулей, Плавт) знали о воз­можности усыпления человека прикосновением руки, обычно сопровождавшимся заклинаниями. Плутарх писал, что царь Эпира (319—272 до н. э.) обладал способностью погружать лю­дей в глубокий сон, лишь прикасаясь к ним своей ногой; при этом делалось, по-видимому, и словесное внушение для соот­ветствующей подготовки субъекта. Апулей говорил, что прикос­новением, заклинанием и запахами можно так усыпить челове­ка, что он, освободившись от своей грубой, телесной оболочки, возвращается к чистой, божественной, бессмертной природе; в этом состоянии как бы дремотного забытья человек способен предсказывать будущее, чего не может делать наяву.

В I веке нашей эры, по дошедшему до нас свидетельству, двум больным (слепому и разбитому параличом) якобы во сне явился бог Серапис, который открыл им, что они могут быть излечены императором Веспасианом: слепой прозрит, когда тот помажет ему глаза своей слюной, а парализованный излечится после прикосновения к нему пятки царя. Веспасиан (автор, кстати сказать, изречения «Деньги не пахнут») продемонстри­ровал это на собрании людей, и, как гласит предание, больные выздоровели1.

Трансовые состояния были известны и древним евреям как такие состояния сознания, в которых человек «спит и не спит, бодрствует и не бодрствует, и хотя отвечает на вопросы, но душой отсутствует». Упоминание о них мы встречаем и в книге Ветхого Завета, а точнее, в первой книге Моисея (Быт. 17, 21): «И навел Господь Бог на человека крепкий сон, и когда он уснул...» Это самое первое упоминание, что крепкий сон, наведенный на Адама (по-еврейски — Тардема), не был естественным.

Вера в исцеление играет важную роль и в христианской религии. Среди многих чудес, о которых повествуется в Еван­гелии, исцеления занимают первое место. В одной только восьмой главе «От Матфея» говорится о нескольких случаях исцеления: слуги сотника благодаря сказанному Иисусом Хрис­том: «Да будет тебе по вере твоей», прокаженного — прикосно­вением руки Иисуса, тещи апостола Петра от горячки, а также о том, как «к Нему привезли многих бесноватых... и Он изгнал духов словом и исцелил всех больных». Вечером того же дня Христос исцелил еще двух «весьма свирепых» бесноватых, пере­селив из них бесов в стадо свиней.

Евангелия, как и другие тексты Ветхого и Нового Завета, изобилуют примерами, напоминающими некоторые техники эриксонианского гипноза. Самый типичный тому пример — использование метафор в форме притч.

Высокая психологическая культура Киевской Руси, тесно свя­занная с древней историей славян, широко применяла врачевание словом, молитвами и «зельем», которое обычно проводилось, при монастырях. Рациональные приемы народной медицины сущест­вовали наряду с мистическими обрядами (заклинание против «злых духов», «порчи» и пр.) и как справедливо указывают Р. Кавецкий и К. Балицкий, впоследствии во многом вошли в научную медицину (гипноз, внушение, «нашептывание» и пр.).

Если прослеживать ретроспективу, то мы увидим, что сле­дующий этап развития трансовой культуры связан с Европой и охватывает период от средних веков вплоть до нынешнего времени.

В X веке панорама старой Европы украсилась шпилями готических соборов, наиболее гармоничным из которых явля­ется Шартрский собор. В его нефе еще и сейчас можно заметить изображение лабиринта, находящегося в круге диаметром че­тырнадцать метров. В средние века паломники проходили этот извилистый путь на коленях, не переставая при этом молиться. После часа такого продвижения они достигали центра лабирин­та в состоянии транса. Каким чудом наводился этот транс? Современное знание феноменов особых состояний сознания дает этому объяснение. Извилистый лабиринт заставлял веру­ющих часто поворачиваться на девяносто или на сто восемьдесят градусов. Эти повороты изменяли слуховую и зрительную информацию, воспринимаемую паломником. В особой звуко­вой и световой среде собора такие изменения приводили к существенному нейросенсорному возбуждению, которое с тече­нием времени нарастало и подпитывалось запахом благовоний и кинестетическими стимулами, связанными с передвижением на коленях. Это возбуждение завершалось состоянием транса, которое благоприятствовало мистической молитве или экстати­ческому созерцанию.

Видное место в развитии взглядов на особые состояния созна­ния принадлежит знаменитому врачу, уроженцу Швейцарии Теофрасту Бомбасту фон Гогенхайму, более известному под именем Парацельса (1493—1541). В XVI веке он впервые применил тер­мин «магнетизм» (от финикийского magnes: mag — сильный, крепкий человек, naz — то, что течет и передается другому). Эрудит и великий путешественник, Парацельс посвятил себя изучению феноменов, которые могли бы объяснить нашу жизнь и мышле­ние. Ведя бродячий образ жизни, черпая из различных источни­ков, он как бы пропитался различными культурными влияниями. Затем Парацельс осуществил синтетическую работу, основанную на интуитивном подходе, которая в конечном итоге привела к новому представлению о человеке, болезнях и способах борьбы с ними.

Согласно его мировоззрениям, первоматерия есть результат творения Бога. Окружающий мир, природа во всех своих про­явлениях представлялись ему макрокосмосом, а человек в ней рассматривался как микрокосмос. Понимая полную зависи­мость человека от природы, Парацельс рассматривал его во взаимосвязи с нею, считая, что между ними существует тесное единство, полное соответствие и в своей совокупности они представляют одно целое. Он утверждал, что Вселенная напол­нена магнитной силой, способной переходить от звезд к чело­веку, а также от человека к человеку.

Основное внимание Парацельс уделял опыту. Его логичес­кий расчет был прост: раз магнит обладает притягивающим свойством, можно попробовать применить его для лечения — магнит должен вытягивать из человека болезнь. Активным борец против схоластики, он навлек на себя недовольство церкви и только преждевременная смерть спасла его от костра святой инквизиции.

На понимание филогенетических1 аспектов особых состояний сознания оказал влияние и иезуитский священник А. Кирхер,

описав в 1646 году в своей работе «Ars magna lucis et umbrae», выражаясь его словами, чудесный опыт: связав петуху ноги, он брал его, резко переворачивал и держал так, чтобы взгляд птицы был обращен на линию, проведенную на земле. Петух деревенел и не двигался даже после того, как ему развязывали ноги. Этот опыт животного гипноза, приводящего к полной ригидности, впоследствии имел большой успех. Еще и сегодня в некоторых деревнях опытные крестьяне используют эту технику для того, чтобы успокоить своих разволновавшихся птиц. Мы не станем объяснять здесь этот забавный опыт, изучив нашу книгу, вы сами найдете ему объяснение.

Особый интерес представляют взгляды на многие психоло­гические и физиологические проблемы особых состояний созна­ния философов Киево-Могилянской академии (XVIIXVIII вв.) И. Кононовича-Горбацкого, И. Гизеля, И. Кроковского, И. По­повского и других. Так, например, в 1645 году И. Гизель, трактуя сон и сновидения, говорил: «Сон — это связывание (iigatio) внешних органов чувств и произвольных движений для здоровья и отдыха».

Но самым знаменитым исследователем особых состояний сознания был Франц Антон Месмер. Он родился 23 мая 1734 го­да в Швабии, на берегу озера Констанс. Это был человек необычной судьбы. В шестнадцать лет он занялся теологией, потом философией. Получил звание доктора философии в 1759 году, в возрасте 25 лет. Одновременно с этим Ф. Месмер украдкой интересовался астрологией, алхимией и оккультиз­мом, которые в то время находились под запретом. Отправив­шись в Вену, он приступил к изучению права и медицины и 27 мая 1766 года получил диплом доктора медицины. В его диссертации «О влиянии планет на человеческие организмы» развиваются основные идеи Ф. Парацельса относительно суще­ствования циркулирующего в пространстве флюида, который испускается планетами и влияет на функционирование челове­ческих органов. Его карьера врача изобилует множеством зага­док и анекдотов, которые просто не могут быть помещены в нашем кратком обзоре,

Ф. Месмер начинал свою карьеру с использования магнитов, которыми проводил по телу больного. Но однажды он заметил, что в тех случаях, когда помогает магнит, результат бывает тот же, что и при простом прикосновении одних его рук: паци­ент вдруг погружается в сон и, пробуждаясь, выздоравливает. Ф. Месмер подумал, что в его собственном организме концент­рируется особая невидимая жидкость — благотворный «магне­тический флюид» (от лат. fluidus — разлитой), который может истекать из рук. Поэтому магнетический способ наведения особых состояний сознания был быстро заменен гипнотическими пассами. Они заключались в прикосновениях, то легких, то с нажимом, к определенным частям тела — ко лбу, затылку, плечам, запястьям, основаниям пальцев, тазовой области, бед­рам и лодыжкам. Терпеливая стимуляция этих зон (часто более часа) вызывала конвульсивный криз, обладавший, согласно ф. Месмеру, терапевтическим воздействием.

Обстановка, в которой Ф. Месмер проводил свои сеансы, была тщательно продумана: стены расписаны загадочными узо­рами, окна занавешены темными шторами, шум шагов заглу­шён мягкими коврами. Сам Ф. Месмер принимал больных в расшитом серебром и золотом камзоле, с многочисленными перстнями на руках. Пристально вглядываясь в глаза больных, длинным жезлом он касался их тел, произнося при этом не­сколько внушительно звучащих слов. Мизансцена завершалась водружением бака с несколькими десятками бутылей, напол­ненных магнетизированной водой. Из бака выходили металли­ческие стержни, к которым были привязаны веревки. Пациенты становились вокруг этого сооружения и брались за концы веревок. Ф. Месмер или его ассистенты, совершая работу маг­нетизеров, проходили вокруг них. Таким образом, под звуки камерного оркестра (еще один элемент наведения особого со­стояния сознания) они проводили групповые сеансы.

Для бедных Ф. Месмер «магнетизировал» дерево напротив своего дома. Считалось, что стоит только ступить под сень этого дерева, как могучий магнетический флюид, оставленный в нем Ф. Месмером, проникает в тело и душу страждущего.

Однако бурный успех магнетизера у пациентов вызвал не­приязненное отношение коллег. Многие из них отвернулись от Ф. Месмера: одни, завидуя его все возрастающей славе и богатству, другие потому что считали обычным шарлатаном. Но никто из них не счел нужным проверить практическую ценность метода Ф. Месмера. Тяготясь недоброжелательным отношени­ем коллег, он покидает Вену и в 1778 году переезжает в Париж. Здесь он продолжает лечить больных своим методом и быстро завоевывает огромную популярность.

В 1779 году Ф. Месмер публикует свои «Мемуары об откры­тии животного магнетизма», в течение почти двух веков оказы­вавшие влияние на многих терапевтов. Он основал ассоциацию, так называемую Ложу Гармонии, задачей которой было распро­странение учения о магнетизме. Символично, что на заседаниях этой необычной академии присутствовали Бенджамен Фран­клин и Джордж Вашингтон. По возвращении в Америку они станут инициаторами движения гипнотизеров.

К 1784 году Ф. Месмер достигает зенита популярности, с удвоенной энергией продолжая заниматься лечебной практи­кой. Сотни больных жаждали лечиться у него, и некоторые члены медицинского совета готовы были стать его последова­телями. И все же, несмотря на все усилия, ему не удалось добиться принятия своих идей коллегами и признания магне­тизма наукой. Когда первый последователь Ф. Месмера профес­сор Дэлон, предложил медицинскому факультету исследовать явления «магнетизма», он был обвинен в измене чести и нару­шении сословных правил. Попытка Дэлона продолжить защиту основных положений учения Ф. Месмера о «животном магне­тизме» окончилась тем, что Дэлон был отрешен от должности и лишен звания профессора.

Более того, в августе 1784 года Академия наук затребовала отчет, который был составлен Ж.. С. Байи. В этом отчете магне­тизм безоговорочно осуждался и указывалось, что зрелище кризов опасно, вызывает подражание, и, следовательно, всякое публич­ное лечение, в котором используется магнетизм, может иметь лишь пагубные последствия. Пять дней спустя во втором отчете, написанном по запросу Королевской медицинской академии Л. Жюсье, были сделаны те же выводы. Эти нападки, обескура­живают Ф. Месмера и вынуждают удалиться в свое поместье на берегу Рейна, где он мирно окончит свои дни.

После опубликования отчетов казалось, что магнетизм обре­чен. Но, несмотря на уход учителя, он продолжает развиваться.

Во-первых, к отчету Ж.-С. Байи была приложена конфиден­циальная записка, предназначенная Его Величеству, в которой описывалось смятение чувств у магнетизированных женщин. Это «эротико-чувственное приложение» имело большой успех и подогревало интерес к магнетизму и магнетизерам.

Во-вторых, после смерти Ф. Месмера, умершего в эмиграции почти в полной безвестности, Европу заливает мутная волна мистики, на гребне которой снова всплывает «животный маг­нетизм». Появилась масса чародеев, волшебников, колдунов — одним словом, людей, которые, будто бы обладая умением вызывать добрые и злые силы, спекулируя на невежестве людей, устраивали публичные выступления, где демонстрировали свои удивительные способности творить чудеса. Чаще всего это были типичные трюки ловких фокусников и иллюзионистов, вводив­ших в заблуждение публику. Но нельзя отрицать и того, что среди этих людей находились и такие, которые действительно обладали искусством вводить в особые состояния сознания.

Но вернемся снова к 1784 году. Через несколько месяцев после осуждения Ф. Месмера его верный последователь Арманд де Пюисегюр делает важное открытие, перевернувшее мир магнетиз­ма. Он обнаруживает, что прикасаться к пациенту вовсе не обязательно: криз можно получить, совершая пассы в тридцати сантиметрах от тела. И открывает следующую закономерность: конвульсивные кризы бесполезны, они вызывают у большинства

пациентов состояние глубокого сна, называемое сомнамбулиз­мом. Находясь в этом особом состоянии, его пациенты станови­лись ясновидящими и осмысленно давали заключения о своих болезнях или заболеваниях других людей. Наиболее известным его пациентом стал Виктор, молодой необразованный крестьянин, изъяснявшийся довольно скудным и грубым языком; в сомнам­булическом состоянии Виктор становился красноречив, говорил на изысканном французском и ставил медицинские диагнозы, поражавшие врачей своей точностью.

Де Пюисегюр посвятил остаток своих дней развитию магне­тизма, который поставил на службу согражданам. Чтобы полу­чить возможность лечить как можно больше людей, он в своих владениях в Безанси намагнетизировал ясень. Если вы когда-нибудь окажетесь в Суассоне, загляните в Безанси. Вам покажут обугленные остатки ясеня де Пюисегюра и расскажут, что когда-то сотни крестьян, пришедших со всей округи, сидели вокруг этого дерева, держась за веревки, привязанные к ветвям. Таким образом, они лечились от болезней.

Безанси посетили два человека, о которых мы вам еще поведаем: швейцарец по имени Ж. Лафонтен и португальский священник, аббат Ж. Фариа.

Последний был самым загадочным и интересным персона­жем в истории трансовых учений. По всей вероятности, чита­тель даже не подозревает, что с детства знаком с жизнью и судьбой аббата Ж. Фариа, хотя его работы в области гипноза знает далеко не каждый психотерапевт. Итак, вспомним аббата Ж. Фариа, узника замка Иф, о трагической судьбе которого повествует А. Дюма в знаменитом романе «Граф Монте-Крис-то». Аббат Ж. Фариа — реальное историческое лицо. Дюма лишь назвал его итальянским прелатом. Родина аббата — Индия, точнее, Гоа. В столице Гоа Панаджи, возле старинного дворца стоит необычный памятник — бронзовая фигура священника в сутане с распростертыми над больной женщиной руками. Это памятник аббату Ж. Фариа.

Фариа можно считать предшественником эстрадных гипно­тизеров, которые и в наши дни пользуются его техникой наве­дения. Визит в Безанси принес ему откровение: магнетизма не существует. Пассы, кризы, флюиды — все это иллюзия. Он излагает свои взгляды в научном труде «О причине ясного сна», вышедшем в свет в 1813 году. «Я не могу понять, почему люди настолько странны, что ищут причину в баке, во внешней воле, в магнетическом флюиде, в животном тепле и в тысяче других смешных диковинках такого же рода, тогда как этот тип сна присущ всей человеческой природе и проявляется в мечтах, а также у всех людей, которые поднимаются, ходят или говорят во сне», — пишет он.

Для Фариа транс был результатом воздействия двух факто­ров: очарованности субъекта гипнотизером и исходящей от него силы убежденности. Обычно аббат располагался напротив свое­го пациента, смотрел ему прямо в глаза и твердо приказывал спать, при этом сильно нажимая пациенту на плечи, чтобы заставить сесть на удобное сиденье. Если этого оказывалось недостаточно, он возносил распятие, на которое пациент дол­жен был смотреть не отрываясь, вплоть до наступления транса.

Аббат Ж. Фариа открыл платные курсы, на которых усыплял тщательно отобранных субъектов, своих «сообщников», кото­рые затем иллюстрировали чудеса в форме зрительных, вкусо­вых или слуховых галлюцинаций. Таким образом, он обучил первую группу эстрадных гипнотизеров. Среди них был некто Донато, о роли которого в истории особых состояний сознания мы скажем чуть позже.

В 1813 году была опубликована одна из самых значительных работ по проблеме магнетизма «Критическая история животно­го магнетизма». Ее автор, Ж. Делес, библиотекарь музея, был страстно увлечен этим предметом. В течение многих лет он изучал все выходившие в свет работы по магнетизму и применял полученные знания на практике. Ж. Делес быстро ассимилиро­вал эти знания и на основе своего энциклопедического труда сделал выводы, подтвержденные собственной практикой. В на­ведениях Ж. Делес использовал пассы, считая, что сомнамбулы обладают необычными способностями. Особенно он настаивал на различении естественного сна и сомнамбулизма. Послушаем его: «До сего дня никто не наблюдал ни одной сомнамбулы, которая, проснувшись, помнила бы то, что переживала в состо­янии сомнамбулизма. Мысли, возникающие в то время, когда человек спит, и о которых он затем помнит, — всего лишь сны. Становится понятным, почему некоторые врачи античности утверждали, что во сне душа более просвещена и предчувствует болезни, угрожающие телу. Просто они наблюдали сомнамбу­лизм и не отличали его от обычного сна».

Через шесть лет, в 1819 году, Манторель, дантист, начал удалять зубы и совершать другие болезненные манипуляции на пациентах, магнетизированных бароном дю Поте. Жан де Сен-вой, барон дю Поте — важный персонаж в истории транса. Ученик аббата Ж. Фариа и конкурент А. де Пюисегюра, он применял магнетические пассы. Не будучи врачом, барон поль­зовался модой на магнетизм, чтобы практиковать свое искусст­во в крупных парижских больницах. Его приглашали к себе знаменитые профессора — Ф. Рустан и Жорже (больница Сальпетриер), Рекамье и Гьюссон (больница Отель-Дье). Им сдела­ны десятки хирургических операций, в том числе и одна ампу­тация нижней конечности.

В 1825 году П. Фуассак, свежеиспеченный врач, объявил, что его сомнамбулы могут ставить диагнозы, достойные Гиппокра­та Интерес к «животному магнетизму» все более возрастал, и для его исследования снова была назначена комиссия от Па­рижской медицинской академии. В течение шести лет она изучала этот вопрос и наконец представила рапорт Гюссона; подтверждающий на этот раз пользу магнетизма.

Признавая реальность сомнамбулизма, Гюссон показывал, что пассы и прикосновения все же не являются необходимыми средствами достижения этого состояния: очень часто бывает достаточно фиксации внимания и внушения. Он описал в своем отчете множество хирургических операций, осуществленных на магнетизированных пациентах, и подтвердил также существо­вание множества паранормальных феноменов, таких, как чте­ние с закрытыми глазами, диагностика на расстоянии и пр. Комиссия пришла к выводу, что Парижская медицинская ака­демия должна поощрять врачей к изучению этой недостаточно исследованной проблемы, однако академия так и не решилась опубликовать доклад.

Несмотря на колебания академиков, выводы комиссии все­лили надежду в сердца сторонников магнетизма. В течение семи лет они с удвоенной энергией открыто практиковали в больни­цах и других официальных медицинских учреждениях.

Увлечение магнетизмом приобрело такие масштабы, что в 1837 году профессор Берна вновь возбудил вопрос о целесооб­разности применения в лечебных целях этого загадочного ме­тода. Он просил Академию наук удостовериться в способности сомнамбул видеть без помощи глаз.

17 июля 1837 года ее официальный представитель П. Дюбуа, удостоверившись в неспособности испытуемых прочитать книгу, помещенную в коробку, заключает: «Магнетизм и сомнамбулизм не основываются ни на какой реальности». Медицинская акаде­мия и Академия наук отказывались отныне рассматривать пред­ложения, связанные с этими ложными феноменами. Использова­ние методов, основанных на магнетизме, было запрещено во всех медицинских учреждениях. Таким образом, отчет П. Дюбуа, безо­говорочно осудивший магнетизм, перечеркнул выводы отчета Гюссона.

В 1840 году «животный магнетизм» был навсегда исключен из программы занятий Академии. На этот раз опубликовали официальное решение, чем нанесли почти смертельный удар по «животному магнетизму». С этих пор насмешливое и отрица­тельное отношение к нему считалось чуть ли необходимым условием соблюдения ученого достоинства.

Дю Поте оказался повержен. Двери парижских больниц перед ним закрылись. Он уезжает в Лондон и проводит там ряд выступлений, на которых присутствует Джордж Эллиотсон, президент Королевского лондонского медицинского и хирургического об­щества. Убежденный увиденным, Дж. Эллиотсон решает ввести магнетизм как терапевтический метод в своей больнице. Однако Королевская медицинская академия запрещает ему это. Эллиотсону приходится подать в отставку. Он организует месмеровскую больницу, в которой лечит больных с помощью магнетизма и издает журнал «Зоист», где пропагандирует свою технику. Пройдет время, и чтение этого журнала изменит жизнь молодого хирурга из Калькутты, доктора Джеймса Эсдейла. Но прежде чем отпра­виться в Индию, обратим наши взоры на Шотландию, где проис­ходили важные для нашего повествования события.

Среди визитеров Безанси, как мы уже отмечали, был некто по имени Ж. Лафонтен. Двадцать лет спустя он стал знамени­тым магнетизером, выступавшим во всех крупных городах Ев­ропы. После сеансов в Риме, на которых присутствовал сам папа, он отправился в Англию, где потряс всех, загипнотизиро­вав льва в лондонском зоопарке. Затем он прибыл в Шотлан­дию, в Эдинбург. Слухи о необычных сеансах заинтересовали городского врача Джеймса Бреда, решившего присутствовать на первом представлении, чтобы разоблачить мошенника. Бред был особенно удивлен тем, что испытуемый, несмотря на все усилия, не мог открыть глаза. Лишь на третьем представлении он понял механизм этого феномена. По его мнению, не магне­тизм и не пассы вызывали сомнамбулический криз — он являлся результатом фиксации внимания подопытного на ка­ком-либо предмете1. Бред пишет: «Неподвижность взгляда, парализуя нервные центры глаз и подчиненные им центры и нарушая тем самым равновесие нервной системы, дает в конеч­ном итоге этот феномен».

Решив проверить свои догадки на практике, он проводит первый сеанс магнетизма на семейном вечере. Почти уверен­ный в своей правоте, в том, что магнетизм является следствием постепенного воздействия на нервную систему, утомляя органы чувств, Бред усыпляет своего друга, фиксируя его взгляд на одном предмете. В течение последующих месяцев, поступая таким же образом, то есть, фиксируя взгляд человека на обык­новенных предметах, например горлышке бутылки, он погру­жал в особые состояния сознания сначала родных, друзей, знакомых, слуг –– всех, кто только соглашался, а потом стал принимать пациентов. Забросив хирургию он всецело отдается изучению и практическому применению этого нового явления.

Дж. Бред доказал, что нет никакой разницы между тем «состоянием особого сна», который вызывал он, и таинствен­ным магнетизмом, ибо это суть одного и того же явления. В поисках объяснения явлений особых состояний сознания Бред отбрасывал всяческую мистику, в том числе и предполо­жение о существовании каких-то особых магических сил, под­властных будто бы одним магнетизерам. Кроме того, он считал, что пассы, применяемые ими, не совсем удачный прием, так как они рассеивают внимание магнетизируемого. Этим и объ­ясняется то, что магнетизеры далеко не всегда добиваются успеха на своих сеансах. По мнению Дж. Бреда, метод фиксации взгляда на неподвижном предмете более целесообразен и по­зволяет добиться гораздо большего эффекта.

Но Бред тщетно старался опубликовать свое открытие в медицинских журналах — ему всюду отказывали. Тогда он решил выпустить книгу, в которой описывает свой метод, отличный от магнетизма. Поскольку метод был иным, требова­лось найти ему другое название. Как и все ученые его времени, Дж. Бред получил классическое образование и превосходно знал греческий язык и греческую мифологию. Используя язык Го­мера, он дал своему методу имя «гипнотизм» (от греч. hypnos — сон). Это событие, внешне безобидное, будет иметь два важных последствия.

Первое, связанное с мифологическим контекстом, все еще оказывает влияние на нашу практику. К. Халл в своей книге «Гипноз и внушаемость» объясняет: Гипнос — сын Ночи и Морфея, бога сновидений. Он живет вместе со своим братом Танатосом, смертью, в подземном мире. Гипнос — приветливый и сострадающий, утешает и облегчает души умерших. Злобный Танатос не дает этим душам никакого отдыха и мучает их. В коллективном бессознательном на приветливом образе Гипноса всегда будет лежать отблеск тревожащего присутствия его брата Танатоса. И действительно, не встречаемся ли мы с этой тревогой у наших пациентов, когда говорим о гипнозе?

Второе последствие — изгнанный из практики больниц в окно после доклада П. Дюбуа, магнетизм вошел в их широко распахнутые двери под именем гипнотизма.

Все более увлекаясь гипнозом, Дж. Бред убеждается в огромной его ценности как метода лечения целого ряда заболеваний, свя­занных с расстройством нервной системы, особенно функцио­нальных параличей истерического происхождения. Он также за­мечает, что восприимчивость людей к гипнозу неодинакова, что его глубина может меняться, сопровождаясь изменениями физио­логических функций организма. Кроме того, он обнаружил, что загипнотизированного можно лечить словом, внушая ему мысль о выздоровлении, и проверил открытие на своем окружении,

а затем и на многочисленных пациентах. Он просил их фиксиро­вать внимание на блестящем предмете, расположенном в несколь­ких сантиметрах от глаз, и заранее описывал ощущения, которые те будут испытывать. Через несколько минут испытуемые впадали в состояние глубокого сна.

Дж. Бред доказал ложность представлений Ф. Месмера и его последователей о сверхъестественной «Магнетизирующей» силе. Не случайно на него с ожесточением набросилась церковь. Духовные пастыри быстро разгадали, какую опасность пред­ставляют публичные выступления хирурга-гипнотизера, обнаружившего земную, материальную сущность гипноза. Служите­ли церкви издали текст проповеди, в которой Бред обвинялся во всех смертных грехах, а его опыты объявлялись святотатст­вом. Не заслужил Дж. Бред признания и у своих коллег: сомневаясь в достоверности его научных исканий, не понимая его исследовательской страсти, стремления научно обосновать явления гипноза, они причисляли его к месмеристам, обвиняли в шарлатанстве. Но ничто не могло остановить смелого естест­воиспытателя, он писал статьи, доклады, спорил, проводил показательные сеансы гипноза. В ответ на выпады клерикалов Дж. Бред пишет хлесткий памфлет, в котором на принципах честного научного спора убедительно доказывает свою правоту и несостоятельность выдвинутых против него обвинений.

Но только единицы поддерживали его начинания. Среди них был английский хирург и психолог Герберт Майо. На конфе­ренции врачей в Лондоне в 1842 году он заявил, что метод Дж. Бреда является самым лучшим, быстрым и верным для погружения нервной системы в такое состояние, которое можно с успехом использовать для лечения больных. И все же труды подвижника науки Дж. Бреда остались незамеченными в Евро­пе, в том числе и на его родине, в Англии; главный труд его жизни «Нейрогипнология» вышел в свет только после смерти автора.

Дж. Бред определял гипноз как «нервный сон или то свое­образное состояние нервной системы, которое может быть вызвано продолжительным сосредоточением и напряжением чувствительного взора, в особенности на предмете раздражаю­щего свойства». По его мнению, на субъекта в состоянии гипноза можно воздействовать тремя способами: посредством мускульного чувства, давлением на кожу (френогипнология) и с помощью слов; все эти воздействия Дж. Бред назвал внуше­нием.

Действие внушения посредством слова Дж. Бред объяснил «моноидеизмом»: «Моноидеизм есть учение о влиянии господ­ствующих идей на духовную и физическую деятельность; мо­ноидеизм есть состояние, в котором душа подчинена одной господствующей идее... моноидеодинамические изменения суть физические и духовные изменения, как возбуждение, так и уг­нетение, появляющиеся вследствие моноидеизма»

Одной из главных причин перемены состояния мозга при гипнотизме Дж. Бред считал изменение состава крови в резуль­тате нарушения равновесия сердцебиения и дыхания.

В своей книге он не только талантливо предвосхитил физио­логическое понимание гипнотического состояния, но и привел разнообразные клинические приемы возможного использова­ния гипноза в лечебных целях, в первую очередь, с целью обезболивания во время операции, что было особенно важно для хирургии того времени.

Отметим основное: исследование гипнотического состояния в лечебных целях означало конец многовекового периода фан­тазий и вымыслов об особых состояниях сознания и знамено­вало собой начало эры научной гипнологии.

В это время во Франции, где со времен Ф. Месмера боль­шинство врачей хранило твердое убеждение в бесполезности, а может быть, и вреде месмеризма, появляются врачи, готовые заниматься гипнозом. Так, в 1829 году Ж. Клокэ использовал гипноз для анестезии при оперативном удалении рака грудной железы. В 1842 году Вард применил это явление при ампутации бедра. В 1845 и 1846 годах Г. Лавуазель произвел под гипнозом ампутацию голени и вылущивание опухоли шейных желез.

В 1846 году Дж. Эсдейл, сын пастора, недавно окончивший медицинский факультет в Эдинбурге, был принят хирургом в Ист-Индскую компанию. В его распоряжении находились четверо крепких парней, которые должны были удерживать пациента во время операции. Закись азота, эфир и хлороформ в те времена еще не применялись для наркоза. Эсдейл обнаруживает в «Зоис-те» — журнале Дж. Эллиотсона — статью, в которой описывается техника анестезии. Автор статьи утверждает, что для ее достиже­ния достаточно проделать определенные жесты — пассы. Дж. Эс­дейл никогда прежде не слышал о гипнозе и не присутствовал на сеансах магнетизма. В тот же день он пробует применить технику пассов на пациенте, который должен был вскоре подвергнуться операции. После часа усилий Эсдейлу наконец удается достичь у пациента необходимого состояния транса и убедиться, что тот больше не чувствует боли. На следующий день он вновь наводит транс у этого же больного и оперирует большой абсцесс ануса. Дж. Эсдейл первым осуществил ряд операций под гипнозом; за шесть лет он сделал их более трехсот — научно классифицирован­ных, начиная с иссечения абсцессов до удаления опухолей и ам­путации конечностей.

В 1851 году Дж. Эсдейл вернулся в Англию и опубликовал трактат, который, как ему думалось, должен был совершить

революцию в хирургической анестезии. Увы, здесь уже в тече­ние двух лет с успехом использовались закись азота, эфир и хлороформ. В 1S59 году Дж. Эсдейл умер, так и не сумев убедить коллег взять на вооружение его метод.

Несмотря на блестящие результаты, достигнутые хирургами в попытках применить гипноз для обезболивания, метод не нашел широкого применения прежде всего потому, что вызвать потерю чувствительности, а тем более полную, можно лишь у незначительного числа больных. Кроме того, не следует забы­вать о сильных болях и естественном волнении, которые испы­тывают многие больные перед операцией. В таком состоянии восприимчивость к внушению ослабляется. Забегая вперед, можно добавить, что в настоящее время, когда масочный эфир­ный наркоз вытесняется интратрахеалъным, при котором в организм попадает минимальное количество наркотических ве­ществ, опасность отравления организма намного уменьшается. Кроме того, некоторые современные операции длятся по 5—7 ча­сов и на такое продолжительное время вряд ли можно достичь желаемого успеха с помощью гипнотического внушения. Тем не менее, использование гипноза для обезболивания при опера­тивном вмешательстве имеет определенное значение. Так, ши­роко известны случаи проведения оперативного вмешательства без наркоза, когда обезболивание было произведено психотера­певтом с помощью внушения в гипнозе. Впервые в мире был проведен эксперимент дистанционного телевизионного сеанса гипнотического воздействия, когда врач и больной находились друг от друга на большом расстоянии1.

В 1858 году доктор Э. Азам из Бордо отметил у одной из своих пациенток удивительные способности: временами у нее спонтанно возникали анестезия2 и каталепсия3. Он решил пока­зать «истеричку» своему коллеге Базену. Тот припомнил, что читал о подобных симптомах в статье «Сон» (где Тодд и Кар-пентер описывают открытия Бреда и Эсдейла), и сообщил об этом Э. Азаму. Изучив английскую энциклопедию и трактат Дж. Бреда, доктор отправляется в Париж, чтобы обучить этому методу друга, знаменитого П. Брока.

Год спустя П. Брока гипнотизирует больного, которому А Вельпо оперирует абсцесс ануса. Операция прошла успешно, о чем А. Вельпо сделал доклад в Академии наук.

Этот доклад, опубликованный в «Больничной газете», про­читал врач Амбруаз Льебо из Пон-Сен-Винсен — маленькой деревушки, расположенной в четырех лье от Нанси. Будучи врачом уже более десяти лет, А. Льебо припомнил, что в мо­лодости тоже практиковал пассы на нескольких пациентах, прежде чем обратиться к более традиционным медицинским приемам. Заинтересовавшись гипнозом и убедившись в его эффективности, он стал ежедневно лечить им десятки пациен­тов и в 1866 году написал книгу под названием «Сон и подобные ему состояния, рассматриваемые прежде всего с точки зрения влияния разума на тело», в которой описывал свой опыт. Успех этого произведения был невелик: автору удалось продать лишь один экземпляр.

Изучая методы гипнотизирования, Льебо пришел к выводу, что лучше всего усыплять пациентов монотонной, неторопли­вой, тихой речью, внушающей представление о засыпании. Он разделял точку зрения Дж. Бреда о материальной природе гипноза, но в отличие от него считал, что, по сути, гипноз — это тот же обычный сон, но только наступающий в результате внушения.

Пока А. Льебо в Лотарингии старался развить свой метод, в Париже конкурент аббата Ж. Фариа и Ж. Лафонтена Донато ежевечерне с огромным успехом проводил публичные сеансы гипноза. На всех его представлениях присутствовал молодой врач-интерн. Восхищенный работой артиста, он с таким пылом поведал об этом своему патрону, что тот решил пойти с ним на спектакль. Представьте себе патрона Ж Шарко и его интерна Рише, сидящих бок о бок в маленьком парижском театрике. Ж. Шарко на вершине своей карьеры: в возрасте пятидесяти трех лет он профессор и член Академии, возглавляющий неврологи­ческую службу больницы Салъпетриер. Шарко сразу заинтересо­вывается увиденным и решает изучить это явление у себя в больнице. Так было положено начало школе Сальпетриер. Вскоре она будет противостоять другой школе –– школе Нанси...

А. Льебо, прославившийся впоследствии как один из осно­воположников нансийской школы гипноза, заслужил призна­ние лишь через двадцать лет. Случилось это так. Врач М. Дюмон, неоднократно посещавший консультации А. Льебо, решил лично убедиться в целесообразности применения его метода. В 1881 году доктору М. Дюмону удалось с помощью гипноза излечить свою пациентку, около трех лет страдавшую длитель­ными судорогами ноги. Благодаря тому же гипнозу ему удалось избавить больную от продолжительных истерических припадков, повторявшихся по нескольку раз в день. О своих наблюде­ниях М. Дюмон сообщил профессору клиники внутренних болезней медицинского факультета в Нанси Ипполиту Берн-гейму. Проявив интерес к этому сообщению, И. Бернгейм попросил М. Дюмона продемонстрировать гипноз на очередном заседании Медицинского общества. Тот не замедлил восполь­зоваться представившейся возможностью и успешно продемон­стрировал гипноз на четырех больных. Убедительно проведен­ная демонстрация живо заинтересовала членов медицинского общества.

В это время в Нанси проживала некая дама, много лет стра­дающая ишиасом. Никто не мог ее вылечить, даже сам профессор И. Бернгейм потерпел неудачу. Дама прослышала о враче, прак­тиковавшем в деревне неподалеку, который, по слухам, творит чудеса (к этому моменту слава о А. Льебо уже вышла за пределы его округа и столицы Лотарингии). Дама поехала в Пон-Сен-Винсен и была излечена за один сеанс. И. Бернгейм, услышав об этой новости, в ярости решил отправиться к Льебо и разоблачить, как он считал, шарлатана. В течение двух дней он присутствовал на приеме у Льебо и быстро понял ценность удивительного терапев­тического метода.

В 1882 году он предложил А. Льебо переехать в Нанси. Тот согласился, и вдвоем они основывают школу Нанси, из кото­рой впоследствии вышли многие знаменитые гипнотерапевты. С этого времени французские врачи начали все чаще обращать­ся к методу гипнотического лечения, а профессор И. Бернгейм, относившийся прежде к гипнозу весьма скептически, всерьез увлекся им и стал его активным популяризатором. В его кли­нике гипноз применялся наравне с другими методами лечения. Почти не случалось дня, чтобы кто-то из больных не был избавлен от страданий благодаря использованию гипнотиче­ского внушения.

Подводя итоги работы нансийской школы, И. Бернгейм публикует в 1884 году большой труд Ю внушении в гипноти­ческом и в бодрствующем состоянии», где развивает теорию, которую его сторонники назовут анимистической, — теорию, показывающую роль внушений в возникновении гипнотичес­ких явлений и их использовании для лечения психоневроло­гических нарушений, часто встречающихся в повседневной жизни.

По И. Бернгейму, гипнотический сон, в сущности, «ничем, абсолютно ничем» не отличается от обыкновенного; единствен­ное различие между первым и вторым состоит в том, что гипнотик засыпает с мыслью о том, кто его усыпил. Различные способы гипнотизации действуют отчасти путем внушения. Например, фиксация блестящего предмета, устремление глаз в одну точку вызывают утомление, утяжеление век, внушают идею сна, «сам сон сопровождается сознательным или бессо­знательным внушением».

Однако нансийская школа гипноза прославилась не только успешным массовым применением этого нового метода лече­ния. Ее представители стремились дать этому явлению науч­ное обоснование. Ведь науке всегда мало одних лишь описаний того или иного явления, она требует фактов, объективных данных, которые могли бы служить неопровержимым дока­зательством истины. Профессор физиологии Нансийского ме­дицинского факультета А. Бонис занялся исследованием гип­нотического состояния, используя для этого всю аппаратуру и приборы своей лаборатории. Полученные данные объективны, точны, иллюстративны и лишены налета субъективизма, кото­рым иногда грешат чрезмерно увлеченные своими идеями ис­следователи.

По графическим кривым, составленным на основании бес­пристрастных показаний приборов, А. Бонис установил, что методом гипнотического внушения можно влиять на большую часть процессов, происходящих в организме человека. Вну­шением можно, например, вызвать слезотечение, выделение молока, потоотделение, перистальтику кишечника, можно за­медлить или ускорить сердцебиение. Все данные профессора А. Бониса строго фиксировались. Результаты и методику сво­их исследований А. Бонис осветил в книге «Гипнотизм — исследования физиологические и психологические», которая была издана во Франции в 1885 году и переиздана в России в 1888 году.

«Нансийцы», как, впрочем, и другие ученые, настолько спо­собствовали популяризации гипноза, что в 1886 году был создан даже специальный журнал «Обозрение гипнотизма». В нем и была опубликована статья доктора А. Льебо «Исповедь врача-гипноти­зера», в которой он делился своим богатым опытом применения гипноза. Наконец после двадцатилетней борьбы А. Льебо заслу­жил признание коллег.

В городе герцогов Лотарингских А. Льебо практиковал в поме­щении, чем-то напоминающем ангар, расположенный в пригоро­де. Он отдается буквально апостольскому служению обездолен­ным. «В 1889 году я видел старого и трогательного А. Льебо, принимающего женщин и детей пролетарского населения Нан­си», — пишет 3. Фрейд в своих мемуарах. Он описывает весьма своеобразную технику наведения, которую применял этот по­движник: «Больной сидит, он кладет руку ему на лоб, и даже не глядя на него, говорит: «Сейчас вы уснете». Затем закрывает ему глаза, уверяя, что тот спит. Поднимает руку пациента: «Вы не можете опустить руку». Если больной ее опускает, А. Льебо делает

вид, что ничего не замечает. Затем заставляет его вращать пред­плечьями, уверяя, что тот не сможет остановиться. При этом он сам очень быстро вращает руками и говорит, говорит без останов­ки сильным и вибрирующим голосом».

За сорок лет своей жизни А. Льебо провел лечение тысяч пациентов. Бывали дни, когда он осуществлял более ста наве­дений.

А. Льебо считают решительным антифлюид истом. Но эта точка зрения требует пересмотра. Публикацией своего неболь­шого труда «Исследование зоомагнетизма» он признал, что гипнотическое действие может быть обусловлено либо психо­логическим влиянием, либо «непосредственным нервным воз­действием одного человека на другого» (1883). Впоследствии он пришел к использованию в своих опытах «магнетизированной» воды. Однако вскоре под влиянием И. Бернгейма, стал приме­нять псевдомагнетизированную воду (вспомним, что в наше время этим занимался и А. Чумак) и получил идентичные результаты, что заставило его вновь признать значение внуше­ния и отречься от флюидизма. Та же концепция изложена им в работе «Суггестивная терапия» (от лат. suggestio — внушение), однако и эта позиция не была окончательной. Хотя А. Льебо не имел работ, посвященных этому вопросу, он в возрасте 77 лет стал почетным председателем Общества по изучению психики, члены которого являлись убежденными флюидистами. На кон­ференции в 1906 году И. Бернгейм признал, что А. Льебо, «несмотря на свои психологические концепции... не отрицал действия флюидов».

В это время Ж. Шарко по долгу службы пришлось вплотную столкнуться с месмеризмом: ему было поручено проверить возможности лечения больных с помощью различных металлов. Увлеченный разгадкой истерии1, чрезвычайного по своим про­явлениям психического заболевания, он решил попробовать лечить металлами именно эту болезнь. К великому своему изумлению, в ряде случаев Ж. Шарко получил поразительные результаты: прикосновение медной палочки к телу больного привело к излечению. Однако Ж. Шарко, не делая поспешных выводов, вместе со своими единомышленниками не только проводит клинические наблюдения, но и экспериментирует на больных, используя лабораторные методы. В результате он приходит к мысли, что следует выделить три стадии гипноза: каталепсию, летаргию1 и сомнамбулизм. «Между правильным функционированием организма и спонтанными нарушениями, вызванными болезнью, гипнотизм занимает промежуточное-положение и открывает путь к эксперименту. Гипнотическое состояние — это не что иное, как искусственное или экспери­ментально вызванное нервное состояние... многочисленные проявления которого возникают или исчезают в зависимости от потребности исследования по воле наблюдателя. Рассматривае­мый таким образом гипноз становится драгоценным, неисчер­паемым источником исследований как для физиолога и психо­лога, так и для врача» (1881).

Ш. Рише, опираясь на учение Браун-Секара об ингибиции (свойстве нервной системы, вследствие которого раздражение одной ее части ведет к прекращению деятельности в других) сформулировал пять положений физиологической теории гип­нотизма.

1. Слабые раздражения различной природы могут прекра­щать прямым путем или рефлекторно деятельность нервных центров,

2. Слабые раздражения различной природы могут останав­ливать деятельность психических центров и вызывать состояние автоматизма всех степеней (состояние сомнамбулизма).

3. Легкость, с которой производятся тормозящие действия, возрастает с каждым опытом.

4. Состояние отсрочки или остановки действия, вызванное в нервных центрах задерживающим рефлекторным действием, может быть, в свою очередь, отсрочено слабым раздражением.

5. Состояние сомнамбулизма, вызванное задерживающим слабым действием, может бить прекращено другим слабым задерживающим действием обычного порядка.

Знаменитый немецкий физиолог Рудольф Гейденгейн (1834— 1897) на основании результатов исследований выдвинул взгляд на гипноз как на сон разума, во время которого подавлено сознание. Этот сон возникает вследствие утомления корковых клеток мотоничными раздражителями (звуковыми, зрительными, тактильны­ми). Молодой врач И. П. Павлов, проходивший в то время стажировку при его лаборатории, в 1881 году станет редактором его книги на русском языке2.

В 1885 году еще неизвестный тогда невролог 3. Фрейд от­правляется в Париж, чтобы изучать гипноз у Шарко. Туда же, в Сальлетриер уезжает и Жозеф Дельбеф, бельгийский фи­лософ, намеревающийся изучить гипнотизм. Он хочет убе­диться в реальности действия магнитов при переносе ощуще­ний с одной части тела на другую, а также в амнезии сомнамбул (что противоречит его собственным теориям). В лаборатории самого Шарко Ж. Дельбеф убеждается в правильности идей гипнотизма.

В 1887 году А. Бине и Ш. Фере, два наиболее известных ученика Ж. Шарко, публикуют трактат под названием «Животный магнетизм», где развивают положение школы Сальпетриер — теорию флюида, отрицающую воздействие мысли на возникнове­ние гипнотических феноменов и подчеркивающую воздействие флюида, некоторых металлов, магнитов или организмов друг на друга. Оба невролога сурово критиковали И Бернгейма, упрекая его в ненаучном подходе.

В противоположность сторонникам нансийской школы, при­верженцы школы Ж. Шарко считали, что гипноз представляет собой явление ненормальное. По мнению Ж. Шарко и его сотруд­ников, гипноз весьма сходен с проявлениями истерии (те же мышечные судороги, восковидная гибкость тела). Поэтому насто­ящий гипноз — все три стадии, — считал Ж. Шарко, может быть вызван у людей со склонностью к истерии, а вернее всего, у больных истерией. Ж. Шарко полагал, что гипноз — одна из разновидностей истерии и, подобно ей, возникает как следствие развития болезненного состояния, вызванного нервными потря­сениями, «нервным шоком». Спор между учеными вылился в горячую дискуссию, в которую включились широкие круги иссле­дователей.

Школа Ж. Шарко практикует гипноз на специально ото­бранных испытуемых, большей частью на молодых женщинах, классифицированных как «истерички». На лекциях по клини­ческому гипнозу, которые Ж. Шарко читал каждый вторник, присутствовал весь Париж. Сам он Не проводил наведений, оставляя эту работу своим интернам. А. Бине так описывает его технику: «Все возбуждения, вызывающие усталость, используются для вызывания гипноза у подходящих испытуемых. .Сенсорные возбуждения приводят к гипнозу в двух случаях: если они сильны и внезапны или же слабы и продолжи­тельны». В связи с этим применялся целый арсенал разнооб­разных сенсорных стимулов: барабанный бой, звуки трубы, вибрация камертона, щекотка, поглаживание кожи птичьими перьями, слабые электрические разряды и т. д. Сегодня мы знаем, что большинство «истеричек» больницы Сальпетриер были на самом деле великолепными актрисами и, очень хоро­шо понимая, что от них ожидают, извлекали выгоду из своего положения испытуемых. Но это не мешало им впадать в са­мый настоящий транс.

В том же году вышел первый номер «Журнала эксперимен­тального и терапевтического гипнотизма». В журнале, редакто­ром которого стал доктор П. Бараньйон, отразилось соперни­чество двух школ, которое еще через год Леон Доде высмеет в романе «Мортиколь»: первая практикует в Сальпетриер боль­шой гипнотизм, а вторая в Нанси — малый гипнотизм. Так назывались в те времена два различных подхода к гипнотичес­кой практике.

В 1889 году 3. Фрейд приезжает в Нанси, чтобы усовершен­ствовать свою гипнотическую технику у А. Льебо и И. Бернгей­ма. Став их другом и единомышленником, он переводит книгу Бернгейма на немецкий язык. В этом же году в Париже состо­ялся Первый международный конгресс по гипнозу. На нем присутствовали все светила мира гипноза и зарождающейся психологии. 3. Фрейд также участвовал в нем, но не выступал. На Конгрессе нансийская школа победила парижскую (Саль­петриер), хотя упрека в односторонности заслужили в равной мере и та, и другая.

Известный психиатр и сексопатолог Крафт-Эббинг в своей книге «Экспериментальное исследование в области гипнотиз­ма» (1889) писал: «Собственно новый терапевтический метод в настоящее время не нуждается более в рекомендациях, так как благодаря исследованиям и результатам А Льебо, И. Бернгейма, Ж. Шарко и других гипнотическое лечение начинает становить­ся общим достоянием врачей всех культурных народов».

В 1890 году начинается сближение школы Сальпетриер со школой Нанси. Ж. Бабинский, представитель парижской шко­лы, признает роль внушения. Феноменам исцеления «истери­чек» в клинике Сальпетриер, он дает название питиатизма (исцелимое внушением). Ж. Бабинский прекрасно знал, о чем говорил, поскольку был постановщиком спектаклей, развора­чивавшихся по вторникам у Ж. Шарко.

Дежерин подтвердил мнение своего коллеги, написав в «Ме­дицинской и хирургической газете»: «За границей идеи А. Льебо и И. Бернгейма приняты большинством врачей, занимающихся

гипнотизмом, и гипнотизм не является специфическим невро­зом1, как мы думали в свое время».

Шведский психатр Отто Всттерстранд своей книгой «Гипно­тизм и его применение в практической медицине» в значитель­ной степени способствовала активации лечебного использова­ния гипноза при самых различных нервных и соматических заболеваниях (болезнях сердца, желудка, астме, алкоголизме, детских болезнях и т. д.) не только у себя на родине, но и в ряде других европейских стран.

Один из основоположников психоанализа2 Йозеф Брейер тоже внес свой вклад в изучение особых состояний сознания, выдвинув концепцию гипноидных состояний. Развивая идеи Ж. Шарко, он говорил о сходстве между состояниями сознания при гипнозе и таких, при которых возникают истерические проявления. Однако эта гипотеза не получила своего развития, так как мужская половина медицинской общественности Вены воспротивилась признанию истерических проявлений у муж­чин3. Он ввел также метод гипнокатарсиса — воспоминания и отреагироваиия психотравмы в особом состоянии сознания. Считалось, что если пациент сам вспомнит и тем самым осо­знает психотравму, то он освободится от ее патогенного воздей­ствия, то есть произойдет процесс «очищения» (катарсиса)4.

Гипнозу же при этом придавалось первостепенное значение как средству, способствующему концентрации внимания и приво­дящему к состоянию гипермнезии — повышенной способности припоминания. В 1889 году эффективность метода, аналогич­ного гипнокатарсису, подтвердил П. Жане.

На Конгрессе по экспериментальной психологии в Лондоне в 1892 году И. Бернгейм произнес фразу, повлекшую за собой серьезные последствия: «Нет гипнотизма, есть только внуше­ние». А. Льебо не согласился с этой крайней точкой зрения. В нансийском здании появилась первая трещина.

В 1893 году умер Ж. Шарко. Понятно, что своего рода авторская школа Сальпетриер не могла пережить уход Учителя. Ученики Шарко, такие блестящие неврологи, как Ж. Бабин-ский, Жиль де ля Турет, А. Бине, Ш. Фере или психолог Пьер Жане, оставляют гипнотизм и возвращаются к прежней специ­альности.

Начинается период упадка гипноза и вместе с ним некоторое снижение интереса ученых к особым состояниям сознания. Наступающий индустриальный век, окрыленный успехами в области точных наук, требовал исключения или нивелирования всего, что противоречило позитивистской философской док­трине. В этом смысле показательно, как изменялось название журнала «Экспериментальный и терапевтический гипнотизм», выходившего под таким названием с 1886 по 1889 год. В 1890 го­ду это уже «Журнал гипнотизма и физиологической психоло­гии», в 1909—1914 годах — «Журнал психиатрии и прикладной психологии», а в 19220—1934 годах — «Журнал прикладной психологии».

В 1895 году А, Льебо расстается с И. Бернгеймом, и боль­шинство учеников следуют за Льебо. Это означает конец школы Нанси.

В 1900 году состоялся Второй международный конгресс по экспериментальному гипнотизму. На нем уже превозносились идеи И. Бернгейма без упоминания его имени.

Финальным аккордом могло служить заявление Ж. Льюиса, обобщившего опыт И. Бернгейма, Ж. Шарко и Рише, о полной несостоятельности физиологии дать какой бы то ни было удов­летворительный ответ на вопрос о природе гипноза.

Страстным защитником гипноза продолжал оставаться круп­нейший швейцарский психиатр и невропатолог Август Форель (1848—1931). В своей книге «Гипнотизм или внушение и психо­терапия» (русский перевод 1928 года сделан с двенадцатого не­мецкого издания), в которой разносторонне рассматриваются проблемы особых состояний сознания в экспериментальном и лечебном планах, он дает отповедь швейцарскому психотерапевту Полю Дюбуа (1848—1918), создателю метода рациональной психотерапии, за его нападки на гипноз. В частности, А. Форель писал: «Мы отнюдь не оспариваем, что имеются и шарлатаны, занимающиеся гипнотизмом, и гипнотизеры, применяющие сло­весное внушение бессмысленно, механически, без надлежащего индивидуализирования. Но с подобными же недостатками мы ведь встречаемся во всех отраслях медицины, и это дешевая, недостойная клевета — вменять их, подобно Дюбуа, в вину не единичной личности, а представителям всей науки, ссылаясь еще при этом на такие тонкости, как этимология слова «внушение», или прибегать к всеобщему подогреванию».

Однако сам А. Форель, по мнению многих исследователей истории особых состояний сознания, не избежал влияния духа времени. Сделанный им вывод о том, что гипноз и сон — принципиально аналогичные состояния, был не результатом экспериментальных исследований, а явился следствием синтеза идей Бреда и Льебо и опирался на собственный обширный опыт психотерапевтической работы.

Вместе с тем Форель выдвинул важное положение о стадиях сна. И. Бернгейм делил гипноз на четыре стадии, А. Льебо — на шесть, делались попытки говорить о девяти и даже двена­дцати стадиях гипноза, однако до сих пор в психотерапевтичес­кой практике приходится наблюдать состояния, соответствую­щие делению и терминам, предложенным А. Форелем. Он выделял три стадии: сонливость, гипотаксию и сомнамбулизм (снохождение).

Первая стадия — сонливость — характеризуется легкой мы­шечной слабостью и небольшой дремотой. Состояние это тако­во, что гипнотизируемый по собственному желанию может легко открыть глаза, встать и прервать сеанс. Он просто лежит в состоянии приятного покоя и отдыха, но по субъективному отчету спящим себя не считает.

Вторая стадия — гипотаксия — отличается полной мышеч­ной слабостью, однако в этой стадии уже можно вызвать внушенную восковидную гибкость мышц (которая, впрочем, иногда возникает спонтанно и без внушения). При последую­щем словесном отчете человек говорит о том, что чувствовал себя способным побороть сонливость и открыть глаза, но такого желания не было, хотелось лежать и слушать голос врача.

Третья стадия гипноза — снохождение, сомнамбулизм — представляет собой наиболее глубокую степень гипнотического состояния, во время которого загипнотизированный не воспри-1 нимает или почти не воспринимает никаких посторонних раз­дражений и поддерживает контакт через очаг раппорта только с загипнотизировавшим его человеком. На этой стадии паци­енту можно внушить галлюцинаторные переживания, изменить характер его реакций на физиологические раздражители, заста-

вить лодить, отвечать на задаваемые вопросы, выполнять те или иные действия соответственно внушенной ситуации (скакать на лошади, грести, катаясь на лодке, ловить бабочек, собирать цветы, отмахиваться от пчел или прогонять напавших собак и т. Д-)- Кроме того, можно добиться возрастной регрессии с поведением и речевой продукцией, соответствующими внушен­ному, чаще детскому, возрасту, а также полной потери чувст­вительности к болевым раздражениям и выключения других анализаторов. Находящемуся в этом состоянии пациенту можно давать приказания о выполнении того или иного действия спустя заданное время после гипнотизации (постгипнотическое внушение).

А. Льебо, Бонн, Бернгейм, Крафт-Эбинг, Форель, Жанэ и другие много писали о возможности проводить постгипноти­ческие внушения у сомнамбул на очень длительное время (до года). Эти же авторы сообщали о том, что в очень глубоких особых состояниях сознания можно добиться расщепления личности, при котором загипнотизированные по желанию экс­периментаторов живут двойной жизнью (за себя и за внушен­ный образ). В связи с этим авторы предполагали, что духовный организм состоит из целого ряда сознательных единиц, в нор­мальной жизни между собой координированных, но при неко­торых патологических условиях способных обособляться.

Свою роль сыграли и труды немецких врачей Л. Левенфельда и Альберта Молля, посвященные гипнозу и появившиеся в самом начале XX века. Они обобщили знания в области теории и практики гипноза, которыми располагала к тому времени мировая наука. Однако их собственные взгляды на природу гипноза и связанных с ним явлений отражали субъективно-пси­хологическое понимание особых состояний сознания и в неко­торым смысле были даже шагом назад по сравнению с концеп­циями Дж. Бреда и А. Льебо.

Внес вклад в изучение особых состояний сознания и классик немецкой философии Фридрих Энгельс. В работе «Естествозна­ние в мире духов» (1878) он попытался дать свое объяснение гипнотических явлений. «...Мы заинтересовались этими явле­ниями и стали пробовать, в какой мере можно их воспроизвес­ти. Субъектом мы выбрали одного бойкого двенадцатилетнего мальчугана. При неподвижно устремленном на него взгляде или легком поглаживании было нетрудно вызвать у него гипноти­ческое состояние; при этом наблюдались окоченение мускулов, потеря чувствительности, состояние полной пассивности воли в соединении со своеобразной сверхвозбудимостью ощущений. Если пациента при помощи какого-нибудь внешнего возбужде­ния выводили из состояния летаргии, то он обнаруживал еще гораздо большую живость, чем в состоянии бодрствования».

Описывая феномены гипнотического взаимодействия, Энгельс подчеркивал отсутствие какой-либо «таинственной связи» с оператором и утверждал, что в принципе любой человек может с такой же легкостью приводить в действие загипнотизирован­ного субъекта.

Критикуя френологию1 Ф. Галла, Энгельс отмечал: «Для нас было сущим пустяком заставить действовать галлевские череп­ные органы; мы пошли еще гораздо дальше; мы не только могли заменять их друг другом и располагать по всему телу, но фабриковали любое количество еще других органов — органов пения, свистения, дудения, танцевания, боксирования, шитья, сапожничанья, курения и т. д.; помещая их туда, куда нам было угодно. Если пациент Уоллеса становился пьяным от воды, то мы открывали в большом пальце ноги орган опьянения, и достаточно нам было только коснуться его, чтобы получить чудесную комедию опьянения. Но само собою разумеется, что ни один орган не обнаруживал и следа какого-нибудь действия, если пациенту не давали понять, чего от него ожидают; бла­годаря практике наш мальчуган вскоре усовершенствовался до такой степени, что ему достаточно было малейшего намека». Далее он очень ясно и четко описывает двойную память пациентов-гипнотиков, развенчивая утверждение о «сверхъес­тественности» феноменов особых состояний сознания. «Со­зданные таким образом органы сохраняли затем свою силу раз и навсегда также и для всех позднейших усыплений, если только их не изменяли тем же самым путем. Словом, у нашего пациента была двойная память; одна для состояния бодрствования, а другая, совершенно обособленная, для гипнотического состоя­ния. Что касается пассивности воли, абсолютного подчинения ее воле третьего лица, то она теряет всякую видимость чего-то чудесного, если не забывать, что все интересующее нас состо­яние началось с подчинения воли пациента воле оператора и не может быть осуществлено без того подчинения... Самый могу­щественный на свете чародей-магнетизер становится бессиль­ным, лишь только его пациент начинает смеяться ему в лицо». Своими путями шло изучение вопросов теории и практичес­кого применения гипноза в России. Русские ученые весьма трезво подошли к изучению «животного магнетизма» — явле­ния, так взбудоражившего умы европейских ученых. Проявив достаточную сдержанность и не позволив себе увлечься теоре­тическими положениями Ф. Месмера и его последователей, без всякой иронии восприняв факты практической, лечебной дея­тельности месмеристов, они занялись накоплением материала, который в дальнейшем способствовал формированию собствен­ных взглядов на особые состояния сознания вообще и гипно­тические явления в частности.

Однако если в Европе процесс временного угасания интереса к особым состояниям сознания шел естественным путем, то в России это делалось, как обычно, добровольно-принудительно. Так, 25 июля 1890 года в «Правительственном вестнике» был напечатан циркуляр Медицинского департамента от 9 июля, № 4682, в котором значительно органичивалось использование гипноза в лечебной практике и запрещались массовые сеансы исцеления: врачам возбранялось проводить сеансы гипноза без разрешения администрации, а на самом сеансе в качестве свидетелей обязаны были присутствовать другие врачи.

За несколько лет до формирования взглядов нансийской школы профессор Харьковского университета В. Я. Данилев­ский (1852—1939) дал экспериментальное обоснование единст­ва природы гипноза человека и животных. Данилевский был одним из видных представителей того направления в русском естествознании и медицине, основоположником которого яв­ляется И. М. Сеченов и которое затем нашло свое теоретическое развитие в учении С. П. Боткина и И. П. Павлова о невризме.

В 1891 году он выступил на IV съезде Общества русских врачей в Москве с докладом «Единство гипнотизма у человека и животных». В докладе Данилевский подвел итоги многолет­них, начиная с 1874 года, исследований, проведенных на самых разных представителях животного мира: лягушках, ящерицах, змеях, тритонах, черепахах и крокодилах, на вьюнах, камбалах и электрических скатах, на речных раках и морских крабах, лангустах, омарах и каракатицах. Результаты всех этих экспери­ментов свидетельствовали об одном: гипноз — вполне естест­венное явление, оно может быть вызвано не только у человека, но и у самых различных животных и имеет много сходного: окоченение тела, застывание конечностей в любых приданных им положениях и т. п.

Выводы, сделанные этим физиологом, опровергали теорию И. Бернгейма, который утверждал, что «гипноза нет, есть только внушение». Гипноз как определенное состояние того или иного организма существует и неравнозначен внушению — следовало из доклада В. Я. Данилевского.

Кроме того, ученый доказал несомненное участие в гипнозе коры головного мозга.

«Гипноз и внушение должны занять принадлежащее им по праву достойное место среди других лечебных методов медици­ны», — заявил в своем докладе «Терапевтическое применение гип­нотизма» на том же IV съезде врачей друг и соратник выдающе­гося психиатра С. С. Корсакова А. А. Токарский (1859—1901). Он

говорил: «...Смешно было бы думать, что гипнотизм вырос где-то сбоку, за дверями храма науки, что это подкидыш, воспитанный невеждами. Можно только сказать, что невежды его достаточно понянчили и захватали руками». Разрабатывая практические показания к применению гипноза в лечебных целях, А. А. Токарский исходил из того, Что гипноз и вкушение — эффективные методы воздействия на функции нервной системы в смысле ее укрепления и успокоения, так как, по его глубокому убеждению, «необходи­мость влияния на нервную систему встречается на каждом шагу независимо от болезни», чем и определяются широкие границы применения этих методов. Отстаивая целебные свойства гипно­тического сна, А, А. Токарский возражал против взгляда Ж. Шарко о патологической природе гипноза. В своей работе «К вопросу о вредном влиянии гипнотизирования» он показал, что правильно проведенная гипнотизация в лечебных целях не причинит боль­ному никакого вреда, а если ее применение в данном случае целесообразно, то может принести и большую пользу1.

А. Токарский был первым, кто организовал и начал читать курс гипнотерапии и физиологической психологии в Московском уни­верситете. Работы его учеников и последователей (Е. Н. Довони, П. П. Подъяпольского, В. К. Хорошко, Б. А. Токарского и др.) обогатили многие области психотерапии. Практические приемы и указания, касающиеся психотерапии в особых состояниях со­знания (например, последовательности развития мотивирован­ных внушений в гипнозе, системы психотерапевтического лече­ния алкоголиков и др.), содержащиеся в трудах А. А. Токарского, не потеряли своей ценности и в настоящее время.

В 1693 году выпускается еще один циркуляр царского пра­вительства, где подтверждается предыдущий указ и вводится дополнительное ограничение — сеанс гипноза приравнивается к хирургической операции с вытекающими отсюда юридиче­скими обязательствами. Поскольку законы конца XIX века свято соблюдались (в отличие от законов конца XX века), мало кто из рядовых врачей решался их нарушить. Отныне наука об особых состояниях сознания могла развиваться только в круп­ных клиниках. И лишь неутомимая и долгая (в течение тринад­цати лет) борьба русских психиатров и психологов привела к отмене циркуляров (Б. Егоров, 1991).

Отцом русской научно-клинической гипнологии по праву счи­тается выдающийся русский невропатолог и психиатр В. М. Бехтерев (1S57—1927). Считая, что большую роль при наступлении особых состояний сознания играет словесное внушение, он вы­сказывал мысль о том, что ряд физических раздражителей спо­собствует погружению человека в гипнотическое состояние.

Одним из первых В. М. Бехтерев четко разграничил такие понятия, как убеждение, внушение и гипноз.

Убеждения, по его мнению, входят в сферу психической деятельности посредством личного осознания и усваиваются человеком путем обдумывания и осмысленной переработки, становясь частью Я.

«Внушение, — утверждал В. М. Бехтерев, — сводится к непо­средственному прививанию тех или других психических состоя­ний от одного лица к другому, — прививанию, происходящему без участия воли воспринимающего лица и нередко даже без ясного с его стороны сознания... Оно не требует никаких доказа­тельств и не нуждается в логике... внушение действует прямо непосредственно на психическую сферу другого лица путем увле­кательной и взволнованной речи, жестов, мимики* (1908). Вну­шения могут иметь форму приказаний, лозунгов, личного приме­ра. «Команда действует не только силой страха за непослушание, но и путем внушения или прививки известной идеи... Пример тоже может действовать как внушение, ведущее к совершенно невольному и безотчетному подражанию»1.

Гипноз же, по В. М. Бехтереву, представляет собой «не что иное, как искусственно вызванный видоизмененный нормаль­ный сон», при котором, однако, сохраняется контакт с гипно­тизером. «У загипнотизированного наступает особое состояние пассивности, в силу чего внушение действует на него столь подавляющим образом».

Прошедший стажировку в школе Ж. Шарко, поработавший с профессором Мейнертом (крупнейшим неврологом того времени и, кстати, одним из учителей 3. Фрейда), он вслед за Форелем выделил три стадии гипнотических состояний в зависимости от их глубины и распространенности. Малый гипноз характеризуется дремотой, чувством отяжеления конечностей, приятного тепла и отдыха, отсутствием воспоминаний после особого состояния со­знания (постгипнотической амнезией). Для среднего гипноза свойственны легкий сон, ригидность мыщц, отсутствие болевой и прочей чувствительности, сужение зоны контакта до воспри­ятия лишь слов врача, отсутствие постгипнотической амнезии. Большой гипноз описывается глубоким сном, избирательностью контакта, реализацией внушенных галлюцинаций, сложных пере­живаний, постгипнотических внушений, амнезии.

В. М. Бехтерев придавал столь большое значение психоло­гическим методам лечения, в том числе и гипнозу, что применял их в комплексе лечебных мероприятий, проводимых при орга­нических поражениях центральной и периферической нервной системы (невралгиях, мигренях, вегетоневрозах, тиках, гиперкинезах, рассеянном склерозе в начальных стадиях, фантомных болях, ишиалгии и др.).

Он выделил три условия, определяющие сущность и эффек­тивность групповой психотерапии в особых состояниях созна­ния, которые не утратили своей актуальности и в наши дни:

1) разъяснительная беседа;

2) внушение в гипнозе;

3) обучение участников группы формулам самовнушения.

В связи с нынешней популярностью использования различ­ных методов народной медицины при лечении психосоматичес­ких заболеваний, следует вспомнить доклад В. М. Бехтерева «Внушение и его роль в общественной жизни», прочитанный им в Военно-медицинской академии в декабре 1897 года. В нем раскрывались механизмы возникновения психических эпиде­мий, роль «психических микробов», внушения, самовнушения и гипноза в их зарождении и распространении во время кри­зисных ситуаций в обществе, а также их зависимость от гос­подствующих в данный период общественных воззрений {на­пример, для XVI века были характерны массовые психические «эпидемии» колдовства, для XVII века — бесноватости и одер­жимости, для XIX — «эпидемии» мании величия и пресле­дования)2. Он сформулировал также эмпирический закон вну­шаемости в массе людей: если условно внушаемость равна единице, то в толпе из ста человек она повысится ровно в сто раз.

Клинические наблюдения академика В. М. Бехтерева послу­жили основой для метода коллективного лечения гипнозом, применяемого при лечении алкоголиков и наркоманов. Хотя методика была разработана в 1912 году, сам автор считал ее настолько важной, что избрал темой своего доклада на I Всесо­юзном съезде невропатологов и психиатров в декабре 1927 года, сделанном им за 32 часа до своей смерти3.

Помимо научных трудов и исследований в области психоте­рапии, В. М. Бехтерев написал много научно-популярных бро­шюр и статей о гипнозе, пытаясь рассеять связанные с ним заблуждения и предрассудки.

Использование новой терминологии, обоснование теории психотерапии в особых состояниях сознания, ее психофизио­логических механизмов, которыми и объясняются как само гипнотическое состояние, так и связанные с ним явления повышенной внушаемости, постгипнотических действий, вну­шенных галлюцинаций и других феноменов, тесно связаны с именем И. П. Павлова (1849—1936), совершившего переворот в понимании гипноза, а следовательно, и в отношении к нему4. Согласно взглядам И. И. Павлова, гипноз есть частичный сон или состояние, переходное между бодрствованием и сном, при котором на фоне заторможенных1 с разной интенсивностью участков мозга в коре больших полушарий присутствует бодр­ствующий сторожевой пункт, обеспечивающий возможность раппорта между гипнотизирующим и гипнотиком.

Поставленная И. Сеченовым проблема исследования реф­лексов (от лат. reflexus — отражение) головного мозга и их роли в поведении человека и животных получила свою дальнейшую творческую разработку не только в школе И. П. Павлова, но и в школе А. А. Ухтомского (1875—1942), которые приняли эстафету «отца русской физиологии». В поисках прочных фи­зиологических основ поведения И. П. Павлов и А. А. Ухтомский поставили целью своих исследований ответить на вопрос: как, с помощью каких механизмов создается и обеспечивается ус­тойчивый образ поведения при всем многообразии внешней среды, через которую организму как целому приходится держать путь? Примечательно, что в 1923 году вышла известная во всем мире книга И. П. Павлова «Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) живот­ных». В этом же году А. А. Ухтомский опубликовал свою статью о доминанте: «Доминанта как рабочий принцип нервных цент­ров». Под доминантой А. А. Ухтомский понимал временно гос­подствующий набор рефлексов, который направляет в данный момент времени выведение организма на решение одной, наи­более важной для него задачи. В то же время, однажды начав­шись и требуя времени для своего выполнения, этот господ­ствующий рефлекс, или доминанта, изменяет и тормозит другие рефлексы, которые могли бы помешать его осуществлению.

Кроме идеи о доминанте была выдвинута концепция пара­биоза. Ее автором был физиолог Н. Е. Введенский. Главным в учении о парабиозе является положение о единстве возбужде­ния и торможения. Развитие возбуждения и торможения опре­деляет уровень так называемой лабильности (функциональной подвижности) нервного субстрата — скорость протекания про­цессов, которые лежат в основе осуществления реакции возбуж­дения. При развитии парабиоза лабильность понижается и ткань, пройдя уравнительную (провизорную), парадоксальную и тормозную стадии, впадает в торможение. Скорость возник­новения торможения зависит от силы раздражения, частоты ритма, с которым воспроизводятся эти раздражения и фактора времени.

Один из многочисленных учеников В. М. Бехтерева, В. П. Про­топопов, привлекая принцип доминанты А. А. Ухтомского, вы­сказал свою гипотезу о природе особых состояний сознания. Согласно Протопопову, они есть не порождение тормозного состояния, а, наоборот, специальная форма бодрствования, ко­торая физиологически идентична тому, что наблюдается у чело­века при особой концентрации его внимания на каком-нибудь одном явлении или раздражителе. Такое состояние повышен­ной активности внимания на одном объекте именуют реакцией сосредоточения2. Аналогичную с В. П. Протопоповым точку зрения на физиологическую природу гипноза высказывал и К. В. Шалабутов.

С принципиальными возражениями В. П. Протопопову вы­ступил другой знаменитый ученик В. М. Бехтерева — К. И. Пла­тонов (1878—1969). Исходя из положения, что гипноз и сон — единые по своей природе процессы, К. И. Платонов задался целью изучить в гипнозе состояние пульса, кровяного давления и дыха­ния, чтобы сопоставить происходящие с ними изменения с тем, что наблюдается в естественном сне. Это изучение привело его к мнению о несостоятельности взгляда на гипноз как на состояние повышенного бодрствования именно в силу того, что в гипнозе, как и в естественном сне, пульс и дыхание замедляются, кровяное давление падает, то есть в гипнозе и в естественном сне наблю­даются физиологические сдвиги одинакового характера.

Но вернемся в Европу, в 1910 год. И. Бернгейм ушел на пенсию. А. Льебо умер шесть лет назад. Соперничество двух школ угасло. Свою теорию, основанную на интенсивном ис­пользовании позитивных внушений, начал развивать Эмиль Куэ. Его идеи, осмеянные во Франции, имели большой успех по ту сторону Атлантики, где стали основой для многочислен­ных психологических школ.

Гипноз был заброшен и заменен психоанализом. Оставив гипноз для того, чтобы развивать свою собственную технику, 3. Фрейд, по всей видимости, нанес ему последний удар. Однако развитие Психоаналитических Направлений в психотерапии впер­вые создает возможности для научного исследования и примене­ния в медицинской практике таких особых состояний сознания, как сновидения, фантазии и т. п. В теоретическом разделе мы еще подробно остановимся на этом.

Таким образом, в Европе в 1930—1950 годах фактически уже не существовало школ гипноза. Были еще некоторые всплески активности (например, связанные с изучением в рамках антро­пологии и этнографии трансовых практик так называемых примитивных племен), но, в общем, медицинская обществен­ность по большей части гипноз игнорировала. В основном им интересовался лишь ограниченный круг маргиналов.

В 1943 году швейцарский биохимик Альберт Хофман, работая над химическим средством обезболивания родов, открыл диэтиламид лизергиновой кислоты (ЛСД-25), в скором времени поло­живший начало активному исследованию состояний человечес­кого сознания с помощью галлюциногенов. Так, в шестидесятые годы были созданы методы психолитической (X. Лейнер, 1962) и психоделической психотерапии1 (Ч. Саваж, 1964), основываю­щиеся на приемах психоделических средств (обычно ЛСД) и использующиеся для вызывания у пациента измененного состоя­ния сознания с целью решения им психологических проблем, лежащих в основе заболевания.

Необычные переживания, которые дает прием ЛСД, ско­рость и мощность активации бессознательных пластов психики, расширение горизонтов сознания без соблюдения обычно стро­гих медицинских предосторожностей, — все это привлекало внимание не только врачей, психологов, физиологов, но и творческую богему из «бунтующей молодежи» (в частности, движения «хиппи»), а через нее — тысяч обычных людей. Несмотря на большой терапевтический потенциал, в связи с практически бесконтрольным потреблением галлюциногенов и связанным с этим ростом психических и социальных девиаций (в шестидесятые годы в США проблема потребления ЛСД, по некоторым оценкам, приобрела характер национального бедст­вия) к концу семидесятых ЛСД признали наркотиком и его применение даже в медицинских целях было запрещено2.

История развития психотерапии в Советском Союзе, по существу, являлась историей развития учения о гипнозе и внушении. Надо честно признать, что во многом это связано с определенными социально-культурными условиями того вре­мени: государству, основанному на принципе «диктатуры про­летариата», нужны были методы, позволяющие эффективно воздействовать на человека и максимально использовать в своих целях его таланты и резервы.

Перу советских авторов принадлежит большое количество клинических и экспериментальных работ по особым состояниям сознания. Развивалось учение о коллективном гипнозе, особенно при лечении алкоголизма (Д. С. Озерецковский, П. Д. Пилипенко, Н. В. Иванов, М. Г. Иткин, А. А. Мартыненко, Г. П. Андрух и др.). В связи с тем, что на страницах книги мы еще не раз будем обращаться к отечественному психотерапевтическому наследию, здесь просто отметим, что оно немыслимо без таких имен, как И. З. Вельвовский, В. Н. Мясищев, Ю. В. Каннабих, В. М. Нарбут, В. В. Срезневский, В. Н. Финне, В. М. Гаккебуш, А. Свядощ, С. И. Консторум, В. Е. Рожнов, М. Е. Бурно, В. П. Майоров, И. В. Стрельчук, И. С. Сумбаев, Н. Г. Беспалько и др.

В Соединенных Штатах труды Дж. Бреда и И. Бернгейма оставались все еще популярными. Гипнотическая школа, вос­ходящая своими корнями к временам Б. Франклина и Дж. Ва­шингтона, нашла продолжение в работах знаменитого Милтона Г. Эриксона. Психиатр по образованию, он, помимо классиче­ского гипноза, всегда живо интересовался традиционной ин­дейской медициной, шаманизмом, а также участвовал в проек­тах по экологии «системного мышления» Г. Бейтсона. Подобная междисциплин арность позволила ему не только возобновить применение ^медицинского гипноза в Северной Америке, но и сделать его оригинальным. Британская медицинская ассоциация в своем отчете 1955 го­да официально реабилитировала гипноз в Великобритании, дав ему следующее определение: «Гипноз — кратковременное со­стояние изменяющегося внимания (сознания) у субъекта, со­стояние которое может быть вызвано другим субъектом и в котором могут спонтанно возникать различные феномены в ответ на вербальные или другие стимулы. Эти феномены содер­жат в себе изменения сознания и памяти, повышение воспри­имчивости к внушению и появление у субъекта реакций и идей, которые ему не свойственны в его обычном состоянии духа. Кроме того, такие феномены как потеря чувствительности, параличи, мышечная ригидность и вазомоторные изменения, могут быть вызваны и устранены в этом состоянии».

В 1958 году Американская медицинская ассоциация включила гипноз в медицинскую терапию, уточнив условия его примене­ния3. Американская психиатрическая ассоциация в I960 году официально признала экспертный совет, известный под названи­ем Американский совет экспертов по психологическому гипнозу.

В последней четверти XX века вновь наблюдается всплеск интереса к проблемам особых состояний сознания, теперь уже связанным с новыми течениями в восточноевропейской фило­софии и «открытием» восточной культуры и ее психотехник. Именно в этот период появляются наиболее интересные, на наш взгляд, теоретические модели особых состояний сознания, подробная речь о которых пойдет в следующей главе.

История развития научных представлений об особых состоя­ниях сознания была бы не полной, если бы мы не упомянули о харьковской школе психотерапии. Академическая психотерапия в Украине сформировалась уже в 30-е годы нашего века, когда взошла звезда первой величины — К. И. Платонов. Его вклад в области психотерапии поистине необозрим, но самая главная его заслуга заключается в теоретическом обосновании психотера­пии (и особенно психотерапии, ориентированной на «слово как лечебный фактор») как общемедицинской науки, поле деятель­ности которой простирается от психиатрии, неврологии и сексо­логии до терапии, хирургии, акушерства и гинекологии, санитарно-курортной медицины и т. д. Его ученики И. 3. Вельвовский, А. Т. Филатов и другие вывели украинскую психотерапию на мировой уровень, что позволило в 1962 году впервые в мире открыть первую в СССР и единственную в Украине кафедру психотерапии (хотя фактически кафедра функционировала на общественных началах еще с 1948 года), а в 1985 году выделить психотерапию в самостоятельную дисциплину. В настоящее время сотрудниками кафедры под руководством заведующего кафедрой проф. Т. И. Ахмедова разработана гипотеза понимания особых состояний сознания в рамках подхода «флюктуирующего лате­рального сознания», которая после окончательной доработки будет представлена широкой научной публике.

Таким образом, более ста лет назад в научное общество л во всю западную культуру вошло представление об активности бессознательного1 нашей психики, участвующего во всех ду­шевных и телесных движениях и от которого во многом зависит наше общее мироощущение и здоровье. Своевременно не раз­решенный (путем отреагирования или имаганальной, онейрической деятельности) эмоциональный материал, достигнув определенного критического уровня, разделяет нашу психи­ку, нарушает согласное, сбалансированное взаимодействие ее частей, проявляясь разными невротическими и психосомати­ческими симптомами. Практика показала, что восстановление душевного и телесного расстройства требует вынесения этого психического материала «на поверхность», его осознания и «проработки». И это начало проводиться в магнетических кри­зах Ф, Месмера, затем в сеансах психоанализа. Однако в даль­нейшем усилиями исследователей особых состояний сознания первоначальная модель бессознательного значительно расши­рилась, снова ставя особые состояния сознания на первое место.

В заключение нашего исторического обзора следует сказать, что для объединения тех, кто интересуется вопросами, связан­ными с гипнозом и внушением (а следовательно, и особыми состояниями сознания), в настоящее время выходят (на англий­ском языке): «Международный журнал по клиническому и экспериментальному гипнозу» и «Американский журнал кли­нического гипноза», а также «Журнал трансперсональной пси­хологии». В 1991 году вышел первый выпуск журнала «Вестник гипнологии и психотерапии», который издается Санкт-Петер­бургским обществом психотерапевтов.

Регулярно проходят международные конгрессы по особым состояниям сознания (гипноз, сон, фантазии, медитация, био­энергетика, мифы и проекции, переживания смерти), обсуж­дающие широкий круг проблем теоретического и прикладного характера.

Развитие любой науки требует осмысления того, что достиг­нуто ею, бережного отношения к своей истории. Вопросы исторического прошлого науки интересны не только сами по себе. Они имеют отношение и к сегодняшнему дню. Уроки истории заставляют нас по-новому всматриваться в современ­ность, помогают увидеть будущее. Hayка об особых состояниях сознания развиваются по определенным законам, многие фак­торы общественно-экономического развития обусловливают те или иные научные направления, их судьбу. Развитие науки проявляется в концепциях виднейших представителей, чьи уси­лия двигают ее вперед.

И закончить эту главу нам хотелось бы двумя достаточно большими цитатами людей, чей авторитет в исследованиях особых состояний сознания неоспорим.

Ж. Шарко еще в 1881 году сказал: «Между правильным функционированием организма и спонтанными нарушениями, вызванными болезнью, гипнотизм занимает промежуточное положение и открывает путь к эксперименту. Гипнотическое состояние — это не что иное, как искусственное или экспери­ментально вызванное нервное состояние... многочисленные проявления которого возникают или исчезают в зависимости от потребности исследования по воле наблюдателя. Рассматривае­мый таким образом гипноз становится драгоценным, неисчер­паемым источником исследований как для физиолога и психо­лога, так и для врача».

А через 80 лет Л. Кьюби добавил: «Гипноз находится на пересечении всех уровней физиологической и психологической организации, и феномен, называемый гипнотизмом, когда он полностью будет понят, станет одним из важнейших инструмен­тов для изучения нормального сна, нормального состояния бодр­ствования и постоянного взаимодействия нормальных, невроти­ческих и психотических процессов»

Таким образом, и сегодня особые состояния сознания (гипноз, сновидения, медитация) — феномен изменчивый, ускользаю­щий, часто неуловимый и в то же время реально существующий.

ГЛАВА 2 Теоретические модели особых состояний сознания

Надо признать, что Мироздание погру­жено в Тайну. Нельзя ее разгадать. Не надо и пытаться ее разгадывать. Надо просто се признать. Ее образ — види­мый всегда лишь смутно — должен непрестанно расширяться и углублять­ся. Надо начать приближаться к ней, стремиться стать ею, понимая, что она всегда от нас ускользает, и тем дальше, чем больше мы будем приближаться... И надо суметь использовать взаимосвязано все приобретенное человечеством на пути его становления — рациональ­ное и иррациональное, эстетическое и мистическое.

В. В. Налимов

Дай имя миру... «юдоль творения души», тогда постигнешь, как в нем жить...

Джон Ките

Исторический обзор эволюции представлений о феномене особых состояний сознания, проведенный в предыдущей главе, показал, что из-за общей ограниченности знаний о человеке и в силу ряда других причин изучение шло часто путем случайного сбора начальных сведений об этом феномене и проведения исследований по методу «проб и ошибок». Однако уже начало XX века ознаменовалось целенаправленными усилиями по ос­мыслению гипноза, транса, сновидений, воображения, фанта­зий, медитаций, то есть всего того, что ныне мы называем особыми состояниями сознания. Исследования в этом направ­лении развивались весьма интенсивно, чему в значительной мере способствовали постоянно растущие запросы практики. И хотя, откровенно говоря, к концу века наши знания об этих феноменах по-прежнему не полны и не точны, мы все же знаем о них существенно больше, чем в прошлом.

В теоретическом и научном осмыслении феномена особых состояний сознания явно или скрыто всегда лежит какой-либо исходный методологический принцип. Осознанно или нет, но это находит свое отражение и в техниках исследования таких состояний. Поэтому представляется целесообразным в последующем остановиться на некоторых основных теоретических моделях, которые до сих пор служат для понимания и исполь­зования особых состояний сознания в психотерапии.

ПСИХОЛОГИЯ СОЗНАНИЯ У. ДЖЕЙМСА

Сразу же отметим, что У. Джеймс был очень разносторонним ученым. Из-за этого иногда в его взглядах просматриваются некоторые противоречия. Сам он называл это «плюралистичес­ким мышлением». Легко мирясь и с чужими взглядами, не соответствующими его собственным, он считал, что психология еще не стала зрелой наукой и не располагает достаточными знаниями, чтобы формировать окончательные законы воспри­ятия, чувствования, раскрыть природу сознания. Не без доли юмора он писал в те годы: «Единственное, что психология имеет право постулировать, так это сам факт мышления как такового».

У. Джеймс вводит понятие личного сознания, утверждая, что не может быть сознания, не зависящего от его владельца. Каж­дая мысль, по его мнению, уникальна. Человек не в состоянии продуцировать в точности одну и ту же мысль дважды.

Он был убежден, что мышление — непрерывный процесс. Отдельные, преходящие мысли или даже обрывки мыслей — это цепочка (или поток) непрерывного мышления, связанного с сознанием. Мышление нарушается (прерывается) только в том случае, если нарушается (прерывается) сознание.

Само же сознание, по У. Джеймсу, селективно: оно выбирает то, что для индивидуума наиболее значимо в данный момент. Эти идеи перекликаются с понятием Ф. Перлса о гештальтах, о котором пойдет речь чуть дальше.

С точки зрения такого подхода, состояния сознания много­численны и многообразны. Мы знаем свое сознание так же мало, как космос. «Все тенденции моего образования, — писал У. Джеймс, — убеждают меня в том, что мир нашего тепереш­него сознания — это лишь один из многих существующих миров сознания и что эти другие миры должны содержать опыт, который так же значим для нас, как и тот, что привычен для нас».

Еще задолго до современных исследователей (Л. Шертока, М. Эриксона и др.) У. Джеймс утверждал, что гипноз, экстрасен­сорные связи, медитация — это не что иное, как различные формы состояния сознания. «Изменения состояния сознания, — писал он, — могут вызываться гипнозом, медитацией, галлюциногена­ми, глубокой молитвой, сенсорной депривацией, могут быть результатом острого психоза. Их может вызывать депривация сна или пост, их часто переживают эпилептики и люди, страдающие

мигренью. Измененное сознание может быть вызвано гипноти­ческой монотонней, как в одиночных полетах на большой высоте. Резкие изменения сознания могут быть вызваны электронной стимуляцией мозга, упражнениями по изменению альфа- и тета-ритмов, изоляцией, световой стимуляцией (вспышки света с оп­ределенной частотой)».

Изучая сознание, У. Джеймс много экспериментировал с психотомиметиками, с закисью азота («веселящим газом»). Проведен­ные исследования дали ему основание прийти к окончательному заключению о том, что «наше нормальное бодрствующее созна­ние... лишь один тип сознания, а вокруг него, отделенные туман­ным экраном, существуют потенциальные формы сознания, со­вершенно иные».

Обычное («бодрствующее») сознание характеризуется тем, что вы знаете, кто вы есть; чувство тождественности при таком сознании устойчиво и резко выражено. Любое отклонение от твердых Эго-границ — симптомы нарушения сознания, патоло­гия. При приеме психотомиметиков границы эти нарушаются.

«В «нормальном», или обычном, состоянии сознания, — пишет другой известный исследователь С. Гроф, — индивидуум воспринимает себя существующим в определенных границах своего физического тела и его восприятие окружающего ми­ра ограничено физическими определенными возможностями экетрарецепторов». При приеме психотомиметиков в некоторых случаях субъект переживает растворение своих обычных Эго-границ. Его сознание и самосознание расширяются до состоя­ния, включающего другие индивидуумы и элементы внешнего мира.

Из этого У. Джеймс делает довольно смелый вывод: «Воз­можно, — говорит он, — что некоторые из различий, которые мы проводим между собой и остальным миром, условны».

Редкие случаи «мистического» сознания (видение богов и т. п.) с появлением психотомиметиков стали обычным состоянием. У. Джеймс назвал эти состояния трансперсональным опытом. Он считал, что трансперсональный опыт позволяет предположить, что природа и механизм сознания более адекватно описываются в терминах современной физики (пространство — время; много­мерность пространства), нежели в статических терминах (поняти­ях) ортодоксальной психологии.

Это, в свою очередь, дало толчок для развития еще несколь­ких интересных идей, нашедших свое воплощение уже в наше время.

Например, биологическая обратная связь. Речь здесь идет о применении кибернетического понятия обратная связь к био­логии. (Котел с термометром и термостатом — классический пример технической системы с обратной связью.) Прощупывая у себя, пульс, вы осуществляете обратную связь со своим орга­низмом. Если человек располагает точной и конкретной инфор­мацией о физиологических процессах своего организма, он может сознательно управлять ими. Практика подтверждает, что тренированные люди способны одной только «силой мысли» управлять своими физиологическими процессами (температу­рой тела, артериальным давлением и т. п.).

Известно, что существуют произвольные и непроизвольные функции организма. При определенной тренировке эти разли­чия исчезают: человек становится в состоянии контролировать как произвольные, так и непроизвольные свои функции. Этим, завершает свою мысль У. Джеймс, объясняются многие «чудеса» таинственного Востока.

У. Джеймс определил волю как сочетание внимания и «ве­дения» (желания). Решающим в регуляции непроизвольных функций организма у тренированных людей является внима­ние, а не желание. Желание может быть активным и пассивным. Пассивное желание — это определенное состояние сознания, в котором человек овладевает обратной биологической связью. Пассивное желание — это внимание без усилий. Сначала чело­век при тренировке «старается» повысить температуру рук, потом он «старается не" стараться», а вот когда человек перестает «стараться», он овладевает секретом обратной биологической связи.

В жизни нас учат «добиваться цели», «стараться», «быть упорными», то есть добиваться того, чего мы хотим. Это не всегда полезно и эффективно. Пример — акт мочеиспускания (чем больше человек прикладывает для этого произвольных усилий, тем хуже получается).

Другая идея — джеймсовское понятие об активном и пассив­ном «волении». Оно легло в основу современных практик меди­тации и аутогенной тренировки, которые мы будем разбирать в отдельных главах.

У. Джеймс сравнивал сознание с течением реки. Сейчас принято трактовать сознание как ряд параллельных потоков. Концентрируясь на одном из этих потоков, можно целенаправ­ленно изменять сознание.

Считалось, что сознание наполнено только мыслями, несу­щими в себе содержание (информацию). .Опыт медитации, отмечает У. Джеймс, показал, что изменение сознания способно менять не только содержание, но и форму мысли. Если человека можно научить управлять машиной, ставить диагноз, то точно так же он в состоянии научиться произвольно изменять и кон­тролировать свое сознание.

Рассматривая гипноз как одну из форм особого состояния сознания, У. Джеймс использовал его в качестве инструмента исследования сознания. Можно, например, внушить отсутствие боли или галлюцинации. Кто в этом случае управляет созна­нием? Прежде всего — гипнотизер. Но лабораторные исследо­вания и клинические наблюдения показали, что отношения между гипнотизером и гипнотизируемым намного сложнее, чем могут показаться на первый взгляд. Прежде всего отношения этих двух людей, считал У. Джеймс, кооперативны. Другими словами, пациент верит гипнотизеру и поэтому готов следовать его внушениям. Сознаем ли мы при этом источник внушения? На этот вопрос он отвечает утвердительно. В какой-то мере мы находимся под гипнотическим воздействием рекламы, телеви­дения1.

Гипноз, по У. Джеймсу, — это форма особого состояния сознания, характеризующаяся высшей степенью селективности (избирательности) в отношении того, что допускается к созна­нию в данный момент. С углублением гипноза меняется, а порой и отпадает способность самоотождествления. Утрачива­ются чувство времени, осознание собственного тела, простран­ства... Коммуникация между гипнотизером и гипнотизируемым сохраняется, но уже на новом уровне сознания последнего.

Учение о формах измененного сознания вызвало новую волну интереса к парапсихологическим феноменам, хота сам У. Джеймс неоднократно подчеркивал тот факт, что «к подобным парапси­хологическим феноменам часто примешивается обман».

НЕЙРОДИНАМИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ

Исходный принцип школы, возглавляемой И. П. Павловым, состоит в том, что особые состояния сознания — это промежу­точное состояние между бодрствованием и сном, частичный сон, частичное торможение, как в топографическом смысле, так и в смысле глубины. В коре головного мозга остаются «сторо­жевые центры», делающие возможными контакты между тера­певтом и пациентом, гипнотизируемым и гипнотизером.

Заметим, что павловская школа создавала свою теорию особых состояний сознания, исходя из результатов опытов на животных. Один из сотрудников его физиологической лабо­ратории, Б. Н. Бирман, в 1925 году сумел экспериментально создать «сторожевой центр» у собаки с условным рефлексом, связанным со звуком трубы, сигнализирующим о пище. Заснув, собака просыпалась для принятия пищи только при звуке

трубы, оставаясь нечувствительной ко всем другим, даже более сильным звукам. Бирман объяснил это тем, что кора головного мозга собаки в этих условиях заторможена, но «сторожевые пункты» в некоторых областях мозга находятся в состоянии бодрствования. На основании этого павловская школа стала рассматривать особые состояния сознания, в том числе гипноз, как частичный сон, — теорию, предугаданную, как мы помним, в прошлом веке А. Льебо, А. Бонисом (1887) и Браун-Секаром (1882).

По мнению приверженцев этой школы, любое состояние, которое может быть названо гипнотическим (то есть особое состояние сознания), включает в себя три фазы: уравнительную, парадоксальную и ультрапарадоксальную. В первой фазе все условные раздражители, как сильные, так и слабые, действуют одинаково. В парадоксальной фазе сильный раздражитель вы­зывает или слабую реакцию, или не вызывает никакой, а слабый раздражитель влечет за собой сильную реакцию. В ультрапара­доксальной фазе реакция может быть достигнута с помощью негативного стимула, то есть такого, на который клетки голов­ного мозга не реагируют в состоянии бодрствования. Таким образом, объясняются гипнотические феномены, получаемые в парадоксальной фазе, названной И. П. Павловым «фазой вну­шения».

Следует подчеркнуть, что большинство наших отечествен­ных психотерапевтов и в наши дни в понимании особых состо­яний сознания стоят на традиционных павловских позициях.

Вместе с тем нельзя не отметить, что многие понятия, касающиеся физиологической природы особых состояний со­знания, в связи с развитием научных технологий претерпели ряд изменений.

Так, И. П. Павлов рассматривал физиологический сон как «разлитое корковое торможение», различая пассивный и актив­ный сон. «Сон активный — тот, который исходит из больших полушарий и который основан на активном процессе торможе­ния, впервые возникающем в больших полушариях и отсюда распространяющемся на нижележащие отделы мозга; сон пас­сивный, происходящий вследствии уменьшения, ограничения возбуждающих импульсов, падающих на высшие отделы голов­ного мозга (не только на большие полушария, но и на ближай­шую к ним подкорку» (И. П. Павлов, 1922). Современные же нейрофизиологические исследования показали, что сон — ак­тивный процесс, тесно связанный не только с функцией коры головного мозга, но в еще большей степени с функцией под­корки, ретикулярной формации, и говорить сейчас о сне как о разлитом корковом торможении означало бы не учитывать всех механизмов его образования (А. М. Вейн, 1970).

Кроме того, подобное рассмотрение породило ряд вопросов. Так, один из известных отечественных исследователей А. Слободяник пишет; «Объясняя гипноз (и сон) торможением, мы до сих пор не знаем даже природы этого торможения, этого «проклятого», по выражению И. Павлова, феномена... они мимолетны в физиологических состояниях, но в патологичес­ких состояниях могут длиться неделями и месяцами. Таким образом, гипноидные фазы, с одной стороны, могут рассматри­ваться как физиологический субстрат неврозов или психозов, но, с другой стороны, они представляют собой «нормальную форму физиологической борьбы против болезненного агента». Вряд ли можно признать в этой теории безупречным и пере­несение полученных в экспериментах на животных результатов на человека, так как здесь приобретает значение речь, названная сторонниками павловского учения «второй сигнальной систе­мой». Слово (или образ) рассматривается как сигнал, стимул столь же материальный, как и любой физический стимул. Сам И. Пав­лов подчеркивал, что эти два рода стимулов нельзя отождествлять ни с количественной, ни с качественной точки зрения, учитывая пережитое человеком прошлое. И именно здесь возникают затруд­нения, так как павловская школа не принимает во внимание бессознательных наслоений в аффективной жизни субъекта и игнорирует то, что межличностные отношения строятся не только на речевой основе.

В связи с тем, что из всех особых состояний сознания в психотерапии до недавнего времени чаще всего применялся гипноз, специально остановимся на понимании специфики гипноза как состояния сознания в рамках этого подхода.

По мнению Л. Шертока, «гипноз представляет собой особое состояние сознания, предполагающее определенное изменение психофизиологической реактивности организма (1982). Он оп­ределяет гипноз как «четвертое состояние организма» (наряду с состоянием бодрствования, сна и сновидений).

A. М. Свядощ полагает, что гипнотический сон — «состояние суженного сознания, вызванное действиями психотерапевта и ха­рактеризующееся повышенной внушаемостью» (1982).

B. Е. Рожнов понимает гипноз как особое психологическое состояние, возникающее под влиянием направленного психи­ческого воздействия и отличающееся как от сна, так и от бодрствования. По его мнению, гипноз — психофизиологичес­кий феномен, при котором постоянно наличествующий синэргизм сознательного и неосознанного приобретает известную трансформацию в том смысле, что их сочетанная деятельность диссоциируется и одновременно может выступать равно как осознаваемая, так и неосознаваемая психическая продукция. «Глубокий гипноз, — пишет В. Е. Рожнов, — есть качественно

определенное психофизиологическое состояние, возникающее как результат специфической работы мозга на особый режим. Отличительной чертой гипноза как состояния является строгая, не свойственная ни сну, ни бодрствованию избирательность в усвоении информации» (1985).

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ

Несколько иначе понимали феномен особых состояний со­знания сторонники экспериментально-психологического под­хода. Так или иначе они подчеркивали важность внушения при понимании этих состояний и существенную роль отводили социо-культурным факторам. Здесь мы рассмотрим лишь наибо­лее известные концепции К. Халла, Р. Уайта, Б. Ф. Поршнева, Дж. Сарбина, А. Добровича, П. Жане и др.

Как уже известно из исторического обзора, И. Бернгейм, обескураженный острой дискуссией с учеными школы Сальпетриер и не соглашаясь с А. Льебо, в конце концов заявил в полемическом запале: «Гипнотизма не существует, есть только внушаемость». Исходя из этой посылки, психолог-бихевиорист1 К. Халл (1933) тщательно изучал пределы внушаемости. По его мнению, внушаемость удерживает словесные (символи­ческие) процессы субъекта в состоянии пассивности и позво­ляет реализоваться словесным побуждениям (символическая стимуляция), которые передаются экспериментатором. Эта точ­ка зрения близка к тому, что И. Бернгейм называл «законом идеодинамики», согласно которому в определенных условиях идея может непосредственно претворяться в движение. Отсю­да И. Бернгейм (1917) заключил, что внушаемость — это спо­собность поддаваться влиянию «идеи, воспринятой мозгом», и реализовать ее.

Начиная с Р. Уайта (1941), в понимании феноменов особых состояний сознания произошли значительные перемены, обу­словленные тем, что исследователи стали учитывать фактор мотивации. Р. Уайт определял поведение в трансе как экспрес­сивное, напрааченное к определенной цели, которая по существу состоит в пассивном поведении, подчинении постоянным указаниям экспериментатора, в соответствии с тем, как гипно­тизируемый субъект их себе представляет.

Интересную попытку соединить новейшие открытия в области археологии, антропологии, лингвистики и физиологии для объ­яснения глубоких эволюционных слоев в особых состояниях сознания предпринял Б. Ф. Поршнев (1974). Раскрывая действие механизма суггестии, он, по сути, исходит из концепции соци­ального происхождения высших психических функций человека (Л. С. Выготский, А. Р. Лурия): все высшие психические функции есть интериоризированные2 социальные отношения.

По мнению Б. Ф. Поршнева, зарождение второй сигнальной системы и появление языка напрямую связано с явлением суггес­тии: «Вначале, в истоке, вторая сигнальная система находилась к первой сигнальной системе в полном функциональном биологи­ческом антагонизме. Перед нашим умственным взором отнюдь не «добрые дикари», которые добровольно подавляют в себе вожде­ления и потребности для блага другого: они обращаются друг к другу средствами инфлюации, к каковым принадлежит и суггес­тия, для того, чтобы подавлять у другого биологически полезную тому информацию, идущую по первой сигнальной системе, и заменить ее побуждениями, полезными себе... Вторая сигнальная система родилась как система принуждения между индивидуума­ми: чего не делать, что делать».

Он утверждает, что человек в процессе суггестии интериоризирует свои реальные отношения с другими индивидами, высту­пая как бы Другим для самого себя, контролирующим, регулиру­ющим и изменяющим благодаря этому собственную деятельность. Этот процесс уже не может осуществляться в действиях с предме­тами, он протекает как речевое действие во внутреннем плане. Механизм «обращения к себе» оказывается элементарной ячей­кой речи-мышления. Диспластия — элементарное противоречие мышления — трактуется Б. Ф. Поршневым, как выражение ис­ходных для человека социальных отношений «мы — они». Разви­тие феномена суггестии в целом укладывается между двумя рубе­жами: «возникает суггестия на некотором предельно высоком уровне интердикции; завершается ее развитие на уровне возник­новения контрсуггестии».

Свою гипотезу Б. Ф. Поршнев подтверждает данными нейро­физиологии о том, что из всех зон коры головного мозга человека, причастных к речевой функции (то есть ко второй сигнальной системе), эволгоционно древнее (первичнее) прочих — лобная доля, в частности, префронтальный отдел. Этот вывод отвечает тезису о том, что «у истоков второй сигнальной системы лежит не обмен информацией, а особый род влияния одного индивида на действия другого — особое общение еще до прибавки к нему функции сообщения».

Дж. Сарбин (1950) подчеркивает важность элемента ролевой игры (role-taking) в поведении гипнотизируемого. Игра является обычной формой его социально-психологического поведения, которая может реализоваться в особом состоянии сознания.

М. Орн (1959, 1962), воскресив идеи Р. Уайта и Дж. Сарбина, значительно обогатил их. Он был поражен тем фактом, что поведение гипнотизируемых зависит от господствующих в дан­ное время представлений о гипнозе. В доказательство он при­водит два примера диаметрально противоположного поведения: во время сеансов Ф. Месмера у пациентов, не получавших словесного внушения, возникали приступы конвульсий, тогда как при использовании метода Э. Куэ (он считает этот метод более совершенным) гипнотизируемые не проявляли никаких внешних признаков транса. М. Орн задал себе вопрос: имеет ли гипноз специфическую сущность или это полностью социаль­но-культурный продукт? Чтобы выявить влияние предваритель­ного знания (prior knowledge), он произвел следующие экспе­рименты.

На лекциях о гипнозе Орн говорил студентам, что одним из характерных признаков гипнотического состояния является ката­лепсия1 поднятой руки (что не соответствует действительности; каталепсия, как правило, проявляется в обеих руках одновремен­но, однако такое объяснение Орна казалось правдоподобным). Студенты, присутствовавшие на сеансе гипноза, видели, что па­циенты, согласно полученной ими ранее установке, демонстри­ровали каталепсию поднятой руки. Загипнотизированные после этого студенты также обнаруживали каталепсию одной руки.

В данном случае пациент получал от гипнотизёра точные, хотя и не прямые указания о том, как себя вести. Но вопрос о зависимости поведения гипнотизируемого от экспериментатора иногда очень труден, поскольку гипнотизер может даже безот­четно, бессознательно внушить именно то, что он ожидает получить у пациента. В работе под названием «Специфические требования экспериментальной ситуации» М. Орн описывает совокупность указаний, передающих намерения или желания гипнотизера (в том числе скрытые, невысказанные указания экспериментатора и указания, связанные с процессом самого эксперимента).

Одним из важных открытий явилось то, что специфические требования экспериментальной ситуации влияют не только на пациента, но и на экспериментатора. Гипноз во многих отно­шениях можно рассматривать как «folie a deux» (сумасшествие вдвоем), каждый из вовлеченных в гипнотические отношения играет ту роль, которую другой от него ожидает. Пациент ведет себя так, как будто он не может сопротивляться внушениям гипнотизера, а тот играет роль всемогущей особы. Например, если пациент испытывает внушенные галлюцинации, то гипно­тизер ведет себя так, будто эти галлюцинации отражают реаль­ные явления (обращаясь к специфике эриксонианского гипно­за, мы более подробно рассмотрим эти требования).

Это взаимное влияние гипнотизера и гипнотизируемого ярко проявилось в случае, когда экспериментатор был пред­убежден против пациента, полагая, что тот является симулян­том. На самом же деле пациент был способен впасть в глубокий транс. Гипнотический сеанс потерпел неудачу, так как пациент проявил враждебность к гипнотизеру, который, делая обычное внушение, не сумел вполне убедительно сыграть свою роль.

Бротто (1936) подчеркивал значение бессознательной связи между гипнотизером и пациентом. Он цитировал работу одного из хирургов, который использовал скопохлоралозу как вспо­могательное средство при анестезии. Бротто, как известно, считал, что этот препарат прежде всего способствует повыше­нию внушаемости. Хирург не разделял его мнения, так как «теоретически не признавал использования гипноза и внуше­ния». «Подмена воли, — говорил он (хирург), — это самая большая ошибка, которую может совершить человек по отно­шению к себе подобным». Бротто указывал: «Гипнотизеры обычно выбирают тех пациентов, которые для них желательны. Ж. Льеже и А. Льебо имели очень послушных пациентов. П. Буардель и Ж. Бабинский не могли заставить загипнотизирован­ных выполнить внушение, которое, как они считали, должно было вызвать возмущение их морального сознания. В сущности, пациенты всегда выполняют те основные внушения, которые соответствуют предвзятым идеям гипнотизера. Во времена Ж. Шарко считалось, что у истериков нервные припадки долж­ны иметь вид красочных зрелищ. Но Ж. Бабинский не признает подлинности этих кризов... Конечно, ему не придется их на­блюдать: сам того не подозревая, он внушит своим больным не проявлять больше этих признаков болезни» (Бротто, 1938).

Но мнению М. Орна, трудно определить, что характеризует особое состояние сознания само по себе, поскольку невозмож­но найти наивных пациентов, полностью избавленных от вли­яния своей социально-культурной среды. Если бы удалось освободить основной процесс от множества социально-культурных наслоений, тогда, по мнению автора, проявилась бы в чистом виде сущность гипноза.

Кроме того, не только в гипнозе, но и в психотерапии в целом социально-культурные факторы играют, по мнению М. Орна, самую значительную роль. Процесс психотерапии зависит оттого, какое представление о ней в данное время имеют пациент и терапевт. Идеи, распространенные в обществе в тот период, когда проводится курс психотерапии, в большой мере определяют ее успех. Степень доверия социальной среды этому виду лечения также в какой-то степени влияет на его эффективность. Таким образом, для того чтобы вскрыть сущность всякого психотерапев­тического процесса, необходимо отделить его от всех этих социально-культурных факторов.

Безусловно, важно подчеркнуть влияние социально-культур­ных факторов на поведение гипнотизируемых. Однако они не кажутся нам столь решающими, какими представляются М. Орну. Вероятнее всего, они взаимодействуют с психобиологическими факторами. Различные «паттерны»1 могут сосуществовать.

Во-первых, трудно согласиться с тем, что в конце XVIII века у всех гипнотизированных возникали конвульсивные кризы, как это ожидалось. Как убедительно доказывает в своей книге знаменитый исследователь гипноза Л. Шерток, уже среди ок­ружавших пресловутый металлический чан Ф. Месмера не у всех постоянно наблюдался приступ конвульсий: некоторые из пациентов прогуливались и разговаривали между собой. Вместе с тем подобные кризы можно наблюдать и сегодня при гипно­тизации явно истерических особ. Таким образом, можно гово­рить о том, что во времена Ф. Месмера в магнетических состо­яниях проявлялась вся гамма гипнотических феноменов.

Во-вторых, такое утверждение кажется нам слишком катего­ричным еще по одной причине. К сожалению, до сих пор нередко можно встретить пациентов, не имеющих никаких предваритель­ных сведений об этом предмете в силу общей неразвитости психотерапевтической культуры. Тем не менее реакция пациен­тов, ничего не знающих о психотерапии, которую к ним приме­няют, не отличается от реакции других пациентов. Поскольку трудно предположить, что она целиком определяется гипнотизе­ром, то приходится думать о существовании специфического механизма, представленного в различных вариантах.

По нашему мнению, этот механизм в его элементарной форме может быть выявлен в гипнозе животных. Он обусловливает адаптивное поведение, изменяющее взаимоотношении животного с окружающей средой и характеризующееся пре­кращением двигательной активности. У человека в первой стадии гипноза также тормозится активность двигательного аппарата — инструмента исследования окружающего мира. Нам могут возразить, что пациент в состоянии сомнамбулизма хо­дит. Но это объясняется тем, что у человека вступают в игру психодинамические феномены, то есть можно сказать, что гипнотизируемый ходит не по своей воле, а по воле гипно­тизера.

Видный отечественный психотерапевт А. Добрович считает, что для чисто психологического воздействия в особых состоя­ниях сознания нужна и особая социально-психологическая роль — роль Божества. «Конечно, мы, врачи, предпочитаем гипнотизировать больных с использованием всего арсенала физиологических усыпляющих воздействий: звуковых, зритель­ных и прочих. Оно и надежнее, и не пугает человека, и не оставляет у него унизительного чувства, что некто сломал его волю и повел на веревочке. С другой стороны, чтобы гипноти­зировать иначе — чисто психологическим способом, — вам пришлось бы взять на себя слишком много. Выражусь точно и определенно: пришлось бы взять на себя особую социально-психологическую роль. Роль, которая наполовину бессознатель­но, но почти мгновенно улавливается пациентом».

Более того, А Добрович (1981) предлагает набор ролей, имею­щих суггестивное значение, то есть позволяющих внушить чело­веку то, что вы замыслили:

«...среди суггестивных ролей на первое место я поставил бы роль Божества. Если вы способны по отношению к своему слушателю выступить в роли Божества — считайте, что он уже загипнотизирован. С той же секунды, как признал вас таковым! Притягательно, но и страшно Божество. В нем сверхчеловечес­кая мощь и власть, недосягаемая мудрость, непостижимое право карать и миловать... Перед ним остается лишь лечь лицом в пыль и с благоговейной покорностью ждать своей участи... Роль Божества... можно сравнить с белым светом. Если эту роль разложить на спектр, то каждый участок спектра, в свою оче­редь, окажется суггестивной ролью. Начнем... с теплого конца спектра и будем двигаться к холодному.

Роль Покровителя (красный цвет)

Покровитель — значит, могучий и властный, но добрый к тебе человек. Опора в бедах, утешение в страданиях, предмет благоговения...

Роль Кумира (оранжевый цвет)

Кумир знаменит, обаятелен, пользуется всеобщим востор­женным восхищением...

Роль Хозяина, или Господина (желтый цвет)

Любое его слово — закон. Попробуйте не подчиниться, если есть нечто похуже смерти: пытки, когда смерти ждут, как счастливого часа. Но если вы будете лояльны к Господину и выскажете полное послушание, вам будет хорошо. Вас, может быть, приблизят, обласкают, облекут относительной властью. Угодите ему — и станете жить в довольстве. Не сумеете уго­дить — пеняйте на себя.

Роль Авторитета (зеленый цвет)

Этот обладает ограниченной властью и не обязан творить благие дела. Благо уже в том, что он больше других разбирается в каком-нибудь общеполезном или важном деле. К нему нельзя не прислушиваться. Не воспользуешься его советом — гляди, сядешь в лужу.

Роль Виртуоза, или Ловкача (голубой цвет)

Выступая в этой роли, вы даете понять, что умеете совер­шить невозможное. Хорошее или плохое — неважно. Виртуоз­ный делец, «из-под земли» добывающий то, чего иным и не снилось; виртуозный вор-карманник, виртуозный игрок, фо­кусник, стихоплет, спорщик — что угодно. В любом случае вы завораживаете публику, и даже ограбленный вами субъект не может не восхищаться вашей ловкостью и не позавидовать ей в душе.

Роль Удава (синий цвет)

Это не Властитель, не Господин, хоть он при желании может сделаться для вас и Хозяином. Это тип, который видит все ваши слабые места и в любой момент готов поразить их, что доставляет ему истинное удовольствие. Ломать вас, топ­тать вас ему так же легко, как вам сигарету выкурить. И так же

приятно. Вы боитесь его и предпочитаете подчиниться, так как ни на миг не поверите, что способны справиться с ним, дать сдачи.

Роль Дьявола (фиолетовый цвет)

В этой роли вы — олицетворенное зло. Зло «метафизичес­кое», зло ради зла, а не во имя какой-либо цели. В известном отношении это «Божество с обратным знаком». Беспредельная власть Божества, но при этом беспредельная ненависть ко всему человеческому, светлому, упорядоченному. Неумолимая пасть акулы; земля, разверзшаяся при землетрясении; скелет с острой косой, садящийся за ваш свадебный стол».

А. Добрович отдает предпочтение ролям Покровителя и Авторитета: здесь достаточно убежденности и некоторого артис­тизма. Если проанализировать предложенную выше классифи­кацию суггестивных ролей, становится ясно, что в каждом конкретном случае мы имеем дело с модификацией ключевой роли — роли Божества.

А. Тхостов (1993) попробовал заменить термин «особая со­циально-психологическая роль» термином «миф», понимаемым прежде всего как «развернутое магическое имя» (А. Ф. Лосев, 1992). С этих позиций он призывает «изучать, вычитывать и расшифровывать скрытые мифы. Это поможет не утрачивать связи с реальностью, имея в виду основополагающую ограни­ченность мифического сознания, и использовать полученные знания в терапевтической практике, корригируя вредные и создавая необходимые мифологии. Это требует тщательного изучения принципов мифологизации болезни, так как навя­занные, не вписанные в общую систему медицинские требова­ния плохо приживаются на чужой почве. Лечение, лишенное адекватного мифа, в значительной степени утрачивает свою субъективную эффективность, тогда как самые абсурдные и вздорные рекомендации, включенные в миф, сохраняют свою притягательность, несмотря на объективно наносимый ими вред»1. Далее мы еще будем обращаться к этой теме.

Итак, если обобщить средства, которыми, по А Добровичу, создается «особая социально-психологическая роль», а по А. Тхостову «миф», получается следующий набор:

1) общее выражение лица;

2) глазо-двигательные реакции (выражение глаз);

3) поза;

4) жесты;

5) голос;

6) принадлежность к «богам», к «чуду»;

7) эзотерическое, тайное знание;

8) особое поведение;

9) специальная одежда;

10) использование латыни — языка посвященных. Американский исследователь Р. Барбер (1961) в своих иссле­дованиях шел по пути, намеченному еще И. Бернгеймом. Он пытался доказать, как и глава нансийской школы, что все феномены, названные гипнотическими, а именно изменение под гипнозом различных физиологических функций (сенсор­ных, кровообращения, желудочно-кишечных и др.), можно посредством внушения получить у предрасположенных субъек­тов в достоянии бодрствования. Работы Р. Барбера представля­ют несомненный интерес, так как показывают, что и в состоя­нии бодрствования для возникновения психофизиологических реакций имеет значение фактор взаимоотношений, однако вы­зывает удивление, что сторонники точки зрения И. Бернгейма продолжают использовать гипнотические приемы, чтобы до­биться феноменов, для получения которых по логике вещей достаточно было бы внушения наяву.

Помимо влияния И. Бернгейма, некоторые исследователи, работавшие над теорией гипноза, испытывали также влияние П. Жане. Они исходили из понятия «диссоциации сознания», суть которой, напомним вкратце, заключается в том, что какие-то течения сознания могут «отделяться» и брать на себя «авто­матическую» активность. Крайняя степень диссоциации созна­ния выражается раздвоением личности или появлением так называемых множественных личностей. Подобная диссоциация возникает в состоянии спонтанного сомнамбулизма или вне его. В литературе описано много примеров такой диссоциации. Этот механизм объясняет провоцированный сомнамбулизм; прочие гипнотические феномены можно рассматривать как проявле­ния неполной диссоциации.

Работы П. Жане оказали влияние на многих американских авторов, среди которых отметим Мак-Дугала (1926) и Мортон-Принца (1925).

В механизме диссоциации психики важную роль играет бессо­знательное. Но, показав всю важность бессознательного, П. Жане не интерпретировал его динамически, не подчеркнул его импера­тивности. Этот шаг был сделан 3. Фрейдом, и мы увидим далее влияние его идей на развитие теории особых состояний сознания.

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ

Психоаналитические теории гипноза вначале были скон­центрированы на проблеме удовлетворения инстинктивных1 желаний индивидуума, поэтому исходным принципом сторон­ников этого подхода служило положение, что любая ситуация, связанная с особыми состояниями сознания, создается с помо­щью особого рода переноса (трансфера)2.

3. Фрейд изложил свои взгляды на особые состояния созна­ния (на гипноз) в 1921 году в работе «Психология масс и анализ человеческого Я». По его утверждению, гипнотические взаимо­отношения имеют эротическую основу: «Гипнотические отно­шения заключаются в неограниченном любовном самоотрече­нии, за исключением полового удовлетворения». Но состояние влюбленности, лишенное прямой сексуальной направленности, пока не поддается какому-либо разумному объяснению, и во многих отношениях гипноз еще трудно понять, он продолжает сохранять свой мистический характер. Автор настаивает и на значении подчинения в гипнотических отношениях. Гипноти­зер замещает идеал Я (Сверх-Я)3 субъекта, он играет роль всемогущего отца первобытного сообщества.

Согласно Ш. Ференци (1909), ученику Фрейда, в гипнозе возможна реактивация Эдипова комплекса4 с его любовью и страхом; отсюда два типа гипноза: «материнский», основанный на любви, и «отцовский», базирующийся на страхе. Кроме того, он высказывал мнение, что большая часть поведения человека мотивируется так называемым «инстинктом материнской рег­рессии»5 — желанием вернуться в материнское лоно. Развивая в книге «Море» («Таласса») идею Фрейда об «океаническом чувстве» и опираясь на тот факт, что до рождения индивид окружен материнскими водами и находится в безопасности и комфорте, которых у него никогда не будет, он связывал рег­рессию к положению в матке с ностальгией по околоплодным водам: По его мнению, сон, гипноз, фантазия, медитация — все это возвращение к утраченным истокам.

Подобных воззрений придерживался и другой ученик Фрей­да — Отто Ранк (впоследствии Н. Фодор). Он указывал на первичность и значимость психотравмы рождения (когда каж­дый из нас находится во власти мучительных страданий и тревоги) и считал, что причина психологических проблем (в том числе и сексуальных) лежит именно там. По его мнению, особые состояния сознания — это один из возможных путей сознательной интеграции переживания родов.

П. Шильдер (1922) также подчеркивает сексуальный харак­тер отношений между гипнотизером и гипнотизируемым и настаивает на отождествлении пациента и врача (на основании своих экспериментов М. Гилл и Г. Бренман считают, что эротические фантазмы возникают во время гипнотической ин­дукции чаще, чем при других психотерапевтических процеду­рах). Приписывая врачу магическое всемогущество, больной реализует свои собственные инфантильные фантазмы1. Вместе с тем П. Шильдер был первым психоаналитиком, привлекшим внимание к физиологическим, телесным факторам и показав­шим значение их связи с факторами психологическими. Таким образом, он открыл плодотворный путь, который должен был привести к обновлению теорий особых состояний сознания.

Э. Джонс (1923) рассматривает проблему в аспекте нарциссиз­ма2 и структуры Сверх-Я. Нарциссизм — существенный компо­нент ауто- и гетеровнушения; и в гипнозе, как, впрочем, и в любом другом особом состоянии сознания, по данным автора, происхо­дит регрессия к аутоэротической3 стадии развития либидо4.

О. Фенихель (1953) более подробно анализирует сексуальные позиции пациента и утверждает, что они направлены на удов­летворение инфантильных прегенитальных влечений пассивно-рецессивного типа5. При этом важно помнить, что человеческий «выбор объекта» может иметь два вида: по типу «опоры» (объект выбирают по образу исходного отношения к родителям, в основе которого лежит стремление к заботе и поддержке) и по «нарци ста чес кому» типу (объект выбирается по образцу собст­венной личности, которую любят больше,, чем какой-либо внешний объект).

В 50-е годы гипноз анализируется психоаналитиками пре­имущественно в плане Эго-психологии6. Г. Бренман (1952), а также М. Гилл и Р. Найт подчеркивают значение изучения психологии Я для понимания сущности гипноза. Они экспери­ментально изучали «колебания глубины гипноза» и их отноше­ние к состоянию Я. Работы этих авторов вскрыли сложность феномена транса — феномена, который не может оцениваться только в плане большей или меньшей глубины.

Действительно, мы не располагаем никаким способом изме­рения глубины транса. Наиболее точный критерий — это вы­сказывания пациента о своих переживаниях в особом состоянии сознания, конечно, при условии, что он достаточно умен и спо­собен к самоанализу.

Исследования Г. Бренмана, М. Гилла и Р. Найта основаны на анализе высказываний пациентов. Суммировав ряд наблю­дений во время сеансов, на которых отмечались колебания глубины транса, авторы предложили проверить их людям, хо­рошо знавшим биографию больных. Учитывая контекст гипно­тического сеанса, эти люди могли даже предугадать, наблюда­лись ли у данного пациента колебания глубины транса и в каком направлении они происходили. Авторы пришли к заключению, что углубление или ослабление транса может быть проявлением механизма защиты. Глубина транса меняется при нарушении равновесия импульс — защита. Так, изменение глубины транса может следовать за появлением агрессивной эмоции по отно­шению к гипнотизеру. Пациент впадает в более глубокий транс не столько для получения инфантильного сексуального возна­граждения, сколько для того, чтобы скрыть свою агрессивность путем преувеличения своей покорности. Углубление или ослаб­ление транса служит то сексуальному вознаграждению, то за­щите против агрессивных импульсов.

Итак, психоаналитическая теория переноса позволяет еще полнее проанализировать отношения между гипнотизером и гипнотизируемым. Однако эта теория не дает исчерпывающего объяснения, поскольку перенос имеет место при всех способах психотерапии и не является спецификой гипнотических отно­шений.

И. Макал пин (1950) показала, что гипнотизация обусловли­вает мгновенное развитие трансферентных отношений, анало­гичных тем, которые устанавливаются в процессе психоанализа, однако в последнем случае они развиваются постепенно. Меха­низм создания переноса, по мнению автора, идентичен при обоих способах психотерапии: пациент оказывается в инфан­тильной ситуации, к которой он приспосабливается посредст­вом регрессии.

Добавим от себя, что в гипнотических отношениях перенос обычно управляется вознаграждением: гипнотизер одаривает своими словами, внушение принимается как подкрепление, как

хорошая пища.

К. Фишер (1953) пишет по этому поводу: «Внушения при­нимаются или отвергаются в зависимости от степени тревоги или вознаграждения, обусловленных фантазмами поглощения или отвержения; иначе говоря, внушение принимается, если оно бессознательно ассимилируется с принятием хорошей пи-Щи, хорошего объекта, и отвергается, если оно приобретает значение «плохого объекта»1. С этой точки зрения, про субъек­та, загипнотизированного словесным внушением, можно ска­зать, что он как бы включил в свой организм «хороший» объект. Автор добавляет, что динамика влечений, подобная той, какая имеет место в процессе внушения, развертывается и в ходе психоанализа; она играет роль и в обычных человеческих взаи­моотношениях.

В процессе проведения психоанализа терапевт вначале пас­сивен, он ничего не предпринимает, безмолвствует. Перенос при этом развивается в атмосфере некой фрустрации. Конечно, различие процедур не всегда так ясно выражено, и переживания пациента, подвергающегося гипнозу или проходящего курс психоанализа, могут быть сходными.

Вопрос о такого рода разочаровании в начале курса психоана­лиза был вновь поставлен С. Наштом (1962). Автор считает необходимым строгий нейтралитет врача. Перенос в этих условиях возникает и развивается с трудом, однако глубоко бессознательное отношение психоаналитика, основанное на доброжелательности, «внимательной открытости», чуткости и уступчивости, способст­вует вовлечению больного в процесс лечения. Даже во время молчания психоаналитика пациент должен чувствовать его посто­янное внимание, которое воспринимается как помощь. С. Нашт идет дальше, считая, что бессловесное общение является наиболее значимым и что «речь, во всяком случае в начале лечения, утверждает и усиливает отчуждение, отрыв пациента от врача, что... порождает страх». Австралийский исследователь А. Мере (1960) полагает, что в гипнозе словесное общение в какой-то мере тормозит пациента; он описывает технику бессловесного гипно­тизирования, при которой эффект достигается благодаря особой атмосфере.

Таким образом, роль речи или молчания в терапевтических отношениях по-разному оценивается различными авторами. Несомненно, что значение этих факторов различно в зависи­мости от стадии развития лечебного процесса.

Важным шагом на пути к пониманию роли переноса в гипнотических отношениях стал выход в свет (в American Jour­nal of Psychiatry) в 1944 году статьи Л. Кьюби и С. Марголина «Процесс гипнотизма и природа гипнотического состояния». После плодотворных исследований П. Шильдера эта статья явилась первой смелой попыткой сформулировать с психоана­литических позиций теорию гипноза в частности и особых состояний сознания вообще с учетом как психологических, так и физиологических факторов.

Авторы много экспериментировали с гипнозом и сделали следующее заключение: «Наука постепенно пришла к призна­нию существования гипнотизма, но мы до сих пор еще не имеем удовлетворительного ему объяснения. Одной из причин этого является то, что мы до сих пор не осознали необходимости описывать и объяснять два совершенно разных феномена, а именно: гипнотическое внушение и гипнотическое состояние.

Они различны как в психологическом, так и в физиологическом плане».

Это различие отчетливо выявляется в отношении переноса. Л. Кьюби и С. Марголин установили, что перенос не является обязательным условием для индукции гипноза, его можно до­стичь посредством чисто физических манипуляций.

Кроме того, авторы отмечают, что перенос, когда он происхо­дит в стадии индукции, не обязательно служит причиной после­дующего особого состояния сознания. В то же время очевидно, что гипнотическое состояние со всеми присущими данному субъ­екту психологическими особенностями может быть вызвано сенсомоторными манипуляциями.

Опираясь на эти данные, Л. Кюби и С. Марголин попыта­лись достичь синтеза психоаналитической и павловской теории гипноза. Они полагали, что в процессе индукции происходит постепенное вытеснение всех стимулов, не исходящих от гип­нотизера. Это понимается как возникновение очага концен­трированного кортикального возбуждения, окруженного зоной торможения. В психологическом плане авторы понимают этот процесс как отождествление Я и внешнего мира, представляе­мого гипнотизером, с которым субъект в конце концов совме­щается. Последний регрессирует в состояние, напоминающее состояние грудного ребенка, гипнотизер же играет роль роди­телей.

Не менее важное значение имеет и работа психоаналитиков М. Гилла и Г. Бренмана (1959). В использованные ими новые понятия Эго-психологии авторы попытались включить некото­рые данные экспериментальной психологии и даже физиоло­гии. Авторы отмечают, что до сих пор психоаналитические объяснения гипноза вращались вокруг мазохизма1 (отношения гипнотизируемого и гипнотизера рассматривались как отноше­ния мазохистского типа) и переноса (активация Эдипова ком­плекса). Таким образом, речь шла только об инстинктивных силах.

Как мы уже отмечали, «сенсомоторная», телесная сторона гипноза не принималась во внимание психоаналитиками, за ис­ключением П. Шильдера и А. Коде (1926), Л. Кьюби и С. Марго­лина (1944); она оставалась областью психологов-эксперимента­торов.

Однако со временем пропасть, разделявшая психологов-экс­периментаторов и психоаналитиков, стала уменьшаться: психо­логи начали учитывать бессознательные мотивации, а психо­аналитики — склоняться к признанию роли сенсомоторных

Мазохизм — сексуальные отношения, при которых удовлетворение свя­зано со страданием и унижением субъекта.

феноменов. М. Гилл и Г. Бренман, исходя из работ Л. Кьюби и С. Марголина, в которых они видели неуклонную попытку соединить психологические и физиологические феномены, и • вдохновляемые идеями Г. Гартмана о функциональных систе-■ мах Я (ego apparatuses) и их первичной автономии, стали изу­чать сенсомоторную проблему в гипнозе. Кроме того, работы Э. Криса о регрессе для удовлетворения Я позволили рассмат­ривать гипноз как регрессию такого же типа.

Вместе с тем на М. Гилла и Г. Бренмана оказали большое влияние работы школы Д. Хебба (1954) в Монреале о сенсорной депривации. То же понятие получило название «сенсорная изоляция», или «афферентная изоляция» (Л. Кьюби). Во всех случаях речь идет о психических изменениях, возникающих вследствие лишения индивидуума сенсорной информации пу­тем заключения его в кубическую клетку (У. Бекстон, 1954) или в ванну с водой в респираторной маске (Дж. Лилли, 1956). В этих условиях через некоторое время проявляются регрессив­ные феномены, иногда сопровождаемые серьезными психичес­кими расстройствами (галлюцинациями, депрессивными состо­яниями1, бредом и др.).

М. Гилл и Г. Бренман считают, что в особые состояния сознания заключены два фактора регрессии: отношение и мо­тивировка (перенос) и физический (сенсорная депривация). Этот последний состоит, как ранее отмечали Л. Кьюби и С. Марголин, в ограничении контакта субъекта с внешним миром стимулами, исходящими от гипнотизера. Таким образом, в гипнозе сосуществуют два процесса, то есть гипнотизер провоцирует регрессию двумя механизмами — действием на инфантильные импульсы и уменьшением сенсорного поля и поля генерации идей. Следовательно, гипноз для этих авторов явля­ется «неким регрессивным процессом, который может быть включен посредством снижения активности генерации идей и сенсомоторной активности или посредством установления архаических отношений с гипнотизером». Авторы добавляют далее: «Если регрессивный процесс пущен в ход одним из этих двух факторов, то появляются характерные феномены другого фактора». На практике гипнотизер использует одновременно оба фактора. Что касается собственно гипнотического состоя­ния, авторы определяют его как индуцированную психологи­ческую регрессию, которая" на основе межличностных отноше-

1 Депрессия — синдром, встречающийся в структуре многих нервно-пси­хических расстройств, характеризующийся пониженным настроением (гипоти-, мией), торможением интеллектуальной и моторной деятельности, снижение витальных побуждений, пессимистическими оценками себя и окружающего мира, соматоневрологической патологией. Отличается большим многообрази­ем и распространенностью.

ний* регрессивного типа приводит к относительно стабильному состоянию, включающему подсистему Я с различной степенью изменения контроля функции Я.

Любопытно, что в 1960 году Л. Кьюби предсказывал, что человек в космическом пространстве будет подвержен такому сенсорному ограничению (невесомость, неподвижность, пол­ное безмолвие, отсутствие всякого общения), что впадет в гишюидное состояние мечтательности (waking dream). Но на практике оказалось, что.космонавты, находившиеся в длитель­ном космическом полете, вели себя иначе. Их изоляция не была такой полной, как себе представлял Л. Кьюби, поскольку они поддерживали связь с Землей и между собой. Несомненно, что в их поведении важную роль сыграли тренировки и мотивиров­ка. Отметим, кстати, что эти факторы не помешали Валентине Терешковой непредусмотренно вздремнуть во время своего

полета.

Таким образом, у гипнотизируемого субъекта Я не устраня­ется, как предполагалось в ранних психоаналитических теориях; речь скорее идет об изменении Я посредством особого регрес­сивного процесса. М. Гилл и Г. Бренман выдвигают гипотезу: «Любая психотерапевтическая ситуация в некоторой степени побуждает больного к регрессии; подобный регрессивный про­цесс в той или иной мере имеет место во всякой психотерапии, где есть контакт с больным; в гипнозе этот феномен проявля­ется отчетливее, поскольку он принимает грубую форму». По мнению автора, «именно в этой регрессии и в том, как психо­терапевты с ней обращаются с помощью гипноза или без него, и заключается секрет поддержания оптимального эмоциональ­ного включения пациента в терапевтический процесс». Что же касается личного клинического опыта авторов, то, по их мне­нию, обозначенные ими «регрессивные тенденции», присущие гипнозу, в одних случаях могут быть полезными в психотера­пии, в других — бесполезными, если не пагубными.

Надо отметить, что, если М. Гилл и Г. Бренман, как мы видели, исходили из работ Л. Кьюби и С. Марголина, их заклю­чения в некоторых пунктах оспаривались Л. Кьюби. Напом­ним, что Л. Кьюби и С. Марголин настаивали на возможности осуществления гипноза без гипнотизера. Таким образом, они поднимали вопрос о том, содержатся ли межличностные отно­шения в самой природе особого состояния сознания независи­мо от условий его возникновения.

На этот спорный вопрос Л. Кьюби дает тонкий и блестящий ответ, представляющий собой, однако, лишь рабочую гипотезу. Парадоксально, но он считаем что в гипнозе без гипнотизера функция отношения играет даже большую роль, чем в гипнозе с гипнотизером. По поводу первого он пишет: «Здесь присутст-

вует нечто... нечто витающее, невидимое и неизвестное, вос­принимаемое сознательно, но чаще подсознательно или бессо­знательно. Это могут быть образы-покровители раннего детства или образы гораздо более позднего периода, наделенные авто­ритетом и покровительством... По существу, речь идет о пере­носе в чистом виде (то есть аутогенном, эндогенном, аноним­ном переносе в противоположность переносу гетерогенному, экзогенному или персонализированному), даже если отсутст­вует объект, реальный или воображаемый, осознанный или неосознанный, которому можно было бы придать функции покровительства, к чему мы в целях самозащиты мало-помалу приучаемся с детства. Таковы, вероятно, происхождение и сущность древнего фантазма ангел а-хранителя — создания, которое должно заботиться обо мне, когда я сплю, беззащит­ный» (1961).

Автор добавляет, что неспособность управлять адаптивными функциями лежит в основе человеческой психопатологии. Так что «изучение феноменологии гипнотизма дает возможность полнее понять человеческую природу в здоровом и больном состоянии». Это утверждение перекликается с идеей И. П. Павлова, видевшего в гипнозе путь к пониманию шизофрении1. Американский автор С. Кинг (1957) высказал мнение, что шизофрения является суг­гестивным феноменом, аналогичным гипнозу. Бауэре (1961) так­же считает, что шизофрения — это особый род злокачественного и перманентного аутогенного состояния сознания.

В противоположность тому, что думают Л. Кьюби и С. Мар-голин, М. Гилл и Г. Бренман полагают, что подлинного гипноза можно добиться только при установлении контакта между субъ­ектом и гипнотизером. Они настаивают (подчеркивая это как одно из главных положений своего труда) на том, что при гипнозе необходимы отношения с гипнотизером, и если для вызова гипнотического состояния используются сходные по своему характеру приемы, но без контакта с гипнотизером (например, в опытах У. Бекстона и др.), то возникающие феномены представляют собой нечто сходное с гипнозом, но все же отличное от него. Перенос в чистом виде (аутогенный перенос), который, согласно Л. Кьюби, возникает при отсутст­вии гипнотизера, не имеет места при настоящем гипнотическом состоянии. Таким образом, по мнению М. Гиллаи Г. Бренмана, непременным условием подлинного гипнотического состояния является гетерогенный перенос.

1 Шизофрения — эндогенное прогредиентное психическое заболевание, характеризующееся диссоциацией психических функций и протекающее с развитием дефекта в эмоционально-волевой сфере и разнообразными продук­тивными психопатологическими расстройствами (бредом, галлюцинациями, аффективной патологией и т. п.).

На наш взгляд, разногласия между концепциями М. Гилла, Г. Бренмана и Л. Кьюби в конце концов сводятся к вопросу терминологии. Все три автора допускают, что гипнотическое состояние можно вызвать посредством сенсомоторных манипу­ляций. Но, по М. Гиллу и Г. Бренману, это состояние может быть названо гипнозом только в том случае, если в его воз­никновении играл роль перенос. А Л. Кьюби обозначает этим термином и состояния, в которых перенос отсутствует (вводя тем не менее понятие переноса «в чистом виде» — аутоперено-са). Он утверждает, что индукции можно достигнуть без живого участия другого человеческого существа. М. Гилл и Г. Бренман в таких случаях не считают возможным использовать термин «гипноз» (они говорят о пограничных состояниях), который, по их мнению, обязательно включает в себя межличностные отно­шения. Л. Кьюби же полагает, что межличностные отношения в гипнозе необязательны. По его мнению, существенным явля­ется то, что в гипнозе субъект «отказывается от использования врожденных механизмов, которые служат для самозащиты, что­бы отдать свою особу и свое чувство безопасности в руки другого» (будь то существо реальное или воображаемое).

Как считают М. Гилл и Г. Бренман, в присутствии гипнотизера перенос включается автоматически. По мнению же Л. Кьюби, это необязательно. Гипнотизер может представлять собой лишь сен-сомоторное физическое поле без того, чтобы его присутствие непременно рождало гетеротрансферентные отношения.

Согласно Л. Кьюби, совершенно не установлено, что архаи­ческие отношения неизменно сопровождаются процессом регрес­сии независимо от того, возникают они в стадии индукции или в самом гипнотическом состоянии, а также вне зависимости от форм гипноза и присутствия или отсутствия гипнотизера, ^то касается самой регрессии, Л. Кьюби видит в ней сопровождение гипноза, но сомневается в ее познавательной ценности; это «ме­тафора для описания результатов многих процессов». Л. Кьюбиг неоднократно подчеркивает опасность объяснения феномена его следствием. Для него перенос, контрперенос1 и различные регрес­сивные и прогрессивные явления — эпифеномены.

Но прежде всего важно понять, посредством какого самоза­пускающего механизма (trigger-mechanism) происходит переход к особому состоянию сознания или выход из него. Л. Кыоби придает очень большое значение этим переходным процессам (transitional processes), так как наше понимание психики, нор­мальной и патологической, по.его мнению, во многом зависит от знания процессов, посредством которых человек переходит

1 Контрперенос — совокупность бессознательных реакций психотерапевта на личность пациента и особенно на его перенос.

из одного психического состояния в другое. В данном отноше­нии особые состояния сознания представляются ему одной из наиболее благоприятных областей для Исследований, по-- скольку процессы, о которых идет речь, в них можно контро­лировать. Следовательно, необходимо определить, как осущест­вляются эти переходы; их разносторонняя физиологическая и психологическая обусловленность должна быть изучена со­вместно психологами, психоаналитиками, нейрофизиологами, нейробиохимиками, фармакологами и другими специалистами (интегративный подход).

Если взаимоотношения между особыми состояниями созна­ния и переносом сложны, то не менее трудны для анализа и взаимоотношения между переносом и внушением.

Концепция внушения никогда не была точно определена. Что же касается переноса, то И. Макалпин считает, что его механизм и процесс возникновения кажутся особенно малопо­нятными. Она констатирует, что психоаналитическая литерату­ра, затрагивающая эту проблему, весьма малочисленна; в труде О. Фенихеля «Психоаналитическая теория неврозов», где пред­ставлен библиографический список из 1640 названий, она об­наружила только одну работу по данному вопросу.

И. Макалпин (1950) подчеркивает, что новая техника пси­хоанализа стремилась отвергнуть понятие внушения, но не­сколько позже 3. Фрейд снова ввел его, заявив во «Введении в психоанализ*: «Мы должны отдать себе отчет, что если мы в своем методе отказались от гипноза, то это лишь затем, чтобы вновь открыть внушение в форме переноса». Он пишет также в книге «Моя жизнь и психоанализ»: «Нетрудно увидеть в нем (переносе) тот же динамический фактор, называемый гипноти­зерами внушаемостью, который является движущей силой гип­нотического раппорта...». И дальше: «Совершенно верно, что в психоанализе также применяется внушение, как и другие мето­ды психотерапии. Но разница в том, что терапевтический успех психоанализа не определяется внушением или переносом». Во «Введении в психоанализе 3. Фрейд употребляет термины «пе­ренос» и «внушение» как взаимозаменяемые, но подчеркивает, что от прямого внушения психоанализ отказался.

3. Фрейд утверждает, что внушение (или перенос) в психо­анализе используется иначе, чем при других методах психоте­рапии. В психоанализе перенос постоянно анализируется и отвергается. Исключение внушения происходит, таким обра­зом, путем отрицания переноса. И. Макалпин считает, что все это верно, но не объясняет ни переноса, ни внушения. Она пишет: «Странно с научной точки зрения включать в понятие внушения последующие отношения между терапевтом и боль­ным; так же ненаучно определять «внушение» посредством его

функции: в зависимости от того, какова цель внушения -утаить или обнаружить, внушение существует или отсутствует. Мы мало выиграем в методологическом плане если будем употреблять термин «внушение», учитывая эти соображения, и трактовать термины «внушение», «внушаемость», «перенос» как синонимы. Неудивительно, что понимание аналитического пе­реноса постоянно страдает от неточной и ненаучной формули­ровки».

Затем автор дает свое определение: «Если человек, от природы обладающий некоторой внушаемостью, подвергается воздейст­вию стимула внушения и на него реагирует, можно сказать, что он находится под влиянием внушения. Чтобы дать определение аналитическому переносу, необходимо прежде ввести термин, аналогичный обозначению внушаемости в гипнозе, и говорить о способности или склонности человека к переносу. Эта склонность является точно таким же фактором, как внушаемость, и может так же определяться, а именно — как способность приспособ­ляться путем регрессии. Тогда как в гипнозе суггестивным стиму­лом является фактор внезапности, за которым следует внушение, в психоанализе адаптация индивидуума посредством регрессии включается внешним стимулом (или фактором внезапности), соз­дающим инфантильную ситуацию. В психоанализе регрессия — не следствие внушения психоаналитика, но результат длительно­го воздействия инфантильной ситуации анализа. Если субъект реагирует, он создает трансферентные отношения, то есть он регрессирует и формирует отношения (связи) с образами раннего детства. Таким образом перенос, происходящий в процессе пси­хоанализа, может быть определен как постепенная адаптация субъекта к инфантильной ситуации анализа, осуществляющаяся путем регрессии».

Проблема взаимоотношений внушения, переноса и особых состояний сознания еще более усложняется, когда к этим поня­тиям, рассматривавшимся до сих пор в чисто психологическом, инстинктивном и мотивационном плане, добавляют психофизио­логические концепции. Попытка подобного синтеза была пред­принята, как мы видели, Л. Кьюби и С. Марголином, М. Гиллом и Г. Бренманом. Этими авторами введены новые параметры. Было установлено, что физические факторы типа сенсорного ограниче­ния и сами по себе, без участия переноса, способны вызвать регрессию — телесную и психическую.

Важный вклад в психоаналитическую теорию особых состо­яний сознания внес Г. Стюарт (1963). Он видоизменил подход 3. Фрейда и Ш. Ференци, считавших, что гипнотическое отно­шение — это прежде всего мазохистическое и сексуальное подчинение гипнотизируемого субъекта гипнотизеру. Г. Стюарт развивает идеи М. Гилла и Г. Бренмана о том, что гипнотиче-

ское отношение содержит не только вознаграждение инстинк­тивных потребностей, но и сложное уравновешивание влечений и защитных тенденций, в которых значительную роль играет враждебность. Иначе говоря, Г. Стюарт допускает, что гипно­тизируемый находится в амбивалентном1 положении по отно­шению к гипнотизеру, которого он любит и ненавидит одно­временно. Последний аспект ситуации автор считает наиболее важным. По наблюдениям Г. Стюарта, при интерпретации сексуальных влечений глубина гипноза не изменялась, но если внимание субъекта привлекали к его враждебным чувствам, транс уменьшался или даже исчезал. Это означает, что, если пациент загипнотизирован, его враждебные чувства в некото­ром роде интегрированы так, что он может их выдерживать. Автор спрашивает себя, как это происходит. Он предполагает, что когда гипнотизируемый чувствует и говорит, что он нахо­дится под контролем гипнотизера, то это только на уровне сознания. В бессознательном же происходит обратное: субъект сам контролирует ситуацию. Автор рассуждает следующим об­разом. Гипнотическое состояние базируется на фикции: гипно­тизер, если он хочет добиться гипнотического транса, должен делать вид, что он всемогущ. Но «бессознательное» пациента «знает», что гипнотизер делает вид, и компенсирует ситуацию ощущением, что он сам «принуждает гипнотизера своей вла­стью к этой фикции и сам контролирует гипнотическую ситуа­цию». Таким образом, отношения в трансе — это не только пассивная мазохистическая идентификация и подчинение гип­нотизируемого: «содержанием динамического бессознательного одновременно является агрессивная атака на гипнотизера... Гипнотический транс может быть понят как соучастие гипно­тизера и пациента, направленное на подавление агрессивной атаки последнего на гипнотизера, но одновременно это и про­явление атаки».

Исходя из данных теоретических рассуждений, Г. Стюарт выдвигает новые гипотезы для объяснения феноменов особых состояний сознания. Он считает, что могут сложиться две си­туации: «В первой способность субъекта оценивать реальность (reality testing) достигает высокого уровня, поскольку тревога по отношению к гипнотизеру, рассматриваемому в качестве сопер­ника в данной области, может быть подавлена. Вторая ситуация противоположна первой, так как она характеризуется отказом от реальности, проявляющимся в таких, например, феноменах, как позитивные и негативные галлюцинации, анальгезии, афо-

нии и'др. Подобная ситуация может рассматриваться как внут­реннее нападение на самого себя (self), происходящее под давлением «принципа реальности»1 и обусловленное боязнью репрессий со стороны атакованного гипнотизера или связан­ным с этим бессознательным чувством вины».

Г. Стюарт объясняет также возможность вызвать и оживить вытесненные воспоминания. Он пишет: «Фрейд (1921) внушил, что гипнотизер поставлен на место «идеала Я» (Сверх-Я) субъ­екта, но, по моему утверждению, «идеал Я» поставлен на место гипнотизера и это Сверх-Я спроектировано и проконтролиро­вано субъектом в соучастии с гипнотизером. Таким образом, субъект чувствует себя в значительной мере освобожденным от власти собственного Сверх-Я и может дать свободный выход воспоминаниям, до тех пор подавляемым»2.

Говоря о психоаналитических объяснениях содержания осо­бых состояний сознания, было бы непростительно не упомянуть о разработках в этой области величайшего «отступника» от ортодоксальной фрейдовской теории — Карла Густава Юнга. По мнению многих компетентных специалистов в психотера­пии, хотя 3. Фрейд и некоторые его последователи и добились достаточно радикального пересмотра западной психологии и психотерапии, только К. Г. Юнг сумел бросить вызов самой ее сути и философским основаниям, в том числе и в том, что касалось особых состояний сознания.

К. Г. Юнг уделял большое внимание бессознательному и его динамике, но его представления о нем разительно отличались от фрейдовских. Он рассматривал психику как комплементар­ное взаимодействие сознательных и бессознательных компо­нентов при непрерывном обмене между ними. Для него бессо­знательное не было психобиологической свалкой отторгнутых инстинктивных тенденций, вытесненных3 воспоминаний и под-

1 Амбивалентность — противоположность душевных склонностей, устано­вок и чувств, преимущественно любви и ненависти, направленных на один

1 Один из двух принципов, управляющих, по 3. Фрейду, функционирова­нием психики. Он образует пару с «принципом удовольствия» и видоизменяет его действие: как только «принцип реальности» утверждает свое господство, поиск прямых и непосредственных удовлетворений прекращается и удовлетво­рение ищется на обходных путях, а достижение результата может быть отсро­чено в зависимости от внешних условий.

2 Подавление — в широком смысле слова психическая операция, направ­ленная на устранение из сознания неприятного или неуместного содержания идеи, аффекта и т. п.

3 Вытеснение — особый вид подавления. Универсальный психический процесс, лежащий в основе становления бессознательного как отдельной об­ласти психики: действие, посредством которого субъект старается устранить или удержать в бессознательном представления, связанные с влечениями (мы­сли, образы, воспоминания). Возникает в тех случаях, когда удовлетворение влечения само по себе приятно, но может стать неприятным при учете других требований.

сознательно ассимилированных запретов. Он считал его твор­ческим, разумным принципом, связующим индивида со всем человечеством, природой, космосом. Согласно его взглядам, бессознательное не только подвластно историческому детерми­низму (переносу) — у него есть и проективная, телеологическая функция1.

Изучая специфическую динамику бессознательного, К. Г. Юнг открыл функциональные единицы, для которых подобрал назва­ние комплексов. Комплексы — это констелляция (лат. сои — вместе с, Stella — звезда; в астрологии — взаимное расположение звезд на небосводе) психических элементов — идей, мнений, отношений и убеждений, — объединяющихся возле какого-то тематического ядра и ассоциирующихся с определенными чувст­вами. Ему удалось проследить комплексы от биологически детер­минированных областей индивидуального бессознательного до изначальных мифопорождающих паттернов, внутренних сил, ко­торые он назвал архетипами. Так, архетип матери определяет отношение к материальному женскому принципу (мать-семья — племя — реальный мир), архетип отца — к духовному мужскому принципу (отец-закон — общество мужчин — Бог и религия), архетип Я — к принципам порядка и объединения.

Юнг открыл, что в ядре каждого комплекса архетипическис элементы тесно переплетаются с различными аспектами физи­ческой среды. Сначала он посчитал это знаком того, что прояв­ляющийся архетип создает предрасположенность к поведению определенного типа. Позже, исследуя случаи необыкновенных совпадений, синхронностей2, которые сопровождают этот про­цесс, он пришел к выводу, что архетипы должны каким-то обра­зом влиять на саму ткань феноменального мира. Поскольку они представлялись связующим звеном между материей и психикой, он называл их психоидами.

Тщательно проанализировав свои собственные особые со­стояния сознания и такие же феномены у своих пациентов (сновидения, фантазии, иллюзии, галлюцинации у психоти­ков), К. Г. Юнг выяснил, что в них обычно содержатся образы и мотивы, характерные не только для мест, разделенных боль­шими расстояниями по всему миру, но и для различных пери­одов истории человечества. Он пришел к выводу, что, помимо индивидуального бессознательного, существует коллективное, расовое бессознательное,' общее для всего человечества и яв-

1 Детерминизм — представление, согласно которому в основе определен­ных событий (следствий) лежат какие-то другие события (причины). С точ­ки же зрения телеологии, события-следствия определяются не причинами, а изначально заданной целью.

2 Синхронность — акаузальный связующий принцип, обозначающий ос­мысленные совпадения событий, разделенных во времени и/пли пространстве.

ляюшееся проявлением созидательной космической силы. Срав­нительную религию и всемирную мифологию можно поэтому рассматривать как уникальный источник информации о кол­лективных аспектах бессознательного. Таким образом, пережи­вания индивида в особых состояниях сознания можно считать индивидуальными мифами, а мифы — продукцией особых состояний сознания коллектива!

Юнг писал: «Архетипы возникают из глубинного источника, не сотворенного сознанием и не находящегося под его контро­лем. В древней мифологии эти силы именовались мана или духи, демоны и боги. Сегодня они так же активны, как и когда-либо прежде. Если они соответствуют нашим желаниям, мы называем их счастливыми предзнаменованиями или пред­чувствиями, импульсами — «что-то как бы кольнуло» — и полностью на них полагаемся, будучи весьма сообразительны­ми. Если же они направлены против нас, то мы говорим, что это просто несчастливая звезда, или неудача, или что какие-то люди настроены против нас, или же, что причина наших несчастий лежит, должно быть, в какой-то патологии... Един­ственная вещь, которую мы упорно не хотим признавать, — это то, что мы зависим от «сил», которые находятся вне нашего контроля» (1997).

В связи с этим К. Г. Юнг иначе, чем 3. Фрейд, относился к основному понятию психоанализа — к либидо. Он видел в нем не строго биологическую силу, направленную к механической разрядке, но созидательную силу природы — космический принцип, сравнимый с жизненным порывом. Истинная оценка духовности и понимание либидо как космической силы нашли свое отражение в уникальной концепции К. Г. Юнга о функции символов. Для 3. Фрейда символ был аналогом чего-то уже известного, или аллюзией. В психоанализе один образ исполь­зуется вместо какого-то другого, обычно имеющего запрещен­ное сексуальное или агрессивное значение. К. Г. Юнг называл это знаками. По его мнению, настоящий символ указывает вне себя, на более высокий уровень сознания. Это лучший из возможных способов обозначения того, что неизвестно, некоего архетипа, который нельзя выразить яснее или точнее.

Еще одной интересной и важной системой психотерапии, вышедшей из психоанализа и рассматривающей особые состоя­ния сознания, был психосинтез итальянского психиатра Робер-то Ассаджиоли (1976), Его концептуальная система основана на предположении, что индивид пребывает в постоянном процессе роста, актуализируя свой непроявленный потенциал. Главное внимание в ней уделяется положительным, творческим и радост­ным элементам человеческой природы, при этом подчеркивается значимость волевой функции. Картография личности, по Р. Ас-

саджиоли, имеет некоторое сходство с моделью К. Г. Юнга, так как включает духовные области и коллективные элементы пси­хики. Система эта сложна и складывается из семи динамичес­ких составляющих. Низшее бессознательное управляет базовыми психологическими активностями, например примитивными ин­стинктивными потребностями и эмоциональными комплексами. Среднее бессознательное, ассимилирующее опыт, прежде чем он достигнет сознания, соответствует в общих чертах представлениям о подсознании 3. Фрейда. Сфера сверхсознания — местонахож­дение высших чувств и способностей, таких, как интуиция и вдохновение. Поле сознания включает анализируемые чувства, мысли и побуждения. О точке ясного осознавания говорится как о сознательной Самости, а высшая Самость — тот аспект инди­видуальности, который существует отдельно от сознания, ума и тела. Все эти компоненты входят в коллективное бессознательное. Важным элементом психосинтеза является понятие сублично­стей — динамических подструктур личности, которые обладают относительно независимым существованием. Самые привычные субличности — те, что связаны с ролями, которые мы играем в жизни1.

Важно, что терапевтический процесс психосинтеза включает четыре последовательные стадии. На первой стадии пациент узнает о различных элементах своей личности. Следующим шагом будет отказ от отождествления себя с этими элементами и приобретение способности их контролировать. После того, как пациент постепенно открывает свой объединяющий психо­логический центр, можно достичь психосинтеза, для которого характерна кульминация процесса самореализации и интегра­ция всех субличностей вокруг нового центра.

Подобное творческое развитие психоаналитических идей привело к тому, что стали предприниматься попытки построить новую или альтернативную картину психотерапевтического ви­дения мира.

СТРУКТУРНО-СЕМИОТИЧЕСКИЙ-ПОДХОД

Последующая разработка психоаналитических идей приоб­рела оригинальное направление во Франции, где возникла струк­турно-семиотическая интерпретация особых состояний созна­ния. Она базировалась на общеметодологических принципах

1 Опрос психологами американских актеров показал, что свыше 70% пз них «переносят» кякпе-то черты своих сценических образов на реальную жизнь (И. С. Кон, 1964).

научных течений структурализма1 и семиотики2, трактующих человека и мир как тексты3, а точнее, суммы текстов. Их новый принцип понимания человеческой природы состоит в следую­щем: из существа, преобразовавшего мир природных объектов в сферу вещей культуры, homo faber — человек работающий, — превращается в homo signum symbolicum — человека, создаю-' щего и использующего символы, живущего в мире знаков, значений и смыслов.

Как и любые другие явления человеческой жизни, тексты существуют не изолированно, они непрерывно пересекаются, усиливают или компенсируют друг друга, а процесс их создания и функционирования в любом обществе подчинен правилам и установлениям. Хорошо известно, что говорить или писать можно не обо всем, не при любых обстоятельствах, наконец, не всякому можно говорить о чем угодно. Иллюзию о том, что в определенных ситуациях люди говорят «как попало», не сооб­разуясь с принятыми нормами и не регулируя свою речь, начал рассеивать еще 3. Фрейд. Окончательно развеяли ее структура­листы, в особенности Ж. Лакан и М. Фуко, показав, насколько сильно общество управляет речевыми практиками своих чле­нов, а отдельные личности при этом все равно пытаются сделать текст формой проявления собственной индивидуальности.

С этой точки зрения особые состояния сознания как семио­тический феномен принадлежат к числу специфических семио-логических объектов, символика которых часто выходит за пределы обмена знаков, поэтому их символическая природа не исключает, а предполагает лингвистическую парадигму анализа.

Структурно-семиотический подход к особым состояниям сознания рассматривает их образы как специфический язык, соотносящийся с внеязыковой реальностью — бессознатель-

1 Структурализм — философское течение, исходящее из представления о преобладании, преимуществе структурного измерения в любых явлениях окру­жающего мира (то есть совокупности отношений между элементами целого, сохраняющими устойчивость при различных изменениях и трансформациях) и, следовательно, из примата структурного анализа как метода познания при­роды и общества. Первоначально оформился в лингвистике в 20—30-е годы XX века (Парижский лингвистический кружок. Копенгагенская тлоссематика и Иельский дискриптивизм). Наиболее известные представители — Ж. Лакан, К. Леви-Строс, Р. О. Якобсон.

2 Семиотика (семиология) — наука о знаках и знаковых системах. Современная семиотика, представленная работами Р. Барта, Э. Бенвениста, 10. М Лотмана, А М^ Пятигорского, Б. А. Успенского, — одно из наиболее разработанных направ­лений методологии гуманитарного знания.

3 Текст — осмысленная последовательность знаков (символов), любая форма коммуникации (танец, письмо, ритуал). Критерии текстуальности — связность, осмысленность, возможность восприятия и интерпретации. Струк­турно-семиотическая парадигма рассматривает 8 качестве текстов практически любые объекты реальности.

ным. Правомерность такого подхода обусловливается внележа-щим характером бессознательного по отношению к сознанию — бессознательные содержания доступны сознанию, только буду­чи выражены особым образом (в гипнотическом отреагирова-нии, сновидениях, фантазиях и т. п.). Такая дихотомия «содер­жание-выражение» является центральной для любого языка и фактически составляет его систему как семантика (отношение знаков к реальности), синтаксис (отношения между знаками) и прагматика (отношение знаков к их пользователям).

Исходя из этого центральным вопросом толкования особых состояний сознания является вопрос перевода бессознательных содержаний (внутренней реальности) на внележащий, запре­дельный для них язык сознания. Следствием этого, как указы­вает известнейший представитель тартусско-московской семио-логической школы Ю. М. Лотман, становится «необходимость более чем одного (минимально двух) языков для отражения запредельной реальности и неизбежность того, чтобы простран­ство реальности не охватывалось ни одним языком в отдельнос­ти, а только их совокупностью... Минимальной работающей структурой является наличие двух языков, и их неспособность, каждого в отдельности, охватить внешний мир. Сама эта неспо­собность есть не недостаток, а условие существования, ибо именно она диктует необходимость другого (другой личности, другого языка, другой культуры)».

В структурном психоанализе Ж. Лакана эта проблема реша­ется положениями о том, что «бессознательное структурировано как язык, а бессознательное субъекта — это речь Другого». По его мнению, чистое, доязыковое бессознательное — это фик­ция, поскольку еще до рождения ребенок попадает под влияние речевого поля других людей и все его потребности, влечения, желания вписываются в уже существующие символические системы.

Человеческую психику, по Лакану, составляют явления ре­ального, воображаемого и символического порядка (по анало­гии с триадой фрейдовской первой топики: бессознательное — предсознание — сознание).

Реальное — это самая сокровенная часть психики, всегда ускользающая от наглядного представления, описания и пони­мания, это хаос, недоступный именованию. Реальное психики настолько непостижимо,-что, характеризуя его, Лакан постоян­но употребляет кантовскии термин вещъ-в-себе.

Воображаемое есть индивидуальный вариант восприятия сим­волического порядка, субъективное представление человека о мире и прежде всего о себе самом. Это то, что роднит нашу психику с психикой животных, поведение которых регулируется целостными образами (гештальтами).

Человек в своем отногенезе1 также попадает под власть образов. Это происходит в возрасте между лестью и восемнад­цатью месяцами в так называемой «стадии зеркала» (stade de miroir), когда ребенок начинает узнавать себя в зеркале и откликаться на свое имя2. В это время ребенок ощущает себя внутри распадающимся на части, неравным себе в разные моменты времени, а окружающие его люди предлагают ему соблазнительный единый и «объективный» образ его Я, образ, накрепко привязанный к его телу. И окружающие, «другие», убеждают ребенка согласиться с ними, поощряют его принять это представление о целостности Я и о его тождественности самому себе во все моменты жизни. Яркой иллюстрацией этого процесса может явиться узнавание себя в зеркале, идентифика­ция со своим отражением в стекле. «Беспомощный младенец, не способный к координации движений, предвосхищает в своем воображении целостное восприятие своего тела и овладение им. Этот единый образ достигается посредством отождествления с образом себе подобного как целостной формой; конкретный опыт такого построения единого образа — восприятие ребенком своего отражения в зеркале» (Ж. Лакан, 1948). Но этот момент радостного узнавания себя в зеркале (assumption jubilatoire) или откликания на свое имя является также и моментом отчужде­ния, ибо субъект навсегда остается очарованным своим «зер­кальным Я», вечно тянется к нему, как к недосягаемому идеалу цельности. «Чем иным является Я, — пишет Лакан, — как ни чем-то, что первоначально переживалось субъектом как нечто ему чуждое, но тем не менее внутреннее... субъект первоначаль­но видит себя в другом, более развитом и совершенном, чем он сам». Лакан доводит свои мысли до радикального вывода: «Либидозное напряжение, вынуждающее субъекта к постоян­ному поиску иллюзорного единства, постоянно выманивающее его выйти из себя, несомненно связано с той агонией покину­тости (dereliction), которая и составляет особенную и трагичес­кую судьбу человека» (Ж. Лакан, 1953). Кроме того, в этом зеркальном двойнике находится источник не только желания, но и завистливой агрессии3.

Но субъект является пленником не только своего зеркаль­ного образа. Еще до своего рождения человек попадает под

1 Онтогенез (от греч. он, род. падеж ontos — сущее, genesis — рождение, происшждение) — в психологии понимается как формирование основных структур и проявлений психики в течение жизненных циклов.

2 Этот возраст совпадает с первой субфазой стадии сепарации-шщивп-Дуации.

3 Здесь Ж. Лакан во многом опирается на сделанное 3. Фрейдом описание Того жуткого впечатления, которое подчас производит на человека вид его собстгзенного отражения в зеркале.

влияние речевого поля других людей, которые как-то выражают свое отношение к его появлению на свет и чего-то ждут от него. Эта речь других людей (по лакановской терминологии — речь Другого) и формирует символическое субъекта. Исходя из этого символическое есть априорный социальный порядок, система языка и вообще любая семиотическая система.

Для маленького ребенка знакомство с миром и с речью Другого начинается с фрустрации первичного нарциссизма (то есть в невозможности поддержания адекватного внутриутроб­ного единства с телом матери из-за неизбежных упущений самой заботливой матери). Ради чего мать время от времени покидает ребенка? По множеству причин, ребенку неясных, но, в общем, повинуясь правилам культурного мира, не позволяю­щих современной женщине постоянно держать ребенка рядом с телом. Разлуки с матерью представляются ребенку мучитель­ством, капризом до тех пор, пока он не овладеет речью и не узнает об анатомической разнице полов.

Лакан последовательнее всех прочих психоаналитиков под­черкивал необычайную важность для человеческого бессозна­тельного комплекса кастрации' и того отречения (Verleugmmg) или незнания (meconnaissance), которым люди с самого детства защищаются от факта: у Женщины, у всемогущей матери, нет фаллоса! Доводя эту идею до логического конца, Лакан указы­вает, в каком положении оказывается такая женщина и ее ребенок: «Если желание матери составляет фаллос, ребенок захочет стать фаллосом, чтобы удовлетворить это желание» (Ж. Лакан, 1958). Такое открытие дает наконец объяснение, че­го же ради мать покидала ребенка: она покидала его в поисках недостающего ей фаллоса, который она могла получить только у фаллического отца. Овладение человеческой речью позволяет понять, что же именно говорила мать, оставляя ребенка: она называла Имя отца.

Итак, во всех межличностных контактах, для которых отно­шения между матерью и ребенком становятся первой моделью

1 В психоанализе комплекс, основанный на фантазме кастрации как ответе ребенка на загадку анатомического различия полов; это различие приписыва­ется усечению фаллоса у девочки. Тесно связан с комплексом Эдипа (особенно в его функции нормирования и запрета) и поэтому структура этого комплекса различна для мальчика и для девочки. Мальчик боится кастрации как осущест­вления отцовской угрозы в ответ на свою сексуальную активность. Девочка же ощущает отсутствие фаллоса как несправедливость и склонна отрицать эту нехватку или стремиться к ее возмещению.

Специфический женский аспект комплекса кастрации — зависть к пенису (фаллосу); и еще 3. Фрейд указывал на то, какие символические последствия имеет этот комплекс для отношений женщины со своим будущим ребен­ком; «Она соскальзывает — благодаря символическому уравнению, можно сказать, — с фаллоса па ребенка» (3. Фрейд, 1933).

(в том числе и в отношениях между психотерапевтом и паци­ентом), фаллос навсегда остается символом, означающим же­лание, которое, по определению, никогда не может быть удов­летворено (П. В. Качалов, 1992). Лакан подчеркивает: то, что мы желаем — не сам объект, не Другой, а желание Другого, то есть мы желаем, чтобы нас желали. Поэтому в психоанализе Ж. Лакана «субъекта побуждают заново родиться, чтобы узнать, хочет ли он того, чего желает». Таким образом, Имя отца становится первым словом, возвещающим закон и символичес­кий порядок мира нашей патриархальной культуры. Мало того, Имя отца разрывает телесную инцестуозную1 связь ребенка со своей матерью и устанавливает символический принцип член­ства в человеческих сообществах2.

Но, помимо комплекса кастрации, еще одно открытие сва­ливается на человека по мере того, как он попадает в речевое поле Другого — открытие смертности всех живущих. Человек, который желает, чтобы его желали, неизбежно сталкивается с нарциссической травмой собственной нежелательности, что вынуждает его перекраивать себя по чужой мерке и, соперничая с друими, ожидать признания Другого. Эти переживания не­избежно ведут к зависти, злобе, агрессии и смертельной обиде на мир и на самого себя.

Отчуждение человека от своей подлинной сущности, начав­шееся с идентификации с зеркальным двойником в стадии воображаемого, усугубляется в стадии символического по мере вхождения субъекта в поле речи Другого. Это вызывает запоз­далый протест (rapprochement), но он изначально безнадежен: положение ребенка перед лицом ожидания Других Лакан опре­деляет выражением «жизнь или кошелек» (Ж. Лакан, 1960). Это ситуация вынужденного выбора: субъект либо откажется от удовлетворения своих сокровенных желаний (отдаст «коше­лек») и тогда он сможет продолжить жизнь как член культурного общества, либо не отдаст «кошелька», но тогда он будет исторг­нут из жизни и его желания все равно останутся неудовлетво­ренными (как, например, в случае детского аутизма3). Отдавая

1 Инцест (лат. in — отрицание, eastiis — чистый) — сексуальные отношения между кровными родственниками (кровосмешение); степень запретности таких отношений определяется либо религиозным каноном, либо светским законом.

2 Можно легко вспомнить о том, что условно-культурным обращением к человеку в нашей стране является обращение по отчеству и что русский эквивалент греческого слова «фаллос» слышен на каждом углу и написан на каждом заборе. Кроме того, в широко известном романе Ч. Айтматова «И доль­ше века длится день» мифический манкурт — человек, лишенный памяти предков, описывается как «забывший имя отца своего».

3 Аутизм (от греч. autos — сам) — состояние, характеризующееся наруше­нием способности устанавливать отношения с людьми, крайней отгороженнос­тью от внешнего мира с игнорированием раздражителей до тех пор, пока они

«кошелек», субъект отдается на милость Другого, а именно он вынужден принять тот смысл, который другие люди припишут его призывам ("например, плач у мальчика будет скорее припи­сан его «злобе», а у девочки — ее «испугу»). Только Другой своим ответом (речь господина) властен превратить призыв ребенка в осмысленный запрос (то есть означающее i, иначе — означающее господина). Покорствуя речи Другого, принимая чуждую интерпретацию своего запроса, ребенок в следующий раз уже выразит свой запрос в подсказанных словах (означаю­щее 2), все более удаляясь от своего единого, единственно подлинного желания. Таким образом у человека появляются новые желания, подсказанные культурой, но в его Я навсегда залегает глубокая трещина, заставляющая его вечно метаться от означающего I к означающему 2 («Не угодно ли тебе этого?» — «Да, именно этого мне и хотелось!»). Такого окультуренного человека Ж. Лакан называет «кроссированным субъектом». Исходя из этого, по мере взросления мы все меньше знаем о том, что мы говорим и что мы хотим сказать другим людям. Речь же других людей, окружавших нас в детстве, навсегда входит в нашу психику и становится ее важнейшей, бессозна­тельной частью.

Лакан заимствовал у Ф. Соссюра и впоследствии значитель­но изменил формулу знака, используемого в лингвистике, — отношение между означающим и означаемым, между матери­альным компонентом знака и компонентом, который только обозначен, выступает лишь как намек и может отсутствовать вообще. У Соссюра эта формула выглядела как S/s, где S означающее, as — означаемое. Для Ж. Лакана эта формула соответствовала формуле вытеснения: черта, разделяющая две части знака, является выражением барьера вытеснения. Сле­довательно, означаемое уподобляется вытесненному, всегда отсутствующему, ускользающему от обычного сознания и вы­ражаемому при помощи означающего, которое отражает струк­турированность языка. Таким образом, символическое объек­тивно и представлено в формах языка, в означающем, которое главенствует над означаемым — психическими содержаниями субъекта, его опытом. Однако Лакан подчеркивал отсутствие постоянной, устойчивой связи означаемого с означающим, так что символическое в его концепции нельзя строго определить, равно как и найти его точный смысл.

не становятся болезненными, недостаточностью коммуникативного использо­вания речи, буквальностью в употреблении слов, извращенным употреблением личных местоимений, однообразием спонтанной активности. Наблюдается, главным образом, при психических раесфойствах (шизофрении, истероидной психопатии), однако встречается и у здоровых людей п периоды жизни, когда логическое отступает на задний план.

Цепочки означающих, символическое, очерчивают жизнь чело­века и его судьбу. Субъект, Я есть не что иное, как система связей между означающими, система взаимодействий реального, вооб­ражаемого и символического. Все многообразие человеческих отношений укладывается Лаканом в изящный афоризм: «Озна­чающее репрезентирует субъекта другому означающему». Смысл этой фразы в том, что человек в общении использует речь для того, чтобы дать понять другому, чем он является и чего хочет, а сделать это можно только через слова языка (означающие). Озна­чаемым тут является сам человек, его Я. Все это справедливо и в отношении собеседника, Другого, репрезентирующего себя также посредством слов означающих.

На этом основан также и лакановский подход к толкованию особых состояний сознания. Образы последних — цепочки означающих, а означаемыми являются влечения и желания пациента. Фантазии, видения, сновидения — просто одни из видов речи; не озвученный, а визуализированный голос Друго­го. Так «сои, — пишет Лакан, — имеет структуру фразы или буквально — ребуса, то есть письма, первоначальная идеогра­фия которого представлена сном ребенка и которое воспро­изводит у взрослого то одновременно фонетическое и сим­волическое употребление означающих элементов, которое мы находим и в иероглифах Древнего Египта, и в знаках, которые по сей день используются в Китае».

Особые состояния сознания есть дискурсы (речь, погруженная в жизнь). И речь эта, будучи запутанной и сложной, как челове­ческая душа, нуждается в понимании-расшифровке. При этом, говоря о необходимости перевода, Ж. Лакан отмечает неизбеж­ность (для психотерапевта) предельного упрощения дискурса в терапевтических целях: «Лишь с переводом текста начинается самое главное — то главное, что проявляется, по словам Фрейда, в работе сновидения, то есть в его риторике. Синтаксические смещения, такие, как эллипсис, плеоназм, гипербола, регрессия, повторение, оппозиция: и семантические сгушения — метафора, катахреза, аллегория, метонимия и синекдоха, — вот в чем учит нас Фрейд вычитывать те намерения — показать или доказать, притвориться или убедить, возразить или соблазнить, — в которых субъект модулирует свой дискурс».

Если «бессознательное структурировано как язык», то есть характеризуется систематической связанностью своих элемен­тов, то отделение их друг от друга играет столь же важную роль, как и «полные» слова. Любой перерыв в дискурсе, независмо от того, с чьей стороны он произошел, есть «пунктуация». Эффек­ты языка оттеняются «пунктуацией», которая, отражая времен­ные связи и умение психотерапевта, становится, как говорит Лакан, важным средством регуляции переноса. Собственно

психотерапия состоит в выявлении временных зависимостей, образующих структуру языка: от одного означающего к другому, через интервалы, выполняющие функцию «пунктуации» всего рассказа или отдельных ассоциаций слов, постепенно все более вырисовывается структура языка — речь Другого.

Задача психотерапии видится Лакану в установлении пра- ' вильных отношений субъекта к Другому, то есть в установлении отношений на основе культурных (символических) и субъектив­ных (воображаемых) детерминирующих факторов. Перефрази­руя знаменитую формулу 3. Фрейда: «Где было Id (Оно)1, там будет Эго (Я)2», в «Где было Id (Оно), должно быть Эго (Я)», Лакан устанавливает разграничение, которое не было проведено Фрейдом, — разграничение между Я субъекта и Я его дискурса: первое остается иллюзорной защитой, второе знает, что такое реальность и каковы налагаемые ею ограничения. Различие между ними — фундаментальное различие между незнанием и осознанием этого незнания: «чтобы исцелить от душевного недуга, нужно понять смысл рассказа пациента, который сле­дует всегда искать в связи Я субъекта с Я его рассказа».

В таком случае целью психотерапии (Которая обратна цели воспитания) является разделение правды истинных желаний субъекта и навязанных ему идеалов, освобождение пациента от культурного (символического) порядка при неврозе или постро­ение заново этого порядка при психозе. Поэтому процесс психотерапии он уподобил игре четырех игроков в бридж: за двух игроков играет психотерапевт (сознательного аналитика, дающего интерпретации, и смерть, молчание, пытающееся втя­нуть в игру пациента) и за двух играет пациент (сознательного пациента, предъявляющего запросы, и Другого, представля­ющего собой бессознательное).

Еще один взгляд на природу определенных отношений, существующих между множеством текстов, составляющих пере­плетение человеческой жизни, дает предложенная Ю. Кристе-вой постструктуралистическая3 концепция гено- и фено-текста.

1 Id (Оно) — одна из трех инстанций, выделяемых Фрейдом в его теории психического аппарата. Эго полюс влечений в личности; его содержания, связанные с психическим выражением влечений, бессознательны: они являЮт-ся, с одной стороны, врожденными и наследуемыми, с другой — вытесненными и приобретенными. Находится в конфликте с Я и Сверх-Я.

2 Я — инстанция психического аппарата по Фрейду, зависящая как от требований Оно, так и от императивов Сверх-Я и запросов реальности. Высту­пает в качестве своеобразного посредника, защищающего интересы личности в целом путем активации защитных механизмов или связыванием различных психических процессов.

3 Постструктурализм — «вторая волна» структурализма (Р. Барт, М. Фуко, Ю. Кристева, Ж. Дслез, Ж. Жене, Ж- Бодрийяр, Ф. Гваттари, Ж. Деррида и др.). Фиксирован на проблеме «неструктурного» в структуре — психологических,

Гено-текстом она называет исходную систему смыслов и зна­чений, усвоенную человеком на ранних стадиях развития. Спо­собность к различению Я и не-Я, субъекта и объекта, позитив­ных и негативных сторон существования, лежащая в основе деятельности сознания система бинарных оппозиций, структур­но соответствующая билатеральной симметрии мозговых функ-' ций, формирует гено-текст, находящуюся на предъязыковом уровне основу семиотической деятельности. «То, что мы смогли назвать гено-текстом, охватывает все семиотические процессы (импульсы, их рас- и сосредоточенность), те разрывы, которые они образуют в теле и в экологической и социальной системе, окружающей организм (предметную среду, до-эдиповские от­ношения с родителями), но также и возникновение символи­ческого, становление объекта и субъекта, образование ядер смысла, относящееся уже к проблеме категориальности: семан­тическим и категориальным полям» (Ю. Кристева, 1996).

Этот гено-текст (примерно соответствующий символическому у Ж. Лакана) лежит в основе всех создаваемых личностью фено-текстов — устойчивых, подчиняющихся правилам языка, иерархически организованных семиотических продуктов, уча­ствующих в процессе межличностного взаимодействия и обще­ния. Фено-тексты — это реальные тексты, отдельные фразы и высказывания, различные типы дискурса, воплощающие опре­деленные намерения субъекта, тогда как гено-текст есть аб­страктный уровень доязыкового, довербального функциониро­вания личности.

Психотерапия в особых состояниях сознания — один из таких фено-текстов, и его характерной особенностью является более тесная по сравнению с другими текстами связь с гено-текстом, ибо, во-первых, «вписанные» в последний невротические пробле­мы являются основной интенцией взаимодействующих субъектов, а во-вторых, в соответствующих условиях происходит максималь­ное приближение к самораскрытию и самореализации..

При этом проявляющий себя пациент как бы выступает в роли автора. Согласно «археологии гуманитарных наук» М. Фуко, понятие «автор» может соотноситься с четырьмя основными функциями.

Первая — это присвоение дискурса, который, прежде чем стать «имуществом, вовлеченным в кругооборот собственности,

контекстуальных, синхронистичньн аспектах функционирования личности в культуре. По мнению исследователей, является попыткой преодоления лин­гвистического редукционизма при изучении человека как субъекта смыслооб-разования. В отличие от структурализма, рассматривающего человека как •функционера символического порядка», носителя и защитника знания, пост­структурализм представляет своего субъекта слугой хаоса (безумцем, колдуном, дьяволом, художником, ребенком), «рупором стихии, сводящим систему с ума».

был жестом, сопряженным с риском». Продукт дискурсивной практики был собственностью, равно как и продукты телесных усилий или социального статуса.

Вторая функция — это отчуждение: в создаваемых человеком текстах отчуждались его характеристики, особенности, желания ' и взгляды.

Третья и четвертая функции состояли соответственно в анонимности автора и/или атрибуции ему какого-либо текста. Анонимность автора — характерная особенность средневеко­вья, в этот период автор предпочитал указывать не имя, а традицию, к которой он принадлежал, черпая в ней авторитет, отсутствующий (за немногими исключениями) у отдельной личности. Атрибуция текста конкретному автору фактически утверждала определенное единство стиля, позволяла сравнивать и сопоставлять серии текстов, разбираться в проблеме влияний и заимствований.

Однако отметим, что в психотерапевтических текстах эти функции имеют свою специфику. Как показывает Н. Ф. Кали­на, «элементы отчуждения, как правило, доминируют над при­своением — сама потребность выговорить себя указывает на желание избыть, устранить из круга непосредственных пережи­ваний те или иные события, факты, чувства. Тем же обусловлен катартический эффект психотерапевтической беседы. С другой стороны, упрямое желание пациента следовать деталям своего рассказа даже после того, как в беседе обнаруживается его неточность или неадекватность реальному положению вещей, может быть результатом функции присвоения. Отчуждение часто связано с анонимностью: приписывая те или иные аспек­ты дискурса отдельным фрагментам личности пациента (некон­тролируемым аффектам, защитным механизмам, бессознатель­ным комплексам), терапевт избавляет его от ответственности, а употребление специального термина («проекция анимы», «контрадикторная замена») и вовсе позволяет пациенту почув­ствовать себя частью достойной уважения традиции*.

Рассказ пациента о своих переживаниях в особых состояниях сознания, как и любой рассказ вообще, состоит из повествова­ния, регистрирующего ряд последовательных действий и собы­тий, и описания людей или объектов, рассматриваемых симуяь-танно, как находящихся в одной и той же временной точке, не зависящей от времени повествования. Характер дискурса варьи­рует от простого пересказа, изложения сути дела до подражания чужой речи, интонациям, телодвижениям — миметического копирования. Присутствие мимесиса в рассказе обычно указыва­ет на желание пациента воспроизвести, процитировать Значи­мого Другого — как и в случае литературной или научной цитации это обличает стремление найти дополнительную под-

держму слонам, добавочный аргумент в пользу собственной

точки зрения.

Исследование структуры создаваемого пациентом текста, этого «автономного единства внутренних зависимостей», позво­ляет психотерапевту увидеть и понять такие стороны личност­ных проблем, которые мало доступны обычным приемам сбора информации. Одна из таких наиболее подробных и фундамен­тально разработанных процедур текстового анализа предложена Роланом Бартом, Барт рассматривал текст как динамический, находящийся в постоянном движении и развитии феномен, принадлежащий дискурсу, выходящий далеко за пределы доксы1 расхожего мнения. В силу своей множественности, смысловой неоднозначности текст всегда парадоксален. Бесконечное мно­жество смыслов (уловить и классифицировать которое невоз­можно) обусловлено тотальной символической природой текс­та. Поэтому цель аналитика «видится скорее в том, чтобы проникнуть в смысловой объем произведения, в процесс озна­чивания. Текстовой анализ не стремится выяснить, чем детер­минирован данный текст, взятый в целом как следствие опре­деленной причины; цель состоит скорее в том, чтобы увидеть, как текст взрывается и рассеивается в межтекстовом простран­стве... Мы будем прослеживать пути смыслообразования. Мы не ставим перед собой задачи найти единственный смысл, ни даже один из возможных смыслов текста. Наша цель — помыс­лить, вообразить, пережить множественность текста, откры­тость процесса означивания» (Р. Барт, 1994).

Именно такую задачу приходится решать психотерапевту каждый раз, когда он воспринимает своего пациента: ведь никто и никогда не обращается по поводу одной-единствен ной, ло­кальной проблемы, ни один рассказ не является точным и однозначным, ни одно высказывание, даже самое простое, не имеет единственного смысла, точного значения. Наиболее час­то встречающийся в психотерапевтическом дискурсе речевой оборот «Вы понимаете?» указывает не на то, что терапевт непонятлив, невнимателен, а на то, что пациент снова и снова подчеркивает смысловое многообразие всего того, что обсуж­дается на сессии.

Любой текст, по Барту, включает не только множество, смыслов, но и множество способов передачи смысла: он сплетен из необозримого количества культурных кодов — символов, заимствований, реминисценций, ассоциаций, цитат, отсылаю­щих ко всему необъятному полю жизни как культурного фено-

1 Докса — буквально «норма», общепринятые представления о чем-либо, довлеющие над индивидуальным восприятием. В русском языке употребляется в качестве нестрогого синонима слова вдогаао.

мена. Иными словами, ни говорящий, ни слушающий, ни психотерапевт, ни пациент не отдают себе отчета в том, какие именно оттенки значений и смыслов вспыхивают на каждой отдельной грани рассыпанного, раздробленного текста.

Но это вовсе не отменяет необходимости понять и уловить смысл того, о чем идет речь. Развивая эту метафору дальше, можно сказать, что многочисленные цветные стеклышки рас­сказа пациента должны сложиться в целостный, завершенный узор в терапевтическом витраже. Для этого Р. Барт предлагает процедуру анализа текстовых кодов, которая может с успехом применяться в психотерапии.

В любом тексте существует пять кодов', организующих (точ­нее, размечающих) его семиотическое пространство.

Лкщюнальный, или проэретический, код образует действия и их последовательности. В этом коде пациент описывает основ­ные события своей жизни, поступки (собственные и других людей), вообще любые изменения, происходящие во времени и пространстве. Тематически элементы акционального кода группируются в эпизоды (например, Встреча, Разговор, Ссора, Утрата).

Семный код (сема — единица значения, плана содержания) образован многочисленными ассоциативными значениями слов и выражений — как индивидуальными, так и принадлежащими социальной группе (социолектными). В семном коде воплощены коннотации2, множество означаемых, скрытых смыслов, которые могут подразумеваться пациентом в ходе своего рассказа.

В символическом коде отражается система оппозиций, свой­ственная любому культурному пространству. В нем существует обширная область антитезы — образования, включающего два противоположных члена (А/В). Появление одного из них зара­нее предполагает, что рано или поздно неминуемо появится второй3.

Рассказывая о своей проблеме, пациент, как правило, гово­рит и чувствует антитетически, он не способен заглянуть по ту сторону стены, где, возможно, находится ее решение. Психоте-

1 Р. Барт называет кодами ассоциативные поля, сверхтекстовую организа­цию значений, которые навязывают представления об определенной структуре. Коды — это определенные типы уже виденного (читанного, слышанного, деланного), своей семантикой отсылающие к образцам этого «уже».

2 Коннотация — система ассоциативных значений слова в отличие от его прямого (денотативного) значения. Как правило, коннотации имеют эмоцио­нальный, стилистический или оценочный характер и в силу своей имплицит­ной (скрытой, не выраженной явно, подразумевающейся) природы формируют вторичные смысловые эффекты текста или высказывания.

3 По мнению Барта, Антитеза является самой устойчивой риторической фигурой, выработанной мышлением в ходе систематизаторской работы по называнию и упорядочению мира.

рапебт, способный показать глубинный, символический смысл Антитезы, помогает «взобраться» на эту стену без двери, совмес­тить несовместимое и даже проникнуть сквозь нее. Последнее Барт называет трансгрессией.

Четвертый код — герменевтический1, или энигматический — это код Загадки, определенным образом ее формулирующий, а затем помогающий разгадать. Эта загадка и есть проблема, с которой пришел пациент, он редко говорит о ней прямо, с достаточной полнотой. Указаниями для психотерапевта обычно служат конно-тативные значения и смыслы — различные ассоциации, возни­кающие по ходу работы. Иногда догадка возникает неожиданно быстро и бывает очень эффективной.

Наконец, пятый код — культурный, или код референции2 — отражает некоторую сумму знаний, выработанных обществом: правил, мнений, установок, обычаев и т. п. В этом коде суще­ствуют разнообразные подразделения — он может быть хроно­логическим, социальным, научным, политическим, географи­ческим. При отсутствии опоры на такого рода расхожие знания текст стал бы неудобочитаемым — было бы невозможно лока­лизовать время и место действия, социальную принадлежность героев, понять природу связывающих их отношений.

Культурный код часто образован скрытыми цитатами, от­сылками к отдельным историческим периодам или областям знаний, искусства, литературным традициям (а также к реклам­ным текстам, популярным шлягерам или телесериалам).

Таким образом, в психотерапевтической беседе, как и худо­жественном (и любом другом) тексте, существует «стереофони­ческое пространство, где пересекаются пять кодов, пять голо­сов — Голос Эмпирии (проэретизмы), Голос Личности (семы), Голос Знания (культурные коды), Голос Истины (герменевтиз-мы) и Голос Символа» (Р. Барт, 1994). Эти голоса, переплетаясь между собой, лишают происхождения само высказывание па­циента. Однако психотерапевт, последовательно выделивший и проанализировавший отдельные «партии», быстро и эффектив-

1 Герменевтика — учение о сущности явлений. Первоначально возникла как искусство толкования текстов, цель которого — выявить смысл текста, исходя из объективных (значения слов и выражений, культурного и истори­ческого контекста) и субъективных (намерения автора) оснований. В XX веке стала одной из основных методологаческих процедур гумашггарного познания. Элементы герменевтики ассимилированы многими философскими (X. Гадаме-ром, Ю. Хабермасом, П. Рикером) и психологическими концепциями (психо­анализ, аналитическая психология, дазайн-анализ, структурный психоанализ Ж. Лакана).

2 Референция — один из семиотических механизмов, состоящий в отнесе­нии актуализированных в речи пациента значений и смыслов к объектам реальности. В лингвистике референцией называют связь между именем (десиг­натом) и предметом или явлением действительности (денотатом, референтом).

но разрешит проблему, разгадав Загадку в герменевтическом коде. Барт называл такой анализ замедленной съемкой процесса чтения, подчеркивая, что в нем важно уделять внимание тон­чайшим оттенкам значений, всем нюансам переплетения кодов, Как мы уже отмечали, почти любой текст характеризуется смысловыми пропусками того, что «само собой» известно ре-цепиенту (воспринимающему), того, что образует «имплицит­ные смысловые аксиомы» — «знания о мире». В падежной грамматике Ч. Филмора (1981) восстановление смысловой не­полноты текста идет по линии заполнения мест предиката. Например, глагол «брать» задает отношение трех объектов («кто?», «у кого?», «что?») и является трехместным предикатом, а глагол покупать («кто?», «у кого?», «что?», «за сколько?») — четырехместным. Каждому месту (аргументу) предиката при­писывается также падеж — глубинная семантическая роль: агент — одушевленный инициатор события (например, «Яду-маю», «Ребенок смеется»); контрагент — сила, против которой направлено действие («Ветер мешал мне идти»); объект — объект воздействия («Разбить окно»); место — место действия («Поставить на пол»); адресат — лицо, в пользу которого (или во вред) совершается действие («Учить студента»); пациент — лицо или объект, испытывающий воздействие («Музыка волно­вала меня»); результат — вешь, возникающая в результате дей­ствия («Построить дом»); инструмент — орудие действия («По­ехать поездом); источник — источник воздействия («Дедушка рассказал сказку»). В теории Ч. Филмора один аргумент может обладать сразу несколькими ролями. Например, в предложении «Дедушка рассказал сказку» дедушка одновременно и агент, и источник события. При этом глубинная роль может быть еще и факультативной. Так, в предложении «Джон упал» Джон яв­ляется агентом только в случае намеренного действия (В. Ф. Пет­ренко, 1988).

Безличное предложение может рассматриваться как предло­жение с опущенным агентом, не заданным явно в тексте, но пристрастная позиция которого выражается в выборе предика­та, в грамматической организации предложения. Так, напри­мер, в предложении «Книга лежит на столе», описывающем пространственное отношение двух объектов, особенности вос­приятия человека (агента) проявляются в том, что в качестве грамматического подлежащего выбирается более мобильный, меньший объект (книга).

Но позиция агента подразумевается в предложении и тогда, когда отсутствуют какие-либо семантические или синтаксичес­кие его проявления. Так, Ш. Бали полагает, что предложения типа «Смеркается» являются свернутым высказыванием типа «Я вижу, что смеркается», «Я полагаю, что сейчас уже смерка-

ется», модальная рамка которого опущена. А. Вежбицка (1983) выделяет в предложении пропозицию — собственно некоторое утверждение — и его модальную рамку, определяющую отне­сенность описываемого к одному из возможных миров: про­шлому, настоящему или будущему; к гипотетическому миру возможного или нормативному миру должного; к пространству желаемых событий и т. п.

Один из ведущих теоретиков модальной логики Я. Хинтикка (1980) называет содержание, включающее пропозициональную установку, «возможными мирами». По сути дела, «возможные миры» — состояния сознания субъекта, ориентированного на воспоминание или на представление будущего, погруженного в творческую фантазию или подверженного сомнениям. Вхожде­ние субъекта в эти состояния осуществляется с помощью мен­тальных предикатов, выраженных с помощью специальных лексических средств. А. Вежбицка выделяет широкий пласт такой лексики, заданный в первую очередь наречиями, вводны­ми словами, союзами типа к счастью; наверное, только, уже, давным-давно, возможно, слишком, все еще, которые имплицитно задают позицию агента деятельности.

Отсутствие агента в предложении может вести к логико-се­мантическим парадоксам, которые тем не менее снимаются при реконструкции позиции субъекта деятельности, описываемой в предложении.

Например, рассмотрим известный парадокс, связанный с именем Эдипа: «Из того, что Эдип хотел жениться на Иокасте, которая была его матерью, следует, что Эдип хотел жениться на своей матери». Как нам известно, утверждение фактически неверно. Парадокс снимается, если наряду с субъектом (аген­том) — Эдипом — реконструировать позицию некоего сторон­него наблюдателя — судьбы, рока, читателя, — который высту­пает субъектом знания того, что Иокаста является матерью Эдип:< Предложение, таким образом, распадается на две само­стоятельные части, одна из которых описывает внутренний мир Эдипа (его желание жениться), а другая с позиций объективного наблюдателя описывает родственные связи Эдипа. Каждое из этих предложений имеет своего собственного субъекта деятель­ности или субъекта знания, и в свою очередь утверждение, содержащееся в каждом из них, может быть истинным или ложным (В. Ф. Петренко, 1988).

Рассматривая парадоксы подобного типа, Б. М. Величков-ский с соавторами (1986), используя понятие ментального про­странства, как бы расслаивает содержание текста, в котором присутствуют или подразумеваются пропозициональные преди­каты, на самостоятельные смысловые области, очерченныерам-ками пространственно-временной отнесенности и семантнче-

ского контекста, и понимание такого текста выступает как развертка рекурсивно вложенных друг в друга ментальных про­странств. Авторы в качестве примера предлагают рассмотреть следующий отрывок текста: «В этом спектакле И. Смоктунов­ский играет роль Отелло. Отелло думает, что Дездемона ему неверна, хотя в действительности она его любит». «Этот отрывок задает по крайней мере три пространства. Прежде всего он содержит указание на реальность — пространственно-времен­ной контекст жизнедеятельности говорящего, слушающего и артиста Смоктуновского. Метаоператор «в этом спектакле* вкла­дывает в реальность ментального пространства Mi, которое в свою очередь, оказывается родительским пространством для пространства Мг, задаваемого метаоператором «X думает». В та­кой иерархической структуре метаоператор «в действительно­сти» возвращает наше воображение не к реальности, а к не­посредственно объемлющему мир мыслей и чувств Отелло пространству Mj, Вообще говоря, в каждый момент времени семантический контекст создается лишь объемлющим менталь­ным пространством» (Б. М. ВеличковскиЙ с соавт., 1986).

Каждое ментальное пространство задает свой собственный смысловой контекст, обладает собственной эмоциональной ок­раской и диктует свои правила построения действий. Например, в ментальном пространстве русских сказок принято летать на ковре-самолете или использовать в качестве средства передвиже­ния серого волка, понимать речь животных и жениться на прин­цессах, но непозволительно, скажем, пользоваться современным оружием или загадывать больше трех желаний; в ментальном про­странстве научной фантастики средством передвижения служат обычно космический корабль или нуль-транспортировка и Галак­тика заполнена преимущественно антропоморфными братьями по разуму; в историческом ментальном пространстве эпохи тотали­таризма репрессируют сподвижников, возрождают «инквизицию-опричнину» (НКВД, ОПТУ, МГБ, КГБ), поднимают индустрию и выигрывают самую великую войну; в ментальном пространстве «светлое будущее» предполагается покончить с войнами и болез­нями, добиться материального изобилия, братских отношений между людьми и воспитать гармонически развитую личность.

Таким образом, каждое ментальное пространство описыва­ет свою собственную реальность — реальность человеческого представления, будь то воспоминание о прошлом, мечты о будущем, реконструкция исторической эпохи или образ самого себя, В трактовке ментального пространства как системы пред­ставлений подразумевается, что эти системы представлений имеют, конечно, различное отношение к действительности: если одни строятся на основе житейских и научных фактов и корректируются по мере получения новых знаний о мире (на-

прим*ер, научные теориии), то другие (например, художествен­ная литература) обладают гораздо большими степенями свобо­ды в моделировании действительности, сохраняя тем не менее ее отдельные черты и закономерности (например, психологи­ческую достоверность характеров персонажей).

Важно также подчеркнуть, что в таком понимании менталь­ное пространство тоже прежде всего есть построение некоего автора — субъекта или группы субъектов как коллективного творца. Для одних ментальных пространств это положение, очевидно, лежит на поверхности, как авторство очевидца, ут­верждавшего: «Я вчера это видел собственными глазами» (и да­лее разворачивается особое ментальное пространство виденного вчера), или для таких ментальных пространств, как «Петер­бург Достоевского, булгаковская Москва или, скажем, Дублин Джойса, ставших идеальными моделями общекультурного зна­чения» (Б. М. ВеличковскиЙ с соавт., 1986). Для других автор­ство задается коллективным трудом других (например, истори­ков), реконструирующих определенный семиотический пласт и опирающихся на документы (такие знания могут быть презен-тированы в общественном сознании не только в форме научных монографий, но и в произведениях художественной литерату­ры — например, «Имя розы» У. Эко). Общекультурное менталь­ное пространство как совокупность значений, образов и сим­волов общественного сознания в той или иной степени полноты присваивается конкретным субъектом и, преломляясь через его мировоззрение, приобретает тот или иной личностный смысл, задающий отношение субъекта к этой реальности и определяю­щий использование данного ментального пространства как исторической метафоры для категоризации последующих эпох.

Особо детальное изучение личностные смыслы в рамках лингвистического подхода к бессознательному получили в ра­ботах Ж. Делеза. «Бракосочетание между языком и бессозна­тельным, — считает он, — уже нечто свершившееся. Оно празднуется на все лады. А коль скоро это так, то необходимо еще раз исследовать подлинную природу такого союза». Цент­ральный вопрос для него — проблема смысла, выражаемого бессознательным, смысла, неотделимого от бессмыслицы, вы­ражаемого посредством парадоксов. «Смысл — это несущест­вующая сущность, он поддерживает крайне специфические отношения с нонсенсом».

Смысл, по Делезу, есть поверхностный феномен, он суще­ствует как бы на границе между вещами и предложениями, описывающими их. Смысл — это отношение, связь между событиями и их выражениями. Поэтому способ выражения, задающий тип языка, может быть любым. Главное требование к языку как средству выражения смысла (или его изображения,

или намека на него) — динамичность, свойство неограничен­ного расширения семантики и синтаксиса, бесконечная вариа­тивность связей между означаемым и означающим. «В языке есть термины, непрестанно смещающие область собственного значения и обеспечивающие возможность взаимообратимости связей... Все происходит на границе между вещами и предло­жениями... Парадокс — это освобождение глубины, выведение события на поверхность и развертывание языка вдоль этого предела. Юмор — искусство поверхности, противопоставленное старой иронии — искусству глубины и высоты».

В трудах Делеза смысл рассматривается в единстве с бессмыс­лицей — нонсенсом, парадоксом, фантазмом, обладающими сво­ей особой логикой. Бессознательное, репрезентирующее себя преимущественно через кажущуюся бессмыслицу, имеет свою собственную логику, отличную от рационачьной логики сознания. Отсюда смысл образов в особых состояниях сознания — всегда двойной, исключающий возможность наличия «здравого смысла» с его причинно-следственной логикой. События никогда не яв­ляются причинами друг друга; скорее, они вступают в отношения квазипричинности, некоей нереальной, призрачной каузальнос­ти, которая бесконечно вновь и вновь проявляется в этих двух смыслах. Каузальные отношения связывают факты и события фантазии или сна не друг с другом, а с бессознательным посред­ством особой логики.

Интерпретация феноменов особых состояний сознания за­ключается в понимании того, как могли бы возможность, реальность и необходимость означаемого (бессознательных со­держаний) воздействовать на смысл. Ж. Делез показывает, что исследуемая логика смысла реализуется посредством парадок­сов, к числу которых относятся: парадокс неопределенного регресса (задающий серии событий), парадокс бесконечного размножения (регулирующий «стерильное раздвоение» связей означающего с означаемым), парадокс взаимозаменяемости из­бытка и недостатка (парадокс Леви-Строса, посредством кото­рого обеспечивается несовпадение-смещение составляющих се­рии структур) и т. д.

Парадоксальная логика бессознательного использует пла­вающее означающее, которое ассимилирует любой факт или суждение и открывает возможности для поэтической, мифоло­гической и иной символики, а также утопленное означаемое, «которое хотя и задается означающим, но при этом не позна­ется, не определяется и не реализуется... Мы имеем здесь дело со значением, лишенным самим по себе смысла и, следователь­но, способным принять на себя любой смысл, то есть со значением, чья уникальная функция заключается в заполнении зазора между означаемым и означающим»'. Таково значение

особых состояний сознания в рамках задаваемой бессознатель­ным логики смысла.

Такой структурный элемент логики бессознательного, как парадокс, координирует разнородные серии его содержаний, заставляет их резонировать и сходиться к одной точке, а так­же размножает их ветвлением и вводит в каждую из них много­численные дизъюнкции1. В привычной сознанию логической системе парадокс — воплощение произвольности связи означа­ющего с означаемым, это своего рода фонологические законо­мерности языка бессознательного. «Парадоксальный элемент является одновременно и словом, и. вещью. Другими словами, и пустое слово, обозначающее парадоксальный элемент, .и эзотерическое слово, обозначающее пустое слово, исполняют функцию выражения вещи. Такое слово обозначает именно то, что оно выражает, и выражает то, что обозначает. Оно одновре­менно и говорит о чем-то, и высказывает смысл того, о чем говорит: оно высказывает свой собственный смысл. А это совершенно ненормально».

Парадоксальные элементы особых состояний сознания хо­рошо знакомы всем. Как фонологические отношения системы языка бессознательного, парадоксы воплощают отдельные еди­ницы смысла сообщений, исходящих от данной части психики. Пользуясь лингвистическими аналогиями, можно сказать, что отдельные парадоксы-фонемы складываются в целостные мор­фемы -нонсенсы, являющиеся носителями отдельных значений бессознательных содержаний.

Нонсенс (буквально «не-смысл», бессмыслица) — знаком нам прежде всего как литературный феномен2. Классическим его примером является знаменитый «Бармаглот» из «Алисы в Зазеркалье»:

...Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по навс. И хрюкотали зелюки. Как мумзики в моне.

Как видим, нонсенс как риторическая фигура требует слов

особого типа, слов, высказывающих свой собственный смысл. Л. Кэррол устами Шалтая-Болтая объясняет этот смысл следу­ющим образом:

Дизъюнктивные (разделительные) суждения — суждения вида «А или В» (нсисключающе-раздслитсльные) и «Либо А, либо В» (исключающе-раздели-тельиые).

г Нонсенс в своих произведениях часто использовали Л. Кэррол, Э. Лир, Дж- Джойс. В отечественной традиции он предстаален главным образом в поэ­зии для детей (С. Я. Маршак, К. И. Чуковский, Д. Хармс, Гр. Остер).

«Значит, так; «варкалосъ» это четыре часа пополудни когда пора уже варить обед.

Понятно, сказала, Алиса. А «хаивкие» ?

~ «Хпивкие» это хлипкие и ловкие, а еще хилые. Понимаешь, это слово как бумажник. Раскроешь, а там два отделения. Так и тут это слово раскладывается на два!

Да, теперь мне ясно, заметила задумчиво Алиса. — А «шорь-ки» кто такие?

Это помесь хорька, ящерицы и штопора!..

А что такое «пырялись»?

Прыгали, ныряли, вертелись!..

~ Ну, а «хрюкотали» это хрюкали и хохотали... или, может, летали, не знаю. А«зетоки» это зеленые индюки! Вот тебе еще один бумажник!».

Ж. Делез пишет: «Имя, высказывающее свой собственный смысл, может быть только нонсенсом». В «Бармаглоте» исполь­зуются условные слова, слова-бумажники, поскольку они имеют как бы несколько отделений для смысла. «Слово-бумажник само является источником альтернативы, две части которой оно формирует (злопасный - злой-и-опасный или опасный-и-злоЙ). Каждая виртуальная часть такого слова обозначает смысл другой части или выражает другую часть, которая в свою очередь обозначает первую. В рамках одной и той же формы все слово целиком высказывает свой собственный смысл и поэтому яв­ляется нонсенсом. В самом деле, ведь второй нормальный закон имен, наделенных смыслом, состоит в том, что их смысл не может задавать альтернативу, в которую они сами бы входили. Таким образом, у нонсенса две фигуры: одна соответствует рег­рессивным синтезам, другая — дизъюнктивным синтезам».

Отдельные эпизоды переживаний в особых состояниях со­знания являются классическими примерами нонсенса. Делез, показав, что нонсенс (в том числе и сновидения) высказывает свой собственный смысл, описывает специфическое отношение между смыслом и нонсенсом, не совпадающее с отношением между истиной и ложью: «Утверждение между смыслом и нон­сенсом изначального типа внутренней связи, некоторого спо­соба их соприсутствия необходимым образом задает всю логику смысла... Нонсенс обеспечивает дар смысла, но делает это совсем по-другому».

Рассматривая парадокс как фонему, а нонсенс — как мор­фему языка бессознательного, в роли эквивалента третьей лин­гвистической единицы, семантемы (фразы, сочетания слов, объединенных синтагматическими либо парадигматическими отношениями) выступает фантазм — воображаемый сценарий, в котором исполняется бессознательное желание сновидца. Термин «фантазм» фиксирует противостояние воображения

и реальности восприятия. В структурно-семиотическом подхо­де именно фантазмы формируют психическую реальность как продукт бессознательных желаний, замещающих образ внеш­ней реальности. Невроз и тем более психоз характеризуются преобладанием фантазм этической реальности в жизни субъек­та. Фантазмы лежат в основе истерических приступов, сексу­альных извращений и т. п. Типичной формой фантазма является сновидение. Еще 3. Фрейд подчеркивал основополагающую роль первофантазмов, организующих всю жизнь воображения независимо отличного опыта индивида (внутриутробная жизнь, травма рождения, первосцена — половой акт родителей, наблю­даемый ребенком, — кастрация, соблазнение). Универсальность этих фантазий объясняется их филогенетической природой. В этом отношении первофантазмы Фрейда, довлеющие над всей психической жизнью человека, имеют определенное сход­ство с юнговскими архетипами.

У фантазма, согласно Ж. Делезу, три основные характери­стики:

1) фантазм — ни активное, ни пассивное (страдательное) действие, а результат действий и страданий — чистое событие. «Вопрос о том, — пишет Делез, — реально ли конкретное событие или воображаемо, неверно поставлен. Различие прохо­дит не между воображаемым и реальным, а между событием как таковым и телесным положением вещей, которое его вызывает и в котором оно осуществляется. События — это эффекты (например, «эффект» кастрации, «эффект» отцеубийства)»;

2) фантазм определенным образом связан с Эго, Я сновид­ца, которое сливается с событием самого фантазма, «даже если то, что событие представляет в фантазме, понимается как другая индивидуальность или, вернее, как серия других индивидуаль­ностей, по которым проходит распавшееся Эго». Практически каждый знаком с этим специфическим свойством особых со­стояний сознания, формирующим единственный, в сущности, непатологический опыт расщепления собственного Я;

3) становление фантазма выражается в определенной иг­ре лингвистических трансформаций, способе сигнификации (обозначения) действий, страданий и качеств положения ве­щей. Основой любого фантазма является символизм, прояв­ляющийся в способе репрезентации пути или формы удовле­творения потребности. Фантазм-событие столь же сильно отличается от выражающих его предложений или образов, «как и от положения вещей, в котором оно происходит. И это при том, что никакое событие не существует вне своего предложе­ния, которое по крайней мере возможно, — даже если это предложение обладает всеми характеристиками парадокса или нонсенса».

Фантазм — это движение от образного через символическое к абстрактному, это «процесс полагания бестелесного». Он обладает свойством приводить в контакт, во взаимодействие друг с другом внутреннее и внешнее, сознавание реальности и " реальность бессознательного, объединяя их на одной стороне, на некой поверхности, являющейся местом смысла, который, согласно Делезу, есть эффект на поверхности, «на стыке» явле­ний и описывающих их языковых структур.

Элементы лингвистической структуры языка бессознатель­ного в сновидении (парадокс, нонсенс, фантазм) специфичны тем, что располагаются в долингвистической области. «Указан­ные элементы не организованы в оформленные лингвистичес­кие единства, которые могли бы обозначать вещи, манифести­ровать личности и означать понятия». Они лишь выражают смутно ощущаемые влечения и желания. В сновидении нет ни денотации (или индикации) Я отношения к внешнему поло­жению вещей, ни манифестации Я самовыражения субъекта, ни сигнификации (синтаксического отношения понятий, отра­жающих универсальные сущности). Эти три основных типа лингвистических отношений, формирующих предложения (вы­сказывания) сознательного дискурса, заменены в дискурсе осо­бых состояний сознания отношением смысла. Успешный поиск этого смысла требует от толкователя владения логикой бессо­знательного и умения разбираться в поверхностных эффектах на грани явлений реальности и описывающих их языковых структур.

Когда мы обращаемся к тому бесконечному переплетению, которое задает логику смысла бессознательного, в попытке поймать этот смысл на поверхности сознательно построенной фразы — такое событие Делез сравнивает со вспышкой молнии и говорит, что оно «быстро обрастает повседневной банальнос­тью или, наоборот, страданиями безумия».

К сожалению, отечественная психотерапия «только начинает осваивать структуралистскую парадигму» (Н. Ф. Калина, 1997). Это связано как с немногочисленностью пока работ по данной тематике, так и со сложностью перевода и восприятия читате­лем этих работ1.

1 Как пишет виднейший специалист по структурализму Н. С. Автономова, •если бы труды великого реформатора французского психоанализа Жака Ла­кана можно было перевести на хоть сколько-нибудь понятный русский язык, он мог бы больше сказать русской душе, нежели краткие инструкции по достижению счастья на американский манер. Однако вследствие нзыкооого и культурного барьера талантливая лакаковская заумь до российского читателя не доходит, а развипаемая французами психоаналитическая концепция субъ­екта, многим обязанная философиям субъективности, но многим их же и обо­гащающая, остается недоступной ■>.

ТЕОРИИ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОЙ И ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ ПСИХОТЕРАПИИ

В середине XX века психотерапия находилась под преобла­дающим влиянием двух теорий — психоанализа и бихевиоризма (учения, большинство постулатов которого основывались на теориях'И. П. Павлова и Р. Скиннера). Но постепенно все' большее число известных клиницистов, исследователей и фи­лософов, непосредственно сталкивающихся с нормальными и патологическими проявлениями человеческой души, испыты­вали неудовлетворенность механистической направленностью этих школ. Внешним проявлением такого недовольства стало возникновение экзистенциальной1 психотерапии во главе с Ролло Меем (1958) и развитие гуманистической психологии. Поскольку и экзистенциальная, и гуманистическая психология первостепенное внимание отводят свободе и значимости инди­видуальностей, в них проявляется достаточное сходство. Оба этих направления весьма интересны для нашего обсуждения, так как включают как интраперсональное, так и транспер­сональное измерения и являются связующим звеном -между главенствующими традиционными воззрениями академичес­кой психологии и психотерапии и теми, которые представлены в этой книге.

Своими корнями экзистенциальная и гуманистическая пси­хотерапия уходит в философию Серена Къеркегора и в фено­менологию Эдмунда Гуссерля. Они подчеркивают, что каждый человек уникален и непостижим с точки зрения какой бы то ни было научной или философской системы. У человека есть свобода выбора, что делает его будущее непредсказуемым и тревожащим. Различают религиозных (К. Ясперс, Дж. Марсель, Н. Л. Бердяев, J1. И. Шестов) и атеистических экзистенциали­стов (М. Хайдеггер, Ж.-П. Сартр, А. Камю).

Центральная тема всех психотерапевтических подходов эк­зистенциальной психотерапии — неизбежность смерти. Наибо­лее отчетливое выражение этот факт нашел в книге Мартина Хайдеггера «Бытие и время» (1927). По его описанию, забро­шенные в недружественный им мир люди отчаянно пытаются достичь каких-то целей, релевантность (смысл) которых безжа­лостно уничтожается смертью. Они могут пытаться не думать о своем конце и жить привычными поверхностными представле-

1 Термин происходит от поздпелатинскою exisentia — существование. В известной мере экзистенциальная психотерапия имеет генетическое родство с экзистенциальной философией (философией существования), возникшей и XX столетии как следствие потрясении и разочарований, вызванных двумя мировыми войнами.

ниями; однако это придает жизни качество неподлинности (неаутентичности). Единственный способ быть честным с са­мим собой — постоянно осознавать неизбежность своей смерти, то есть быть в особом состоянии сознания.

Цель дазайнанализа1 — направления, разработанного Л. Бин-свангером, М. Боссом, Р. Меем, Р. Куном и Р. Страусом, содей­ствовать индивиду в познании своих возможностей, выявлении их для решения задач, с которыми он столкнулся. Психотерапия данного направления отвергает любое понимание сущности пси­хического здоровья личности, исходящее из необходимости соот­ветствовать требованиям определенного общества. С этой точки зрения, саморазвитие и психотерапевтическая помощь необходи­мы даже тогда, когда это ведет к обострению противоречий между пациентом и социальным окружением. Выздороштение понима­ется как восстановление способности к саморазвитию2.

Еще один постулат — положение об индивидуальной неповто­римости личности. Здесь оно доведено до отрицания любых диагностических схем и классификаций, а также любых психоло­гических теорий личности и ее психопатологических нарушений. По убеждению последователей этого направления, для каждого пациента необходимо разрабатывать отдельную, соответствую­щую только его случаю, теорию. Отсюда психотерапевтическая практика — это прежде всего ряд тщательно разработанных ин­дивидуальных случаев. Отказ от научной категоризации тесно связан при этом с образно-художественным и философско-мета-форическим описанием психической эволюции пациента, при­ведшей его к отказу от саморазвития и, как следствие, к психи­ческому заболеванию.

По Л. Бинсвангеру, психические нарушения должны рас­сматриваться как результат особого представления о мире (world design). Это относится не только к окружаещему миру, но и к миру, который включает самого человека и других людей. Невротическая тревога возникает, когда индивидуум целиком погружается в полностью созданный им самим мир, в котором он не разрешает себе быть свободным. Основной процесс дазайнанализа — исследование того, что человек «знает — чувствует — желает».

Бинсвангер писал о нескольких способах существования. При одномерном способе существования человек живет только для себя. Дуалистический может быть достигнут двумя людьми, любящими друг друга. Плюралистический означает формаль-

1 Dasein — бытие в мире (нем. da — здесь, sein — бытие).

2 Джордж Бернард Шоу говорил: «Разумные люди, приспосабливаются к окружающему миру. Неразумные люди приспосабливают мир к себе. Вот почему прогресс определяется действиями неразумных людей».

ные отношения с людьми, конкуренцию и борьбу. Аноним-ый способ существования описывает человека, затерявшегося

в толпе.

Становление важно для развития человека, так как посред­ством его человек становится чем-то большим, чем был до этого. Поскольку существование постоянно изменяется, всегда есть возможность стать чем-то большим и лучшим. Остановка становления и саморазвития, чем бы она ни была вызвана, обусловливает разного рода личностные, в том числе и психи­ческие, нарушения.

Ядром экзистенциального психоанализа Ж.-П. Сартра явля­ется понятие свободы, которую он определяет как выбор своего бытия: человек таков, каким он себя свободно выбирает (сво­бода выражается в возможности выбирать свое отношение к данной ситуации). Таким образом, понятие свободы у Сартра сводится к отношению субъекта к независимому от него окру­жению. Объективная ситуация не сама по себе ограничивает или подавляет свободу, а лишь в той мере, в какой она пережи­вается как ограничение. Поскольку препятствие определяется тем, чего мы хотим, достаточно отказаться от своего стремле­ния, и данная ситуация перестает быть препятствием. В этом случае задача как свободной личности, так и психотерапевта заключается не в том, чтобы изменить мир, а в том, чтобы изменить свое отношение к нему. Исходя из этого, человек, по словам Ж.-П. Сартра, «осужден быть свободным».

Свобода предполагает независимость по отношению к про­шлому, некое отрицание его и даже разрыв с ним. Будущее, а не реальное настоящее, служит критерием свободы. Исходя из этого, свобода обеспечивается только выбором цели и не нуж­дается в достижении последней.

Такое учение о человеческой свободе предопределяет харак­тер экзистенциальной этики: человек — единственный источ­ник, .критерий и цель нравственности. Моральные ценности, как и все ценности вообще, лишены объективного критерия. В качестве основополагающего критерия нравственности вы­двигается аутентичность — соответствие сознания человека именно его собственному, «подлинному» сознанию. Это выра­жено и в «категорическом императиве» Ж.-П. Сартра: пользуясь своей свободой, будь самим собой.

Аутентичность означает свободное становление, отрицание любой наличной действительности, спонтанный выход за соб­ственные пределы, полноту ответственности за собственные действия. «Неподлинно» же существующий человек, по мнению Сартра, пребывает в «дурной вере», у него «нечистая» совесть, так как он перекладывает ответственность за свои поступки на природные или социально-исторические закономерности.

Таким образом, «подлинное» существование понимается как результат осознания индивидуумом своей жизненной ситуации и ответственного к ней отношения1.

Для Ж.-П. Сартра «отношение» — это отношения Я как субъекта к себе, другим Я и окружающей среде. Это отноше­ния, которые связывают человека «через внутреннее с внут­ренним других». Сердцевина их индивидуалистична: личность первична, система общественных отношений вторична (она сводится к межиндивидуальным отношениям). Поэтому лю­бые формы социального существования, подчинения «дикта­туре публичности», коллективные действия являются неаутен­тичными.

В экзистенциальном анализе Виктора Франкла, или логоте-рапии (1956), основное внимание уделяется ощущению смысла жизни. Согласно его мыслям, в принципе невозможно оправ­дать жизнь и найти в ней смысл с помощью интеллектуального анализа и чистой логики. Необходимо попасть в такое состоя­ние сознания, когда эмоционально и физически осознаешь, что жить стоит, и ощущаешь радость от самого факта существова­ния. В мучительных философских изысканиях смысла жизни следует видеть не закономерную философскую тематику, а некий симптом, показывающий, что динамический жизненный поток замутнен и блокирован. Единственным эффективным решением проблемы будут не изобретение надуманных целей жизни, а глубокая внутренняя трансформация и сдвиг в созна­нии, восстанавливающий течение жизненной энергии. Человек, активно участвующий в процессах жизни и испытывающий живой и радостный интерес к ним, никогда не задастся вопро­сом, имеет ли жизнь какой-нибудь смысл. В этом своего рода особом состоянии сознания существование воспринимается как драгоценность и чудо, и его ценность очевидна.

Кратко упомянем и о гештальт-терапии, разработанной Фри­цем Перлзом (1976) и очень быстро ставшей одним из самых популярных подходов при работе с особыми состояниями со­знания. На ее становление большое влияние оказали концепции 3. Фрейда, экзистенциализма и особенно гештальт-психология. Основной принцип немецкой школы гештальта состоял в том, что люди не воспринимают вещи несвязанными и изолирован­ными, а организуют их в процессе восприятия в осмысленные целостности — гештальты. В гештальт-терапии подчеркивается холистичность (целостность) — это метод личностной интегра­ции, основанный на идее о том, что вся природа есть единый и взаимосвязный гештальт. Внутри этого целого органические

1 Мораль Ж.-П. Сартра «знает од ну-единственную обязанность — готов­ность сознаться, готовность отвечать за вес».

и неорганические элементы составляют непрерывные и посто­янно меняющиеся паттерны согласованной активности — «фи­гуры» (от лат. figure — образ, вид) и «фон» (от франц. fond — дно, основание). Выделяют три зоны контакта с миром: внут­реннюю (образованную ощущениями тела), внешнюю (идущую от осознания окружающей реальности) и среднюю (зону вооб­ражения и фантазии, в которой реализуются мысленные игры). Главное внимание гештальт-терапия уделяет не интерпрета­ции проблем, а повторному переживанию конфликтов и травм «здесь и теперь» с внесением осознавания во все телесные и эмоциональные процессы и завершением всех незаконченных в прошлом гештальтов. Пациента побуждают принять на себя полную ответственность за процесс и освободиться от неза­конченных гештальтов. Часто в этой терапии используется индивидуальная работа в групповом контексте. Под особым контролем — главное условие прогресса — дыхание и полное осознание (awareness) собственных телесных и эмоциональных процессов1. Терапевт уделяет большое внимание тому, какими способами пациент прерывает свой опыт. Он устанавливает эти тенденции и способствует свободному и полному переживанию и выражению развертывающихся психологических и физиоло­гических процессов.

Самым выдающимся представителем гуманистической пси­хотерапии стал Абрахам Маслоу (1969). Резкая критика Маслоу и психоанализа, и бихевиоризма состояла в том, что он наста­ивал; психотерапия должна сочетать объективные наблюдения с интроспекцией, в то время как бихевиоризм занимается почти исключительно внешними воздействиями, а психоанализ — интроспективными данными. А. Маслоу подчеркивает: источ­ником информации для психологии человека должны быть человеческие данные, и, что особенно важно — он впервые сосредоточился на психологически здоровых и самоактуализи­рующихся личностях, на «растущей верхушке» популяции.

Одно из крупнейших достижений А. Маслоу — проведенное им исследование опыта индивидов, у которых были спонтанные

Ден Еруле считает, что каждое состояние сознания, любая внутренняя реальность связаны с особым состоянием (или качеством) дыхания. Те или иные виды дыхания настраивают нас на восприятие одних вещей и фильтрацию других. С его точки зрения (согласующейся со взглядами йоги), изменяя способ, которым мы дышим, мы можем изменять содержания и результаты любою опыта, переживания, состояния. Например, когда человек испуган или расстроен, он обычно дышит высоким грудным поверхностным и неритмич­ным дыханием через нос. Переключаясь на дыхание ртом, направляя медлен­ный глубокий поток в полость живота или сердца, человек может вернуть себе уравновешенность и испытать ощущение релаксации. Кстати, такую законо­мерность уже давно подметили известные сатирики: «Дышите глубже — вы взволнованы».

мистические, или, как он их называет, «пиковые» переживания В традиционной психиатрии к любому такому опыту обычно относятся как к серьезной психопатологии, считая его ярким признаком психотического процесса. В своем обширном и подробном труде А. Маслоу показал, что спонтанные «пиковые» переживания часто оказывались благотворными для испытав­ших их людей, которые после этого выказывали отчетливую тенденцию к «самореализации» и «самоактуализации». Он пред­положил, что такой опыт относится к категории выше нормы а не ниже или вне ее, и, исходя из этой предпосылки, заложил основы для абсолютно нового подхода к особым состояниям сознания. Патология — это ослабление человека, потеря или пока еще неосуществленность человеческих возможностей. Та­ким образом, болезнь, включающая все обычные психиатричес­кие понятия, и здоровье располагаются на континууме: кем человек стремится быть — кем он может стать.

Другим важным аспектом работ А. Маслоу был анализ чело­веческих потребностей и пересмотр теории инстинктов, что также имело огромное значение для психотерапии, работающей с особыми состояниями сознания. Он предположил, что выс­шие потребности представляют важный и аутентичный аспект структуры человеческой личности, что их нельзя сводить — как это делает психоанализ — к низшим инстинктам или рассмат­ривать как их производные. По его мнению, высшие потреб­ности играют важную роль в психическом здоровье людей и развитии болезней. Основной его вывод: высшие ценности (метаценности) и стремление к ним (метамотивация) свойст­венны природе человека.

Основу клиент-центрированной психотерапии К. Роджерса составляет позитивная вера в то, что каждый организм имеет врожденную тенденцию к развитию своих оптимальных способ­ностей так длительно, сколько он находится в оптимальной среде. Во время проведения психотерапевтических встреч (они действуют через сам факт их новизны) психотерапевт служит катализатором,, с помощью которого пациент реализует свои латентные и лучшие способности для саморазвития. При этом важно не то, что психотерапевт делает, а то, что он собой представляет, и смысл (контекст) психотерапии.

Кроме того, можно еще условно выделить «соматический подход», основывающийся на применении невербальных мето­дов, ведущих к интеграции Я посредством сосредоточения внимания на субъективных телесных стимулах и сенсорных ответах или физических, двигательных методов интенсивного ртреагирования и эмоционального «наводнения», в которых акцент делается на телесном стимулировании и высвобождении чувств (например, первичная терапия А. Янова, биоэнергети-

ческий анализ А. Лоуэна, структурная интеграция И. Рольф, эмпирическая психотерапия Э. Гендлина и пр.).

В связи с этим исходные принципы гуманистической пси­хотерапии состоят в том, что в современном обществе люди стали слишком интеллектуалистичными и технократичными, отдалились от собственных эмоций и ощущений и целью пси­хотерапии является достижение максимальной осведомленнос­ти или более высокого состояния сознания, при котором, согласно Р. Мею, «быть осведомленным о своем предназначе­нии в мире в то же самое время означает быть предназначенным для этого». Ее терапевтические подходы разработаны в форме корректирующих эмпирических процедур, часто основанных на вхождении в особые состояния сознания и направленных на излечение от существующих отчуждения и дегуманизации. Хотя в понимании природы терапевтических взаимоотношений су­ществуют различия1, реальный «здесь и теперь» диалог является обязательным условием школ этих направлений. Во многих основное внимание уделяется эмпирическим, невербальным и телесным средствам личностных изменений, которые способ­ствуют не адаптации и урегулированию внутри- или межлич­ностных конфликтов, а индивидуальному личностному росту и самоактуализации2. Этим самым экзистенциальная и гуманис­тическая психотерапия создали широкую основу как для разви­тия совершенно новых видов психотерапии, так и для восста­новления некоторых старых методов, которые в какой-то мере преодолели ограничения и недостатки традиционной психоте­рапии.

ТРАНСПЕРСОНАЛЬНЫЕ ТЕОРИИ

Заключая наше рассмотрение теоретических моделей, обра­тим внимание на подход к изучению особых состояний созна­ния, который предлагает трансперсональная психология. Это течение, сравнительно недавно возникшее в США, по мнению многих ученых (Ф. Капры, В Налимова, С. Грофа и др.) все больше претендует на роль новой философии человека. Исход­ный ее постулат: психология и психотерапия должны быть

1 Психотерапевты школы К. Роджерса и экзистенциальной психотерапии имеют, по суш, вербальные отношения с пациентом, в то время как гештальт-терапия видит в этом сверхинтеллектуализацию (как часть проблемы пациента, как защиту против переживаний и чувств).

2 Терапевтический союз здесь не является отношениями врача и пациен­та (как в психоаналитической психотерапии) или учителя и школьника (как в поведенческой психотерапии), а представляет отношение одного человека к другому.

направлены не на изучение отдельных проявлений психики человека, а на осмысление природы человека в целом — в ши­роком мировоззренческом контексте, основанном, правда, в . значительной степени на построениях квантовой физики и вос­точной (а точнее, буддийской) антропологии.

Необходимость нового обусловлена тем, что предыдущие научные представления в психиатрии, психологии и антропо­логии в большой мере базировались на ньютоно-картезиан-ской модели Вселенной, созданной в XVII столетии и предпо­лагающей существование обособленных объектов, связанных между собой механическими или гравитационными взаимодей­ствиями.

Однако она была адекватной до тех пор, пока физики иссле­довали явления в мире повседневного опыта или в так называе­мой «зоне средних измерений». Как только они начали совер­шать экскурсы за пределы обычного восприятия в микромир субатомных процессов и в макромир астрофизики, ньютоно-картезианская модель стала непригодной и возникла необходи­мость ее транс ценденции. Соответственно это вызвало глубокие изменения во всех дисциплинах, являющихся ее непосредствен­ными производными.

Революционные перемены в физике начались еще в XIX веке знаменитыми экспериментами Фарадея и теоретическими ра­ботами Максвелла по электромагнитным явлениям. Благодаря усилиям этих двух естествоиспытателей появилось новое поня­тие силового поля, заменившее ньютоновское понятие силы. В отличие от ньютоновских сил, силовые поля можно иссле­довать вне связи с материальными объектами. Это было первым значительным отклонением от ньютоновской физики, кото­рое привело к открытию того, что свет — это быстро из­меняющееся электромагнитное поле, распространяющееся в про­странстве в форме волн. Общая теория электромагнетизма уже тогда смогла свести различия между радиоволнами, видимым светом, рентгеновскими лучами и космическим излучением к разнице в частоте, объединив все это под одним обозначением электромагнитных полей. Однако еще долгие годы электроди­намика оставалась под очарованием ныотонианского мышле­ния. Так, например, электромагнитные волны считались виб­рациями «эфира» — очень легкой, заполняющей пространство субстанции,

Но все же по-настоящему революционные изменения при­несли первые десятилетия нашего столетия, когда были сделаны неожиданные открытия в физике, потрясшие самые основы ньютоно- картезианской модели Вселенной, Краеугольным кам­нем этого стали две статьи, опубликованные Альбертом Эйн­штейном в 1905 году. В первой он сформулировал принципы

своей специальной теории относительности, а во второй пред­ложил новую точку зрения на природу света, которая позднее была разработана целой группой физиков в квантовую теорию атома и атомных процессов. Теория относительности и новая теория атома опровергли все базисные концепции ньютонов­ской физики: существование абсолютного времени и абсолют­ного пространства, твердую материальную природу объектов, строго детерминированную систему объяснения и идеальное объективное описание явлений, не учитывающее наблюдателя. Согласно теории относительности, пространство не трехмер­но, а время не линейно и при этом ни то, ни другое не является отдельной сущностью. Они теснейшим образом переплетены и образуют четырехмерный континуум, называемый «пространст­во-время». Поток времени не равномерен и не однороден, как в ньютоновской модели, и зависит от позиции наблюдателей и их скорости относительно наблюдаемого события. Более то­го, в общей теории относительности (сформулированной в 1915 году и окончательно еще не подтвержденной эксперимен­тально), утверждается, что присутствие массивных объектов влияет на пространство-время. Вариации гравитационного поля в разных частях Вселенной оказывают искривляющее действие на пространство, что заставляет время течь в различном темпе. Относительны не только все измерения, включающие про­странство и время, но и вся структура пространства-времени. Она зависит от распределения материи, поэтому различие меж­ду материей и пустым пространством теряет свой смысл. Нью­тоновское представление о твердых материальных объектах, движущихся в пустом пространстве с евклидовыми характе­ристиками, теперь имеет значение только в «зоне средних измерений».

В дальнейшем опыты Э. Резерфорда с альфа-частицами ясно продемонстрировали, что атомы не являются твердыми и неде­лимыми единицами (корпускулами) материи, а имеют более сложную природу. В двадцатых годах интернациональная груп­па физиков, в которую входили Нильс Бор, Луи де Бройль, Вернер Гейзенберг, Эрвин Шредингер, Вольфганг Паули и Поль Дирак, математически доказала, что у составляющих атом частиц очень абстрактные характеристики и парадоксальная, двойственная природа: в зависимости от организации экспери­мента они проявляют себя иногда как частицы, а иногда как волны, или, если говорить более корректно, как пакеты волн1.

1 Такая же двойственность наблюдалась при исследованиях природы света: в некоторых экспериментах свет проявлял свойства электромапштного поля, в других же представал в форме отдельных квантов энергии — фотонов, — не имеющих массы и всегда движущихся со скоростью света.

Способность одного и того же феномена проявляться и как частица, и как волна существенно нарушала законы привычной аристотелевской логики. Ведь корпускулярная частица подра­зумевает сущность, заключенную в малом объеме или в конеч-- ной области пространства, тогда как волна рассеяна и распро­страняется по огромным областям пространства.

В квантовой физике, как оказалось в дальнейшем, эти два описания хотя и взаимоисключающие, но все же одинаково необходимые для полного понимания рассматриваемых явле­ний. Это нашло свое выражение в новом логическом приспо­соблении, названном Н. Бором (1958) принципом дополнитель­ности, который стал упорядочивающим и явился очень важным для развития науки. В нем принимается логическое противоре­чие двух аспектов реальности, взаимоисключающих и в то же время одинаково необходимых для исчерпывающего описания явления. Согласно Бору, это противоречие — результат некон­тролируемого взаимодействия между объектом наблюдения и наблюдательными средствами, поэтому в области квантовых взаимодействий не может быть речи о причинности и полной объективности в обычном их понимании.

То, как разрешилось в квантовой теории кажущееся проти­воречие между понятиями частицы и волны, поколебало и другие основы научной теории: на субатомном уровне материя не существует с определенностью в данном конкретном месте, а скорее «проявляет тенденцию к существованию», внутриатом­ные события не происходят с определенностью в определенное время определенным способом, а скорее «выказывают тенден­цию случаться». Эти тенденции могут быть выражены как математическая вероятность с характерными волновыми свой­ствами1.

Таким образом, квантовая физика предложила новую науч­ную модель Вселенной, резко контрастирующую с предыдущей моделью. На субатомном уровне мир твердых материальных объектов распался на сложную картину волн вероятности. Более того, внимательный анализ процесса наблюдения показал, что субатомные частицы не имеют смысла как отдельные сущности: их можно понять только как взаимосвязи между подготовкой эксперимента и последующими измерениями. Поэтому волны вероятности представляют собой в конечном счете не вероят­ности конкретных вещей, а вероятности взаимосвязей.

Исследование субатомного мира не закончилось открытием атомных ядер и электронов. Сначала атомная модель была

1 Под волнами подразумеваются не трехмерные конфигурации, а матема­тические абстракции или «волны вероятности», отражающие вероятность об­наружения частицы в данное время и в данном месте.

асширена до трех «элементарных» частиц — протона, нейтрона электрона, а затем по мере совершенствования техники экс­перимента и создания новых приборов число «элементарных» ©ctviu продолжало расти, и в настоящее время они исчисляют-сотнями. В ходе экспериментов стало ясно, что завершенная теория субатомных явлений должна включать не только кван­товую физику, но и теорию относительности, так как скорость частиц часто близка к скорости света.

Новая физика повлекла за собой не только смену понятий материи, пространства, времени и линейной причинности, но и признание того, что парадоксы составляют существенный аспект новой модели Вселенной.

Согласно Эйнштейну, масса никак не связана с веществом, а является формой энергии; их соотношение выражено в его зна­менитом уравнении: Е = тс2. Следствием этого явилось экспери­ментальное подтверждение, что материальные частицы могут создаваться из чистой энергии и опять превращаться в чистую энергию при обратном процессе.

Теория относительности повлияла коренным образом не только на концепцию частиц, но и на картину силовых взаимо­действий между ними. Взаимное притяжение и отталкивание частиц при релятивистском описании рассматривается как об­мен другими частицами. Следовательно, истоком и силы, и материи теперь считаются динамические «клише», называемые частицами. Известные в настоящее время частицы не могут подвергаться дальнейшему делению. В физике высоких энер­гий, где используются процессы столкновения, материя может делиться многократно, но никогда на более мелкие части; осколки являются частицами, созданными из энергии процесса столкновения. Субатомные частицы, таким образом, разруши­мы и неразрушимы одновременно.

Теории поля преодолели классическое различение матери­альных частиц и пустоты. Согласно теории гравитации Эйн­штейна и теории квантовых полей, частицы неотделимы от пространства, которое их окружает. Они представляют собой не что иное, как сгущение непрерывного поля, присутствующего во всем пространстве. Теория поля предполагает, что частицы могут спонтанно возникать из пустоты и снова исчезать в ней. Таким образом, вакуум находится в состоянии пустоты («ни-чтойности»), и тем не менее потенциально он содержит все формы мира частиц.

Джеффри Чу, изучая только один тип субатомных частиц (адроны), сформулировал «шнуровочный» (Bootstrap) подход (1968). Согласно ему, природу нельзя редуцировать к каким-либо фундаментальным сущностям вроде элементарных частиц

и полей. Она должна пониматься целиком в своей самодо-

статочноети как бесконечная сеть взаимосвязанных событий Ни одно из свойств какой-либо части этой сети не является элементарным и фундаментальным; все они отражают свойства других ее частей. Такая философия природы не только отрицает существование базисных составляющих материи, она вообще не принимает никаких фундаментальных законов природы или обязательных принципов. Все теории естественных явлений, включая законы природы, считаются в этом воззрении созда­ниями человеческого разума. Они являются концептуальными схемами, представляющими более или менее адекватные при­ближения, и их не должно смешивать с точными описаниями реальности или с самой реальностью.

Еще один важный подход к проблемам понимания окружаю­щей действительности основан на стохастической интерпретации, В отношении событий феноменального мира физики ученые применяют этот подход, если им неизвестны все механические детали системы, которая должна быть изучена (они называют эти неизвестные факторы «скрытыми переменными»). Те уче­ные, которые отдают предпочтение стохастической интерпрета­ции квантовой теории, пытаются продемонстрировать, что она является, по существу, классической теорией вероятностных про­цессов и что радикальный отход от концептуальной структуры классической физики неоправдан и ошибочен. Многие верят вслед за Эйнштейном, что квантовая теория — это особый род статистической механики, дающий только средние значения из­меряемых величин. На более глубоком уровне каждая отдельная система управляется детерминистскими законами, которые пред­стоит открыть в будущем при помоши более точных исследований. В классической физике скрытые переменные — это локальные механизмы. Джон Белл представил доказательство, что в кванто­вой физике такие скрытые переменные (если они существуют) должны быть нелокальными связями с общим пространством, действующими мгновенно.

Копенгагенская интерпретация, связанная с именами Н. Бора и В. Гейзенберга, до 1950 года являлась ведущей точкой зрения на квантовую теорию. В ней выделен принцип локальной причинности и подвергнута сомнению объективность сущест­вования микромира. В соответствии с этой точкой зрения, не существует реальности, пока нет восприятия этой реальности. В зависимости от условий проведения эксперимента различные дополняющие аспекты будут становиться явными. Именно факт наблюдения нарушает неразрывную целостность мироздания и рождает парадоксы. Мгновенное переживание реальности вовсе не парадокс. Парадокс возникает, когда наблюдатель пытается построить историю своего восприятия. И происходит это пото­му, что'не существует четкой разделительной линии между нами

у реальностью, существующей вне нас. Реальность конструиру­ется 'ментальными актами и зависит от того, что и как мы выбираем для наблюдения.

Среди физиков-теоретиков были такие, которые пытались пазрешить парадоксы квантовой физики путем изменения основ научной теории. Некоторые сдвиги в математике и философии привели к идее, что причина несоответствий может лежать в логической подоплеке теории. Поиски в этом направлении при­вели к попыткам заменить язык обычной логики квантовой логикой, в которой логический смысл слов «и» и «или» был изменен.

И, наконец, самой фантастической интерпретацией кванто­вой теории стала гипотеза множественности миров, связанная с именами Хью Эверета III, Джона А. Уилера и Нила Грэхема. Гипотеза постулирует, что Вселенная расщепляется в каждое мгновение на бесконечное число вселенных. Благодаря этому множественному ветвлению актуально реализуются, хотя и в разных вселенных, все возможности, предусмотренный матема­тическим аппаратом квантовой теории. Реальность тогда есть бесконечность этих вселенных, существующих во ] сеобъем-лющем «суперпространстве». Поскольку отдельные i селенные не сообщаются между собой, не может быть никаких противо­речий.

Мы приводим здесь эти сложные теоретические рассуждения потому, что они в той или иной степени предполагают ключе­вую роль сознания в формировании реальности. Этим самым современная западная наука доказала верность древнего вос­точного постулата о том, что сознание (особенно в его особых состояниях) может реально влиять или даже создавать материю.

Подобное открытие имело далеко идущие последствия во всех областях наук, связанных с природой человека.

Так, в частности, уже сейчас имеются веские основания говорить о голографической природе образов и мыслей чело­века (К. Прибрам, 1975). Любой объект (например, стул в комнате) это не только объективная реальность, адекватно воспринимаемая нашими органами чувств, но и, с точки зрения голографии, волновая структура. Просто в определенной точке пространства (в нашем случае в комнате) эти волны более сконцентрированы. Методом специальной съемки можно полу­чить фотопластинку, на которой будут изображены полосы, пятна, ничего общего не имеющие с тем же стулом. Если же потом такую пластинку поставить под луч света (лазера), то недалеко от этой пластинки в пространстве появится изображе­ние стула, точная копия того, что сфотографирован. Это изо­бражение будет объемным, то есть его можно будет рассмот­реть со всех сторон. Разбив пластину и пропустив свет сквозь

ее осколок, мы опять получим полное изображение стула. Предполагается, что такими же волнами являются наши образы и мысли.

В этом отношении несомненный интерес представляют ра­боты Г. П. Крохолева (1977), который с помощью специальной методики сумел запечатлеть на фото- и кинопленку зрительные галлюцинации психически больных. Автор считает, что зритель­ная галлюцинация — это обратная передача информации от зрительного анализатора к периферии. Глаз в этом случае играет роль пластинки голограммы. Напрашивается мысль, что если образ того или иного предмета, генерируемого мозгом человека, в своей физической сущности является стоячей волной, своего рода голограммой, то к этому образу могут быть применены принципы квантовой механики, и прежде всего — признак нелокальности. А если это так, то можно утверждать, что мысли и образы существуют (в латентном состоянии) в любой точке пространства.

Если теперь представить себе Вселенную в виде гиперсферы, то, исходя из принципиальных положений квантовой физики, каждый предмет, являясь стоячей волной, находится, как в фокусе, в определенном пространстве, где мы его видим, и одновременно во всех точках Вселенной. При этом раз все объекты Вселенной находятся одновременно в любой точке пространства, значит, многие парапсихологические явления в особых состояниях сознания (например, ясновидения) вполне объяснимы: выход за рамки обычного сознания обеспечивает достаточную фокусировку предмета в данной точке. А вспомнив принцип резонанса Ухтомского, можно, конечно, с определен­ными оговорками, представить себе и механизм телепатии.

Британский биолог и биохимик Руперт Шелдрэйк в книге «Новая наука жизни» (1981) высказал гипотезу о том, что форма, развитие и поведение организмов определяются «морфогенети-ческими полями», которые в настоящее время не могут быть обнаружены, измерены или поняты физикой. Эти поля созда­ются формой и поведением живших в прошлом организмов то­го же вида посредством прямой связи сквозь пространство и время и обладают кумулятивными свойствами. Если у достаточ­ного числа представителей вида развились какие-то организ-менные свойства или особые формы поведения, это автомати­чески передается другим особям, даже если между ними нет обычных форм контакта. Явление «морфического резонанса», как назвал его Шелдрэйк, относится не только к живым орга­низмам и может быть продемонстрировано на таких элементар­ных явлениях, как рост кристаллов. Какой бы неправдоподоб­ной и абсурдной ни казалась эта теория современной все еще механистически ориентированной науке, она проверяема (даже

на своем раннем этапе она подтверждается экспериментами на крысах и наблюдениями за обезьянами), в отличие от базисных метафизических положений материалистического мировоззре­ния. А это позволяет объективно объяснить юнговское коллек­тивное бессознательное и те случаи исторической памяти, ко­торые случаются в особых состояниях сознания.

Нобелевский лауреат Илья Пригожий (1984) и его коллеги в Брюсселе и Остине (штат Техас) опровергли также представле­ния традиционной науки, рисующие жизнь как специфический, редкий и в конечном итоге бесполезный процесс — незначимую и случайную аномалию, донкихотскую битву против абсолют­ного диктата второго закона термодинамики. Их исследования так называемых диссипативных структур в определенных хими­ческих реакциях показали, что открытый ими принцип, лежа­щий в основе таких структур — «порядок через флуктуации», — представляет собой базисный механизм развертывания эволю­ционных процессов во всех областях — от атомов до галактик, от отдельных клеток до человеческих существ, вплоть до об­ществ и культур.

На основании этих наблюдений появилась возможность сформулировать единую точку зрения на эволюцию, объединя­ющим принципом которой является не стабильное состояние, а динамические состояния неуравновешенных систем. Откры­тые системы на всех уровнях и во всех областях являются носителями всеобщей эволюции, которая гарантирует, что жизнь будет продолжать свое движение во все более новые динами­ческие режимы сложности. С этой точки зрения, жизнь сама по себе предстает выходящей далеко за узкие рамки понятия орга­нической жизни. Всякий раз, когда какие-либо системы в лю­бой области задыхаются от энтропийных отходов, они мутируют в направлении новых режимов. Одна и та жеенергия и те же самые принципы обеспечивают эволюцию на bcVx уровнях, будь то материя, жизненные силы, информация шги психические процессы. Микрокосм и макрокосм являются двумя аспектами одной — единой и объединяющей — эволюции. Жизнь уже не представляется явлением, развертывающимся в неодушевлен­ной Вселенной: Вселенная сама становится все более и более Живой. В отличие от редукционизма, в механистической науке такие интерпретации основаны на фундаментальной гомоло­гии — родстве самоорганизующей динамики многих уровней. С этой точки зрения, человек не выше других живых организ­мов: просто люди могут находиться одновременно на большем числе уровней (состояний сознания), чем формы жизни, по­явившиеся в начале эволюции. Здесь наука заново открыла ту истину «вечной философии», что эволюция человека является значимой составной частью вселенской эволюции. Люди —

важные посредники этой эволюции, но не беспомощные объ­екты ее, они сами и есть эволюция.

Отметим, что еще В. И. Вернадский в книге «Размышления натуралиста» выдвинул идею о существовании различий про­странственно-временных отношений живой и неживой (кос­ной) материи. Согласно этой гипотезе, биологическое время (время живой материи) в отличие от косного неоднородно и течет неравномерно благодаря непрерывному изменению орга­низма (росту, старению) и его способности накапливать инфор­мацию. Причем накапливание информации замедляет время, а потеря информации ускоряет его. Поэтому чем выше органи­зация живой материи, тем медленнее течет собственное «живое» время. Если исходить из того, что это положение правильно, то время наиболее «сжато», «сконцентрировано» в гаметах (яй­цеклетке, сперматозоиде), где закодировано огромное количе­ство информации. С этими особенностями биологического вре­мени В. И. Вернадский связывает свойственную живому миру гармонию.

На основании своей гипотезы В. И. Вернадский делает вывод, что биосфера состоит из «живого» и «неживого». Пере­ход одного в другое в принципе невозможен, а потому жизнь вечна, как Вселенная. Жизнь пришла из космоса, но не в виде молекул, а в виде постоянно действующих биологических по­лей. Под влиянием этих полей жизнь образуется везде, где есть условия для дальнейшего существования живого. Это дало основание В. И. Вернадскому говорить не только о гсологичес-' кой роли человеческой психики (биосфере), но и о наличии вселенского разума (ноосферы).

Информация в ноосфере накапливается в виде своеобразных деформаций пространственно-временного континуума, точнее, в виде его вибраций. Эти микрогравитационные вибрации заполняют все пространство Вселенной и в нашем реальном мире носят характер голограмм, причем голограмм четырехмер­ных. Соответственно можно говорить, что в основе таких пара-психологических феноменов лежит считывание этих голограмм (а в них вмещено настоящее, прошедшее и будущее).

Таким образом, механистическая модель Вселенной, создан­ная ньютоно-картезианской наукой, перестала считаться точ­ной и окончательно установленной моделью реальности. Ис­правленная модель показывает Вселенную единой и неделимой сетью событий и взаимосвязей; ее части представляют разные аспекты и паттерн одного интегрального процесса невообрази­мой сложности. Как предсказывал более шестидесяти лет назад Джеймс Джине (1930), Вселенная современной физики больше похожа на систему мыслительных процессов, чем на гигантский механизм.

По мере того, как ученые проникают все глубже в структуру Материи и изучают многочисленные аспекты мировых процес­сов понятие твердой субстанции постепенно исчезает из этой картины. Вполне естественно предположение грансперсональ-ной психологии о том, что связующим принципом в космичес­кой сети является сознание как первичный и нередуцируемый атрибут существования.

Придавая трансперсональной психологии статус новой, фи­лософии человека, мы, конечно, должны учитывать и те специ­фические особенности, которые отличают ее от того, что мы привыкли традиционно воспринимать как философское уче­ние. Для более полного понимания отметим некоторые отли­чительные черты новой философии человека.

1. Новая философия не ограничивается умозрительными построениями, а занимается экспериментальным изучением внеличностного — трансперсонального состояния сознания. Здесь вполне уместно сопоставление с бихевиоризмом — оба подхода игнорируют личность, только трансперсональные пси­хологи выходят за ее семантические границы, а бихевиористы не доходят до них.

2. Она выделяет созерцание как метод изучения, не редуци­руемый, как об этом писал К. Уилбер (1980), к принятому в западной науке эмпиризму и логицизму: «...трансперсональная психология является занятием специфического характера (не наукой), которое — в силу того, что оно трансцендирует ракурс телесности (реальность пространства, времени и предметов) и ракурс рассудка, — остается свободным использовать их оба; первое — в научно-эмпирических исследованиях, последнее — в философско-психологической постановке задачи. Но оно не может быть схвачено или определено ни одним из них».

3. Трансперсональная психология, как губка, впитывает в себя и духовный опыт религий прошлого (шаманизма, будд! гзыа во всех его проявлениях, индуизма, суфизма, даосизм;), и некоторые теоретические представления современной 4 изи~ ки. Помимо этого, в своих экспериментальных исследова 1иях трансперсональная психология использует и некоторые нейро­физиологические приемы.

4. Новая философия человека предполагает не замкнутую на своих проблемах академическую деятельность, а серьезную соци­ально ориентированную активность. Здесь остро стоит вопрос о поисках новых форм существования культуры, а в данной куль­туре — о гармонизации отношений внутри коллективов и враче­вании, основанном на новом понимании смысла и существа жизни. Как отмечает Дж. Уэлвуд (1982), новая терапия использует экзистенциальный кризис, при котором внезапно разрушаются объединенные смыслы, поддерживающие представления о лич-

ности, и перебрасывается мост между экзистенциальной терапией и буддийской психологией. Так открывается расширенное пони­мание жизненного пути. В соответствии с этим пониманием большая часть авторов, печатающихся в «Журнале трансперсо­нальной психологии» («The Journal of Transpersonal Psychology») и в близком к нему «Журнале гуманистической психологии» («The Journal of Humanistic Psychology») занимается врачебной и врачебно-консультационной деятельностью.

Трансперсональная психология Прямо продолжает экзистен­циальные и гуманистические традиции в психологии и психо­терапии. Однако между трансперсональной и гуманистической терапией, несмотря на все их кажущееся сходство, есть и существенное, пожалуй, даже принципиальное различие в са­мой постановке задачи. Гуманистическая психология направле­на прежде всего на самоактуализацию личности, и потому она легко вписывается в нашу эгоцентрированную культуру. Транс­персональная психология радикальнее — она направлена уже на трансценденцию личностного начала (сознания), выходя за его границы. Часто это представляется как некая форма бунта против существующей культуры. По этому поводу в статье Р. Уолша и Ф. Вогана (19S0), в частности, говорится: «С точки зрения гуманистической психологии, здоровая индивидуаль­ность самоактуализирована, и гуманистическая психология ад­ресует себя к Эго и к экзистенциальным уровням. Развитие персональности и достижение целей Эго являются центральной задачей, тогда как с позиций трансперсональной перспективы это звучит менее серьезно и может иногда рассматриваться как препятствие к трансперсональной реализации; здесь способ­ность человека к самотрансценденции за пределами самоакту­ализации выносится в перспективу».

В то же время нельзя забывать и о том, что «на каждой стадии развития структура более высокого уровня — более сложная и более объемлющая — возникает через видоизменение предше­ствующего уровня» (К. Уилбер, 1979).

Таким образом, можно говорить о том, что в русле этой парадигмы мы видим появление новой, философски ориенти­рованной терапии, стремящейся заменить ранее существовав­шие формы религиозной терапии.

Итак, на наших глазах за последние два десятилетия стало создаваться новое, в значительной степени прагматически ори­ентированное философское направление, которое сумело впи­тать в себя как тысячелетний опыт понимания природы чело­века на Востоке, так и некоторые идеи и методы современной науки, однако остается пока еще в стороне и от западной философской мысли, и от глубинных представлений христиан­ской философской (гностицизма) и мистической мысли.

Остановимся теперь на нескольких моделях особых состоя­ний сознания, предложенных представителями трансперсональ­ной психологии.

В буддистски ориентированной модели личности, рассмот­ренной Р. Уолшем и Ф. Воганом (1980), все усилия направлены на преодоление доминирующего в нашей культуре представ- . ления о значимости персональности, то есть психологичес­кое здоровье обычно связывается с модификацией личности. В трансперсональной перспективе, однако, персональности от­водится менее важная роль. Она рассматривается больше как один из аспектов существования, с которым индивидуальность может, но не должна идентифицироваться, а здоровье — скорее как отказ от исключительной идентификации, чем ее модифи­кация. В этом случае задачей пробуждения (выхода в особое состояние сознания) может считаться дезидентификация с мен­тальным содержанием вообще и мыслями в частности. Сами авторы так говорят об этом: «...каждая (просветленная, или освобожденная) личность переживает себя как являющаяся точно такой же или идентичной всякой другой... и так же переживает себя, как существующую вместе с Богом». Здесь Бог не является некой персоной или вещью, «находящейся вовне», но скорее представляет собой конкретный опыт быть всем, что существует.

Модель целостности мира как всеобъемлющего движения (holomovement) можно рассматривать больше как программу, направленную на построение концепции, объединяющей фи­зический космос и сознание. В изложении Р. Вебер (1981), неоднократно беседовавшей с Д. Бомом, основные посылки программы выглядят так: «Бом придерживается единой теории поля, выходящей даже за пределы ожиданий А. Эйнштейна, который хотел сформулировать закон, объединяющий все из­вестные силовые поля в природе. Д. Бом делает еще один шаг вперед, требуя, чтобы в это уравнение был включен и сам исследователь. При этом основной и фундаментальной чертой космологии Д. Бома является утверждение о том, что реальность едина, что она представляет собой неделимую целостность, лежащую в основе всей Вселенной, в основе материи и со­знания, поставляя исходный материал для всех проявленных сущностей и событий, порождая, поддерживая и контролируя Все, путем постоянной связи со всем в глубинной структуре целого».

Термин holomovement (holo — цельный, movement — движе­ние) информирует нас о том, что мы являемся частью недели­мой реальности, обладающей врожденной способностью фор­мулировать идеи о себе самой, которые она регистрирует внутри ебя. По мнению многих исследователей, данная модель напо-

минает индийскую теорию акаша, или теорию космического пространства, где эта субстанция считается столь тонкой, что регистрирует все события, происходящие во Вселенной.

Замена прежних положений представляет собой ясную пара­дигму объединенного поля бытия, самосознающей Вселенной, воспринимающей себя целостной и взаимосвязанной. По анало­гии с физикой эту реальность можно назвать полем сознания.

Это объединенное поле ни нейтрально, ни свободно от значений, как того требует существующий научный канон, это упорядоченная и благотворная энергия, заявляющая себя в той новой области, куда погружены физика, психология и религия.

Следствия, совместимые с подобным видением, огромны. Полевая физика и полевое сознание должны, логично рассуж­дая, породить полевую психологию и полевую этику.

В концепции В. Тиллера (1976) «положительному» простран­ству-времени нашего мира соответствует «отрицательное» про­странство-время. Это как бы две сферы. Одна из них, «положи­тельная», движется примерно со скоростью света, а вторая, «отрицательная», во много раз быстрее. Частицы одной сферы являются копией второй сферы, только последние имеют отри­цательную массу и энергию. Позитивная и негативная сферы взаимопроникают друг в друга, занимают одно пространство, хотя и имеют различные частотные уровни с разницей порядка. Подобная гипотеза позволяет объяснить такие феномены, как синхрония, телепатия, предвидение, дема-териализация и др.

Другой исследователь особых состояний сознания и модели эмержентного1 взаимодействия Ч. Тарт (1975), исходя из пред­ставления о сознании как о сложно организованной структуре, развивает свою концепцию дискретных состояний сознания. Концепция иллюстрируется многочисленными, представлен­ными графически картами сознания. На одной из них обозна­ченными оказываются такие состояния сознания: «...творчес­кое, интоксикация марихуаной, психоделические состояния, медитативные состоянии, мистические состояния, психотичес­кие состояния, сновидческое состояние и состояние рациональ­ности, то есть такое состояние, которое оказывается функцио­нальным и эффективным во взаимодействии с миром».

В более поздней работе (1981) Ч. Тарт, тяготеющий к изуче­нию паранормальных эффектов, усложняет свои представле­ния. Находясь на позициях дуализма, он предлагает различать физические и ментальные аспекты сознания. Для того чтобы избежать семантических проблем, связанных с тем, что мы обычно ассоциируем с такими терминами, как мозг, ум, жизнь,

он вводит понятие двух компонент субсистем сознания: В-сис-тема и M/L-система. Система В (от английского слова Brain — мозг) соотносится с телом, мозгом, нервной системой — теми физическими образованиями, которые мы воспринимаем через физические представления. Система M/L (от английских слов Mind и Life — ум и жизнь) имеет отношение к качественно другим аспектам сознания, которые не могут быть поняты в физических терминах. Жизненный аспект L-системы M/L до­бавлен для того, чтобы отобразить тбт факт, что psi-феномен может быть связан с личностью вне опыта его осознаваемого переживания. Исходя из этих посылок, Тарт утверждал, что мы имеем дело с общей способностью жизни осуществлять некий слабый психокинетический эффект на физической мате­рии. Сознание, как мы его оцениваем, есть эмержентный фак­тор — системный эффект, возникающий при взаимодействии В и M/L-систем.

Так подобное построение может служить хорошим объясне­нием ко многим феноменам особых состояний сознания — например, к случаю, когда гипнотизер вызывает у гипнотизи­руемого без ведома его сознания состояние ожога.

С точки зрения концепции континуальных потоков созна­ния В. В. Налимова (1989), одно и то же содержание можно описать, используя бесконечно большое число вариантов кон­кретных словесных выражений (то есть никто не может утверж­дать, что нельзя придумать еще одной фразы, которая как-ни­будь иначе, чем ранее, раскроет смысл слова). Континуальность мышления, если исходить из семантики языка, как раз и состоит в том, что смысловое поле слов бесконечно делимо1.

Континуальному потоку сознания противостоит дискретное мышление, в конкретную словесную форму которого и перели­ваются первичные малоструктурированные продукты сознания. Обеспечивают эти взаимопротивопоставленные психические явления нейрофизиологические механизмы правого и левого полушарий мозга. Процесс психотерапии в особом состоянии

1 От англ. етеп»епсу — непредвиденное, неумышленное, совершенное без предварительного намерения, не обусловленное заранее.

' На первоначально неструктурированный (континуальный) поток созна-Нкя, дающий материал, из которого формируются наши «единицы» мышления, обращали внимание многие выдающиеся люди, пытавшиеся описать собствен­ные творческие процессы. Так, известный французский математик Жак Адамар писал; «Я утверждаю, что слова полностью отсутствуют в моем уме, когда я действительно думаю... Я думаю, что существенно также подчеркнуть, что я веду себя так не только по отношению к словам, но и по отношению к ЭДгебраичсским знакам. Я их использую, когда делаю простые вычисления; но ка;кДь1й раз, когда вопрос кажется более трудным, они становятся для меня слишком тяжелым багажом: я использую в этом случае конкретные представ­ления, но они совершенно другой природы*. Он считал эту особенность проявлением общей закономерности, свойственной творческому процессу во­обще.

сознания в этом случае осуществляется следующим образом-пациент с помощью обычного дискретного языка получает вопрос и как бы включает спонтанную, текущую часть своего мышления. Уловив ответ, он самостоятельно или вместе с психотерапевтом анализирует на обычном логическом созна­тельном уровне и, если он его не удовлетворяет, то задает следующий, видоизмененный вопрос.

В теории спектров сознания К. Уилбера (1980) перед нами в психологических терминах раскрывается философия вечного (philosophia perennis) — фундаментальное описание реальности, лежащее в основе большинства метафизических традиций мира. Многослойность человека задается спектром уровней, из кото­рых автор выбирает пять основных.

Уровень Ума (Mind). Центральным моментом в философии вечности является представление о том, что «сокровенная» часть сознания идентична абсолютной и предельной реальности универсума, известного под именами Брахмана, Дао, Дхарма-кайа, Аллаха, Бога — мы упомянули только некоторых. Для удобства будем называть их просто Умом. В соответствии со всеобщей традицией Ум является тем, что есть, и всем, что есть, находится вне пространства и поэтому бесконечен, вневреме-нен и потому вечен, вне его нет ничего.

На этом уровне человек идентифицируется с универсумом, со Всем (the All), или точнее, он есть Все. Согласно философии вечного, этот уровень не является ненормальным уровнем со­стояния сознания, скорее, он единственный реальный уровень сознания. Все остальные оказываются иллюзорными. Иначе говоря, сокровенное сознание человека, известное как Атман, Христос, Татхагатагарбха (Tathagatagarbha), — идентично пре­дельной реальности универсума.

Трансперсоналъные полосы. Это сверхиндивидуальная область Спектра. Человек не осознает своей идентичности со Всем, и в то же время его идентичность не определяется границами индивидуального организма. На этой полосе появляются архе­типы.

Экзистенциальный уровень. Здесь человек идентифицируется только со всем своим психофизическим организмом, существу­ющим во времени и пространстве. Это первый уровень, на котором проводится четкая линия между личностью и другими организмами и окружающей средой.

Уровень Эго. На этом уровне человек непосредственно не идентифицирует себя с психосоматическим организмом. Скорее, в силу различных соображений он идентифицирует себя только с более или менее правильным ментальным представлением или картиной всего своего организма. Иными словами, он идентифи­цируется с Эго — своим образом. Его целостный организм ока-

зывается расщепленным на развоплощенную «психику* — дух в машине — и «сому» — «бедного брата ишака».

Уровень Тени. При определенных обстоятельствах человек может отчуждать от себя различные аспекты своей психики, разотождествиться с ними и, таким образом, сузить свою сферу идентификации до части Эго, которое мы можем соотносить с персон ал ьн остью. Это уровень Тени: человек идентифицирует­ся с обедненным и неверным образом самого себя.

Приведем здесь еще высказывание К. Уилбера (1980): «...Ре­альность есть то, что раскрывается из недуального уровня сознания, которое мы назвали Умом... Реальность есть уровень сознания, и только этот уровень реален».

Картография бессознательного и сознания, предложенная С. Грофом (1980), во многом согласуется со спектральной кар­тографией К. Уилбера, хотя в отличие от последнего С. Гроф выступает перед нами прежде всего как врач-клиницист, ра­ботавший в областях психоделической и холотропной терапии.

Картография С. Грофа укладывается в четыре основных уровня.

Эстетический опыт. Он представляется наиболее поверх­ностным, не вскрывая бессознательного и не имея никакого психодинамического значения. Наиболее серьезные аспекты этого опыта могут быть объяснены в физиологических терминах как результат стимулирования сенсорных органов.

Психодинамика. Переживания, относящиеся к этой категории, рождаются в области индивидуального бессознательного и отно­сятся к той сфере личности, которая доступна в обычных состо­яниях сознания. Это значимые воспоминания, эмоциональные проблемы, не разрешенные конфликты, вытесненный материал разных периодов жизни. Более сложные явления этой группы представляют собой живописные конкретизации фантазий, дра­матизацию грез, наполненных желаниями, экранизируемые вос­поминания и сложные смеси фантазии и реальности...

Дня объяснения феноменологии, наблюдаемой на уровне психодинамики, С. Гроф использует концепцию, которую на­зывает системой конденсированного опыта (СКО).

СКО-система может быть определена как специфическое сгущение воспоминаний, состоящее из конденсированного опы­та (и относящихся сюда фантазий) разных периодов жизни' личности.

Перинатальный опыт. Основной характеристикой этого опы­та и его центральным фокусом являются проблемы биологичес­кого рождения, физической боли и агонии старения, болезни, ^немощи, умирания и смерти.

Трансперсональный опыт. Встречается довольно редко в пер­вых сеансах терапии, но становится вполне обычным после

того, как пациент проработал и интегрировал материал психо­динамического и перинатального уровней.

В трансперсональном опыте автор различает такие возмож­ности.

1. Временное расширение сознания, включающее, скажем, пе­реживания предков, постанкарнационный опыт, филогенети­ческий (эволюционный) опыт.

2. Пространственное расширение сознания — идентификация с другими личностями, идентификация с животными и расте­ниями, планетарное сознание, сознание неорганической мате­рии, внетелесное состояние и пр.

3. Пространственное сужение сознания — до уровня отдель­ного органа.

4. Ощущение реальности, выходящей за границы объективной действительности — опыт переживания других вселенных и встреча с их обитателями, архетипические переживания и вос­приятие сложных мифологических сюжетов, интуитивное по­нимание универсальных символов, активация чакр, восприя­тие сознания Ума универсума, восприятие сверхкосмической и мета-космической пустоты.

Отметим, что опыт работы с направленной медитацией (В. В. Налимов, 1989) дал результаты, сходные с результатами С. Грофа.

Свое развитие эйнштейновская идея о суперполе получила в концепции биополя — необходимой для жизнеобеспечения живой материи интегральной части суперполя, аккумулирован­ной в зависимости от состояния и условий.

На основании квантовой теории биополя была выдвинута гипотеза (А. П. Дубров и В. Н. Пушкин, 1990) резонансно-по­левого взаимодействия (РПВ) — «шестого» чувства, основанно­го на неспецифической рецепции. РПВ является уникальной способностью человека и других живых организмов взаимодей­ствовать между собой и со всей окружающей средой на основе резонансной связи полей и тем самым представляет собой универсальный принцип взаимодействия в природе. Для РПВ свойственны:

1) безэнергетичность (эффект зеркала);

2) отсутствие специфической рецепции;

3) дистанционность действия (действие на любом расстоя­нии).

Опираясь на собственные исследования, медик, академик В. Н. Казначеев и физик Е. А. Спирин выдвинули концепцию (1991), что в определенном состоянии сознания организм как бы уходит из привычного ньютоновского пространства и чув­ствительность его к факторам этой среды снижается, зато значительно возрастает к окружающей полевой космопланетар-

ой среде. В этом состоянии границы жизнедеятельности чело-а в рамках данного вида связей необычно расширяются, ановясь в определенном смысле бесконечными, то есть «ор­ганизм функционирует как частица беспредельной космопла-иетарной полевой среды». Это приводит к проявлению новых свойств космической среды: время становится материальным, образуются его энергетические потоки, воспринимаемые орга­низмом и т. п.

Подобные утверждения базируются на следующей гипотезе развития живого вещества на Земле. Первоначально преоблада­ние белково-нуклеиновой формы обеспечивало своего рода бессмертие вида. Когда же количество нейронов в головном мозге приматов достигло критической массы (до десяти мил­лиардов и более), прежний, исключительно «контактно-про­водниковый» режим работы мозга взрывоподобно изменился. Энергетические поля каждой нервной клетки скачкообразно объединились в единую полевую организацию, и головной мозг стал функционировать как полевой «компьютер». Такая полевая организация теперь обеспечивала выживание не только на Земле, но и в ближнем и дальнем Космосе. В связи с этим возникли потребности в новых взаимодействиях с аналогичны­ми разумными формами (возможно,- не бел ково-нуклеиновой природы). По мнению авторов, эти взаимодействия друг с другом и с внешними факторами стали осуществляться (внача­ле в определенных ареалах, где им способствовали геофизи­ческие аномалии, затем в пределах планеты и далее), обеспечи­вая постоянство бесконечно многообразных форм космической жизни'.

Полевые связи между людьми способствовали быстрому становлению трудовой деятельности, семьи, а также возникно­вению и колоссальному накоплению языковой информации. Однако это привело к тому, что первичные полевые способы взаимосвязи «замаскировались» в толще социо-культурных про­цессов, сохраняясь в своем первоначальном виде лишь в рамках культовой и целительской деятельности (у жрецов, шаманов, колдунов и т. п.). «Каждый из нас в своем жизненном цикле проходит стадию интенсивного погружения в полевую органи­зацию — в эмбриональный период, затем в раннем детстве до :—пяти лет, — пишут В. П. Казначеев и Е. А. Спирин. —

1 «Не где-то, а на планете Земля реализуется наше единство с другими Космическими мирами. Столь долгожданная встреча с «инопланетянами» уже Давно состоялась: мы, люди Земли, и есть ее результат... Возможно, что в мифах, в религиозных представлениях о бессмертии в других мирах, о переселении душ, о перерождении одних организмов, в том числе и человека, в другие, о возрож­дении жизни в будущем содержится как раз интуитивное предчувствие... косми­ческого бессмертия?» (В. П. Казначеев, Е. А. Спирин, 1991).

Полевые взаимодействия в это время неизбежны, но далее на­чинается как бы их нивелирование системами современного воспитания, обучения, усвоения правил жизни (социальных ро­лей). Лишь некоторые из нас, видимо, смутно ощущают свои прежние космопланетарные полевые связи. Все же они лежат в основе нашей человеческой сущности» (1991).

В заключение отметим, что в настоящее время все больше исследователей приходят к выводу, что психические процессы — это качественно новая форма материи и потому, как любая материя, находятся в тесном взаимодействии с пространством и временем. Более того, материальный субстрат психики подчинен тем же законам физики, что и пространственно-временные отно­шения. Мозг же человека является тем специфическим органом (а сознание — тем специфическим полем), в котором происходит смена пространственно-временных характеристик внутреннего и внешнего мира.

ГЛАВА 3 Основные знания и навыки, связанные с использованием особых состояний сознания

Мы должны признать, что ни один опытный факт не может быть сформулирован помимо не­которой системы понятии к что всякая кажущаяся дисгармонии между опытными фактами мо­жет быть устранена только пу­тем надлежащего расшпренпн этой системы понятий.

Ах, я закидывал невод а их море, Надеясь вылошпъ богатую рыбу. Но каждый раз приходили сети С головою древнего бога...

Ф. Ницше

Как всякая научная дисциплина, психотерапия, связанная с особыми состояниями сознания, должна располагать собствен­ной номенклатурой понятий и умений, обеспечивающих одно­значность описания психотерапевтических техник и точность теоретических формулировок. Поэтому, прежде чем приступить к изложению непосредственно методик работы с особыми со­стояниями сознания, кратко рассмотрим те операциональные термины, которые будут употребляться в дальнейшем. Тем более, что многие понятия в психотерапии обладают семанти­ческой многозначностью, связанной, с одной стороны, с их высокой зависимостью от методологического контекста, а с Другой, с их «обиходностью» и заимствованием из других об­ластей научного знания.

Отнюдь не стремясь к их развернутому анализу и сопо-ставлению разнообразных интерпретаций, существующих в со­временной психотерапии, мы ограничимся только теми их трактовками, которые, по нашему опыту, наиболее приме­нимы в работе с особыми состояниями сознания в психоте­рапии.

Как и полагается, начнем с развернутого плана действий.

План терапевтической сессии,

связанной с применением

особых состояний сознания

Все терапевтические сессии, на которых используются осо­бые состояния сознания, различаются между собой, но каждая из них в той или иной форме включает шесть этапов:

1) предварительная подготовка;

2) вводные разъяснения;

3) наведение;

4) терапевтическая фаза;

5) окончание;

6) продолжение.

Классические сеансы гипноза развертываются всегда в ука­занной последовательности. Необходимо сразу признать, что в принципе эти этапы тесно переплетаются: так, например, наве-' дение может осуществляться одновременно с вводными разъ­яснениями. Главное, что успех или неудача проделанной работы зависит от того, в какой мере будет соблюдаться гармония между пациентом и психотерапевтом (контакт, альянс).

Альянс может быть естественным и зависеть от природных данных психотерапевта или пациента, но чаще всего на каж­дом этапе он создается благодаря использованию специальных средств.

Формирование результата

Любая психотерапия всегда начинается с формулировки результатов или целей, которых хотят достичь психотерапевт и пациент. Чем более точно и позитивно они смогут определить то, чего хотят, и, тем самым, лучше запрограммируют мозг на то, чтобы искать и замечать возможности, тем с большей вероятностью они получат то, к чему стремились. Благоприят­ные возможности возникают тогда и только тогда, когда в них узнают благоприятные возможности. В противном случае реа­лизуется ситуация Алисы.

«~ Вы не будете столь любезны сказать мне, какой дорогой мне следует выйти отсюда?

Это в значительной мере зависит от того, куда вы хотите прийти, ~ ответил кот. ■

Мне безразлично, куда, — сказала Алиса.

Тогда нет разницы, какой дорогой ты пойдешь, сказал кот.» Чтобы прожить свою жизнь так, как человеку хочется, ему

следует прежде всего знать, чего он желает (причем желает «на самом деле»). С этих позиций «быть эффективным» в психоте­рапии означает прежде всего помогать пациенту достигнуть тех

оезультатов, которые он выбрал. Таким образом, первый шаг в тобой терапевтической сессии состоит в том, чтобы совершить выбор, причем если пациент не в силах сделать это самостоя­тельно, то весьма вероятно быстро найдется масса людей, же­лающих сделать это за него (надо признать, к сожалению, часто совершают это сами психотерапевты).

Нейро-лингвистическое программирование1 предлагает сле­дующие критерии хорошо сформированного результата.

Во-первых, он должен быть сформулирован позитивно. Легче двигаться по направлению к тому, чего человек хочет, нежели уходить прочь от того, что ему не нравится. Однако мы не в состоянии двигаться по направлению к чему-то, если не знаем, что это такое. Наш мозг так устроен, что может понять негатив, лишь заменив его позитивом. Чтобы избежать чего-то, людям необходимо знать, что представляет собой то, чего они сторонятся, и удерживать свое внимание на нем. Это аналогично тому, как при вождении автомобиля необходимо держать объект в поле зрения, чтобы избежать столкновения с ним. Поэтому чему бы человек ни сопротивлялся, это всегда становится навязчивым2.

Во-вторых, пациент должен играть активную роль и держать результат в разумных предках под своим контролем. Результаты, которые изначально зависят от того, что предпримут другие люди, не являются хорошо сформированными, так как, если люди не реагируют так, как хотелось бы пациенту (а так время от времени происходит), он автоматически терпит неудачу. Поэтому, формулируя результат, желательно сосредоточиваться на том, что необходимо сделать, чтобы вызывать эти реакции.. Так, например, застенчивому подростку можно порекомендо­вать вместо того, чтобы ждать, когда у него появятся друзья, подумать о том, как самому подружиться с кем-нибудь.

В-третьих, пациент должен представлять свой результат настолько подробно, насколько это возможно. Что он видит, слышит и ощущает, представляя себе конечные цели? Попро­сите описать его, прямо или косвенно ответив на вопросы: кто,

1 Нейро-лигвистическое программировать базируется на следующих источ­никах: 1) изучение и анализ практики М. Эриксона, В. Сатир, Ф. Перлса и других известных американских психотерапевтов; 2) современные данные о межполу-Шарной ассиметрии — различиях в переработке информации правым и левым Полушарием; 3) работы Г. Бсйтсона, посвященные «экологии разума» со ссылкой ча зоопсихологаческие данные о формировании нестандартных «творческих» стереотипов поведения дельфинов при определенных условиях дрессировки; 4) трансформационная грамматика Н. Хомского, выделяющая глубинные струк­туры языка, правила организации и трансформации сообщения; 5) исследования кибернетики 50—60-х годов, стирающие границы между естественным и искус­ственным интеллектом; 6) теория логических типов Б. Рассела.

Зго одна из причин, почему так трудно самостоятельно прекратить курить: человек вынужден постоянно думать о курении, чтобы бросить это делать.

что, где, когда и как? Чем более точным является представление о том, чего хочет пациент, тем лучше и он, и вы сможете проанализировать ситуацию и заметить возможности для дости­жения этого. В каком контексте он хочет получить результат? Существуют ли контексты, в которых он не хочет его получать? В-четвертых, пациент должен иметь логические, эмоциональ­ные и телесные критерии того, что он достиг желаемого. Пусть он вообразит, что сигнализирует ему о том, что он достиг своего результата. Что он подумает, увидит, услышит, почувствует, когда достигнет его? Постарайтесь также установить временные ограничения на достижение желаемого результата, так как некоторые цели бывают настолько грандиозны и неопределен­ны, что на их достижение может уйти несколько жизней.

В-пятых, пациент должен осознавать собственные ресурсы, необходимые для того, чтобы получить результат. Эти ресурсы могут быть внутренними (особые знания или умения) или внешними. Если пациент нуждается во внешних ресурсах, воз­можно, появится необходимость поставить вспомогательный результат, чтобы получить их.

И, наконец, результат должен иметь реальные размеры. Он мо­жет быть слишком большим, и тогда его нужно разбить на несколь­ко более мелких, легко достижимых результатов. Если это следует сделать, спросите: «Что препятствует в достижении данной цели?» При постановке больших целей пациенту, возможно, придется несколько раз пройти через процесс «формулирования», пока он не придет к тому, что первый шаг примет разумные размеры и окажется достижимым. Китайцы говорят: «Даже самый длинный путь начинается с маленького шага». С другой стороны, может получиться и так, что цели покажутся слишком мелкими и тривиальными, чтобы мотивировать пациента. В таком случае следует спросить: «Если вы получите этот результат, что он даст вам?» — и двигаться к более общему результату до тех пор, пока он не станет достаточно большим и мотивирующим.

Заключительная рамка вокруг выбора результатов — эколо­гическая. Нет такого человека, который жил бы изолированно от других людей, мы все являемся частью более широкой системы: семьи, работы, круга друзей и общества в целом. Поэтому всегда следует рассматривать последствия достижения результатов в контексте этих более широких взаимоотношений. Возможны ли нежелательные побочные эффекты? От чего придется отказаться или с чем новым придется смириться, чтобы достичь результата? Классическим примером выбора неэкологичного результата был царь Мидас, который хотел, чтобы все, чего он касался, превращалось в золото.

Например, многие люди сегодня хотят «много зарабатывать». Активная реализация подобного стремления скорее всего будет

приводить к увеличению работы и, значит, забирать больше времени. Следствием этого станет уменьшение времени, уделя­емого семье и своему духовному развитию. При этом такой результат может увеличить рабочую нагрузку до такой степени, что человек не сможет нормально справляться с работой.

Следует также убедиться, что результат находится в полной гармонии с пациентом, как с цельной личностью. Результаты — это не то, что нужно получать в ущерб другим. Наиболее значи­тельные и удовлетворяющие результаты достигаются путем пере­говоров и сотрудничества, чтобы установить такой разделяемый всеми результат, в котором каждый оказывается победителем. Это автоматически разрешает проблему с экологическим исходом.

Таким образом, если результат хорошо сформирован, то он является достижимым, мотивирующим и обязывающим.

Во время формирования результата обычно калибруется и спо­соб восприятия пациентом мира.

РЕПРЕЗЕНТАТИВНЫЕ СИСТЕМЫ

Как известно, человек воспринимает и отражает окружаю­щий мир посредством своих органов чувств. Процесс такого восприятия называется модальностью. Обычно выделяют сле­дующие модальности:

визуальную (зрительную);

аудиальиую (слуховую);

кинестетическую (телесных ощущений);

обонятелъно-вкусовую.

Одна из модальностей у человека обычно доминирует, ос­тальные являются сопутствующими. Если человек воспринимает внешний мир в разных модальностях, одна из которых домини­рующая, то примерно точно так же он отражает и свой внут­ренний мир. Прежде чем что-то сказать, ответить на вопрос, пациент должен «получить доступ» к собственной информации, к своим собственным бессознательным процессам. Модальная система, отвечающая за извлечение информации, называется ведущей, система, представляющая эту информацию сознанию, — репрезентативной, а система, сверяющая полученный резуль­тат, — референтной.

Существует определенная зависимость между доминирую­щей модальностью, в которой человек воспринимает мир, и предикатами речи, которыми он это восприятие выражает. Пре­дикаты формируются у пациента на бессознательном уровне, и психотерапевту, чтобы быстро установить контакт (сформиро­вать раппорт), нужно пользоваться теми предикатами речи, К которым преимущественно прибегает пациент (см. таблицу).

Взаимный перевод языка модальностей

Модальность

неопределенная

визуальная

аудиальная

кинестетическая

Установка

Перспектива, точка зрения

Комментарий, мнение

Направленность, уклон, стойка

Обдумать

Осветить

Обговорить

Прочувствовать

Проявлять настойчивость

Высматривать, выслеживать

Выслушивать, подслушивать

Добиваться, упор­ствовать, держаться

Продемонстри­ровать

Показать

Объяснить

Раскидать, вытащить, рассортировать

Испускать что-либо

Сиять, лучиться, искриться

Звучать, резонировать

Дрожать, вибрировать

Отсутствовать

Быть пустым, чистым

Быть оглушенным, безмолвным

Онеметь, замереть

Обычный, привычный

Тусклый

Однозвучный, приглушенный

Вялый, дряблый, безвкусный

Заметный, привле­кающий внимание

Яркий, показной, цветистый, бро­сающийся в глаза

Громкий, оглушительный

Прилипчивый, упор­ный, поразительный

Быть внимательным

Присматриваться, приглядываться

Прислушиваться

Беспокоиться, волноваться

Игнорировать

Упускать из виду

Не услышать

Не почувствовать, пропустить

Сделать заметным, привлекающим внимание

Выставить на вид, проявить

Провозгласить, оглашать

Выдвигать вперед, выставлять

Замечать

Осматривать

Вслушиваться

Вчувствоваться

Воспроизвести, повторить

Сделать обзор, про­смотреть, обозреть

Обговорить, проговорить

Пройтись по..., прогнать

Изложить

Показать

Рассказать

Провести

Придумать

Вообразить

Припомнить звучание

Ухватить, охватить

Напомнить о чем-либо

Выглядеть знакомым

Согласовываться с чем-либо, быть созвучным

Состыкоаываться, соприкасаться

Привлечь внимание к чему-либо

Указать

Намекнуть

Коснуться

Лишенный ощуще­ний

Слепой

Глухой

Бесчувственный

Давайте обдумаем

Давайте рассмотрим

Давайте обговорим

Давайте прикинем

Не менее прекрасными «ключами доступа» к бессознатель­ному являются паттерны глаз. Это движения глазных яблок, сформировавшиеся в результате сложных анатомо-физиологи-ческих процессов, о которых пациент не знает. Психотерапевт, понимая значение этих паттернов, может иметь прямой доступ к внутренним психическим процессам, а «отзеркаливая» эти паттерны и заставляя пациента двигать глазами в нужном направлении, — направлять и регулировать внутренние пере­живания.

Схема глазных сигналов доступа

Визуализация

Терапия, опирающаяся на особые состояния сознания, во многом основана на использовании языка, и слово играет в ней главную роль. Поэтому на этапе предварительной подготовки чрезвычайно важно правильно понять слова пациента и подо­брать те, которые будут понятны ему.

МЕТАМОДЕЛЬ

Поскольку люди непосредственно не взаимодействуют с миром, в котором живут, они создают модели (или карты) мира, которые используют для управления своим поведением. Пси­хотерапевту очень важно понимать карту мира пациента. Ведь человеческое поведение, каким бы странным оно ни казалось, приобретает смысл, если рассматривать его в контексте выбора, который предоставляет человеку его карта. Поэтому модели не стоит оценивать с точки зрения того, хороши они или плохи, здоровы или являются «сумасшедшими», их нужно оценивать с точки зрения полезности — полезности в эффективном и твор­ческом взаимодействии с окружающим миром. Дело не в том, что пациенты совершают неправильный выбор, дело в том, что у них недостаточно возможностей выбора, когда это необходи­мо. Каждый из нас делает лучший выбор, доступный в рамках нашей модели мира. Однако существует множество достаточ-

но скудных моделей, в которых недостает полезных возможно­стей выбора, что может проявляться в изобилии внутри- и межличностных конфликтов. «Возможностей выбора недостает •не миру, а модели мира, которая есть у индивида», — считают Р. Бендлер и Дж. Гриндер.

Человек создает свои модели посредством трех универсальных моделирующих процессов: обобщения (генерализации), исключе­ния (стирания) и искажения. Они служат адаптивным целям, но, если человек начинает принимать субъективную реальность за одну-единственную «истинную» действительность, те же процес­сы ограничивают его и лишают способности гибко реагировать.

Обобщение ~ процесс, посредством которого части модели мира, созданной человеком, отрываются от первоначального переживания и начинают репрезентировать всю категорию, по отношению к которой данное переживание рассматривается как пример. Мы учимся действовать в мире с помощью обобщения. Например, ребенок учится остуживать горячий чай, дуя на него. Затем он обобщает опыт, узнавая множество вариаций этого действия, которые включаются в набор параметров, связанных для него с горячими жидкостями, и он пробует остуживать их все таким же способом. Однако тот же процесс может стать и причиной ограничений. Если человеку однажды не удаются какие-либо творческие опыты, которые он пробует совершить, человек может обобщить свой опыт и решить, что он не «твор­ческая натура», и далее во многом себе отказывать.

Исключение — процесс, посредством которого мы выборочно обращаем внимание на определенные аспекты нашего опыта и исключаем другие. Так, человек может читать книгу, когда вокруг него другие люди разговаривают, смотрят телевизор или слушают музыку. Таким образом он имеет возможность справиться с окружающим и исключить внешние стимулы. И точно так же этот процесс может быть и ограничивающим, если исключить части опыта, которые необходимы для полной картины мира. Напри­мер, психотерапевт, который исключает из своего опыта признаки скуки и раздражения во время терапевтической сессии, ограни­чивает свой опыт, равно как и опыт пациента.

Третий моделирующий процесс — искажение. Искажение по­зволяет осуществлять сдвиги в восприятии сенсорных данных. Именно этот процесс позволяет нам строить планы на будущее и «делать сказку былью». Представление реальности искажается в фантазиях, в искусстве и даже в науке. Мы можем ограничивать себя искажениями различным образом. Например, почти все люди в той или иной степени искажают собственные межличност­ные отношения разного рода играми и манипуляциями.

Язык является мощнейшим фильтром нашего опыта. В опре­деленном смысле именно он направляет наше сознание в нуж-

ную-сторону, формируя определенные модели мира, с одной стороны, делая более эффективным восприятие, а с другой — устанавливая рамки (зачастую достаточно жесткие), сужающие возможности выбора. Слова являются «привязками» (или якоря­ми) для всего опыта, но «опыт еще не реальность, а слова — это не сам опыт»1 (Дж. О'Коннор, Дж. Сеймор, 1990). Часто вхожде­ние в особые состояния сознания как раз и служит для того, чтобы преодолеть дискретность восприятия и мышления, создаваемую речью, и сделать их более целостными и ясными. С этой же целью Дж. Гриндер и Р. Бендлер создали метамодель2 — модель языка, благодаря которой без вхождения в особое состояние сознания можно выявить те лингвистические паттерны, которые (благодаря процессам обобщения, исключения и искажения) делают неяс­ным смысл коммуникации, и определить конкретные вопросы, имеющие целью прояснить и поставить под сомнение неточности языка, чтобы восстановить их связь с опытом, то есть расширить сознание, доведя его до глубинной структуры3 (см. таблицу).

По замыслу создателей, метамодель предназначена для того, чтобы научить слушающего обращать внимание на форму комму­никации говорящего. Содержание может бесконечно изменяться, но форма подачи информации дает слушающему возможность реагировать таким образом, чтобы извлечь из коммуникации весь смысл полностью. Поэтому метамодель может быть использована для следующих целей:

сбора информации;

выяснения значения;

идентификации ограничений;

обнаружения новых выборов.

В дальнейшем была разработана милтон-модель — способ обращения к метамодели, использующий специальные речевые обороты для наведения и поддержания особых состояний созна­ния. О ней пойдет речь ниже.

Чтобы извлечь максимум информации из любой ситуации или опыта, человеку необходимо располагать как можно большим количеством точек зрения. Так как каждая репрезентативная система предлагает свой путь описания реальности и новые идеи возникают из этих различных описаний подобно тому, как бе­лый цвет появляется, когда смешиваются все цвета радуги, любой

1 Дж. Оруэлл как-то сказал: «Если мысли могут искажать язык, то и язык может искажать наши мысли».

2 Слово «мета» пришло из древнегреческого языка и означает «выше* или *нада, либо «на другом логическом уровне».

3 Глубинной структурой лингвисты называют неосознаваемую полную и завершенную идею того, что хочет сказать говорящий. Сокращая эту глубинную структуру, чтобы выразиться ясно, говорящий высказывает поверхностную структуру.

Формы нарушений метамодели и примеры уточняющих и корригирующих вопросов

Форма нарушения

Речевое

Уточняющий

метамодели

искажение

и корригирующий вопрос

ИСКЛЮЧЕНИЕ

Неспецифическое

Меня почти преследуют.

Кто или что именно?

существительное

В этом суть вопроса.

Дети доставляют хлопоты

Неспецифический глагол

Переживаю, чувствую

Как вы это чувствуете?

Что переживаете?

Утраченный префорштив

Я недостаточно хорошо

В сравнении с чем?

(оценка или суждение

это сделал

Кто высказал это

без указания стандарта)

суждение и на чем он

основывался, делая его?

Номинализация

Моя плохая память

Что вас угнетает? (Перевод

(обозначение процесса

мучает меня. Депрессия

существительного

существительным)

сводит меня с ума

в глагол). Что тревожит?

ОБОБЩЕНИЕ

Модальный оператор

Я не могу...

Что произошло бы, если

возможности

бы вы сделали?..

Что препятствует вам?

Модальные операторы

Я должен...

Что бы случилось, если бы

необходимости

Я не должен...

вы сделали (не сделали)?..

Универсальные квантифи-

Всегда...

Действительно всегда?

каторы (сверхобобщения)

никогда

Неужели никогда? Было ли

когда-нибудь время, когда?..

ИСКАЖЕНИЕ

Комплексная

Если он не...

Каким именно образом

эквивалентность

значит это.,.

одно связано с другим?

Пресуппозиции

Почему он не заботится

Что заставило вас

обо мне должным образом?

подумать, что?..

Нарушение причинно-

Он надоел мне.

Каким конкретно образом

следственных связей

Я раскис из-за погоды.

одно вызывает другое?

Я бы рассталась с ним,

Что должно произойти

но без меня он погибнет,,.

такое, чтобы одно

не было вызвано другим?

Как именно вы заставляете

себя реагировать таким

способом на то, что видите,

слышите, чувствуете?

«Чтение мыслей»

Ты что, не знаешь,

Как именно

(от интуитивного

как я чувствую себя?

вы узнаете, что?..

высказывания «это может

Тебе следует знать,

быть» отличается тем,

что мне это не нравится,

что «это точно так»)

Он не обращает на меня

никакого внимания...

психотерапевт не сможет успешно действовать, опираясь лишь на одну репрезентативную систему. Ему необходимы как мини­мум две системы: одна — для того, чтобы получать информа­цию, а другая — чтобы интерпретировать ее другим способом. Точно так же точка зрения любого отдельного человека будет иметь слепые пятна, вызванные его привычными способами восприятия мира, а точнее, фильтрами восприятия. Развивая способность видеть мир глазами других людей, психотерапевт получает возможность видеть мир с помощью своих собствен­ных слепых пятен1.

ТРОЙНОЕ ОПИСАНИЕ РЕАЛЬНОСТИ

В своих работах Джон Гриндер и Джудит Делозье (1994) выделяют по крайней мере три способа, с помощью которых люди могут взглянуть на свой собственный опыт — первую, вторую и третью позиции восприятия.

Во-первых, человек может смотреть на мир полностью со своей собственной точки зрения, изнутри своей собственной реальности, не принимая в расчет ничьей другой точки зрения. Психотерапевт просто думает: «Как это на меня действует?» Это называется первой позицией.

Во-вторых, он может представить себе, что бы увидел, по­чувствовал и услышал с точки зрения другого человека. Очевид­но, что одна и та же ситуация или поведение могут иметь свой особый смысл для каждого человека. Поэтому для психотера­певта существенно важно оценить точку зрения другого чело­века и спросить себя: «Как он это видит?» Это есть вторая позиция, часто известная как эмпатия2.

" В модели самораскрытия «окно Джогари» (названной так в честь ее изобретателей Джозефа Лафта и Гарри Инграма) выделяют четыре зоны лич­ности содержащие информацию о ней: «арену» — зону нашего Я, о которой знает человек и знают другие люди; «видимое* — то, что знает о себе человек, но не знают другие люди; «слепое пятно» — то, что другие знают о человеке, но сам он об этом не знает; «неизвестное» — то, что скрыто и от человека, и от других людей.

2 Эмпатия (грсч. empatheia — сопереживание) — постижение эмоциональ­ного состояния, проникновение-вчувствование в переживания другого челове­ка. Различают эмоциональную (основанную на механизмах проекции и подра­жания моторным и аффективным реакциям другого человека), когнитивную (базирующуюся на интеллектуальных процессах сравнения, аналогии и т. п.) и предикативную (проявляющуюся как способность человека предсказывать аффективные реакции другого в конкретных ситуациях) эмпатии. В качестве особых форм эмпатии выделяют непосредственно сопереживание — пережи­вание субъектом тех же эмоциональных состояний, которые испытывает другой человек, через отождествление с ним и сочувствие-переживание собственных эмоциональных состояний по поводу чувств лnvroro.

В-третьих, человек может иметь опыт наблюдения за ситуа­цией со стороны, как совершенно независимый наблюдатель, некто, лично не включенный в ситуацию. Для обнаружения этого ■ спросите себя: «Как это выглядит для стороннего наблюдателя?» Это даст вам объективную точку зрения, известную как третья позиция.

Все мы ежедневно находимся попеременно в этих трех позициях: часто делая это естественным образом, мы лучше понимаем жизненные ситуации и их результаты.

Все три позиции одинаково важны, и для психотерапевта чрезвычайно важно уметь свободно менять их и переходить от одной к другой, иначе он никогда не сможет выйти за преде­лы односторонней косности. Так, зафиксировавшись на пер­вой позиции, он превратится в эгоиста; если ему станет при­вычна вторая позиция, он слишком легко будет подпадать под влияние чужих точек зрения; привычка же находиться в тре­тьей позиции сделает его равнодушным сторонним наблюда­телем жизни.

Главная идея такого тройного описания заключается в том, чтобы выявлять и принимать различия в жизни, а не пытаться навязать однородность. Вдохновения и инсайты1 приходят имен­но из новых взглядов на многообразие реальности. Однообразие порождает скуку, посредственность и борьбу (так, например, из биологии известно, что только одинаковые виды вступают в конфликты и борьбу за выживание; социология и политэкономия утверждают, что войны вспыхивают тогда, когда государства пре­тендуют на одни и те же скудные ресурсы).

Говоря о тройном описании реальности, нельзя не упомя­нуть о парадоксальной логике особых состояний сознания. Она тесно связана с ситуацией бессознательной коммуникации с па­циентом и так называемыми процессами первичного мышления (primary-process), которые подробно разбираются в психодина­мической психотерапии. Вкратце эти идеи выглядят следующим образом. В своей книге «Бессознательное как бесконечные множества» М. Бланко (1975) выделил два понятия из матема­тической теории множеств, позволяющие любопытным обра­зом прояснить многие феномены психотерапевтической работы в особых состояниях сознания.

1 Ипсайт (от англ. insight — постижение, озарение) — внезапное и невы­водимое из прошлого опыта осознание существенных отношений и структуры ситуации в целом, посредством которого достигается осмысленное решение проблемы. В работах немецкого психолога В. Келера оно было противопостав­лено бихевиористскому представлению о постепенном и «слепом» научении (осуществляющимся методом «проб и ошибок»), а в исследованиях психологов М. Вертхаймера и К. Дункера применено к описанию мышления и истолковано как особый акт, противопоставленный другим интеллектуальным опепяниям

Одно из этих понятий — «множество», определяемое как совокупность предметов (составляющих, вещей), имеющих об-ший элемент. Например, мы можем выделить множество всех кошек. В нем может быть подмножество всех черных кошек. Мы можем также, если захотим, образовать множество черных предметов с подмножеством черных кошек.

Другое понятие, используемое Бланко, — понятие «бессо­знательной симметрии». Оно образует логику, лежащую в Ос­нове первичного процесса мышления. Если сознательно мы ориентируемся на асимметричную (аристотелевскую) логику (где А не может быть одновременно не-А), то бессознательно (или в особых состояниях сознания) мы воспринимаем все отношения как симметричные. Например, если начальник гне­вается на исполнителя, то бессознательно допускается, что исполнитель тоже гневается на начальника; если отец находится справа от ребенка, то первичное мышление тоже «думает», что ребенок находится слева от отца, ведь они связаны отношением местонахождения бок о бок и т. п.

Подобные положения имеют бесконечное число подтверж­дений в психотерапевтической практике. Так, если рассмат­ривать перенос, вызывающий (как это описано в психоана­литических моделях) особые состояния сознания, то можно определить, что запускает этот процесс, — настоящее начинает напоминать похожую ситуацию, принадлежавшую ранее бессо­знательному множеству. Такое ощущение сходства между про­шлым и настоящим может исходить либо от пациента, либо от психотерапевта. Чаще считают, что именно пациент приписы­вает составляющие прошлого опыта психотерапевту или ситуа­ции, возникающей при психотерапевтическом воздействии, и реагирует на это таким образом, как если бы прошлое «разли­лось» в настоящем1.

1 Здесь также нельзя не вспомнить о квантовой логике фон Неймана, согласно которой, помимо аристотелевских «истинно» и «ложно* существует еще состояние «может быть». Это положение иллюстрируется множеством парадоксов, из которых наиболее известен кот Шредингера. (Э. Шредингер Доказал, что кот может существовать в математических условиях «собственного состояния», когда утверждение, что кот мертв, и утверждение, что кот жив, в равной степени имеют смысл, причем утверждение, что кот и жив, и мертв, тоже имеет смысл. Ю. Вигнер дополнил аргументы Э. Шредингера, доказав, что, даже если кот стал определенно мертвым или определенно живым для одного физика, он останется как мертвым, так и живым для другого физика, находящегося где-нибудь в другом месте.)

В некотором отношении это соответствует понятию логической неопреде­ленности, но полностью исключает понятие логической бессмысленности. Кроме того, из этого вытекает такое важное следствие: мы сами создаем собственную модель реальности, или собственный «туннель реальности» (Т- Лири), или (как говорят социологи) собственную фразеологию тех реаль­ностей, с которыми сталкиваемся,

И, наконец, на этапе предварительной подготовки необхо­димо определить те жизненные тактику и стратегию, которые имеет пациент.

СТРАТЕГИИ ПОВЕДЕНИЯ ИМЕТАПРОГРАММЫ

Как уже говорилось, человек редко воспринимает и отражает мир в какой-то одной модальности, поэтому психические про­цессы (при одинаковых внешних стимулах) и поведение (как результат) у всех людей разные. Цепь психических процессов, ведущих к той или иной форме поведения, называется страте­гией поведения.

Обычно при всем многообразии возможных форм поведения в той или иной ситуации человек выбирает какую-то одну как более для него приемлемую. Это зависит от многих причин, в том числе и от многообразия репрезентативных систем. Если у чело­века есть опыт реагирования в конкретной ситуации, он выбирает определенный стереотип поведения исходя из имеющегося у него опыта. Если опыта реагирования нет, то стратегия поведения чаще опирается на сознание, которое конструирует возможный вариант поведения. Социально незрелый или патологический индивид для каждой ситуации имеет очень мало стратегий. Чем больше стра­тегий, тем больше выбор, тем больше творчества, тем лучше адаптация. Исходя из этого, психотерапевт должен установить, что ограничиваегвыбор пациента, что можно изменить в его внутрен­них стратегиях, чтобы выбор увеличился, а также научить паци­ента делать не один, а несколько выборов.

Кроме того, человека постоянно окружает масса информа­ции, на которую он мог бы обратить внимание, но большая ее часть оказывается проигнорированной, так как произвольное внимание способно ухватить семь (плюс-минус две) единиц информации. Метапрограммы представляют собой фильтры восприятия, действующие в нас привычным образом, это пат­терны, которые мы используем для того, чтобы определить, какая информация будет допущена в сознание. Например, подумайте о стакане, наполненном водой. Теперь представьте себе, что ровно половину воды отпили. Будет ли стакан напо­ловину полным или наполовину пустым? И тем, и другим; несомненно, вопрос лишь в том, как на него посмотреть. Одни люди в любой ситуации обращают внимание на позитивную ее сторону, на то, что в ней действительно есть, другие же видят лишь то, чего в ней не хватает. Обе точки зрения являются полезными, и каждый человек будет предпочитать тот или иной способ смотреть на вещи.

Метапрограммы действуют систематически и привычно, и мы нечасто задаем себе вопрос, достаточно ли хорошо они нам служат. Эти паттерны могут не изменяться от контекста к контексту, но устойчивыми привычками обладают немногие люди, поэтому метапрограммы скорее всего изменяются от контекста к контексту. То, что привлекает наше внимание в" рабочей обстановке, может совершенно отличаться от того, на что мы обращаем внимание дома.

Таким образом, метапрограммы фильтруют окружающий мир с целью создания карты этого мира. Психотерапевт может заметить метапрограммы пациентов как по их поведению, так и по их языку1.

Выявление метапрограмм чрезвычайно важно для психоте­рапии, использующей особые состояния сознания, так как они являются ключевыми моментами в процессах мотивации и принятия решения. Как мы уже говорили, искусный психоте­рапевт формирует свой язык так, чтобы он соответствовал модели мира пациента. Поэтому употребление языка, согласо­ванного с метапрограммами собеседника, заранее приспосаб­ливает информацию к восприятию и гарантирует, что он легко сможет извлечь из нее смысл. Это сбережет ему энергию, необходимую для принятия решений и мотивирования.

Существует множество паттернов, которые можно было бы квалифицировать как метапрограммы, и различные книги по нейро-лингвистическому программированию делают акцент на различных паттернах. Здесь мы предложим лишь некоторые наиболее часто употребляемые паттерны2. Когда вы будете читать описания метапрограмм, то, вероятно, обнаружите, что какая-то из точек зрения окажется более близкой, чем другие (возможно, вам даже покажется странным, что кто-то может думать иначе). Таким образом, вы, вероятнее всего, обнаружите тот паттерн, который используете сами3.

Важно отметить, что никакие оценочные суждения непри­менимы к этим паттернам. Ни один из них не является «более хорошим» или «более правильным» сам по себе — все зависит от контекста и от цели. Немногие люди проявляют эти паттерны в столь крайних формах. Поведение большинства представляет собой смесь этих двух характерных черт.

1 Поскольку метапрограммы фильтруют опыт и мы передаем каш опыт с помощью языка, то определение паттерны языка оказываются типичными Для определенных метапрограмм.

2 Это лишь самый краткий обзор некоторых наиболее важных метапро-1рамм. Подробнее они рассмотрены в книгах Р. Бендлера и Л. Камерон-Бен-Длер, а также Р. Бэйли (применительно к бизнесу).

3 Из двух крайних точек зрения внутри одной метапрограммы, вероятно, только одну вы не сможете принять или понять. Противоположная и будет вашей собственной.

1. Активный — пассивный Первая метапрограмма касается образа действия.

Активный человек

Сам проявляет инициативу, быстро начи­нает и продвигает дело вперед. Не дожи­дается, пока другие начнут действовать

Ждет, когда другие начнут действовать, или выжидает удобного случая для старта. Может провести в нерешительности много времени или вообще на предпринять ни­каких действий

Будет скорее использовать законченные предложения с личный подлежащим (су­ществительным или местоимением), с глаголом в активном залоге и реальным дополнением, например: «Я собираюсь вы­лечиться за короткий срок!"

В его речи будут чаще встречаться гла­голы в пассивном залоге и незаконченные предложения. Вероятно, он будет употреб­лять определительные фразы и номинали-зации, например: «Есть ли какая-нибудь возможность излечиться от этого заболе-

Чаще мотивируется фразами типа: «Иди туда», «Сделай это», «Пора действовать»

Будет лучше реагировать на фразы типа: «Подожди», «Давай проанализируем», «По­думай об этом» и «Посмотрим, что думают другие»

2. Приближение — уклонение

Вторая метапрограмма объясняет, каким образом люди фоку­сируют свое внимание и создают проблемы при установлении хорошо сформированного результата. Вспомните старую нравст­венную дилемму бизнеса, образования и воспитания детей: чем лучше стимулировать, пряником или кнутом? Другими словами, Предложить ли человеку награду или пригрозить ему? Исходя из понимания метапрограмм, ответ, конечно, таков: все зависит от того, кого вы хотите мотивировать — людей типа «приближение» или «уклоняющихся». А спорить о том, какой из этих способов лучше, в обшем случае совершенно бессмысленно.

Люди с метапрограммой приближения

Люди с метапрограммой уклонения

Фокусируются на своих целях, продвига­ясь к тому, чего хотят

Зажигаются знанием цели и вознагражде­нием

Говорят о том, чего они хочят, достигают или обретают

Лучше справляются с делами там, где необходима способность неотступно стре­миться к определенной цели

Легко осознают проблемы, зная, чего следует избегать, петому что они четко представляют себе, чего они не хотят

Мотивируются избеганием проблем и на­казания

Ведут речь о тех ситуациях, которых хоте­ли бы избежать, и о проблемах, которые хотели бы обойти стороной

Превосходны в обнаружении ошибок и бу­дут хорошо работать, например, контро­лерами качества (а также критиками)

3. Внутренняя референция — внешняя референция

Эта метапрограмма касается того, где люди находят свои нормы.

Люди с внутренней референцией

Люди с внешней референцией

Будут обращаться к своим внутренним нормам и использовать их для сравнения

Нуждаются в том, чтобы кто-то другой ука-

зал им норму и направленность действий.

различных образцов действий и для при­нятия решения относительно того, как

Они убеждаются в том, что работа вы­полнена хорошо, лишь тогда, когда кто-то

поступить. В ответ на вопрос: «Как вы

скажет им об этом

узнаете о том, что хорошо справились с

работой?» — они вероятнее всего скажут

что-то вроде: «Я просто знаю об этом»

Воспринимают информацию, но настаи-

Таким людям необходимы внешне опре-

вают на самостоятельном решении, опи-

деленные нормы. Они будут выспраши-

рающемся на их собственные нормы. Со-

вать вас о ваших нормах. Все это выглядит

противляются любому чужому решению,

так, как будто они с трудом принимают

даже если это решение в их пользу

решения

С трудом поддаются управлению. Из них могут получиться хорошие предпринима-

Нуждаются в том, чтобы их вели и ими управляли, Им необходимо, чтобы нормы

тели, и они обычно сами находят себе

были установлены извне, в противном слу-

работу. Не нуждаются в управлении со

чае они никогда не уверены в том, что

стороны

поступают правильно

4. Альтернативы - рецепты

Эта метапрограмма определяет открытость и свободу мыш­ления человека, его творческий потенциал.

Сторонники альтернатив

Любители рецептов

Стремятся иметь выбор и рассматривают различные возможности, чувствуя себя скованно, если им приходится следовать строгому предписанию, каким бы хоро­шим оно ни было

Незаменимы в выполнении четких пред­писаний, хорошо спланированной после­довательности действий, но не очень удачно действуют в тех случаях, когда им самим приходится составлять планы, по­скольку больше интересуются тем, как вы­полнять задание, а не целью. Чаще всего убеадены, что существует «правильный» способ делать вещи

При вопросе: «Почему вы выбрали именно эту работу?» объяснят причины, по кото­рым они занимаются именно этим

Скорее всего расскажут о том, как они к этому пришли, или просто приведут фак­ты, ответив так, как будто им задали во­прос «как», а не «почему»

Отзываются на рационализаторские идеи, которые расширяют их возможности вы­бора

Реагируют на идеи, которые открывают перед ними четко размеченный проверен­ный путь

5. Общий — частный Этот паттерн имеет дело с процессом деления (обобщения).

«Общие» люди

Нравится рассматривать задачи крупным планом. Они чувствуют себя более ком­фортно, работая с большими кусками информации и мысля глобально. Будут видеть последовательность целиком, как один кусок, а не серию следующих друг за другом шагов

Любят обобщать, иногда пропуская шаги в последовательности, тем самым созда­вая трудности для ее воспроизведения и теряя информацию

Более комфортно чувствуют себя среди мелких кусков информации, из которых могут выстраивать куски больших разме­ров. Поэтому любят иметь дело с последо­вательностями и лишь в крайних случаях переходить к следующему шагу в той по­следовательности, которой он следует. Имеют склонность уточнять и все назы­вать собственными именами, давая точ­ные описания

Успешно справляются с разработкой пла­нов и стратегий, а также с задачами, состо­ящими из небольшого количества последо­вательных шагов и требующими вниманий к деталям

Разговаривая с пациентом, вы можете определить, мыслит ли он общими или частными категориями, опираясь на следую­щий критерий: описывает ли он детали или рисует картину крупным планом?

6. Сходство — отличие

Это метапрограмма того, как люди делают сравнения. Одни люди замечают то, что является сходным в различных вещах. Их относят к категории «ищущих сходство». Другие при срав­нении обращают внимание на отличия. Они часто указывают на отличительные черты и нередко вступают в споры. Человек, который мыслит от общего к частному и обращает внимание на отличия, будет прочесывать информацию до мельчайших по­дробностей в поисках расхождений. Если вы при этом склонны к тому, чтобы искать сходства и мыслить обобщениями, то такой человек доведет вас до сумасшествия.

Взгляните на три треугольника, изображенных на рисунке. Прервитесь на минуту и ответьте про себя на вопрос: «Какая связь между этими треугольниками?»

Правильного ответа на этот вопрос, конечно, не существует, поскольку связь эта включает как сходство, так и различие. Но этот вопрос выделяет четыре возможные реакции.

Одни люди, ищущие сходство, отметят те вещи, которые оказываются одинаковыми. Они могут сказать, что все три треугольника равны между собой (что на самом деле верно). Такие люди часто будут довольствоваться одной и той же работой на протяжении многих лет, при этом они будут хорошо справляться с теми задачами, которые, по существу, похожи ■

друг на друга.

Найдутся люди, которые заметят сходство с исключениями. Они сначала увидят сходство, а затем отличия. Глядя на рису­нок, они могут отметить, что два треугольника одинаковы, а третий отличается от них, будучи перевернутым. (Совершенно верно.) Такие люди часто предпочитают, чтобы изменения происходили постепенно и небыстро и чтобы ситуации на работе медленно развивались во времени. Когда они узнают, как выполнять работу, они готовы заниматься ею долго и достигают успеха в решении большинства задач. Они часто пользуются компаративами, например, «лучше», «хуже», «боль­ше», «меньше» Они реагируют на ту рационализацию, которая выражается словами «лучше», «улучшенный» или «усовершен­ствованный».

По-другому будут реагировать люди, обращающие внимание на отличия. Они скажут, что все три треугольника различны. (Что опять же верно.) Такие люди стремятся к переменам и получают от них удовольствие, имеют склонность часто менять работу. Их привлекают нововведения, если они заявлены как «новые» или «не имеющие аналогов».

Люди, мыслящие категориями отличий с исключениями, сначала отметят отличия, а затем сходства. Они могут сказать, что эти треугольники различны, но два из них одинаковы. Они склонны к переменам и разнообразию, но не в той степени, как люди предыдущей категории. А чтобы определить эту метапро-грамму, задайте вопрос: «Какая связь между этими двумя ве­щами?»

7. Паттерны процесса убеждения

В том, как человек становится убежденным в чем-либо, Можно выделить два аспекта. Во-первых, по какому каналу поступает информация и, во-вторых, как человек управляет этой информацией, получив ее однажды (мода).

Вначале о канале восприятия. Представьте себе ситуацию психотерапевтической сессии. Что необходимо сделать пациен­ту, чтобы убедиться в правильности выбранного направления в психотерапии или компетентности психотерапевта? Ответы на эти вопросы часто связаны с тем, какая репрезентативная система у данного человека является первичной.

Одним людям необходимо увидеть это свидетельство (визу­альный канал). Другие хотят послушать кого-нибудь. Некото­рым людям требуется прочитать отчет. Еще каким-то людям ■ необходимо что-то сделать. Возможно, им понадобится опро­бовать на себе некоторые выбрзнные методы или поработать бок о бок с новым человеком, чтобы сделать заключение об уровне его компетентности. Вопрос, который следует задать для определения этой метапрограммы, звучит так: «Как вы узнаете, что человек подходит для своей работы?»

Визуальный человек должен увидеть примеры. Слушающему необходимо поговорить с людьми и собрать информацию. Чи­тающему требуется прочитать сообщение или справки о чело­веке. Делающий обязательно поработает вместе с человеком, чтобы убедиться в его пригодности.

Другая сторона этой метапрограммы заключается в том, каким образом люди легче всего осваиваются с выполнением новых задач. Визуальный человек легче справляется с новой задачей, если ему показать, как это делать. Слушающий освоит лучше, если ему расскажут, что делать. Читающий учится бы­стрее, читая инструкции. Лучший способ научить делающего — сделать это вместе с ним.

Вторая часть этой метапрограммы касается того, как человек управляет информацией и каким образом она должна быть пред­ставлена. Некоторым людям необходимо представлять доказа­тельство определенное число раз (может быть, два, три или более), прежде чем они убедятся в его верности. Есть люди, которых убеждает несколько примеров. Другие не нуждаются в большом количестве информации. Они берут несколько фактов, додумы­вают другие и быстро принимают решение. Они часто приходят к заключению, опираясь на весьма малочисленные данные. Это называют автоматическим паттерном, С другой стороны, неко­торые люди вообще никогда не бывают уверенными до конца. Их убеждает только конкретный пример или конкретный контекст. Этот паттерн называют паттерном постоянства. Завтра вам, по-видимому, придется снова и снова находить для них доказа­тельства, потому что завтра — это уже другой день. Их необходимо убеждать все время. И, наконец, для некоторых людей доказатель­ство должно быть представлено загодя — за день или за неделю до того, как они станут убежденными в этом.

Метапрограммы могут изменяться с изменением эмоцио­нального состояния. Человек может стать более активным в состоянии стресса и занимать пассивную позицию, будучи спокойным. Как и в отношении всех остальных паттернов, представленных в этой книге, ответ следует искать в том чело­веке, который находится перед вами. Паттерн — это всего лишь карта. Метапрограммы не представляют собой еще один способ

биения ЛЮдей на психологические типы. Их основной во­прос заключается в следующем: можете ли вы осознать свои собственные паттерны? Какие выборы вы можете предоставить

Другим?

АНТИСУГГЕСТИВНЫЙ БАРЬЕР

Психотерапевты со стажем хорошо знают, что существует так называемый антисуггестивный барьер (И. Вельвовский и соавт., 1984), проявляющийся в негативной установке на психотера­пию вообще и на методы, связанные с особыми состояниями сознания, в частности.

Такой антисуггестивный барьер связан с понятием контр­внушаемости — внутренней способности личности сопротив­ляться навязываемому извне. По большей части она зависит от возможности проверить истинность того, что внушается: если проверить невозможно или объективных критериев либо зна­ний недостаточно, контрвнушаемость снижается.

Контрвнушаемость также избирательна. Исследования по­казали, что один и тот же человек обнаруживает разную степень контрвнушаемости как в отношении разных суттесторов, так и в зависимости от разного содержания внушений, исходящих от одного и того же лица. Это связано с тем, что восприятие человеком новой информации всегда динамично.

Выделяют следующие виды контрвнушаемости.

1. Непроизвольная и произвольная.

В основе первой — свойственная всем людям некоторая степень критичности, скептицизма и недоверия, проявляющих­ся на бессознательном уровне и включающихся в момент суг­гестии.

Вторая действует в соответствии с конкретными, осознан­ными целями и намерениями личности, когда она критически анализирует то, что ей пытаются внушить, сопоставляя содер­жание суггестии со своими знаниями и убеждениями.

2. Индивидуальная и групповая контрвнушаемость. Индивидуальная обусловливается характерологическими и

возрастными особенностями личности, а также ее жизненным опытом.

Групповая контрвнушаемость зависит от качественного и количественного состава группы, степени ее сплоченности, Ценностно-ориентационного единства и т. п.

3. Общая и специальная контрвнушаемость.

Первая основывается на общей критичности личности в отно­шении внешних воздействий. Этот тип отличается широким Диапазоном проявлений, но, как правило, небольшой силой.

Специальная контрвнушаемость имеет более узкую сферу действия, влоть до установки на одного человека, или конкрет­ную информацию и бывает резко выраженной1.

Чем выраженнее антисуггестивный барьер, тем меньше те­рапевтический эффект. В связи с этим на этапе вводных разъ­яснений психотерапевту следует подчеркивать, что терапия, опирающаяся на особые состояния сознания, никогда не про­водится против желания пациента. Она не назначается как лекарство или инъекции. О психотерапии в особых состояниях сознания психотерапевт и пациент всегда договариваются (за­ключают терапевтический контракт), поэтому здесь обязатель­ны обоюдное согласие и активное участие самого пациента в проводимой терапии.

Часто на начальных этапах полезно рассказать, что во время особых состояний сознания нормализуются процессы высшей нервной деятельности и работа внутренних органов, улучшаются психические функции, приобретаются навыки самоконтроля. На последнем стоит делать особый акцент, так как некоторые паци­енты уверены, что лечение, основанное на использовании особых состояний сознания, мешает развитию или вовсе подменяет «их собственную волю».

Главное на этих стадиях — возбудить у пациента интерес к лечению, усилить его уверенность в успехе и добиться макси­мального доверия к психотерапевту. Как мы отмечали выше, предварительная подготовка и вводные разъяснения — по сути, начало психотерапии. Кроме того, уже здесь психотерапевт может составить предварительное впечатление о степени под­верженности пациента трансу и заранее спланировать свои лечебные стратегию и тактику.

Основные навыки, которые необходиы психотерапевту на этих этапах:

подстройка — психотерапевт исследует и затем тонко ими­тирует невербальную стилистику поведения пациента;

принятие и утилизация — психотерапевт, выслушав пациента, принимает эту информацию независимая содержания и в той или иной форме использует в своей работе;

дыхание — гармония в контакте, которая достигается благодаря тому, что психотерапевт вырабатывает у себя привычку говорить на выдохе пациента, а важные слова произносит в конце своего выдоха;

1 Так, существет категория людей, совершенно не доступных влиянию извне, со стороны постороннего человека, но зато легко поддающихся влиянию ближайших родственников и друзей. Из литературы и из жизни хорошо известны случаи, когда, любя кого-то, человек легко поддается его внушению, максималистнческн отвергая указания на это, и, наоборот, легко позволяет внушить себе нечто негативное относительно людей, которых недолюбливает.

и наконец, выбор слов — когда психотерапевт использует б работе метамодель пациента, формируя на ее основе милтон-

модель.

МИЛТОН-МОДЕЛЬ

Милтон-модель — способ употребления речевых средств с целью наведения, поддержания и использования для психоте­рапии особых состояний сознания. Ее применение в психоте­рапевтической практике позволяет войти в контакт с психофи­зиологическими резервами человека тем же самым путем, по которому следует естественная работа мозга.

В основе милтон-модели лежит понятие функциональной асимметрии (от греч. asymmetria — несоразмерность) мозга — специфического распределения психических функций между правым и левым полушариями. Знаменитые нейрофизиологи­ческие эксперименты, в которых измерялась активность полу­шарий при решении самых разнообразных задач, показали, что полушария выполняют различные, но комплементарные (до­полняющие друг друга) функции. Так, было установлено, что левое полушарие (у правшей) является доминирующим и его функция состоит в оперировании вербально-знаковой инфор­мацией в ее экспрессивной1 форме, а также в чтении и счете. Функция же правого полушария заключается в оперировании образами, ориентацией в пространстве, в различении музыкаль­ных тонов, мелодий и звуков, а также в распознавании сложных объектов (в частности, человеческих лиц) и продуцировании сновидений и фантазий.

Кроме того, было установлено, что оба полушария способны к восприятию и переработке слов и образов (хотя возможности правого полушария в отношении экспрессивной речи минималь­ны), но эти процессы протекают в них по-разному. «Левополу-шарное» мышление является дискретным и аналитическим, по­скольку с его помощью осуществляется ряд последовательных операций, обеспечивающих логический, непротиворечивый ана­лиз объектов и явлений по определенному числу признаков. Благодаря этому формируется внутренне непротиворечивая мо­дель мира, которую можно закрепить и однозначно выразить в словах или условных знаках2. «Правополушарное» (пространст-

1 Экспрессивный (от лат. expressio — выражение) — выразительный, спо­собный отразить эмоциональное состояние.

2 Известный специалист в области математической логики С. Ю. Маслов в конце жизни в одной из своих работ высказал мысль, что доминирование правою или левого полушария различно в разные исторические эпохи. Как изменчивая мода постоянно возвращается «на круги своя», так и наши оценки

венно-образное) мышление — интуитивное и синтетическое, по­скольку создает возможность «одномоментного» схватывания многочисленных свойств объекта в их взаимосвязи друг с другом и во взаимодействии со свойствами других объектов, что обеспе­чивает целостность восприятия. Благодаря такому взаимодейст­вию образов в нескольких плоскостях они приобретают свойство многозначности. Эта многозначность, с одной стороны, лежит в основе творчества, а с другой — затрудняет выражение связей между предметами и явлениями в логически упорядоченной фор­ме и даже может препятствовать их осознанию. Именно это свойство правого полушария использует милтон-модель1.

Использование милтон-модели попросту перегружает домини­рующее полушарие, чем автоматически вводит человека в особое состояние сознания (состояние свободной работы правого полу­шария). Для этого обычно используется логическая или сенсорная перегрузка (так, чтобы все семь — плюс-минус два — элемента внимания были заняты) либо аппеляция к многозначности.

Так, то, что говорит психотерапевт, всегда может звучать многозначно. Во фразе «Я не знаю, хотите ли вы и теперь закры­вать глаза на огромное значение особого состояния сознания, в котором находитесь» — «закрывать глаза» несет два значения и, выделенное интонационно, может служить скрытым приказом. В необычайно богатом русском языке существует достаточно мно­го слов, имеющих различные смыслы в зависимости от контекста (например, утка, липа, запор и т. п.). Кроме того, существуют слова, которые, имея различное значение, звучат приблизительно одинаково (например, назад — на зад, погода — по году, опер­уполномоченный — опер упал намоченный).

Другой формой многозначности может выступать синтакси­ческая множественность значений, например: «Гипнотизирова­ние гипнотизеров может быть обманом». Такое высказывание в равной степени может означать и то, что гипнотизеры, зани­мающиеся гипнозом, могут быть жуликами, и то, что погруже­ние в особое состояние сознания одного гипнотизера другим также может оказаться обманом.

окружающего мира то пронизываются «жаром холодных чисел», то «витают в облаках». В частности, он иллюстрировал это положение сменой архитектур­ных стилей в Европе: строгие логические каноны классицизма связывались с «левогюлушарным» мышлепнсм„а буйство форм барокко — с «правополушар-ным». То же самое доказывает и развитие математической мысли. Таким образом он предположил, что линейное движение от преобладания правосто­ронних механизмов мышления у наших предков к доминированию левосто­ронних все время нарушается регрессиями. Не этим ли объясняются ставящие в тупик загадки древних цивилизаций или хотя бы смена великолепных на­скальных рисунков периода палеолита схематичными рисунками неолита?

1 В известном смысле можно сказать, что милтон-модель — метамодель наоборот со всеми вытекающими последствиям и.

Возможна также пунктуационная неоднозначность. В этом случае два предложения соединяются между собой с помощью слова, которое служит одновременно и концом первого пред­ложения, и началом второго. Классический пример — всем нам известное со времен школы: «Казнить нельзя помиловать».

Понятно, что суггестивное воздействие всегда правополу-шарно. Поэтому упомянем о еще нескольких важных особен­ностях, которыми характеризуется правое полушарие.

1. Оно отражает мир как участник происходящего, выявляя индивидуальные особенности объектов и событий. Нарушение его функций приводит к изменению восприятия в сторону снижения актуальности событий для человека (иногда до дереа­лизации или деперсонализации).

2. Оно тесно связано с чувственной информацией, которая воздействует «здесь и сейчас». Перерабатывает сигналы, полу­чаемые человеком непосредственно от своего тела (в подавля­ющем большинстве неосознаваемые).

3. При коммуникации правое полушарие чувствительнее к то­ну голоса, громкости и направленности звука — всем тем аспектам речи, которые составляют контекст сообщения, а не его вербаль­ное содержание.

4. С правым полушарием теснее связано непроизвольное запоминание.

5. Тесная связь отрицательных эмоций с правым полушарием объясняется тем, что неприятные ситуации связаны с опаснос­тью, а последняя требует быстрого и точного реагирования. Таким образом, способствуя обострению внимания, отрица­тельные эмоции повышают скорость реакций и тем самым улучшают оперативный прогноз.

6. Правое полушарие теснее связано с порождением целей, а цель предполагает личную эмоциональную значимость некое­го события для человека. Особо тесно правое полушарие связа­но с неосознаваемыми эмоциональными процессами.

7. Правое полушарие более «искренне» и на левой половине лица выражается в большей мере «истинное чувство», тогда как на правой мимика в большей степени произвольно корректи­руется.

8. «Правостороннее» мышление не чувствительно к проти­воречиям. Действительность как таковая сама по себе не знает логических противоречий, они возникают лишь как результат взаимодействия с ней человека.

9. «Правосторонний» язык адекватен особым формам чело­веческой практики, где он обладает большей выразительностью, чем левосторонний. Образный язык, свойственный переработке правого полушария, в большей степени общий для всех народов (Р. М. Грановская, 1991).

В связи с этим остановимся на ряде существенных моментов непосредственно связанных с языком психотерапевта.

Во-первых, в особых состояниях сознания слова восприни­маются бессознательным «буквально», помимо обычной реф­лексии. Подобный факт должен всегда оставаться в фокусе внимания психотерапевта для соблюдения соответствующих мер предосторожности1.

Во-вторых, психотерапевту следует остерегаться употребле­ния слов с двойным смыслом, один из которых негативный. В частности, можно рекомендовать следующие слова, способ­ные выполнять мобилизующую функцию: вести, строить, про­двигаться, производить, учиться, экспериментировать и т. д. При этом предлагается пользоваться словами, вызывающими прият­ные ассоциации (такие слова очень часто употребляют в кон-текстуальных внушениях): удобно, разрядка, приятно, гармонично и т. д. И наоборот, психотерапевту следует избегать некоторых слов, вызывающих ощущение пассивности, неприятные пере­живания или даже сопротивление2, а также слов, ассоциирую­щихся с чем-то негативным или уничижительным: покидать, оставлять, спать, тонуть, погибать, дно, неприятно, ничтож­ный, последний, дурацкий и т. д., .за исключением тех случаев, когда употребление подобных слов продиктовано необходимос­тью возникшей терапевтической ситуации или они являются неотъемлемой частью используемой методики.

В-третьих, следует учитывать, что при нахождении в особом состоянии сознания снижается критичность, так как домини­рующее правое полушарие не слышит отрицания. Эта особен­ность часто используется в негативном парадоксальном вну­шении. В других случаях ее следует применять с большой осторожностью. Особенно остерегайтесь употреблять литоту3. Хотя в художественной литературе она встречается довольно часто, в терапевтической сессии ее воздействие совершенно иное.

А теперь перейдем непосредственно к этапу наведения осо­бых состояний сознания.

1 Не стоит забывать и о том, что употребление «идентификационных» глаголов (является, есть) приводит к тому, что объекту приписывается некая статическая сущность, исключающая, согласно «здравому смыслу», существо­вание каких-либо других сущностей.

Предложенный Д. Борландом-младшим «язык-прим» {в котором отсутст­вует любая «идентификационность») позволяет делать операционалистские и экзистенциальные формулировки, описывая объект как динамическую систему взаимодействий (чаше всего творческих) и развитие как процесс.

2 Сопротивление — в психотерапии все те слова и поступки пациента, которые мешают ему проникнуть в собственное бессознательное.

3 Литота — стилистическая фигура, заключающаяся в преуменьшении.

ВНУШЕНИЯ

Под внушением мы понимаем элемент коммуникации меж­ду психотерапевтом и пациентом, позволяющий получить непроизвольный ответ на стимул, адресованный бессознатель­ной части пациента. А. Вайтценхоффер характеризует внушение следующим образом: «Это прямое воздействие, оказывающее влияние на мыслительные процессы или поведение индивида, материалом для которого служат чаще всего вербальные стиму­лы... и эффективность которого зависит от субъекта, от содер­жания воздействия и от совокупной ситуации, в которой оно произведено».

Внушения делятся на вербальные и невербальные.

Вербальные внушения

Вербальные внушения можно разделить на три большие кате­гории:

1) прямые внушения;

2) косвенные внушения;

3) открытые внушения. Разберем их подробнее.

1. Прямое внушение. Недвусмысленно указывает на намере­ния психотерапевта. Различают несколько видов прямого вну­шения.

Явное прямое внушение. Психотерапевт точно и ясно указыва­ет, чего он хочет добиться или что должно появиться. У пациента в этом случае нет выбора. Внушение может либо реализоваться, либо не удасться. Чаще всего используется в следующих случаях: при анестезии части тела и при модификации телесного ощуще­ния, при некоторых видах болей.

Закамуфлированное прямое внушение. Психотерапевт ясно предлагает нечто замаскированное в силу того, что это будет частично исходить от самого пациента. Что именно должно произойти, открыто не указывается. Например: «Эти приятные ощущения, о которых вы вспоминаете, заменят другие...»

Постгипнотическое внушение. Заключается в том, чтобы запечатлеть в разуме пациента во время особого состояния сознания виды поведения, которые реализуются в период после терапевтической сессии. Чаще всего используется для того, чтобы вызвать амнезию, в практике самогипноза и чтобы гар­монизировать возвращение в последней части сеанса.

2. Косвенное внушение. Преследует определенную цель и указывает на намерения психотерапевта, выраженные в неяв­ном виде, даже если пациент обычно их не распознает. У него

есть выбор и возможность не принимать того, что ему внуша­ется. Таким образом, психотерапевт не провоцирует сопротив­ление и избегает неудач. Само по себе косвенное внушение очень близко к манипуляции, поэтому оно широко использует­ся в фазе наведения или для того, чтобы сориентировать па­циента в том направлении, которого он сам спонтанно избегает. Как и прямое, так и косвенное внушение бывает нескольких видов.

Последовательность принятия. Состоит в том, чтобы пере­числить ряд истинных утверждений, с которыми пациент не может не согласиться. Их следует связывать между собой соеди­нительными союзами. Данная последовательность заканчивает­ся тем утверждением, которое должен принять пациент.

Импликация, Смысл этого приема заключается в следующем: необходимо внушить то, что может произойти. Так, например, М. Эриксон обращался к большинству пациентов, входящих в его кабинет следующим образом: «Я прошу вас не входить в транс, пока не усядетесь удобно в этом кресле» или вопроси­тельно: «Вы войдете в легкий или в глубокий транс?»

Вопросы. Это искусный способ задавать вопросы при наве­дении транса. Достаточно легкий, он очень эффективен и в то же время весьма элегантен. Например: «Какое время вам необ­ходимо для того, чтобы войти в транс?», «В какое время ваше дыхание может стать более спокойным?»

Негативное парадоксальное внушение. Заключается в называ­нии действия с одновременным указанием не совершать его. Так как отрицания существуют только в языке, но не в инди­видуальном опыте, бессознательное не обрабатывает лингвис­тические отрицания (или просто не обращает на них внимание) и негативные команды действуют как позитивные1. Например: " «Не думайте о розовом слоне», «Вам нет необходимости рас­слабляться еще больше», «Я не знаю, станет ли ваше дыхание более спокойным».

«Двойная связка». Это иллюзорный выбор: предлагается два варианта, решение которых на самом деле одинаково. Напри­мер: «Я не знаю, появится ли чувство легкости в правой или в левой руке», «Вы хотите испытать легкий транс или не такой легкий?»

Контекстуальное внушение. Оно состоит в том, что выделя­ются определенные слова, которые произносятся различными

1 Хорошей иллюстрацией этого парадокса служит пример Герострата: в наказание за поджог Александрийской библиотеки он был приговорен граж­данами к насильственному забвению. Но до сих пор все помнят его имя, которое превратилось в нарицательное. Еще один пример подсказывает житей­ский опыт, когда родители или учителя велят ребенку чего-то не делать, тем самым провоцируя era совершить проступок.

способами (при этом после каждого выделенного слова необ­ходимо соблюдать паузу). Но вполне уместны и случаи, когда послание заключают в весьма банальную фразу. Чаще всего для выделения слов психотерапевт измененяет голос или произно­сит слова, меняя положение головы.

Составное внушение. Заключается в связывании предложе­ний союзами. Благодаря этому предложения взаимно усилива­ют друг друга, даже если между ними нет логической связи. Например: «В то время, как вы меня слушаете и ваше дыхание становится более спокойным» или «...Вы легко можете дать своему дыханию успокоиться, поскольку... может возникнуть комфорт, так как... вы сидите здесь...»

Трюизм. Это высказывание очевидной банальности. Много­численные пословицы и поговорки основаны именно на этом принципе. Например: «Часто во время расслабления люди испытывают потребность закрыть глаза», «Когда удобно си­дишь, можно расслабиться», «Каждый человек входит в транс по-своему», «Опыт всегда обогащает» и т. п.

Внушение отсутствием упоминания. Если при перечислении забывают упомянуть какой-либо важный элемент, это позволя­ет выделить его, обозначив тем самым его наличие, а не отсут­ствие.

Внушение, связанное со временем. При таком внушении де­лается предположение и указывается, что оно может быть принято позже (когда именно, не уточняется). В подобной форме, естественно, внушение не может быть отвергнуто паци­ентом и в конечном итоге принимается. Например: «Я не знаю, успокоится ли ваше дыхание через несколько мгновений или позже...», «Ваши глаза могут закрыться сейчас или через не­сколько мгновений».

Намек. В этом случае психотерапевт как бы намекает, на что именно необходимо сориентировать пациента. Поскольку такое внушение не адресовано пациенту прямо, оно не вызовет про­тиводействия, оставляя бессознательному полную свободу вы­бора: принять его или не принимать. При этом в любом случае реакция будет непроизвольной.

3. Открытые внушения. Эта категория внушений также под­разделяется на несколько видов.

Мобилизующее внушение. Пациенту предлагается нечто неоп­ределенное — расплывчатые мобилизующие рамки, которые он заполнит в зависимости от своей готовности и внутренних ресур­сов. Например: «Ваше бессознательное разместит по местам... Все, что необходимо», «Использование ваших бессознательных ресурсов позволит... осуществить... эту работу». В техническом аспекте очень удобно использовать паузы после мобилизующих глаголов и существительных.

Ограниченное открытое внушение. Этот тип внушений пред­лагает целый ряд возможных ответов, подтверждаемых реак­цией. Выбор ответов может носить неограниченный характер (без конкретного уточнения). Например: «Бы можете учиться разными способами», «Некоторые позы могут оказаться весьма ^комфортными», «Существует много способов работать».

Внушение, охватывающее все возможности данного класса. В этом случае рассматриваются все категории, принадлежащие к одному классу. Это позволяет бессознательному пациента осуществлять реальный выбор. И что бы ни было выбрано, ответ непременно будет хорошим — именно тем ответом, который наиболее подходит пациенту. Например: «Я не знаю, станет ли легче одна ваша рука, обе руки или одна за другой; или одна или обе руки нальются тяжестью; или вы почувствуете покалы­вание либо какое-то иное ощущение, или же вы вообще ничего не почувствуете».

Очень часто в рамках вербальных внушений рассматривается

и терапевтическая метафора.

В языкознании метафорой называют оборот речи, при котором

один объект называют именем другого объекта или феномена.

При этом в метафорическом выражении сравнение и отрицание

существуют одновременно (А как В, но не В).

Метафоры широко используются всеми нами в обыденной

речи. Это обусловленно самой природой человеческого мышле,-ния и мировосприятия'. Во все времена метафоры в той или иной форме использовались людьми как средство передачи важнейшей социокультурной и этической информации от предыдущих поко­лений к последующим. Фридрих Нищие полагал, что вообще человеческое познание основывается на эстетическом принципе (то есть насквозь метафорично), поэтому его результаты (продук­ты художественного творчества), неверифицируемы (не поддают­ся проверке). Другой выдающийся мыслитель, Эрнст Кассирер, считал, что мышление бывает как метафорическим (мифо-доэти-ческим), так и дискурсивно-логическим. Целью дискурсивно-ло-гического является «превратить рапсодию ощущений в свод зако­нов», оно ориентировано на поиск различий между феноменами реальности и классами объектов, в то время как метафорическое постижение мира сводит все его многообразие в единный фокус, в некую точку. Таким образом, «...метафора отвечает способности человека улавливать и создавать сходство между самыми различ­ными вещами и событиями. Ощущение подобия, единообразия и

1 Хотя, как мы знаем, информация поступает в психику в различной форме (обусловленной пашей физиологией), в процессе использования, переработки и хранения она приобретает единую природу. Метафора же есть то, что лучше всего соединяет несопоставимые и невыразимые аспекты внутренней и внеш­ней реальностей.

детва _ это фундаментальная интенция человеческого созна­ния при этом мышление и язык не столько улавливают сходство, ;колъко создают его. Иными словами, метафора есть универсаль­ное средство познания и обобщения мира» (Н. Ф. Калина, 1997).

В связи с этим во многих видах и направлениях психотера­пии метафора выполняет роль методологической основы, фор­мируя систему основных понятий (например, либидо и катекенс в психоанализе, Самость, анима, анимус, тень и персона в аналитической психологии, «мышечный панцирь» (броня) в те­лесно-ориентированной психотерапии и т. п.), и это во многом сближает психотерапию с искусством. И там, и здесь метафо­ра— одно из основных средств структурирования опыта; вместе с тем она может утверждать реальность того уровня человека, который представлен пока только потенциально.

Н. Д. Арутюнова перечисляет следующие свойства метафоры:

слияние в ней образа и смысла;

контраст с обыденным называнием или обозначением сущ­ности предмета;

категориальный сдвиг;

актуализация случайных связей (ассоциаций, коннотатив-ных значений и смыслов);

несводимость к буквальному перефразированию;

синтетичность и размытость, диффузность значения; ' допущение различных интерпретаций;

отсутствие или необязательность мотивации;

апелляция к воображению или интуиции, а не к знанию и логике;

выбор кратчайшего пути к сущности объекта.

Метафора может быть в виде эпифоры (то есть аппелировать к воображению) или диафоры (обращающейся к интуиции). Кроме того, если в основе переноса значения лежат знания или представления, метафора называется когнитивной (от лат. cog-nitio — знание, познание), если имена или названия — номи­нативной, если образы — образной.

Использование метафор в психотерапи базируется на интер-акционистских1 разработках, принадлежащих американскому лингвистическому философу и логику Максу Блэку. Он прово­дит различие между метафорами субстантивными (метафорами

Интеракциопизм (от англ. interaction — взаимодействие) — одно из направлений в современной социальной психологии, базирующееся на пони­мании социального взаимодействия как непосредственной межличностной коммуникации («обмене символами»), важнейшей особенностью которой вы­ступает способность человека «принимать роль другого», представлять, как его представляет партнер по общению или группа («генерализованный Другой»), и соответственно интерпретировать ситуацию и конструировать собственные Действия. Основной поедставитель — Дж. Г. Мид.

сравнения) и интерактивными (метафорами взаимодействия). Блэк рассматривает метафору как межсубъектный феномен, указывая, что метафорическое суждение имеет двух различных субъектов — гласного и вспомогательного. Механизм метафоры заключается в том, что к главному субъекту прилагается систе­ма «ассоциированных импликаций»1, связанных со вспомога­тельным субъектом. Эти импликации есть не что иное, как общепринятые ассоциации, коннотативные смыслы, задавае-, мые социокультурным контекстом. Благодаря этому метафора выделяет и организует вполне определенные характеристики главного субъекта (фигуру), делая второстепенными и малоза­метными другие его свойства (фон). Таким образом, замечает М. Блэк, происходит сдвиг в значении «слов и формируется метафорический перенос. В этом случае метафора уже не может быть заменена буквальным переводом (парафразой) без потери когнитивного содержания.

Необходимо всегда помнить, что терапевтическая метафо­ра — это послание на нескольких уровнях. История, сказка, байка, притча, идея, фраза, жест всегда могут иметь два значе­ния. Первое, явное, обращается к сознанию пациента. Второе, скрытое, является предложением, адресованным его бессозна­тельному. При использовании метафоры пациенту предостав­ляется реальный выбор, так как второй смысл может быть принят или не принят. Метафор.а имеет более или менее точную цель, очень «активизирующую», если она проходит на уровне бессознательного. Самая лучшая метафора — та, которую нам подсказывает сам пациент и которую терапевт конструирует в ходе терапевтической сессии.

Естественно, что здесь не может быть четкой техники. Од­нако существуют некоторые правила и определенная последо­вательность создания и изложения метафоры (Д. Гордон, 1992).

Правила создания и изложения метафоры

1. История должна быть в чем-то идентичной проблеме пациента, но ни в коем случае не иметь с ней прямого сходства. Она должна соприкасаться с проблемой пациента как бы по касательной.

2. Метафора должна предлагать замещающий опыт, услышав который и проведя его сквозь фильтры своих проблем, пациент смог бы «увидеть» возможности нового выбора.

1 Импликация — механизм организации значения из двух суждений, со-ециненньгх по принципу «если... то». Первое суждение (или условие), которому предпослано слово «если», называется антецендентом, второе, следующее за словом «то», — консеквентом.

3. Если пациент не в состоянии сделать выбор самостоятель­но психотерапевт предлагает ему свои варианты решения сход­ных проблем. Однако нельзя делать это, как говорится, в лоб.

Последовательность создания и изложения метафоры

1. Определяют проблему.

2. Устанавливают структурные составляющие проблемы (раз­бивают ее на части, намечают основные действующие лица).

3. Находят параллельные ситуации.

4. Определяют логическое разрешение этой ситуации (типа «Мораль сей басни такова...»).

5. Облекают эту структуру в историю, которая должна быть занимательной и скрывать истинные намерения психотерапев­та. Иначе неизбежно сопротивление.

Психологическая эффективность, преобразующая сила ме­тафоры зависит от многих факторов. Выделяют следующие специфические характеристики эффективной метафоры,в пси­хотерапии:

достаточность (добавление «модальных тонкостей», увели­чивающих ее значение; использование различных систем реп­резентации);

расширение и гиперболизация персонажей и действий;

законченность (то есть презентация проблемы на различных уровнях — вовлеченные лица, динамика ситуации, лингвисти­ческие особенности, модели коммуникации, системы репрезен­тации).

Кроме того, общеупотребительные языковые метафоры («си­ла воли», «светлое будущее», «ясность мысли»), равно как и клишированные художественные и научные метафоры, редко порождают новые смыслы в индивидуальном сознании. В этом отношении в психотерапии «жизненность» смысловых измене­ний зависит либо от употребления устойчивых метафор, отно­сящихся к специфике определенного направления (их еще называют естественными метафорами), либо от создания но­вых, творческих средств метафорической образности сконстру­ированных метафор.

В первом случае психотерапевт, знакомя пациента с основ­ными научными метафорами того направления, которого он придерживается (психоанализа, роджерианства, холотропной терапии), объясняет, какое конкретно содержание стоит за каждым из понятий. После этого пациент пытается соотнести :вой опыт с полученным знанием, то есть переосмыслить (пере­структурировать) его. В этом случае понимание обеспечивается через связи соответствия, причинности и т. п., устанавливаемые лежду метафорой и содержанием опыта, а личностные измене-

ния зависят от степени произвольности регулирования таких связей.

Во втором случае в рамках психотерапии происходит твор­ческое смыслопорождение как метафорическая коммуникация. Такая «удачная» метафора, рождаясь в творческом психотера­певтическом акте, позволяет «схватить» опыт пациента во всей полноте его индивидуальных особенностей, не прибегая к три­виальностям или, наоборот, придавая им новую жизнь.

Одним из приемов такого рода творчества может служить методическая процедура анализа парасемантики — игра «китай­ская рулетка» (В. П. Руднев, 1996). Суть ее состоит в учете про­извольных ассоциаций, который предлагает сам пациент, отве­чая на следующие вопросы: «Если бы вы были (автомобилем, растением, писателем, природным явлением, частью одежды, животным, музыкальным инструментом, напитком, зданием, страной, видом спорта), то это был бы?..» Простой подсчет наиболее часто встречающихся ассоциаций позволяет составить развернутое представление об индивидуальных особенностях пациента, которое может быть использовано для метафоричес­кого обобщения. При этом игровая природа приема делает его удобным для использования в особых состояниях сознания.

Невербальные внушения

Неверб&чьные внушения чрезвычайно многочисленны и от­четливо воздействуют на бессознательном уровне. Они различным образом могут использоваться действующими лицами психотера­певтического театра — сознательно или бессознательно. Жесты, поведение, установки, интонации голоса — все это активные средства общения. Работа с особыми состояниями сознания — это взаимодействие, и действующие лица в нем не нейтральны.

Так, например, положение психотерапевта по отношению к пациенту имеет очень важное значение. Некоторые психотера­певты предлагают своим.пациентам лечь, сами оставаясь стоять или сидеть; тем самым они могут способствовать возникнове­нию чувства подчиненности. Вероятно, это справедливо для некоторых пациентов, но в большинстве случаев не требуется. Мы считаем, что предпочтительнее, чтобы пациент и психоте­рапевт занимали равную по уровню позицию.

Рассмотрим лишь основные формы невербального внушения.

Каталепсия. Это один из специфических феноменов особых состояний сознания, характеризующийся сохранением положе­ния всего тела или какой-то его части в том виде, который психотерапевт придал пациенту. Наиболее классическая и эф­фективная форма — каталепсия руки.

Как вид невербального внушения, каталепсия представляет интерес во многих отношениях: во-первых, она сама по себе действует как внушение, во-вторых, стабилизирует транс, в-тре­тьих, может стать для пациента ратификацией, и, в-четвертых, она благоприятна для психотерапевта. Однако следует указать, что каталепсию не рекомендуется применять систематически1.

Левитация. Представляет собой наиболее очевидное практи­ческое использование идеомоторного феномена. Идеомоторный процесс, в свою очередь, это естественное явление, осуществляе­мое в большинстве наших действий, когда мы бодрствуем: пока­чивание головой, вздох, улыбка, слюноотделение и т. д. Так мысль вызывает движение, а особое состояние сознания усиливает это явление.

Использование транса в форме левитации руки представляет в особых состояниях сознания интерес во многих отношениях: во-первых, во время левитации работает только воображение пациента, без физического воздействия психотерапевта, во-вто­рых, пациент сам определяет момент начала левитации, в-тре­тьих, он сам позволяет реализоваться этому движению, в-чет­вертых, пациент, испытавший левитацию, легко воспроизводит ее, и это облегчает работу по самогипнозу, в-пятых, левитация сопровождается у пациента ощущением комфорта, и, наконец, в-шестых, левитация стабилизирует транс.

Паузы. Они довольно часто употребляются в повседневной практике, их легко использовать, при этом паузы могут изме­нять смысл двояким образом:

формировать открытое внушение — пациент, застигнутый зву­ковой пустотой врасплох, «заполнит» ее своими собственными решениями (например: «Я не знаю, найдет ли... часть вас самих... что-то, что позволит... осуществить... изменение...»);

придавать фразе другой смысл — бессознательное пациента будет вынуждено устранить одну из частей возникающей неоп­ределенности (например: «...Иногда бывает очень полезно... ничего не делать... или наоборот...»).

Помимо этого, пауза позволяет выделить необходимое мо­билизующее слово (например: «В ходе этого сеанса вы обучае­тесь... на многих уровнях»).

Часто паузу делают после контекстуального внушения, на­пример: «Я не знаю, станет ли ваше дыхание более спокой­ным... вскоре или сейчас» (слово «спокойным» произносится с легким поворотом головы, что делает его контекстуальным внушением.

Молчание. Отличается от паузы большей продолжительнос­тью, но основано на том же принципе. Э. Л. Росси (1969) выявил Мобилизующее влияние молчания: использованное после мо­билизующего слова, оно становится для пациента очень мощ-

ным источником переструктурирования. Однак©, в отличие от паузы, пациента следует предупредить, когда будет решено использовать молчание. И употреблять его следует без колеба­ния, так как молчание позволяет пациенту освободить свое воображение без помех со стороны психотерапевта. При этом последнему имеет смысл периодически ненавязчиво обозначать свое присутствие (например, с помощью различных вариантов «угу»), чтобы пациент не чувствовал себя покинутым. Иногда молчание может длитьс#*долго.

Говоря о невербальном воздействии, нам хотелось бы еще осветить вопрос о так называемом «мышечном панцире». Впер­вые это понятие в практику психотерапии ввел В. Райх (1997), считавший, что психические процессы и характерные черты личности имеют свои физические эквиваленты, проявляющие­ся в походке, жестах, мимике, позе и т. п. Универс&1ьным эквивалентом подавления эмоций является мышечная ригид­ность, или «мышечный панцирь». Расслабление (распускание) «мышечного панциря» освобождает блокированную энергию и помогает процессу психотерапии. Позже В. Райх пришел к выводу, что определенные мышечные зажимы тесно связаны с вполне конкретными эмоциями. При снятии «зажимов» осво­бождаются эмоции, а при удовлетворении эмоций исчезают «зажимы». Хронический «мышечный панцирь» в первую оче­редь «зажимает» такие состояния, как тревожность, гнев и сек­суальное возбуждение.

Для того, чтобы распустить «мышечный панцирь», В. Райх рекомендовал разминать мышцы пациента руками и даже раз­работал целый комплекс специальных физических упражнений. На их основе возник ряд направлений телесно-ориентирован­ной психотерапии (например, рольфинг, биоэнергетический анализ А. Лоуэна и пр.), которые сегодня очень активно исполь­зуются многими психотерапевтами при работе в особых состо­яниях сознания.

В. Райх утверждал, что «мышечный панцирь» организуется в семь основных защитных сегментов, которые образуют ряд из семи почти горизонтальных колец, расположенных под прямым углом к позвоночнику. Основные кольца панциря находятся в области глаз, рта, шеи, груди, диафрагмы, поясницы и таза (что вызывает прямые ассоциации с семью чакрами, о которых мы будем говорить далее).

«Мышечный панцирь» в глвзнш сегменте проявляется малой подвижностью лба, «пустым» выражением глаз, своеобразной «маскообразностью» лица. Распускание кольца осуществляется с помощью физических упражнений для глаз и мышц лба — путем максимального раскрытия век и свободного выразитель ного движения глазных яблок.

Оральный сегмент включает мышцы подбородка, горла и

затылка. В особых состояниях сознания это способно прояв­ляться в том, что челюсти пациента могут быть чрезмерно сжатыми или неестественно расслабленными. Это кольцо по­давляет такие проявления эмоций, как крик, плач, гнев, гри­масничание и т. д. «Мышечный панцирь» сегмента может быть распущен посредством имитации плача, произношения звуков, мобилизующих губы, рвотных движений и прямого разминания соответствующих групп мышц.

Следующий сегмент — мышцы шеи и языка. «Панцирь» этого сегмента удерживает гнев, крик, плач. Прямое воздействие на глубокие мышцы шеи практически невозможно, поэтому ос­новными приемами распускания этого кольца являются на­сильственный крик, вопли, рвотные движения.

Грудной сегмент включает широкие мышцы груди, мышцы плеч, лопаток, всю грудную клетку и руки. Сегмент блокирует смех, гнев, печаль, страсть. Кстати заметим, что задержка дыхания является универсальным средством подавления любой эмоции. «Панцирь» может быть распущен специальными дыхательными упражнениями (например, если сделать полный глубокий вдох), а также разминанием мышц плеч, предплечий и кистей.

Следующий сегмент — это диафрагма, солнечное сплетение, мышцы спины. Чем выраженнее «панцирь» данного сегмента, тем больше выгнутость позвоночника вперед. В основном он удерживает сильный гнев. Распускается посредством дыхатель­ных упражнений, рвотных движений и разминанием соответст­вующих групп мышц.

Напряжение сегмента мышц поясницы и живота связано со страхом нападения, с подавлением злости и чувства неприязни. Распускание этого сегмента сравнительно нетрудно при усло­вии, что предыдущие сегменты уже «открыты».

Последний сегмент включает все мышцы таза и нижних конечностей. Тазовый «панцирь» ответствен за подавление сек­суального возбуждения, гнева и удовольствия. «Панцирь» рас­пускается разминанием мышц и специальными физическими упражнениями.

ПОКАЗАТЕЛИ ОСОБЫХ СОСТОЯНИЙ СОЗНАНИЯ

Сразу отметим, что ни один из наблюдаемых признаков не является специфическим для особых состояний сознания. На самом деле все они могут встречаться и в других ситуациях, как патологических, так и нормальных.

Эти признаки близки к тем, которые отмечаются при релак­сации:

• снижение мышечного тонуса,

• уменьшение подвижности или неподвижности тела,

• увеличение латентного периода,

• экономия движений,

- замедление дыхания и пульса,

• изменение голоса,

•* • уплощение черт лица,

• замедление или утрата рефлексов мигания и сглатывания,

• изменение зрачков (расширение или сужение), . ощущение комфорта, расслабления,

• телесная реориентация в ходе сессии.

Чаще других при особых состояниях сознания наблюдаются:

• амнезия,

• анестезия,

• телесные иллюзии,

• мышечные подергивания,

• небольшие движения головой, . регрессия,

• искажение времени,

• буквализм,

• психосоматические реакции,

• каталепсия,

• идеомоторные реакции (левитация, сигналинг),

- диссоциация.

К этому списку следует добавлять любой феномен, который, по мнению пациента, является непроизвольным.

Внимательное наблюдение за пациентом всегда позволяет увидеть проявление определенных минимальных признаков, которые будут вести психотерапевта в процессе работы. Неко­торые из них будут подсказывать, что можно переходить к терапевтической работе, другие покажут, что нужно несколько отсрочить этот переход. В этом отношении психотерапевт дол­жен вести себя как классный пилот, приборной доской которого является вербальное, и особенно невербальное, поведение па­циента.

Надо всегда помнить, что работа с особыми состояниями созна­ния — это прежде всего взаимодействие психотерапевта и пациента. Последний отправляет психотерапевту послания посредством ми­нимальных признаков, а тот должен ратифицировать их — дать понять пациенту, что послание получено и нечто происходит или произошло. В большинстве случаев достаточно простого поощря­ющего слова, кивка головы, изменения интонации голоса. Ратифи­кация и лоошрение признаков, свидетельствующих о том, что сессия протекает успешно, успокаивают как пациента, так и пси-

хотерапевта, позволяя углублять и поддерживать транс. Поэтому чрезвычайно важно осуществлять ее именно в ходе сессии.

Ф. Пуцелик выделяет несколько принципов эффективной психотерапевтической коммуникации.

1. Каждый пациент имеет ресурсы, которые могут ему по­мочь; дело психотерапевта — способствовать их реализации."

2. Индивидуально-субъективное восприятие пациентом ре­альности — основа психотерапии.

3. Психотерапевтическая коммуникация равна эффективной манипуляции, при которой выигрывают оба партнера взаимо­действия.

4. Темп психотерапевтического процесса задается пациен­том. При регрессе пациентом на пройденную ранее ступень психотерапевт должен вернуться на эту ступень, успокоить человека, поздравить его с хорошей самозащитой от неверного шага и составить с ним новый план действий.

5. Сопротивление следует расценивать как знак неправиль­ного использования энергии пациента.

6. Предлагаемые приемы должны удовлетворять таким тре­бованиям, как готовность пациента, конкретность и достижи­мость в недалеком будущем определенных целей, низкий риск и ориентация на успех.

7. Самый важный пациент — сам психотерапевт: половина успеха зависит не от методик, а от модели жизни самого психотерапевта, ее соответствия его поступкам.

8. Нужно доверять своей Интуиции, своему бессознательно­му, предоставлять себе право на эксперимент с новыми приема­ми и право на ошибку в работе с пациентами.

Опираясь на это, рассмотрим микр*динамику особых состо­яний сознания.

Э. Л. Росси и М. Эриксон использовали термин «микроди­намика транса» для описания последовательных стадий транса.

1. Фиксация внимания — психотерапевт стремится зафиксиро­вать сознательное внимание пациента, причем важно использо­вать особенности лексики пациента, изученные во время сбора анамнеза.

Можно попросить его зафиксировать свой взгляд на каком-либо предмете (классический метод традиционной гипнотера­пии) или прислушаться к окружающим звукам, или почувство­вать что-то, или вспомнить вкус какой-либо пищи и т. д.

М. Эриксон для фиксации внимания рассказывал истории, но при этом умел также использовать и невербальный язык, приковывая внимание пациента. Избавляя пациента от боли, М. Эриксон фиксировал на ней внимание пациента: детально расспрашивал о ее качестве, интенсивности, иррадиации, час­тоте приступов. Работа, фиксировавшая внимание пациента на

основной проблеме, влекла за собой быструю «депотенциали-зацию» сознательных процессов.

2. «Депотеициализация» сознательных процессов — обычный тип психического функционирования изменяется в сторону функционирования в особом состоянии сознания. Этот следую­щий за фиксацией внимания феномен может быть достигнут благодаря использованию нескольких способов:

замешательства, которое захватывает пациента врасплох в результате введения в рассуждения алогичной фразы. Обычно достигается разными путями: неадекватным соединением жеста и фразы (психотерапевт просит человека сесть справа, указывая на стул слева); появлением левитации или постановкой каталепсии; использованием игры слов или парадокса; либо просто в ходе наведения особого состояния сознания психотерапевт говорит: «Вы можете слушать, что я вам говорю, или не слушать, это неважно»;

пресыщения, которое приносит пациенту столько сенсорной или вербальной информации, что это превосходит возможности его восприятия. Оно вовлекает пациента в умственную деятель­ность, которую тяжело поддерживать, и приводит к пресыщению его обычной сознательной активности. В качестве пресыщения могут выступать: счет наоборот; беспорядочное перечисление дней недели и месяцев года; детальное и неясное описание неинтересного физиологического процесса; рассказ повторяю­щейся истории или истории без конца;

психологического шока, удивления, близкого к замешательству. Удивление переживается пациентом как нечто более приятное, в нем присутствуют юмор и игра слов. Употребление самого слова «удивление» («сюрприз»)*гмеет свой особый смысл: оно считается словом, вызывающим позитивные ассоциации, которые облегча­ют возникновение воспоминаний, связанных с детством, подар­ками, со счастливыми моментами жизни. Например: «...Во время этого упражнения... вы меня научите (удивление)... вашему спо­собу достигать отстраненности...» Надо сразу оговориться, что такой прием нельзя применить ко всем, так как у некоторых людей чувство юмора ограничено и мы должны относиться к этому с пониманием.

3. Запуск бессознательного поиска — самая важная часть работы психотерапевта. Она требует использования особых средств, которые благоприятствовали бы возникновению новых ассоциаций. Чаще всего для этого применяются следующие способы: открытые внушения, воспоминания и использование диссоциативного языка (в одной и той же фразе происходит обращение к сознательным процессам пациента и к его бессо­знательному, при этом обе части фразы соединяются сложными союзами). Например: «Ваш сознательный разум слушает мой

голос и слышит мои слова, в то время как ваше бессознательное занято другим...»

4. Бессознательный процесс и ответ — бессознательное всегда представляет собой резервуар ресурсов. В особых состо­яниях сознания их мобилизация влечет за собой реорганизацию и переструктурирование психики пациента.

Это заставляет кратко коснуться принципов научения или переучивания. Традиционно считается, что любое обучение включает в себя четыре стадии.

Первая стадия — неосознанное незнание. Человек не только не знает, как что-то сделать, но также не знает и того, что он этого не знает.

На стадии осознанного незнания (некомпетентности) человек обнаруживает свое незнание и начинает учиться, полностью отдавая этому свое внимание. Именно в это время он усваивает большую часть необходимого.

На стадии осознанного знания (компетентности) человек полностью осваивает отдельные умения, но еще не овладевает мастерством (то есть целостным применением навыка без учас­тия сознания).

И, наконец, на стадии неосознанного знания все отдельные умения сливаются в единный бессознательный паттерн, давая возможность сознанию поставить задачу и дать подсознанию выполнять ее, освободив внимание для других целей.

При этом обычно обучение происходит путем последова­тельных приближений: человек делает то, что он может на данном этапе (настоящее состояние), и сравнивает это с тем, чего он желает (желаемое состояние). Если между этими двумя полюсами существует расхождение, он начинает действовать, чтобы его уменьшить. Естественно, что успех зависит от гиб­кости поведения (или разнообразия инструментов в терминах кибернетики). Таким образом человек движется по этому циклу ДО тех пор, пока полученный результат его не удовлетворит.

Если представлять это метафорически, то путешествие от настоящего к желаемому состоянию представляет собой петлю, внутри которой могут существовать еще малые петли — более мелкие результаты, которые необходимы, чтобы достичь более крупной цели.

Для понимания продукции, появляющейся во время терапев­тических особых состояний сознания, существует множество схем в самых разных подходах (регрессия к определенным стадиям психосексуального развития, условнорефлекторные паттерны и пр.), но наиболее оправданной клинически нам кажется модель, предложенная С. Грофом (1994).

Модель включает в себя четыре типичные матрицы пережи­ваний, несущие собственное эмоциональное и психосоматичес-

кое содержание и выступающие как принципы организации материала на других уровнях бессознательного. Они имеют отношение к реальным событиям биографического уровня, ка­сающимся процесса рождения, психического насилия и физи­ческих травм, они связаны со специфическими психоанали­тическими эрогенными зонами, могут объяснять актуальную психопатологию и находят свое отражение на архетипическом уровне. По мнению С. Грофа, эти матрицы первоначально фор­мируются на перинатальном уровне.

Первая перинатальная матрица (БПМ-1). Биологическая ос­нова этой матрицы — опыт исходного симбиотического един­ства плода с материнским организмом во время внутриматоч-ного существования. В периоды безмятежной жизни в матке условия для ребенка могут быть почти идеальными. Однако некоторые физические, химические, биологические и психоло­гические факторы способны серьезно их осложнить. При этом на поздних стадиях беременности ситуация скорее всего будет менее благоприятной — из-за крупных размеров плода, усиле­ния механического сдавливания или сравнительной функцио­нальной недостаточности плаценты.

В особых состояниях сознания приятные и неприятные воспоминания о пребывании внутри матки могут проявляться в конкретной биологической форме. Люди, настроенные на первую матрицу, во время психотерапевтической сессии спо­собны переживать в полном объеме все связанные с нею видения и чувства по логике глубинного опыта. Безмятежное внутри маточное состояние может сопровождаться другими пе­реживаниями, также не знающими границ и препятствий, — например, океанического сознания, водных форм жизни (кита, рыбы, медузы, анемона или водорослей) или пребывания в межзвездном пространстве. И картины природы в ее лучших проявлениях (Мать-природа), прекрасные, мирные и безуслов­но изобильные, вполне логичным образом сопутствуют блажен­ному состоянию ребенка в утробе. Из архетип ических образов коллективного бессознательного нужно выделить видение Цар­ства Небесного, или рая, в представлении различных мировых культур. Опыт первой матрицы включает также элементы кос­мического единства или мистического союза.

Нарушения внутриматочной жизни ассоциируются с обра­зами и переживаниями подводных опасностей, загрязненных потоков, зараженной или враждебной природной среды, под­стерегающих всюду демонов. На смену мистическому растворе­нию границ приходит их психотическое искажение с паранои­дальными оттенками. При психопатологических состояниях

проявления, характерные для этой матрицы, проявляются, на­пример, в том, что в содержании бреда (чаще всего шизофре­нического генеза) возникают идеи мистического союза, столк­новения с высшими силами добра и зла. В качестве родственных психопатологических синдромов могут выступать ипохондри­ческие и истерические галлюцинации.

Что касается фрейдовских эрогенных зон, позитивные аспекты БПМ-1 совпадают с таким биологическим и психологическим состоянием, когда в этих областях нет напряжений и все частные влечения удовлетворены (например, счастливые дни безмятеж­ного детства, опыт семейного благополучия, счастливой любви и просто приятных ощущений). Негативные аспекты БПМ-1 име­ют, по-видимому, специфическую связь с тошнотой и дисфунк­цией кишечника, сопровождающихся поносом.

Вторая перинатальная матрица (БПМ-2). Этот эмпиричес­кий паттерн относится к самому началу биологического рожде­ния, к его первой клинической стадии. Здесь исходное равно­весие внутриматочного существования нарушается — вначале тревожными химическими сигналами, а затем мышечными сокращениями. При полном развертывании этой стадии плод периодически сжимается маточными спазмами; шейка матки закрыта и выхода еще нет.

В особом состоянии сознания эту биологическую ситуацию можно пережить снова довольно конкретным и реалистичным образом. Символическим спутником начала родов служит пере­живание космического поглощения. Оно состоит в непреодолимых ощущениях возрастающей тревога и в осознании надвигающейся смертельной опасности. Источник опасности ясно определить невозможно, и индивид склонен интерпретировать окружающий мир параноидальных представлений. Для этой стадии очень ха­рактерны переживания трехмерной спирали, воронки или во­доворота, неумолимо затягивающих человека в центр. Эквивален­том такого сокрушительного вихря являются переживания, когда человек чувствует, как его пожирает страшное чудовище, напри­мер гигантский дракон, левиафан, питон, крокодил, кит, или переживания, связанные с нападением ужасного спрута или та­рантула. В менее драматическом варианте то же испытание про­является как спуск в опасное подземелье, систему гротов или таинственный лабиринт. По-видимому, в мифологии этому соот­ветствует начало путешествия героя; родственные религиозные темы — падение ангелов и изгнание из рая.

Архетип ическим выражением проявившейся полностью первой клинической стадии родов становится опыт отсутствия выхода, или ада. Он включает чувство увязания, заточения или пойманности в кошмарном мире и переживания невероятных

душевных и телесных мучений. Ситуация абсолютно невыно­сима, кажется бесконечной и безнадежной. Человек теряет ощу­щение линейного времени и не видит ни конца этой пытки, ни какого-либо способа избежать ее. Это может привести к эмпи­рической идентификации себя с заключенными в темнице или концентрационном лагере, с обитателями сумасшедшего дома, с грешниками в аду или с архетипическими фигурами, симво­лизирующими вечное проклятие: с Вечным Жидом, Агасфе­ром, Летучим Голландцем, Сизифом, Танталом или Прометеем. Находясь под влиянием этой матрицы, индивид в своем существовании избирательно слеп ко всему положительному в мире. Среди стандартных компонентов этой матрицы — мучи­тельные ощущения метафизического одиночества, беспомощ­ности, безнадежности, неполноценности, экзистенциального отчаяния и вины. Психопатологические проявления, связанные с этой матрицей, часто выражаются в различных формах деп­рессии, ипохондрических вариантах бреда с телесными ощуще­ниями, алкоголизме, наркоманиях. В психосоматических син­дромах это могут быть псориаз и язва желудка.

В отношении фрейдовских эрогенных зон эта матрица свя­зана с состояниями неприятного напряжения и боли. На ораль­ном уровне это голод, жажда, тошнота и болезненные раздра­жения рта; на анальном — боль в прямой кишке и задержка кала; на уретральном уровне — боль в мочевом пузыре и задержка мочи. Соответствующими ощущениями генитального уровня будут сексуальная фрустрация и чрезмерное напряже­ние, спазмы матки и влагалища, боль в яичниках и болезненные сокращения, которые сопровождают у женщин первую клини­ческую стадию родов.

Третья перинатальная матрица (БПМ-3). Смысл этой сложной матрицы переживаний можно понять при соотнесении ее ко второй клинической стадии биологических родов. На этой стадии сокращения матки продолжаются, но в отличие от предыдущей стадии шейка матки теперь раскрыта, что позволяет плоду посте­пенно продвигаться по родовому каналу. Это сопровождается отчаянной борьбой за выживание, сильнейшим механическим сдавливанием, часто высокой степенью гипоксии и удушья. На конечной стадий родов плод может испытывать непосредствен­ный контакт с такими биологическими материалами, как кровь, слизь, околоплодная жидкость, моча и даже кал.

В особых состояниях сознания этот паттерн неким обра­зом разветвляется и усложняется. Помимо истинных, реальных ощущений борьбы за выживание, происходящей в родовом канале, он несет в себе большой набор явлений, возникающих в типичной тематической последовательности. Самыми важ-

ными из них будут элементы титанической битвы, садома­зохистские переживания, сильное сексуальное возбуждение, демонические эпизоды, скатологическая1 вовлеченность и столк­новение с огнем. Все это происходит в контексте неуклонной борьбы смерти-возрождения.

Характерные архетипические мотивы: неистовые силы при­роды (вулканы, электромагнитные бури, землетрясения, волны прилива или ураганы), яростные сцены войн и революций, технологические объекты высокой мощности (термоядерные реакторы, ядерные бомбы и ракеты). В более мягкой форме этот паттерн переживаний включает участие в опасных приключе­ниях — в охоте или схватке с дикими животными, в увлекатель­ных исследованиях, освоении новых земель. Соответствующие темы — картины Страшного Суда, необыкновенные подвиги великих героев, мифологические битвы космического размаха с участием демонов и ангелов или богов и титанов.

Элементы демонизма на этой стадии представляют особую трудность для психотерапевтов и пациентов. Жуткие свойства такого материала могут вызвать полное нежелание иметь с ним дело. Общим для опыта рождения на этой стадии и ведьмин-ского шабаша или Черной мессы является причудливое сочета­ние переживаний смерти, извращенной сексуальности, страха, агрессии, скатологии и искаженного духовного порыва.

Присутствующий элемент огня проявляется либо в своей обычной форме — как идентификация с жертвой, отданной на заклание, либо в архетипической форме очищающего огня (гшрокатарсиса), который разрушает все гнилое и отвратитель­ное в человеке, готовя его к духовному возрождению. Это самый трудный для постижения элемент символизма рождения.

Религиозный и мифологический символизм этой матрицы особенно тяготеет к тем системам, которые прославляют жер-* твоприношение и жертвенность (к сценам ритуалов из доколум-бовой Америки, видениям распятия и отождествлению себя с Христом, к поклонению богиням Кали, Коатликуэ и Рангде, к поклонению сатане, а также к сценам Вальпургиевой ночи). Другая группа образов связана с религиозными обрядами и Церемониями, в которых секс сочетается с исступленным рит­мическим танцем. Это фаллические культы, ритуалы, посвя-Щенные богине плодородия, ритуальные церемонии первобыт­ных племен.

1 Скагологический аспект — характерный спутник войн во все времена. Типичный признак войны — уничтожение гармонии, порядка и красоты, развалины, хаос и запустение. Разруха, груды камней, мусор, антисанитария, высочайший уровень загрязнения всех видов, изуродованные, искалеченные Тела, панорама разлагающихся трупов, горы костей — непременные последст­вия войн на протяжении всей истории человечества.

Родственными психопатологаческими симптомами являются:

тревожная депрессия, аутоагрсссия, мужской гомосексуачизм,

садомазохизм, уролагния и копрофашя, импотенция (фригид-

. ность), неврастения, невроз навязчивых состояний, истерия, эну-

, рез и энкопрез, тики и заикание. Психосоматически эта матрица

может проявляться в виде психогенной астмы.

Что касается фрейдовских эрогенных зон, то эта матрица связана с теми физиологическими механизмами, которые при­носят внезапное облегчение и релаксацию после длительного напряжения. На оральном уровне это жевание и глотание пищи или, наоборот, рвота; на анальном и уретральном уровнях — дефекация и мочеиспускание; на генитальном уровне — вос­хождение к сексуальному оргазму и ощущения роженицы на второй стадии родов.

Четвертая перинатальная матрица (БПМ-4). Эта матрица по смыслу связана с третьей клинической стадией родов, с непо­средственным рождением ребенка. На этой последней стадии мучительный процесс борьбы за рождение подходит к концу; продвижение по родовому каналу достигает кульминации, и за пиком боли, напряжения и сексуального возбуждения следуют внезапное облегчение и релаксация. Ребенок родился и после долгого периода темноты впервые сталкивается с ярким светом дня (или операционной). После отсечения пуповины прекра­щается тесная связь с матерью, и ребенок вступает в новое существование как анатомически независимый индивид.

Архетипическим выражением последней стадии родов явля­ется опыт смерти-возрождения; в нем представлены оконча­ние и разрешение борьбы смерти-возрождения. Парадоксаль­но, что, находясь буквально на пороге освобождения, индивид ощущает приближение катастрофы огромного размаха. За опы­том полной аннигиляции и «прямого попадания на самое дно космоса» немедленно следует видение ослепительного белого или золотого света сверхъестественной яркости и красоты. Его можно сопоставить с изумительными явлениями архетипичес-ких божественных существ, с радугой или с замысловатым узором павлиньего хвоста. В этом случае также могут возникать видения пробуждения природы весной, освежающего действия грозы или бури. Человек испытывает глубокое чувство духов­ного освобождения, спасе-ния и искупления грехов. Он, как правило, чувствует себя свободным от тревоги, депрессии и вины, испытывает очищение и необремененность. Это сопро­вождается потоком положительных эмоций в отношении само­го себя, других или существования вообще. Мир кажется пре­красным и безопасным местом, а интерес к жизни отчетливо возрастает.

Символизм опыта смерти-возрождения может быть извлечен из многих областей коллективного бессознательного, так как любая крупная культура обладает соответствующими мифологи­ческими формами для подобного явления. Смерть Эго будет испытываться в связи с самыми разными божествами-разрушите-лями __ Молохом, Шивой, Уицилопочтли, Кали или Коатликуэ; либо при полном отождествлении пациента с Христом, Озирисом, Адонисом, Дионисом или с другими жертвенными мифологичес­кими существами. Богоявлением может стать совершенно аб­страктный образ Бога в виде лучезарного источника света или более-менее персонифицированное представление разных рели­гий. Так же обычен опыт встречи или единения с великими богинями-матерями — Девой Марией, Изидой, Лакшми, Парва-ти, Герой или Кибелой.

Среди соответствующих биографических элементов — вос­поминания о личных успехах и окончании опасных ситуаций, о завершении войн и революций, о выживании после несчаст­ного случая или выздоровлении после тяжелой болезни.

Родственными психопатологическими синдромами являют­ся маниакальная симптоматика, мессианский бред, женский гомосексуализм и эксгибиционизм.

Если говорить о фрейдовских эрогенных зонах, то БПМ-4 на всех уровнях развертывания либидо связана с состоянием удовлетворения, которое наступает сразу же после активности, облегчающей неприятное напряжение, — после утоления голо­да, рвоты, дефекации, мочеиспускания, оргазма и деторождения.

ГЛАВА 4 Показания противопоказания и осложнения при использовании особых состояний сознания

Говорят, полезен яд змей, если он в умелых руках. Вреден и пчелиный мед, если он в руках дурака.

Расул Гамзатов

Ключ к сокровенным тайнам Бытия давным-давно в руках че­ловека. А о» не знает, что в ру­ках его.

В. Сидоров

Понятно, что методы психотерапии, связанные с особыми состояниями сознания, как и все прочие, имеют свои много­численные показания и противопоказания как общемедицин­ские, так и связанные с психологией. Мы помним из истории, что в целительской практике всех времен И народов неоднократ­но фиксировались как позитивное или негативное воздействие духа на тело, так и наоборот. Подобное положение дел законо­мерно, поскольку особые состояния сознания находятся как раз на пересечении всех феноменов взаимодействия психологичес­кого и соматического. Поэтому естественно, что мы не можем составить исчерпывающий список показаний и противопоказа­ний и укажем лишь главные, основанные на нашей повседнев­ной практике. Мы убеждены, что каждому психотерапевту по силам дополнить этот список самому, если он будет помнить, что хорошее показание, как и правильное противопоказание, — это то, что настоящий профессионал предлагает своему паци­енту, оставаясь в привычных для себя терапевтических рамках и учитывая современный уровень знаний.

Наш опыт свидетельствует, что показаниями для эффектив­ной работы с особыми состояниями сознания — изолированно или совместно с другими терапевтическими подходами — явля­ются следующие случаи:

• неврозы и невротические реакпии;

• психопатии;

• психотравматический синдром;

• личностный и профессиональный стресс;

• внутрисемейные конфликты, проблемы супружеской адап­тации;

. функциональные сексуальные нарушения (фригидность,

импотенция, сексуальные дисгармонии и др.); . проблемы самоуважения, самовыражения; .-зависимости от табака, алкоголя, наркотиков; . острые или хронические боли, анальгезии, анестезии;

• нарушения питания: анорексия, булимия, излишний вес; . тревожность, страхи, навязчивости;

. расстройства сна;

• депрессивные и близкие к ним нарушения;

• психологическая поддержка и специфическая коррекция больных с некоторыми видами психических расстройств;

. психологическая работа с детьми: энурез, проблемы с учебой, самоутверждение, проблемы семейных отноше­ний, подготовка к экзаменам, агрессивность, страхи, де-виантное и делинквентное поведение;

• психосоматические расстройства: в области пульмоноло­гии и отоларингологии (астма, аллергии, риниты, синуси­ты, акуфены, утрата вкуса и обоняния); гастроэнтерологии (язвы, колиты, хронические гастриты, заболевания гастро-дуоденальной зоны); кардиологии (сосудистые нарушения, психогенные нарушения сердечного ритма, артериальная гипертензия, постинфарктная психотерапевтическая реа­билитация); неврологии (функциональные головные боли, в том числе мигрени, тики, лицевые параличи); гинеко­логии (тяжелая беременность, тошнота и рвота, психоло­гическая поддержка родов, некоторые виды бесплодия, кровотечения); хирургии (пред- и послеоперационная под­готовка и поддержка больных); дерматологии (аллергии, псориазы, уртикария, гипергидрозы, дерматозы и дерма­титы, улучшение рубцевания ожогов);

• помощь терминальным больным: снятие болей, психоло­гическая поддержка, снижение вторичных эффектов лече­ния, продление и улучшение качества жизни;

• оказание помощи больным СПИДом, продление и по­вышение качества их жизни.

Традиционно противопоказаниями к работе с особыми со­стояниями сознания считаются психозы и различные варианты органической патологии большой степени тяжести. Однако исследователь И. П. Брязгунов выделяет абсолютные и относи­тельные противопоказания к работе с особыми состояниями сознания и конкретно — к гипнозу. К абсолютным противопо­казаниям он относит интоксикации, высокую температуру, случаи, когда гипноз может провоцировать компенсированные аРушения в организме (диэнцефальные и гипертонические

кризы, эпилептические и истерические припадки), а также все случаи нарушения сознания и интеллекта. Вопрос о противо­показаниях при выраженных психозах, и в частности при ши­зофрении, особенно параноидной, до сих пор является дискус­сионным. К относительным противопоказаниям он относит заболевания, при которых осложнения могут появиться в ре­зультате возможного волнения, нередко наступающего перед терапевтической сессией или непосредственно во время ее (сердечно-сосудистая недостаточность, наклонность к кровоте­чениям и др.).

Но даже и в этих случаях профессионалы, работающие с патологиями подобного рода, берут на вооружение многие технические возможности методов, связанных с использовани­ем особых состояний сознания. Исходя из этого, по нашему убеждению, фактически единственным серьезным противопо­казанием к работе с особыми состояниями сознания является выход за привычные терапевтические рамки. В большинстве случаев работа с особыми состояниями сознания не может быть опасной — при условии, если ею занимается настоящий прак­тик и проведению психотерапевтической интервенции предше­ствует хорошо собранный анамнез.

Особым состояниям сознания исторически приписывались таинственные свойства. Из-за этого некоторые люди до сих пор боятся их. Они представляются им как нечто, способное изме­нить их личность. Эти опасения могут принимать самые разно­образные формы: боязнь заснуть и не проснуться, боязнь того, что нахождение в особых состояниях сознания может ослабить волю, что после неоднократных сессий человек будет входить в транс самопроизвольно. Иногда даже могут возникать фантазии об абсолютной власти психотерапевта и его неограниченных возможностях управлять психикой пациента1.

Однако при этом часто упускается из виду, что пациент не является каким-то автоматом, проявляющим полную покор­ность. На самом деле он в состоянии активно противостоять неприемлемым требованиям психотерапевта. Беспрепятственно выполняются только нейтральные для личности инструкции, поскольку они не противоречат основным чертам характера и доминирующим убеждениям. Даже в случаях глубокого транса невозможно заставить человека совершить действия, которые не согласуются с его мировоззрением, ценностями, личностны-

1 Интересно, что при гипносуггестии противопоказано гипнотизировать людей, которые испытывают страх перед гипнозом. Это связано с тем, что, по мнению А. П. Оюбодяника, в таких случаях гипноз часто малоэффективен. Од­нако умелой подготовкой можно избавить человека от чувства страха (если нет психического заболевания). Не рекомендуется применять эгот метод и в слу­чаях резко отрицательной установки на гипноз.

ми установками, что очевидно свидетельствует о постоянной сохранности контроля над терапевтической ситуацией.

В связи с этим часто возникает и другой вопрос: возможно ли изменить сознание против желания человека? Пока что наука не может дать на это определенный ответ, но, судя по нашей практике, действительно, навести особое состояние со­знания против желания человека в редких случаях и даже при выраженном сопротивлении возможно.

Освещая вопрос об осложнениях при работе с особыми состояниями сознания, следует отметить, что они встречаются редко в виде отдельных симптомов или истероидных (истеро-формных) реакций1, возникающих только у людей с психоти­ческими тенденциями по отношению к лечению. Кроме того, до сих пор не ясно, являются ли эти осложнения следствием применения методов, связанных с особыми состояниями созна­ния, или же они появились бы при использовании любого метода психотерапии. Еще раз указывая, таким образом, на общую безвредность использования особых состояний созна­ния в психотерапии, необходимо все же предостеречь от не­брежного обращения с этим методом. Психотерапией вообще, и методами, связанными с особыми состояниями сознания, в частности, должны пользоваться только подготовленные спе­циалисты, полностью несущие юридическую и этическую от­ветственность за свою деятельность, так как, используя эти со­стояния, они тесно соприкасаются с душой человека, нередко непроизвольно легко оживляя психотравмирующие, неприят­ные воспоминания и привычки, обладающие огромным энер­гетическим зарядом, или получая самую интимную информа­цию о человеке.

Известно несколько видов осложнений, иногда возникаю­щих при работе с особыми состояниями сознания.

1. Утрата контакта (раппорта). Выражается в том, что паци­ент перестает реагировать на вербальную или невербальную стимуляцию психотерапевта. Чаще всего наблюдается тогда, когда с пациентом более или менее длительное время не под­держивается контакт (например, психотерапевт оставляет его в трансе, а сам уходит или во время групповой работы фокусирует свое внимание на другом члене группы), либо когда пациент испытывает сильные душевные переживания. В таких случаях возможны несколько вариантов развития событий: либо транс переходит в обычный естественный сон, после которого чело-

Истероформные расстройства — истероподобные психические (двига­тельные, сенсорные и вегетативные) расстройства. При внешнем сходстве с истерией обусловлены другими этиологическими факторами и наблюдаются При неврозоподобных состояниях эндогенного и экзогенно-орпшического ге-Hc

век, выспавшись, просыпается (самостоятельно или с помощью обычных средств), либо психотерапевту в срочном порядке (особенно если это сопровождается физиологическими измене­ниями — урежением пульса, уменьшением частоты дыхания и т. п.) приходится восстанавливать утраченный контакт и осто­рожно выводить его из этого состояния с целью узнать причину. Возможно, первый путь более предпочтителен с точки зрения психотерапевтического эффекта, но тут необходимо учитывать, что, выбирая его, мы всегда ставим на своего рода «темную лошадку», так как даже эмпатически нам недоступно в полном объеме то, что происходит в это время внутри пациента, а сле­довательно, недоступен и контроль над этими процессами.

2. Невозможность выведения субъекта из особого состояния сознания. Имеющиеся часто и у пациентов, и у терапевтов опасения, что человека, введенного в особое состояние созна­ния, в дальнейшем не удается вывести из него, малообоснован­ны. Лишь у больных истерией в крайне редких случаях транс может перейти в состояние истерического ступора. Чаще это бывает в случаях, когда пациенту сделано неприятное для него (в связи со вторичной «условной желательностью и приятнос­тью заболевания») постгипнотическое внушение, например, что болезненный симптом (слепота, глухота, астазия-абазия1) уст­ранится, как только больной проснется. Тогда вывести пациента из этого состояния можно либо резким, властным внушением пробуждения, сделанным повелительным тоном, нивелирова­нием развившегося состояния (например, сказать: «Пусть спит. Когда выспится, проснется»), давая больному возможность спать до тех пор, пока не проснется, либо же с помощью других методов, известных при лечении истерии.

3. Возникновение эмоциональной реакции во время особого состояния сознания. Иногда во время терапевтической сессии у человека без внешнего повода всплывают травмирующие пере­живания, которые могут вызвать у него слезы, стоны, рыдания, экспрессивные движения. Какой-либо опасности для человека это не представляет, мало того, некоторые эстрадные гипноти­зеры вызывают такие состояния для увеселения публики. Пси­хотерапевту не нужно стремиться к этому, но и не следует бояться подобных случаев.

После пробуждения под влиянием психотерапии, проведенной в особых состояниях сознания, возможны повышение эмоцио­нального фона и чрезмерная речевая активность. Это характерно для лиц с различными функциональными и органическими на-

1 Астаз![я-абазия (греч. а — без-, ые-, stasis — стояние, + basis — шаг) — невозможность стоять и ходить при сохранении силы и объема движений конечностей в постели.

рушениями (речи, слуха и т. д.), осложненными вторичными невротическими и неврозоподобными расстройствами.

4. Возникновение истерических припадков и сумеречных со­стояний сознания. У больных истерией иногда в начале наведе­ния особого состояния сознания или во время транса могут возникнуть истерические припадки или сумеречные состояния сознания. Чаще всего это бывает при внутреннем сопротивле­нии больного лечению или когда производимая работа глубоко противоречит его стремлениям. Отказ от продолжения сессии и выход из транса или, наоборот, еще большее углубление трансового состояния для выяснения вызвавших такую реак­цию причин приводит к устранению истерического реагирова­ния. Опытные специалисты иногда рекомендуют применять довольно сильный болевой раздражитель или положить на рот и нос пациента плотную марлевую повязку, смоченную наша­тырным спиртом.

Надо помнить еше и том, что встречаются пациенты, кото­рые на первых терапевтических сессиях, как говорит А. Слобо-дяник, «стремятся освободиться от гипнотизера». Некоторые субъекты без соответствующего указания психотерапевта пре­бывают в собственных грезах, фантазиях, иногда галлюциниру­ют, мало обращая внимания на его слова, и т. д. В таких случаях рекомендуется подстроиться и попытаться овладеть положени­ем или, если это не удается, немедленно прервать работу. Очередные сессии, которые, к слову говоря, не следует прово­дить в тот же день, делают по возможности короче. Пациент охотнее будет сотрудничать с психотерапевтом, и, кроме того, это позволит легче предупредить истерические сумеречные со­стояния сознания, которые сами по себе не особенно мешают лечению, но являются существенной помехой при работе с осо­быми состояниями сознания.

Во время проведения психотерапевтической сессии с ис­пользованием особых состояний сознания бывает и так, что пациент, проявляющий признаки повышенной внушаемости, вдруг говорит: «Я еще не сплю!» Это бывает с сомневающими­ся, недоверчивыми людьми, которые думают, что в особых состояниях сознания они не должны чувствовать и слышать. На самом деле такие люди находятся в особом состоянии сознания. В Подобных случаях рекомендуется провести так называемый «прерывистый» (фракционный) гипноз, когда пациента будят и сейчас же подвергают гипнозу снова, внушая при этом, что каждый последующий гипноз будет действовать сильнее, чем предыдущий. Случается, что у некоторых пациентов не дости­гается даже описанная вторая стадия гипноза, а после сеанса наблюдаются головокружение, головная боль, чувство усталос­ти и тяжести, пошатывание и т. п. При наличии таких нежела-

тельных явлений можно разъяснить пациенту, что эт0"постгип-нотическое состояние свидетельствует о достигнутом эффекте. Могут возникать трудности и при психотерапии истеричных лиц с дебильностью. В попытке изменить их сознание больные часто видят «сильную волю». Поэтому при сочетании истерии с дебильностью к трансовым состояниям следует прибегать лишь в случае крайней необходимости.

5. Изменение поведения пациента на противоположное (на­пример, в межличностных отношениях). Психотерапевт настра­ивает пациента должным образом реагировать на внешние раздражители после достижения терапевтического эффекта, но окружающие (семья, сослуживцы) воспринимают такое поведе­ние как неадекватное, не поддерживают его, что в итоге нега­тивно отражается и на пациенте, и на близких.

6. Синдром отмены в конце курса лечения. Для него харак­терны возникающие в условиях прекращения психотерапии в зависимости от типа патологического процесса соматические, неврологические или психические расстройства. Отмечаются нарушения в аффективной сфере (тоска, тревожно-депрессив­ное состояние, тревога), напряженность, истерические выска­зывания, расстройство адаптационных механизмов, агрессия по отношению к родным и окружающим, нарушение внимания, в некоторых случаях — острое психотическое состояние. В фор­мировании психических нарушений при отмене гипнотерапии и в их тяжести большую роль играют личностные особенности больных. Чаще клинические последствия, сопровождающие прекращение гипнотерапии, сочетаются с симптомами основ­ных заболеваний.

7. Ухудшение состояния пациента, отдаленное по времени от лечения (в домашних условиях через один-два и более месяцев). Чаще всего это связано с необдуманным поведением больного или неадекватными рекомендациями врачей, или тем и другим одновременно. Проявляется по-разному. Например, пациент, поверив в дальнейшее улучшение состояния, без согласия врача отказывается от профилактического приема лекарств или по­зволяет себе чрезмерные физические нагрузки, что приводит к осложнениям, нередко тяжелым (гипертоническому кризу, ин­фаркту и др.).

8. Гнпномания. У лиц, подверженных этому, на фоне улуч­шения общего состояния возрастает чувствительность к гетеро­генным внушениям. В дальнейшем она становится «желаемой», что свидетельствует о первых признаках гипномании. Прекра­щение сеанса вызывает ухудшение психического состояния пациента и характеризуется психологическим дискомфортом. Больные осознанно или неосознанно вновь хотят пережить эйфорию особого состояния сознания. После лечения, несмот-

ря на отсутствие внушений, у нихчасто повторяются ощущения, вызываемые подобными сеансами.

В зависимости от тяжести протекания и формы проявления выделяют три степени гипномании (В. М. Рахманов, 1991).

Первая степень — легкая гипномания, гипнолептическая форма. Характеризуется сонливостью, дремотой в течение суток после сеанса. Это состояние усиливается при появлении пси­хотерапевта, во время беседы с ним, но на данной стадии гипномании наблюдается только по отношению к нему одному. Критика сохранена, амнезия отсутствует.

Вторая степень — гипномания средней тяжести. Пациенты находятся в глубоком особом состоянии сознания, и в конце лечения для дегипнотизации требуется индивидуальное внуше­ние. После пробуждения пациенты заторможены, сонливы, порог слухозрительных, кожно-вибрационных и других раздра­жителей повышен. После сеанса они спят крепким сном в течение 3—24 часов. В дальнейшем это состояние проходит, но либо с приходом психотерапевта, либо когда пациент представ­ляет его образ и испытывает связанные с ним ощущения, подобные явления повторяются. У пациентов отсутствует кри­тическое отношение к себе, своему поведению, они хотят снова испытать «гипнотическое» состояние. Напоминание или преду­преждение об окончании курса лечения может вызвать отрица­тельную реакцию (слезы, ухудшение общего самочувствия). В этой стадии пациенты помнят происходящие вокруг них со­бытия; амнезия частичная либо отсутствует.

Третья степень — выраженная гипномания — подразделяется на две стадии.

В первой стадии больные находятся в состоянии гипноти­ческого сна длительное время — до 24 часов и более. Для пробуждения требуется индивидуальная дегипнотизация. После пробуждения пациенты без внушения вновь погружаются в особое состояние сознания; в течение 12—24 часов могут на­блюдаться л егковы раженные вегетативные расстройства: плак­сивость, дрожь, гиперемия кожных покровов, учащенное серд­цебиение; дыхание характеризуется легким вдохом и глубоким выдохом; имеет место частичная или полная амнезия происхо­дящих вокруг событий. В этой стадии у пациентов ухудшается и соматическое, и психическое состояние, обостряются ранее имевшиеся функциональные расстройства. Одним из главных проявлений этой степени гипномании являются астения, ги-Перакузия, головная боль, чувство тяжести в голове. После пробуждения указанные явления у некоторых пациентов могут продолжаться в течение 6—7 дней и более. У перенесших ней-роинфекции, черепно-мозговые травмы, у больных с невыра­женными вестибулярными нарушениями последние могут уси-

ливаться: появляется шаткая походка, они могут упасть. Боль­ные с такой степенью гипномании нуждаются в постоянном наблюдении специалистов.

Во второй стадии у пациентов резко выражено особое со­стояние сознания, в котором они могут находиться в течение 1—3 суток и более. Проводимые для дегипнотизации внуше­ния часто не дают положительных результатов, нередко паци­ентов вообще невозможно вывести из такого состояния. На­сильственное (физическое) пробуждение приводит к резкому ухудшению как психического, так и соматического статуса. В этой стадии во время особого состояния сознания могут наблюдаться резко выраженные вегетативные явления: обиль­ные потливость и мочеиспускание, гиперемия мышц шеи и лица, гиперкинезия, спазмы мышц гортани, нехватка воздуха, артериальная гипер- или гипотеызия, учащенные сердцебиение и дыхание, непроизвольные движения рук, туловища, головы, полная амнезия. После дегипнотизации, как и в первой стадии, наблюдаются вегетативные и другие растройства, однако они более выражены и острота их симптоматики может ввести в заблуждение, способствовать неправильной диагностике, по­требовать срочного вмешательства врачей, в том числе и реани­матолога. Пациенты открывают глаза, смотрят на окружающих; отвечают на обращенную речь, хотя ответы могут быть и неаде­кватными. У неопытного специалиста эти явления не вызывают беспокойства, однако возможны тяжелые последствия (травмы и др.), так как ориентировка у пациентов ослаблена или отсут­ствует вообще, сознание сужено. После пробуждения они могут снова погрузиться в особое состояние сознания. Вышеперечис­ленные явления иногда наблюдаются у этих больных на пятый, восьмой и в последующие дни после пробуждения, при этом некоторые из них могут ходить с открытыми глазами, участво­вать в трудовой деятельности. Послегипнотическое состояние может соответствовать первой степени гипномании, о которой речь шла выше. У больных со второй и третьей степенью гипномании может наблюдаться фракционный сон, когда они сами просыпаются, просят есть, пить, ходят в туалет, а через некоторое время снова погружаются в сон без гипнотизации. Главное в подобных ситуациях — своевременно предотвратить возможные осложнения. Такие больные должны находиться под наблюдением специалистов до тех пор, пока полностью не выйдут из гипнотического состояния, примерно 6—9 дней и более.

9. Гипнофобия — навязчивый страх гипнотерапии. Встреча­ется у лиц:

1) не подготовленных к гипнотерапии, которые боятся заснуть и не проснуться или опасаются насмешек;

2)- с соматическими заболеваниями, у которых во время физиологического сна усиливаются приступы бронхиальной астмы, стенокардии и др.;

3) здоровых, наблюдавших ухудшения после гипнотизации и испытывающих страх, что подобное состояние может возник­нуть и у них;

4) не верящих в лечение и испытывающих подсознательный страх перед гипнотическим воздействием.

10. Гшшозофилия — любовь к лечению методами, основан­ными преимущественно на использовании особых состояний сознания. Довольно частое явление в детском и подростковом возрасте, а также у взрослых пациентов, особенно в случае, если они лечатся у авторитетного психотерапевта. Таким образом они создают этому психотерапевту определенную рекламу не­зависимо от результатов лечения. Часто после успешного лече­ния пациенты годами стремятся поддерживать связь с психоте­рапевтом, направляют к нему своих знакомых, родных и т. д. Некоторые больные могут отказываться от адекватной меди­каментозной терапии, настраиваясь исключительно на гипноз, что и не показано, и может ухудшить общий результат лечения.

При появлении побочных эффектов психотерапии в особых состояниях сознания целесообразно провести их дифференци­альную диагностику со сходными соматическими и нервно-пси­хическими расстройствами, немедленно прекратить психотера­певтические сеансы, провести корригирующую психотерапию с применением адекватных для каждого случая психотерапевтиче­ских и медикаментозных воздействий.

Кроме того, хотим особо отметить еще одно неприятное явление: возникновение у пациента влечения к психотерапев­ту как к лицу противоположного пола. Оно может проявлять­ся в различных формах. Одни пациенты не таят своих чувств и ищут возможные способы сближения с психотерапевтом, Другие, наоборот, скрывают чувства, в результате у них ухуд­шается состояние, нарушается сон. Это может быть следстви­ем переносных реакций, а также неосознанным стремлением привлечь внимание врача. Некоторые больные с истеричес­ким типом характера, добивающиеся особого к себе внима­ния и, не достигнув цели, распространяют компрометирующие психотерапевта слухи (например, о сексуальных отношениях с ним). У примитивных шизоидных больных на этой почве может развиться психотическое состояние с полным отсутст­вием критического отношения. В связи с эротическими фанта­зиями таких больных против целителей не раз выдвигались ложные обвинения в преступных действиях. Поэтому работать с подобной категорией лиц лучше всего в присутствии свиде­телей.

Кроме того, кратко остановимся на юридических аспектах особых состояний сознания, в особенности гипноза и внуше­ния. Начиная с XIX столетия судебно-медицинское значение гипноза и внушения было предметом многочисленных иссле­дований, предпринимавшихся как врачами, так и юристами. В основном вопрос сводится к тому, является ли загипнотизи­рованный лишь орудием в руках гипнотизера, или он может сохранить в той или иной степени способность сопротивляться внушению, которое для него неприемлемо в социальном, мо­рально-этическом и эстетическом смысле.

Производилось множество экспериментов над людьми как в состоянии гипноза, так и после пробуждения: их побуждали к убийству указанного лица (обычно воображаемыми орудиями убийства, например картонным кинжалом, или из незаряжен­ного револьвера, или напитками, якобы содержащими яд), к совершению кражи, аморальным действиям и т. п. Результаты таких экспериментов как в прошлом веке, так и сейчас резко противоречивы.

Нансийская школа признавала возможность преступных вну­шений в глубоком гипнозе, а отсюда и возможность соответству­ющих криминальных поступков. В частности, А. Бонн указывал, что гипнотик сохраняет самостоятельность лишь постольку, по­скольку это желательно гипнотизеру; он ведет себя, как палка в руке странника. Леже приходит к выводу, что в состоянии глубо­кого сомнамбулизма человек в моральном и физическом отноше­ниях полностью подчиняется гипнотизеру. Такого же взгляда придерживался и А. Форель, когда писал: «Для меня несомненно, что очень хорошая сомнамбула под влиянием внушения в гипно­тическом сне может совершить тяжелые преступления и при случае совсем не знать об этом впоследствии». Такой человек вовсе не должен быть безвольным или плохим, но его поведение обусловлено исключительно высокой степенью внушаемости.

В своих экспериментах над загипнотизированным Ч. Ферс показывал сомнамбуле на ровном фоне воображаемую точку и приказывал ей после пробуждения вонзить в эту точку нож. Внушение выполнялось без всякого колебания. На основании этого Фсре категорически утверждал, что с такой же точностью может быть совершено и подлинное преступление. При внуше­нии же смешного и неприятного поступка, например подойти и поцеловать череп, видно было, что сомнамбула колеблется (иногда она даже выражала нерешительность: «Должно быть, я сошла с ума! Мне очень хочется поцеловать этот череп. Это нелепо, я бы хотела не идти, но чувствую, что не владею собой»). Однако в конце концов она исполняла внушение.

«Эти факты показывают, — говорит Ч. Фере, — что гипнотик может сделаться орудием преступления, действующим с- ужа-

саюш точностью, и тем более страшным, что непосредствен­но после совершения акта все забывается: пробуждение, сон и хот, кто его вызвал. Из этого вытекает, что гипнотик не несет никакой нравственной ответственности».

Совсем иной точки зрения придерживались Ж. Дельбеф, Жиль де ля Туретт, П. Жане и др. Они полагали, что гипноти­ческим внушением нельзя побудить человека к действиям, противоречащим его характеру, и поэтому преступные внуше­ния не имеют того значения, которое им приписывается.

Ж. Дельбефу не удавалось заставить женщин-сомнамбул по­дойти после пробуждения к постороннему и обнять его. На одном гипнотическом сеансе женщине было внушено, что она сейчас находится на озере и будет купаться, для чего она должна тут же раздеться. Однако она этого не сделала и на вопрос о причине отказа ответила, что «еще весна, и вода в озере холодная».

Дж. Питере наблюдал женщину, у которой можно было добиться реализации различных внушений, но которую нельзя было побудить кого-либо ударить; если от нее этого настойчиво требовали, она впадала в летаргию. Одной сомнамбуле дали в руки картон, сказав, что это кинжал, и приказали заколоть врача. Приказ был выполнен без промедления. Но когда после этого дали ей в руку раскрытый перочинный нож и повторили свой приказ, то она подняла руку с ножом и сейчас же упала в припадке.

М. Кауфманн приводит случай, когда загипнотизированный молодой человек отказывался исполнить внушение, которое задевало его чувство приличия или вредило материальным интересам, но внушение произвести фиктивное убийство вы­полнял в точности. Кауфманн пытался объяснить этот факт лишь тем, что будто бы инстинктивные чувства, каковым и является стыд, более изначальны, чем альтруистическое чувст­во, и что чувство стыда укоренилось значительно глубже, неже­ли, например, сознание ценности человеческой жизни.

Приведенные экспериментальные наблюдения свидетельст­вуют о том, что, хотя некоторые гипнотики выполняют внушен­ные им преступления при помощи фиктивного орудия, однако эти эксперименты не вносят ясности в исследуемую проблему, гак как всегда остается возможность осознания загипнотизиро­ванным преступности внушения: он отдает себе отчет в разы­грываемой комедии и понимает, что его поступок не будет иметь никаких серьезных последствий.

Нужно признать, что человек в состоянии гипноза способен оказывать сопротивление не только преступным и резко амораль­ным, но даже и сравнительно безобидным внушениям, противо­речащим его принципам, интересам, чувствам. Умственно и мо­рально здоровый человек с сильным характером, твердой волей,

сознательным регулированием своих действий не может совер­шить преступного действия в гипнозе или в особом состоянии сознания. Лицам же с низким умственным развитием, морально слабым, ограниченным, уже совершавшим преступления, можно внушить преступные действия, не прибегая даже к введению их в особые состояния сознания1.

Что же касается использования особых состояний сознания в судебной практике с целью раскрытия преступления, то здесь также до сих пор нет однозначного решения проблемы. Это связано с целым рядом причин,,из которых мы перечислим лишь некоторые: при выраженном сопротивлении погружение право­нарушителя в особое состояние сознания практически невозмож­но; и в особых состояниях сознания люди сохраняют способность говорить неправду; под влиянием внушения возможны ложные «воспоминания»; попытки гипноза могут создавать стрессирукь Шую обстановку с преобладанием элементов страха, становясь поводом к развитию реактивных психозов.

Тем не менее в последнее время показавшие свою эффек­тивность методы использования особых состояний сознания все шире применяют в судебно-медицинской практике (при определении местонахождения пропавших людей и вещей, со­ставлении описаний преступников и т. п.), что свидетельствует о перспективности такого подхода. Тем же, кто хочет подробнее ознакомиться с этой стороной особых состояний сознания настоятельно рекомендуем книгу Л. П. Гримака «Гипноз и преступность», где впервые дан анализ и намечены основные тенденции развития этого направления исследований.

Отметим и периодически возникающие эпидемии коллек­тивных исцелений, провоцируемые деятельностью некоторых недобросовестных психотерапевтов (телевизионными и массо­выми сеансами) и в большинстве случаев приводящие к отказу от приема жизненно важных лекарств (совершения жизненно важных операций), а также к обострению или возникновению невротических и психотических срывов. Это явление также

1 В книге А. Л. Толкунова «Похитители разума» описан пример так назы­ваемой «множественной личности», произведенной с помощью современных гипнотических средств. В основе произведения — реальная история некого американца Луиса Анджело Кастильо, арестованного в 1967 году на Филиппи­нах и обвиненного в подготовке заговора с целью убийства президента Мар-коса. Во время допросов и с помощью специальной экспертизы было установ­лено, что данный агент был «запрограммирован» на четыре разные личности, не знающие и не помнящие одна другую (в каждом из этих состояний у него менялся пульс, частота дыхания, потовыделение, манеры поведения и стиль разговора). Непроизвольная реализация каждой из личностей должно была осуществляться по строго установленным сигналам. После продолжительной работы агент в конце концов вспомнил, что проходил подготовку в специаль­ной оперативной группе ЦРУ.

неодномерно, и для правильной его оценки прежде всего необ­ходим междисциплинарный подход, учитывающий мнения не только врачей и психологов, но и социологов, педагогов, куль­турологов, работников средств массовой информации.

Напомним лишь, что доктор М. П. Никитин еще в 1904 году сформулировал условия массовых психических иллюзий и эпи­демий:

1) низкий умственный уровень участников,

2) состояние усталости,

3) физическое истощение (в том числе из-за недостаточного питания),

4) наличность толпы,

5) общность настроения ее участников.

Немного об обстановке, в какой проводится лечение. Пси­хотерапию, особенно в особых состояних сознания, следует начинать тогда и только тогда, когда к тому созданы соответст­вующие условия. Для этого всегда необходимо четко соблюдать жесткое условие «единства времени, места и действующих лиц» (сеттинг). Проводить такую психотерапию следует в достаточно просторном помещении (30—40 кв. м), с хорошими вентиля­цией и звукоизоляцией. В нем нужно предусмотреть удобные для транса кресла (типа авиационных), кушетки или маты. Для того, чтобы во время сессии не беспокоили звуки шагов, пол обычно покрывают пушистым ковром, гасящим звуки. Освеще­ние должно быть неярким, но достаточным для того, чтобы наблюдать за всеми реакциями в поведении пациента. При этом важно, чтобы естественный или искусственый свет не падал в глаза, а его источник находился сбоку или лучше за спиной пациента. Шторы, стены, кресла и искусственное освещение должны быть одноцветными (желательно фиолетовыми), так как это действует успокаивающе. В помещении обязательно присутствуют звуковая стереотехника и цветомузыка для созда­ния специальных звуковых и световых эффектов, а также скры­тые источники слабых звуковых или световых раздражителей (зуммеры, метрономы, лампы синего мигающего света и пр.). Желательно также наличие воды, полотенец и пластиковых мешков для быстрого и незаметного удаления нежелательных последствий бурных эмоциональных реакций, сопровождаю­щихся выраженными вегетативными проявлениями. Не мешает также, чтобы во время групповых сессий присутствовала мед­сестра (с согласия пациентов), оказывающая во время работы различную мелкую помощь.

На сегодняшний день широко распространенным стало про­ведение сессий психотерапии в особых состояниях сознания в Магнитофонных записях («психотерапия на кассетах»). Это от­крывает дополнительные возможности к проведению более

частых воздействий и позволяет пациенту работать самостоя­тельно (например, непосредственно в ситуации хронического стресса и т. п.). Несмотря на отсутствие принципиальных воз­ражений и на многолетний опыт такой работы, нам хотелось бы отметить следующее: магнитофонная (или цифровая) запись ставит между пациентом и психотерапевтом третий фактор — «мертвую» технику, не способную дать те понимание и под­держку, которые дает «живое» общение.

Ведь помимо создания соответствующей физической атмо­сферы важно сотворить и подходящее психологическое окруже­ние. В аналитической психологии существует термин — теменос (temenos). Древние греки использовали это слово для названия священного пространства (например, храма), в пределах кото­рого можно ощутить и пережить присутствие бога. К. Г. Юнг, помимо прочего, употреблял его квазиметафорически для опи­сания психологического пространства, которое психотерапевт и пациент создают в ходе психотерапии и главными характерис­тиками которого выступают общее уважение к бессознательным процессам, конфиденциальность и доверие к опыту и сужде­ниям друг друга. При этом одним из синонимов теменоса является «герметически запечатанный сосуд» — алхимическое понятие, обозначающее закрытое вместилище, внутри которого совершается превращение противоположностей. Из-за присут­ствия священного и непредсказуемого герметического элемента никогда и ни у кого не может быть уверенности в том, что этот процесс будет положительным. Поэтому необходимо помнить, что теменос может переживаться и как женское лоно, и как тюрьма.

Кроме того, не рекомендуем начинать психотерапевтичес­кую работу с магнитофонных записей. Первые две-три сессии должен обязательно провести психотерапевт, голос которого потом будет звучать в механическом воспроизведении. Пациен­ты, получающие, допустим, курс психотерапевтических сессий регулярно по вечерам, должны через несколько дней опять лройти «очную» сессию, и так в течение всего курса психоте­рапии. Подобное способствует тому, чтобы пациенты не чувст­вовали себя отчужденными, имели постоянный контакт с пси­хотерапевтом и могли разрешать свои вопросы, сомнения, недоразумения (иногда они способны приводить даже к болез­ненной фиксации1).

1 Фиксация — 1) упорное следование принятым установке, привычке, паттерну поведения (например, сексуальная фиксация на определенном парт­нере или способе сексуального удовлетворения, делающая невозможной иную форму подовой жизни); 2) «застревание* пациента на каком-либо травмирую­щем переживании, выражающееся в навязчивом появлении одних и тех же симптомов, невозможности самому освободиться от них и т. п.

рекомендуем также использовать в ходе психотерапевтичес­кой сессии тематические музыкальные произведения, повы­шающие эффективность проводимого воздействия1. В своей практике мы используем музыкотерапию в коммуникативной форме (совместное прослушивание), реактивной (направлен­ной на достижение катарсиса) и в регулятивной (способствую­щей снижению нервно-психического напряжения). Для этого обычно подбираются классические произведения (например, ноктюрн № 1 си-бемоль мажор Шопена) или современная электронная музыка (Vangelis, Kitaro, G.E.N.E., J. M. Jarre).

И в заключение этой главы скажем несколько слов еще вот о чем. При использовании особых состояний сознания даже самый опытный психотерапевт всегда испытывает волнение. Это естест­венно, ведь цена ошибки при работе с душой всегда очень велика и для пациента, и для терапевта. Поэтому нам бы хотелось дать несколько практических советов тем, кто начинает изучать и про­водить сессии, связанные с особыми состояниями сознания.

!. Подробно познакомьтесь с историей и теорией особых состояний сознания вообще, а также выбранного вами метода и его спецификой в частности.

2. Перед тем как приступить к самостоятельной работе, обязательно посетите несколько сессий опытных специалистов, с многолетним стажем, побудьте в качестве «пациента», а затем некоторое время — «ассистентом» у психотерапевта, давно и успешно использующего методы работы с особыми состояния­ми сознания. Присмотритесь к его вербальной и невербальной стилистике (манере держаться, говорить и производить внуше­ния, к скорости речи, тембру голоса, интонациям). Уловите разницу между его повседневным поведением и поведением во время терапевтической сессии, сеанса, особенно в фазе введе­ния в транс и при работе с проблемами. Постарайтесь также понять различия между директивными приказами, системой внушения, недирективными убеждениями, неосознаваемыми телесными диалогами и метафорическими монологами.

3. Развивайте собственную «личную силу». Искусство работы с особыми состояниями сознания человека требует огромного

С незапамятных времен монотонные пение и барабанный бой использо­вались духовными целителями в различных частях мира. Многие культуры независимо друг от друга создали ритмические рисунки, которые в лаборатор­ных экспериментах проявили способность заметно воздействовать на физио­логическую активность мозга, что отражается в изменениях ЭЭГ (Нехер, 1962). Архивы по культурной антропологии содержат бесчисленные примеры вызы­вающей транс инструментальной музыки, пения и танцев. В европейской традиции примечательны случаи психосоматического исцеления, происходив­шие па собраниях экстатических христианских сект (южных черных баптистов, екшгслистои, пятидесятников и т. п.), использовавших ритуальную музыку 11 Пение.

внимания, терпения, длительных тренировок, оно приходит постепенно, по мере накопления опыта и знаний1.

4. Никогда не останавливайтесь на достигнутом и никогда не применяйте того, через что вы не прошли сами. Постоянно проверяйте себя, записывая свою работу на аудио- или видео­аппаратуру и предоставляя ее затем для супервизии2 более опытным специалистам, с тем чтобы отмечать свои ошибки и отрабатывать погрешности.

5. Приступая к работе, умейте всегда оставаться внутри себя одновременно в трех позициях: пациента — терапевта — супер­визора (профессионала-наблюдателя).

6. Внутренне готовьтесь к сеансу: старайтесь иметь подроб­ный план (сценарий) или хотя бы общее представление о ходе терапевтической сессии (сеанса). Формула лечебных действий от первого и до последнего сеанса не должна быть однообраз­ной, стереотипной. Доверяйте собственному бессознательному, но помните, что самый лучший экспромт тот, который заранее подготовлен. Научитесь быстро заменять выпавшее из памяти слово текста другим, сходным по смыслу.

7. Не бойтесь неудач. Оставайтесь гибкими, учитывайте меня­ющуюся обстановку, Знайте, что из любой ситуации, из любого положения можно найти достойный выход.

8. Не забывайте о многозначности слова. Избегайте ятроген-ных3 слов. Помните, что «у ножа одно лезвие, а у языка их сотни». При работе всегда принимайте во внимание индивиду­альные особенности человека, общий уровень развития личнос­ти, а при проведении сеанса с больными людьми — их состояние И динамику заболевания.

9. Всегда учитывайте свое состояние. Если вы простужены, у вас хриплый голос, плохое настроение или вы просто неважно себя чувствуете, лучше перенести работу на другое время. Перед

1 Рашю Мей выделил четыре необходимых внутренних требований к пси­хотерапевту: I) осознание своих невротических ограничений; 2) обретение мужества принимать неудачу и собственное несовершенство; 3) умение радо­ваться не только достигнутым целям, но и самому процессу жизни н, наконец, 4) проявление интереса к людям ради них самих, а не во имя каких-то высших целей и ценностей (философских, религиозных, нравственных и т. п.).

2 Супервизия — форма специализированного консультирования психоте­рапевта в ходе работы с целью развития знаний, навыков и умений, способст­вующих совершенствованию era профессиональной деятельности. В процессе супервизии психотерапевт получает возможность рефлексировать и интегриро­вать свои личные способы реагирования, объективные знания, субъективный опыт и конкретные рабочие ситуации для совершенствования профессиональ­ной деятельности.

3 Ятдогення (от греч. iairos — врач, gennao — порождаю) — возникающее в результате ненамеренного внушающего воздействия врача на пациента не­благоприятное изменение психического или соматического состояния.

пациентами старайтесь выглядеть здоровым, энергичным и спокойным. Психотерапевт в глазах пациентов «никогда не болеет», «как будто пользуется потусторонней силой».

10. Знаменитый американский психотерапевт Милтон Г. Эрик-сон говорил, что в течение дня каждый человек проходит через множество моментов особых состояний сознания. Тренируйтесь каждый день, постоянно наблюдая за окружающими (пассажира­ми общественного транспорта, посетителями, родственниками) и стараясь обращать внимание на показатели особых состояний сознания. Помните сценку из Л. Кэрролла?

«— Я не могу поверить в это, — сказала Алиса.

— Не можешь? — ответила королева тоном, выражающим сожаление. — Попробуй снова: глубоко вздохни и закрой глаза.

— Бесполезно! — воскликнула Алиса. — Я этому поверить не могу... Нельзя поверить в невозможное!

— Просто у тебя нет опыта, — заметила королева. — В твоем возрасте я уделяла этому полчаса в день! В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака».

11. Будьте внимательны ко всем деталям. Помните, что «ко­роля делает свита» не только в переносном, но и в самом прямом смысле. Развивайте творческую фантазию и используйте каж­дую мелочь для того, чтобы придать ей психотерапевтическую нагрузку.

12. Ваша открытость и искренность в общении с пациентами не должны граничить с панибратством и фамильярностью. Нена­вязчиво держитесь чуть-чуть на дистанции, соблюдайте суборди­нацию, используйте правила этики и деонтологии. Помните, что вы авторитетная личность, и вы должны играть эту роль. Пациент временно отказывается от врожденных механизмов самозащиты и бдительности, отдавая свое тело и душу в руки другого человека, вверяя ему свою безопасность. Тем самым психотерапевт в чем-то Уподобляется родителю или священнику. К. И. Платонов писал: «Спокойствие, уверенность, уравновешенность и терпеливое от­ношение к больному, искреннее и теплое стремление оказать ему Помощь, тактичность и мягкость в обращении — вот те основные качества, которыми должен обладать каждый врач, стремящийся оказать помощь больному».

ГЛАВА 5 Приемы и способы определения степени внушаемости и восприимчивости к особым состояниям сознания

Личность — это ансамбль общест­венных отношений.

К. Маркс

Я убедился, что существующее оп­ределение «человек — разумное животное» фальшиво и несколько преждевременно. Правильней фор­мулировать: «человек — животное, восприимчивое к разуму*.

Джонатан Ст/фт

Под внушаемостью обычно принято понимать определен­ную готовность пациента изменять свои мысли и поведение не на основании привычных, рациональных доводов или мотивов, а под влиянием особым образом сконструированных предложе­ний, которые исходят от другого лида или группы лиц. Она не является, как это часто считали раньше, психическим предрас­положением, свойственным только некоторым больным, стра­дающим какими-либо психическими расстройствами (в част­ности, истерического круга); это одно из нормальных свойств высшей нервной деятельности (А. П. Слободяник, 1983).

Не следует подходить к внушаемости как к явлению всегда отрицательному. В. М. Бехтерев писал: «Внушение и прививание психических состояний играет особо видную роль в нашем вос­питании». Известно, что чем выше для человека авторитет гово­рящего, тем большее значение имеет каждое сказанное им слово. Степень и вид внушаемости у разных людей чрезвычайно различны. Несомненное влияние оказывают при этом возраст, пол, интеллектуальное развитие, социальный статус, соматичес­кое состояние и т. п. В отдельных случаях: внушаемость значитель­но колеблется в зависимости от характера внушений и способа их вызывания. Так, например, восприимчивость к посторонним вну­шениям (гетеровнушаемость) может быть очень велика, а склон­ность к образованию самовнушений (аутосуггестивность), напро­тив, — очень мала.

В психотерапии также печально известен феномен «проткну­той бумаги», когда пациент безоговорочно соглашается со всеми

высказываниями психотерапевта, однако абсолютно не пытает­ся внутренне переработать их.

Условия повышенной внушаемости имеются и в естествен­ном сне: человек, который находится в таком особом состоянии сознания, как сновидение, доступен прямому внушению почти в такой же степени, как если он находится в гипнотическом состоянии.

Как мы уже указывали в предыдущих главах, разные иссле­дователи относили внушаемость и восприимчивость к особым состояниям сознания прежде всего исходя из той теоретической модели, которой они придерживались. Однако большинство авторов утверждают, что, за немногими исключениями, нет здорового человека, который не мог бы впасть при определен­ных условиях в особое состояние сознания той или иной степени. Как выразился А. Форель, «каждый душевно здоровый человек может быть в большей или меньшей степени загипно­тизирован... препятствием к гипнозу могут быть только извест­ные скоропреходящие состояния психики».

Некоторые исследователи установили процентные отноше­ния поддающихся и не поддающихся гипнозу. Процент первых колеблется от 30 до 100. Так, например, А. Бонн считал, что к гипнозу восприимчивы 99 процентов людей, а О. Веттерстранд писал: «Я отваживаюсь утверждать, что при надлежащем методе большинство людей может испытывать на себе действие гипно­тизма».

На основании своих опытов О. Фогт пришел к заключению, что каждый душевно здоровый человек не только может быть загипнотизирован, но и погружен в так называемый сомнамбу­лизм. Точно так же П. Дюбо полагал, что 90 человек из ста восприимчивы к внушению: «Все зависит от психологического момента, в котором мы находимся, и личность самого внуша­ющего играет в его успехах лишь небольшую роль. Достаточно быть психологом и обладать смелостью».

Л. Ловенфельд, разделяя пациентов по степени восприим­чивости к влиянию в особых состояниях сознания на три группы (легко-, средне- и трудногипнотизируемые), нашел, что 20 процентов приходится на первую группу, около 55 — на вторую и 25 — на третью.

Как мы помним, долгое время многие авторы (Ж. Шарко, П. Мебиус, Жиль де ля Туретт, Б. Блох и др.) считали повы­шенную внушаемость истеричных лиц наиболее существенной особенностью их психического склада. Однако нужно отметить, что повышенная внушаемость как постоянное состояние на­блюдается не у всех истеричных субъектов, хотя у многих из

них, действительно, можно быстро вызвать глубокий сон и да­же погрузить в состояние сомнамбулизма с галлюцинациями. Кроме того, у громадного большинства пациентов с этим диа­гнозом такого достигнуть не удается и, мало того, у многих обнаруживается весьма небольшая внушаемость1.

Что касается больных неврастенией2, то они, как и больные истерией, в различной степени восприимчивы к особым состо­яниям сознания: наряду с трудноподдающимися внушению, немало среди них легко гипнотизируемых. Заметим, что вос­приимчивость часто варьирует при осложнении неврастении синдромом навязчивости.

Известно, что больных психастенией3 бывает трудно погру­зить в особые состояния сознания, а со многими из них практически это не удается. На вопрос Б.. Н. Бирмана, что является в данных случаях причиной подобной невосприимчи­вости, И. П. Павлов ответил: «Когда вы гипнотизируете, то говорите больному, чтобы он ни о чем не думал, а он этого сделать не может, потому что у него имеется навязчивый пункт, и главное, ваше слово не исполняется...» (1932).

Из наблюдений Ю. Каннабиха следует, что психопаты4, страдающие расстройством внимания, неустойчивостью на­строения, страхами, эгоцентризмом, негативизмом и пр., обна­руживают либо крайне повышенную внушаемость и восприим-

1 У истеричных субъектоз часто наблюдается повышенная внушаемость, преимущественно в отношении представлений, касающихся состояний собст­венного тела (самовнушение). Однако степень внушаемости при истерии не всегда соответствует тяжести заболевания. Можно наблюдать малую внушае­мость как в легких, так и в тяжелых случаях истерии.

2 Неврастения (от греч. neuron — нерв, а — отрицание, stenos — сила) — невроз, клиническая картина которого определяется доминированием астении. Обычно возникает в связи с продолжительно воздействующей психотравмой или длительным недосыпанием, умственным или физическим переутомлением, опасной для жизни ситуацией. Для таких больных характерны раздражительная слабость, повышенная возбудимость и легкая истошаемость, а также быстрое пояатение и нестойкость эмоциональных реакций.

3 Психастения — 1) синоним невроза навязчивых состояний; 2) форма акцентуации (от лат. acceiitus — ударение) характера, основными чертами которой являются «крайняя нерешительность, боязливость и постоянная на­клонность к сомнениям-) (П. Б. Ганнушкин, 1933). Характер психастеника определяется тревожной, мнительностью, неуверенностью в себе; однако не­редки и компенсаторные черты в виде эпилептоидных компонентов (торпид-ность, рплцпюсть; застревание эмоций и мыслительной деятельности, педан­тичность).

4 Психопатия — аномалия личности, характеризующаяся дисгармоничностью ее психического склада, критериями которой выступают: 1) выраженность патоло­гических свойств личности" до степени нарушения адаптации; 2) тотальность пси­хопатических особенностей, определяющих весь психический облик индивида; 3) их относительная стабильность и малая обратимость. Вьщеляют врожденные, ядерные и приобретенные, нажитые психопатии (О. В. Кербнков, 1961).

чивость к особым состояниям сознания (ограничивающуюся врачом), либо полную невосприимчивость к ним.

Повышенная внушаемость как постоянная особенность пси­хики наблюдается у дебилов, хотя и у этой категории внушае­мость может быть различна.

Особенно повышенная внушаемость, а следовательно и вос­приимчивость к особым состояниям сознания, выражена у лиц, страдающих злокачественными зависимостями (у хронических алкоголиков, наркоманов), и, кроме того, при таком прогреди-ентном заболевании, как прогрессивный паралич, особенно при экспансивной и дементной формах.

Молодые субъекты в общем более внушаемы и легче подда­ются вхождению в особые состояния сознания, чем люди зре­лого (а тем более преклонного) возраста.

Л. Ловенфельд считает, что у женщин глубокие степени особых состояний сознания достигаются легче, чем у мужчин; Э. Тромнер придерживается противоположного взгляда.

На восприимчивость к особым состояниям сознания, несо­мненно, влияет частота вхождения в них. Так, если на первых сессиях вхождение удавалось с трудом (или с незначительным эффектом) либо не удавалось вообще, то после многократного повторения можно достигнуть более выраженной глубины, так как с каждым разом пациент учится устранять моменты, затруд­няющие вхождение в особые состояния сознания (посторонние и критические мысли, боязливость, чрезмерное напряженное ожидание и т. п.).

На восприимчивость к особым состояниям сознания оказы­вает большое влияние и фактор скорости засыпания. Лица, легко засыпающие, достигают глубоких степеней транса легче, чем те, которые засыпают с трудом.

Мешающим моментом может быть чрезвычайно интенсив­ное устремление внимания (любопытство) на ожидаемые пси­хические изменения. Встречаются субъекты, которые так жела­ют войти в особые состояния сознания, что это мешает их погружению.

Важно, что умственное и физическое переутомление обычно повышает внушаемость и восприимчивость, на основании чего Для гипнотизации людей с малой и средней внушаемостью рекомендуется использовать послеобеденные или вечерние ча­сы. Кроме того, у маловнушаемых лиц на короткий срок вну­шаемость может быть значительно повышена под влиянием истощения, вызванного недостаточным питанием, недостатком сна, длительным и напряженным трудом, сильным душевным потрясением (страхом, испугом).

Взаимосвязь внушаемости и восприимчивости к особым остояниям сознания с типом высшей нервной деятельности

несмотря на свое огромное значение до сих пор исследована недостаточно. В первую очередь это связано с трудностью самого определения типа высшей нервной деятельности чело-, века. Все же на основании клинических наблюдений Вигару и Юкулье нашли, что «сангвинические темпераменты1 отличают­ся легкой внушаемостью... а депрессивные темпераменты под­даются обычно воздействию только в направлении, соответст­вующем их настроению».

Б. Н. Бирман (1953) изучал применение экспериментального гипноза для определения типа высшей нервной деятельности. Он писал, что гипновнушаемость повышена у невротиков со слабым или ослабленным и художественным типом высшей нервной деятельности; наименее восприимчивы к гипнозу нев­ротики с сильным возбудимым и мыслительным типом, у инертных типов внушение «реализуется медленнее, чем у по­движных». На основании клинического опыта большинство исследователей считают, что наиболее легкой внушаемостью отличается сильный уравновешенный быстрый тип (сангвини­ки2), далее следует сильный безудержный (холерики3), слабый

1 Темперамент (от лат. tempenimentum — надлежащее соотношение частей, соразмерность) — характеристика индивида со стороны его динамических особенностей: интенсивности, скорости, темпа, ритма психических процессов и состояний. Два компонента — активность и эмоциональность присутствуют в большинстве классификаций и теорий темперамента. Активность поведения характеризует степень энергичности, стремительности, быстроты и, наоборот, медлительности, инертности, а эмоциональность — особенности протекания чувств, эмоций, настроений, их знак и модальность (радость, горе, страх, пе­чаль, гнев и т. п.).

Различают собственно темперамент как определенное устойчивое сочетание психодинамических свойств, проявляющихся в деятельности и поведении, и его органическую основу. Известны три основные системы объяснения ее сущности: 1) гуморальная (Гиппократ, Гален и др.), связывающая состояние организма с соотношением различных соков (жидкостей); 2) конституциональ­ная (Кречмер, Шелдон и др.), которая исходит из различий в конституции организма (его физического строения, соотношения отдельных частей, различ­ных тканей); 3) нейродинамическая (И. П. Павлов, Б. М. Теплов, В. Д. Небы-лицын), связывающая типы темперамента с деятельностью центральной нерв­ной системы.

2 Сангвиник (от лат. sanquis — кровь) — субъект, характеризующийся высокой психической активностью, энергичностью, работоспособностью, бы­стротой и живостью движений,-разнообразием и богатством мимики, быстрым темпом речи. Стремится к частой смене впечатлений, легко и быстро отзыва­ется на окружающие события, общителен. Эмоции (преимущественно положи­тельные) быстро возникают и быстро сменяются. Сравнительно легко и быстро

-переносит неудачи.

3 Холерик (от греч. chole — желчь) — субъект, характеризующийся высо­ким уровнем психической активности, энергичностью действий, резкостью, стремительностью, силой движений, их быстрым темпом, порывистостью. Склонен к резким сменам настроения, вспыльчив, нетерпелив, подвержен эмоциональным срывам, иногда бывает агрессивным.

(меланхолики1, «художники») и, наконец, сильный уравнове­шенный медленный (флегматики2).

Здесь необходимо отметить, что при погружении холериков в особые состояния сознания иногда случаются неудачные сессии, связанные с наплывами посторонних мыслей и неаде­кватных эмоциональных реакций, которые пациент с трудом может отбросить.

Поэтому перед началом психотерапевтической работы всегда полезно проверить степень восприимчивости пациента к осо­бым состояниям сознания и внушениям; при этом человеку можно сказать, что хотят проверить кое-какие стороны его психической деятельности. Предлагаем некоторые варианты

проверок.

1. Пациенту, который знает вкус лимона, предлагают вооб­разить, что он ест лимон. Далее внушающим тоном объясняют: «Представьте, что вы сидите за праздничным столом. Вам приносят спелый, сочный, ярко-желтый лимон. В одну руку вы берете лимон, в другую — острый нож, чтобы разрезать его на маленькие дольки, Вы отрезаете одну дольку пока сока еще нет. Но вот вы отрезаете следующую дольку, и на поверхности сре­занной части лимона появляется много маленьких капелек кислого сока. Именно в этот момент вы начинаете ощущать кислый вкус во рту. После этого вы отрезаете еще одну дольку лимона и, взяв ее рукой, кладете себе в рот. Ощущение кислого вкуса во рту усиливается».

Лица, у которых таким путем удается вызвать обильное выделение слюны и ощущение кислого во рту, оказываются более внушаемы, чем те, у кого этого вызвать не удается.

2. Пациенту предлагают расслабить мускулатуру руки так, чтобы она падала совершенно свободно, как плеть. Несколько раз поднимают руку и опускают ее, добиваясь полного расслабле­ния мускулатуры руки. Затем пациенту предлагают вытянуть руку и опереться ею на руку врача всей массой тела. Психотерапевт внезапно убирает свою руку, причем, если пациент успешно выполнил эту пробу, он теряет равновесие (психотерапевт дол­жен быть наготове, чтобы поддержать пациента и не дать ему

1 Меланхолик (от грсч. melas (melanos) — черные, chole — желчь) — субъект, характеризующийся низким уровнем психической активности, за­медленностью движений, сдержанностью моторики и речи, быстрой утомляе­мостью. Его отличают высокая эмоциональная сензитивность, глубина и ус­тойчивость эмоций при слабом их внешнем выражении (причем преобладают отрицательные эмоции).

Флегматик (от греч. phlegina — слизь) — субъект, характеризующийся низким уровнем психической активности, медлительностью, невыразительнос­тью мимики. Трудно переключается с одного вида деятельности на другой и приспосабливается к новой обстановке. У него преобладает спокойное, ровное 1строеинс, отличающееся постоянством.

упасть). Чем успешнее пациент выполняет задание, тем выше обычно и внушаемость. Если же он остается стоять неподвижно, ему указывают, что он должен постараться настроить себя так, чтобы суметь выполнить задания.

3. Пациенту предлагают вытянуть руки вперед ладонями внутрь. Под предлогом неврологического исследования просят фиксировать взгляд на молоточке, одновременно внушают: «Ваши руки расходятся в стороны. Шире. Еще шире». При повы­шенной внушаемости руки расходятся в стороны.

4. Предлагают развести пальцы рук с максимальным напря­жением, «сделав их твердыми, как гвозди». При этом внушают, что пациент не может согнуть пальцы.

5. Сидящему человеку предлагают положить руку на свое колено, затем просят его несколько секунд смотреть на какую-либо одну точку своей руки и внушают, что рука его сейчас стала очень тяжелой, словно налилась свинцом. После этого психо­терапевт слегка приподнимает рук испытуемого и роняет ему на колено. Чем сильнее сопротивление пациента при попытке поднять его руку, тем выше внушаемость. Ощущение, что рука стала тяжелой, возникает у пациента довольно легко, и это ведет к повышению внушаемости.

6. Пациенту говорят, что сейчас прикоснутся кончиком ватки к его глазу, что это не вызовет никакой боли, и просят смотреть неподвижно на какой-либо предмет, например на палец психотерапевта, и постараться не мигать при прикосно­вении. Внушающим тоном указывают; «Вы не можете мигать. Прикосновение совершенно безболезненно. Никаких неприятных ощущений оно не вызывает». При этом прикасаются ваткой к склере глаза вблизи роговицы. Затем говорят: «Л сейчас, когда я прикоснусь этой же ваткой к вашему глазу, вам будет очень неприятно, чувствительность резко обострится. Попробуйте не мигать, вы не можете удержаться, чтобы не мигнуть», В это время прикасаются незаметно для испытуемого не к склере, а к краю роговицы. Склера сравнительно малочувствительна, и подавить рефлекс со склеры, если он есть, не представляет труда. Роговица же очень чувствительна, и прикосновение к ней болезненно. Огромному большинству людей подавить рефлекс не удается. Эта проба обычно ведет к усилению внушаемости пациента, создавая у него впечатление, что разница при первом и втором прикосновении вызвана действием внушения.

7. Первый прием К. Бодуэна: психотерапевт заявляет паци­енту о своем желании проверить его способность концентриро­вать внимание. Поставив его к себе лицом — ноги вместе, руки вдоль туловища, — психотерапевт предлагает ему смотреть прямо в глаза. При этом сам встает так, чтобы одна нога была несколько выдвинута вперед. Такое положение необходимо для

того", чтобы психотерапевт мог отклониться назад на опорную ногу'- Затем он вытягивает руки, сложенные ладонями внутрь так, чтобы достать ими до виска пациента, и слегка прикасается к коже в этой области. Ладони необходимо поставить таким образом, чтобы уменьшить у пациента угол периферического зрения, так как эта информация воспринимается неосознанно. Не сводя пристального взгляда с переносицы пациента, психо­терапевт внушительно произносит фразу: «Как только я начну отводить свои руки от ваших висков, вас потянет вперед за ними! Теперь я начинаю отводить свои руки». При этом он чуть-чуть отклоняется назад, продолжая говорить спокойно, твердо и уверенно: «Теперь, когда я удаляю свои руки, вас уже начинает тянуть за ними. Вас уже тянет за ними. Вас тянет, вас тянет вперед за моими руками». При этом, продолжая отступать назад, психотерапевт отводит руки и в случае падения пациента под­хватывает его.

Если человека начинает клонить вперед, то можно говорить о повышенной внушаемости. В противном случае делают вывод о недостаточной внушаемости.

I 8. Второй прием К. Бодуэна: психотерапевт заявляет паци­енту, что желает проверить его внимание и умение сосредото­чиваться. Ему предлагают встать к психотерапевту спиной, держаться совершенно прямо, так, чтобы главной точкой опо­ры являлись пятки, поставив ноги вместе и опустив руки вдоль тела, закрыть глаза, расслабить мускулатуру тела. Его также предупреждают, чтобы он не боялся, что с ним что-то произой­дет, что его сейчас потянет назад. Затем психотерапевт дол­жен положить свою руку на затылок пациента. Если тот будет падать или его станет клонить назад, то его своевременно подхватят. Затем спокойно, но твердо и уверенно психотера­певт начинает внушать: «Как только я отведу свою руку от вашего затылка, вас начнет клонить назад/ Теперь я отвожу свою руку и вас начинает клонить назад/Вас тянет назад. Вы медленно падаете/ Вы уже падаете, падаете/» При этих словах психо­терапевт должен медленно отвести руку и в случае падения пациента подхватить его.

Если пациента начинает клонить назад, можно говорить о повышенной внушаемости. В противном случае можно сделать вывод о недостаточной внушаемости.

9. Прием, рекомендуемый В. Е. Рожновым. Предложив пациенту соединить пальцы рук в замок, психотерапевт покры­вает их своими руками. Его взгляд фиксирует переносицу испытуемого, который должен смотреть ему в глаза. Продолжая массировать руки испытуемого, он произносит формулу внуше­ния: «Как только я положу свои руки на ваши, они начнут деревенеть. Веши руки уже деревенеют! Руки начинают ежи-

маться все сильнее. Руки сжимаются все больше, руки сжались крепко-крепко. Вы уже не можете разжать свои руки! Словно магниты, их притягивает друг к другу. Пробуйте, прилагайте усилия. Вы не можете разнять рук. Ничего не получается/ Про­буйте, прилагайте усилия. Ничего не получается/» В результате человек действительно не сможет разнять своих рук. Удача этого приема будет говорить о большой внушаемости пациента. Мож­но усилить прием, предложив испытуемому поднять сцеплен­ные руки над головой.

10. Пациенту дают в руки две или три совершенно чистые пробирки и заявляют, что собираются исследовать его обоняние. Ему предлагают понюхать эти пробирки и сказать, в какой из них были керосин, нашатырный спирт и чистая вода. Если человек начнет обнаруживать несуществующие запахи, то можно предпо­ложить у него наличие хорошей внушаемости. Если же он твердо заявит вам, что никаких запахов не чувствует, то делают вывод об отсутствии у испытуемого повышенной внушаемости.

11. Для этого приема нужно иметь небольшой металлический груз на прочной нитке и выпиленный из дерева подковообраз­ный «магнит», внешне похожий на настоящий. Пациента про­сят взять пальцами вытянутой руки нитку с висящим на ее конце металлическим грузом.

Психотерапевт подносит к грузу «магнит» и начинает то приближать, то удалять его в какой-нибудь определенной плос­кости. При этом пациенту внушают, чтобы он обратил внима­ние на то, как груз постепенно начинает следовать за «магни­том» и раскачиваться. Вскоре у лиц, достаточно внушаемых, груз действительно начнет качаться в заданном направлении вследствие возникновения идеомоторных движений.

12. Прием Констамма. Пациенту предлагают встать боком к стене и тыльной стороной сжатой в кулак кисти опереться изо всех сил о стену. Глаза должны быть закрыты. В течение минуты врач дает пациенту следующие приказания: «Обопритесь очень сильно, напрягите мышцы плеча, руки». Затем он просит больного отойти от стены и свободно опустить руку. Чаще всего рука, которая работала, сама по себе поднимается, нередко даже описав угол девяносто градусов. Пациенту объясняют, что ис­пытанное им расслабление и спонтанное движение руки похо­жи на расслабление и ощущение подчинения внешним силам, которые он должен снова'испытывать во время особого состо­яния сознания (гипноза).

13. Прием, рекомендуемый С. Н. Астаховым. Во время об­следования, проверив реакцию зрачков на свет и конвергенцию, психотерапевт говорит пациенту, сидящему с закрытыми глаза­ми: «Не удивляйтесь, сейчас я надавлю вот здесь, и вам будет трудно открыть глаза». При этом он слегка надавливает паль-

цами в" области надбровных дуг. На предложение после этого открыть глаза пациент может почувствовать тяжесть в веках. Если он открывает глаза с трудом, с видимым усилием, то мож­но говорить о повышенной внушаемости и открытости к осо­бым состояниям сознания.

Можно значительно усилить диагностическое значение это­го теста, если предварительно придавить в области медиального мыщелка на локтевой нерв, предупредив пациента о том, что у него должно сейчас возникнуть чувство «проходящего в мизи­нец тока». Таким образом, обследуемый полагает, что есть такие точки, прижимая которые, психотерапевт может вызвать новые, до этого неизвестные ощущения.

14. Прием Леви-Сахла. Пациенту предлагается фиксировать взглядом красный крест на сером фоне при словесном внуше­нии, что в результате такой процедуры он закроет глаза и увидит зеленый крест.

Для определения внушаемости и открытости к особым состо­яниям сознания достаточно провести два-три из этих приемов, после чего переходят к самой психотерапии. Если внушаемость высокая, вхождение в особое состояние сознания (гипнотизация) может проводиться более быстро, если низкая — более медленно.

Для практических целей и научных исследований особых состояний сознания Э. Хилгардом с соавторами была разрабо­тана шкала («стенфордская шкала»), позволяющая определить степень внушаемости. В соответствии с ней приняты следующие градации внушения:

1) внушение, что рука испытуемого, приведенная психоте­рапевтом в горизонтальное положение, упадет;

2) испытуемый приблизит к себе вытянутые руки;

3) вокруг головы пациента летает муха;

4) нельзя разъединить руки;

5) вытянутую руку невозможно согнуть;

6) невозможно открыть глаза;

7) невозможно назвать свое имя (пациент только что-то бор­мочет);

8) невозможно поднять плечо;

9) при положительном ответе на вопрос «да» рука пациента будет одновременно писать «нет»;

10) пациент ощущает горький или соленый вкус;

И) он должен отвечать только на голос, производящий вну­шение;

12) пациент слышит и видит внушаемую ситуацию (галлю­цинацию);

13) внушение неправильного количества карт, разложенных на несколько стопок; испытуемый должен сосчитать количество карт в каждой;

14) у пациента нет чувствительности;

15) внушение возрастного регресса (например, чтобы паци­ент написал свое имя так, как он писал в пятом, а затем и во втором классе школы);

16) перед пациентом не две-коробочки, а три, и он должен в «среднюю» (несуществующую) положить монету;

17) внушение, что показываемый лист бумаги чистый, хотя на нем изображен рисунок (затем на бумагу накладывают геометри­ческую фигуру, которая на рисунке кажется деформированной, но пациентом воспринимается как недеформированная);

■18) наблюдается постгипнотическая амнезия (А. П. Слобо-дяник, 1983).

В отделении неврозов и пограничных состояний Харьков­ского НИИ неврологии и психиатрии имени В. П. Протопопова разработана шкала-опросник для определения индивидуальной гипнабельности. Конструкция шкалы-опросника проведена по аналогии с тестом MMPI.

1. Вера в приметы — это заблуждение.

2. Мои родители обращаются со мной скорее как с ребенком, чем как со взрослым.

3. Мне кажется, что я чувствую более остро, чем другие.

4. Я стараюсь уклоняться от конфликтов и затруднительных положений.

5. Мне все равно, что обо мне думают другие.

6. Я вполне уверен в себе.

7. Меня раздражает, когда где-нибудь на улице, в магазине или в автобусе на меня смотрят.

8. Если я заболею или получу травму, то без всяких опасений обращусь к врачу.

9. Некоторые люди одним прикосновением могут исцелять больного.

10. Если я хочу что-нибудь сделать, но окружающие считают, что этого делать не стоит, то я готов отказаться от своих намерений.

11. Чаще всего мне хотелось бы сидеть и мечтать, чем что-либо делать.

12. Мне трудно сосредоточиться на чем-либо одном.

13. Я легко просыпаюсь от шума.

14. Меня легко переспросить.

15. Я часто о чем-нибудь тревожусь.

16. Я спокойно переношу вид крови.

!7. Часто думаю: «Хорошо бы стать ребенком».

18. Мечтаю очень редко.

19. Сон у меня прерывистый и беспокойный.

20. Человек должен стараться понимать свои сны, руководст­воваться ими в жизни и извлекать из них предостережения.

2 г. Все известные мне «чудеса» объясняются очень просто: одни люди водят за нос других, только и всего.

22- Бывало, я замечал, что незнакомые люди смотрят на меня критически.

23. Меня довольно трудно вывести из себя.

24. Я часто считаю себя обязанным ответить то, что нахожу справедливым.

25. Обычно я засыпаю спокойно, и меня не тревожат ника­кие мысли.

26. Некоторые люди до того любят командовать, что меня так и тянет делать все наперекор, даже если я знаю, что они правы.

27. Мне больше нравится работать с руководителями, предо­ставляющими большую самостоятельность, чем с руководите­лями, дающими четкие и строгие указания.

28. Я человек общительный.

29. Бывало, что при обсуждении некоторых вопросов, я осо­бенно не затрудняюсь, соглашаюсь с мнением других.

30. Меня легко привести в замешательство.

31. Быть откровенным всегда хорошо.

32. Я очень редко вижу сны.

33. Я впечатлительнее большинства других людей.

34. Я верю в чудеса.

35. Мое поведение в значительной степени определяется обы­чаями тех, кто меня окружает.

36. Меня трудно задеть.

37. Мои убеждения и взгляды непоколебимы.

38. В моей жизни был один или несколько случаев, когда я чувствовал, что кто-то посредством гипноза заставлял меня совершить иные поступки.

39. У меня мало уверенности в себе.

40. Я всегда был независимым и свободным от контроля со стороны семьи.

41. Иногда я так настаиваю на своем, что люди теряют тер­пение.

42. Никому не доверяю — это безопасней.

Данная шкала позволяет определить гипнабельность испы­туемого в течение короткого времени (10—15 мин). Опросник заполняется по специальной форме. У экспериментатора име­ется накладной ключ-трафарет с прорезями квадратной и круг­лой формы. Прорези квадратной формы соответствуют отрица­тельным значениям (отрицательным ответам на утверждения шкалы), их порядковые номера: 1, 5, 6, 12, 15, 16, 18, 19, 21, 23, 24, 26, 27, 32, 36, 40, 41, 42, а прорези круглой формы — положительным (все остальные утверждения). Общая сумма значимых ответов, соответствующих форме прорезей ключа,

является искомым выражением степени индивидуальной гип­набельности испытуемого в «сырых» очках, которые переводят­ся в баллы оценки гипнабельности и соотносятся со «шкалой» Е. С. Каткова для прогнозирования глубины гипнотического состояния. При этом количество йсырых» очков от нуля до четырех определяет полную гипнабельность и соответствует первой степени первой стадии глубины гипноза по указанной шкале. Количество «сырых» очков от 10 до 14 равняется двум баллам гипнабельности и соответствует второй степени первой стадии глубины гипноза. Каждое дальнейшее увеличение коли­чества «сырых» очков на четыре приравнивается к увеличению гипнабельности на один балл и соответствует углублению гип­ноза на одну степень. Максимальная оценка гипнабельности равняется девяти баллам (39—42 «сырых» очка) и соответствует третьей степени третьей стадии гипноза (см. приложение).

ГЛАВА 6 Методы и техники введения в особые состояния сознания

Девушка пела в церковном хоре О всех усталых в чужом краю, О всех кораблях, ушедших в море, О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол, И луч сиял на белом плече, И каждый из мрака смотрел и слушал. Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет, Что в тихой заводи вес корабли, Что на чужбине усталые люди Светлую жизнь себе обрели...

А. Блок

В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда Солнце останавливали словом. Словом разрушали города.

Н. Гумилев

В настоящее время насчитывается более ста различных методов введения в особые состояния сознания. В лечебной практике обычно выделяют две группы методов: методы воздействия много­кратно повторяющимися монотонными раздражителями на раз­личные анализаторы (сюда относится и вербальный метод) и шоковые методы, при которых особое состояние сознания вызы­вается действием сильного внезапного раздражителя (громкого звука, вспышки света, слабого тока и др.) в сочетании с категори­ческим приказом: «Спать!»

На основании этих двух методов разработано множество вариантов техники вызывания особых состояний сознания, подробно описанных в работах различных авторов (А. А. Токар-ский, 1890; В. М Бехтерев, 1911; А. Форель, 1928; Ю. В. Канна-бих, 1929; В. Е. Рожнов, 1954, 1975, 1985; Г. Зеневич, С. Либих, 1965; С. Консторум, 1962; К. И. Платонов, 1962; М. Лебедин­ский, 1971; И. Вольперт, 1972; П. Буль, 1974; А. Свядощ, 1982; А. Слободяник, 1982; А Захаров, 1982; И. 3. Вельвовский и соавт., '984; Б. Д. Карвасарский, 1986; Л. Шерток, 1972; М. Эриксон и соавт., 1976 и др.). Приведем несколько основных методов и техник.

Метод Фариа, или фасщшациа (от лат. fascinare — очаровы­вать). Предложен известным нам португальским аббатом Ж. Фа­риа (1813), который привез этот метод из Индии, позаимствовав его из практики факиров.

Психотерапевт находится напротив пациента на расстоянии 30—50 см, несколько возвышаясь над ним (для этого пациента лучше усадить). Пациенту предлагают смотреть врачу в глаза не мигая. Одновременно психотерапевт берет пациента за плечи, медленно раскачивает его вперед-назад и пристально смотрит на его переносицу. Внушение: «Смотрите мне в глаза. Ваш взгляд становится тяжелым. Ваши глаза устали, но не закрывайте их до тех пор, пока можете держать их открытыми. Ваши веки тяжелеют, словно наливаются свинцом. Тяжелеет все тело». Следует короткая пауза. Обычно пациент не выдерживает длительного взгляда и начинает моргать. После этого голос психотерапевта становится более уверенным: «Ваши глаза моргают, а теперь закрываются, закрываются. Вы засыпаете... засыпаете».

Как только глаза пациента закрылись, психотерапевт кладет на них пальцы и внушает: «Ваши веки склеились, вы не можете их открыть до тех пор, пока я вам не прикажу». Если больной сам не закроет глаза, можно без слов опустить его веки прикос­новением к коже надбровных дуг или сказать ему: «Закроите глаза», после чего продолжить внушать признаки сонливости. При всей своей кажущейся демонстративное™ и театраль­ности этот метод достаточно эффективен, так как основан на неизвестном больному приеме: психотерапевт, требуя от боль­ного, чтобы он смотрел ему в глаза, сам глядит на его перено­сицу и тем самым меньше утомляет свой взор. Тем не менее метод требует от психотерапевта определенной тренировки. Для этого нужно ежедневно фиксировать взгляд на каком-нибудь предмете на расстоянии 30—50 см и смотреть на него, стараясь не моргать, в течение нескольких минут.

Метод Дж. Бреда — А. Льебо. Сущность метода сводится к тому, что пациенту предлагают фиксировать взор на каком-нибудь предмете до тех пор, пока не наступит гипнотическое состояние. Следует подчеркнуть, что, гипнотизируя, Дж. Бред предлагал испытуемому не только фиксировать свой взор на предмете, но и полностью расслабиться и сосредоточить все свои мысли на сне.

Монотонными раздражителями, действующими на слуховой анализатор, могут служить звук метронома, тиканье часов, запись шума дождя, морского прибоя и т. д. С целью монотонного слабого раздражения, кожного анализатора издавна применяются пассы — проведение ладонью руки вдоль лица и туловища на расстоянии 2—3 см. Иногда для этой цели используют электро­нагревательные приборы (рефлектор с синей лампой, фен и т. д.).

М. Эриксон (1939) считает, что при наведении особого состояния сознания важен не столько сам монотонный раздра­житель, сколько представление о нем.

В настоящее время гипнотизация с помощью воздействия на анализаторы проводится, как правило, в сопровождении сло­весных внушений. Задача их, как считает В. Е. Рожнов, сводится к тому, чтобы вызвать условно-рефлекторное погружение в особое состояние сознания путем словесных формулировок, описывающих те ощущения, которые испытывает засыпающий

человек.

Б числе первых специалистов, разработавших метод словес­ного погружения в гипноз, был последователь Дж. Бреда, со­временник И. Бернгейма и Ж. Шарко — А. Льебо. Он клал руку на лоб пациента и внушал ему то состояние, которое испыты­вает засыпающий человек, и таким образом добивался гипно­тического транса с раппортом.

В последующем воздействие слабых монотонных раздражи­телей на зрительный, слуховой или кожный анализатор, в сочетании с вербальным внушением сна стало основой многих комбинированных, или смешанных, техник гипнотизирования. Расскажем о некоторых из них.

Техника И. Бернгейма. Он описал ее в 1884 году в своей книге «О внушении в гипнотическом состоянии бодрствования». При­водим это описание без изменений.

«...Смотрите на меня и думайте только о том, чтобы заснуть. Вы почувствуете тяжесть ваших век и усталость в глазах; ваши глаза моргают, они увлажняются, зрение становится туманным; глаза закрываются». Некоторые пациенты закрывают глаза и засыпают моментально. Другим я повторяю, еще более подчер­киваю, добавляю жест; характер жеста не так важен. Я держу два пальца правой руки перед глазами пациента и прошу смотреть пристально на них или обеими руками я провожу несколько раз сверху вниз перед глазами, или прошу его смот­реть мне прямо в глаза и стараюсь в это время концентрировать все его внимание на мысли о сне. Я говорю: «Ваши веки за­крываются, вы не можете их открыть. Вы испытываете тяжесть в Руках и ногах; вы ничего больше не чувствуете, ваши руки неподвижны, вы ничего больше не видите, приходит сон», — и Добавляю повелительно: «Спите!» Часто это слово является решающим, глаза закрываются, больной спит.

Если пациент не закрывает глаза или не держит их закрытыми, я не.заставляю его долго фиксировать мои глаза или мои пальцы, потому что есть такие пациенты, которые без конца таращат глаза и сосредоточивают внимание на этом, а не на мысли о сне; в таких случаях успех лучше достигается с закрытыми глазами. По исте­чении двух или самое большее трех минут я прикрываю веки

или же медленно опускаю их на глазные яблоки, постепенно закрывая их, подражая тому, что происходит, когда к человеку естественно приходит сон, и кончаю тем, что держу их закрытыми продолжая внушение: «Ваши веки слипаются, вы не можете их открыть; потребность спать становится все сильнее; вы не можете больше сопротивляться». Я постоянно понижаю голос, я повто­ряю приказание: «Спите», — и редко бывает, чтобы сон не при­ходил через четыре или пять минут. Это сон посредством внуше­ния. Это образ сна, которые я постепенно ввожу в мозг.

С одними лучше поступать мягко; с другими, не поддающи­мися мягкому внушению, надо быть резким, говорить приказным тоном, чтобы пресечь стремление смеяться или непроизвольное сопротивление, вызванное подобными приемами. Часто у лиц, кажущихся невосприимчивыми, я добивался успеха, держа долго глаза закрытыми, предписывая тишину и неподвижность, говоря непрерывно и повторяя одни и те же формулы: «Вы чувствуете оцепенение, онемение, руки и ноги неподвижны; вот и тепло в веках; нервная система успокаивается; ваши глаза остаются за­крытыми, приходит сон» и т. д. После 8—10 минут внушения я отнимаю пальцы, глаза остаются закрытыми: я поднимаю руки, они остаются в воздухе, это каталептический сон!»

Вариантом подобного приема служат и следующие техники. 1. Пациент усаживается на стул, руки свободно лежат на бедре. Психотерапевт вращает кистью правой руки вокруг го­ловы пациента, вызывая легкое утомление зрения и головокру­жение. Через одну-две минуты врач накладывает левую руку на затылок пациента, а правой выполняет вертикальный пасс сверху вниз вдоль глаз и закрывает глаза, оставляя, руку на глазах. Затем начинает легкое круговое вращение головой па­циента, добиваясь полного расслабления мышц шеи. Почувст­вовав, что голова легко болтается, врач жестко наклоняет ее к груди пациента. Через одну-две минуты развивается особое состояние сознания.

2. Исходная поза пациента: сидя, колени раздвинуты на 20—30 см, руки опущены вдоль туловища. Начало этой техники полностью совпадает с предыдущей. Индийцы считали наибо­лее гипногенной зоной участок глаз, арабы — затылок. Поэтому после наклона головы пациента психотерапевт своим горячим дыханием одну-две минуты разогревает ему затылок. Затем левая рука психотерапевта ложится на спину чуть ниже лопаток, а правая на затылок пациента. Слегка вибрируя, раскачивая и расслабляя все туловище пациента, врач наклоняет его тулови­ще и голову вперед-вниз к точке между колен. В заключитель­ной фазе этого движения врач давлением двух рук чуть резче завершает наклон туловища и головы пациента вниз до отказа и оставляет его в этом положении. Через одну-две минуты

оазвивается особое состояние сознания. Его глубина зависит в основном от энерго-информационной чувствительности па­циента.

Техника К. И. Платонова. Дня введения больного в особое состояние сознания психотерапевт применяет соответствующие олова, а также вспомогательные физические приемы погружения в транс. Последние могут выражаться, например, в виде слабых ритмических раздражителей одного из анализаторов или же не­скольких анализаторов сразу с целью развития в них тормозного процесса. Для этого могут быть применены редкие удары метро­нома (с частотой один удар в одну-две секунды), тиканье стенных или карманных часов, однообразное поглаживание больного по руке, по голове или по лбу; иногда больному предлагается дли­тельно смотреть на какую-либо блестящую точку и т. д.

■Одновременно врач произносит примерно следующее: «Вы уже пришли в состояние полного душевного покоя, необходимого для наступления дремоты, а в дальнейшем сна. По вашему телу начинают разливаться приятная нега и истома, у вас появляется сонливость, ощущается приятная вялость, тяжелеют руки и ноги, тяжелеют веки, как бы наливаются свинцом, вы начинаете чувствовать, как вас неодолимо клонит ко сну. Мой голос вы хорошо слышите, я сейчас буду медленно считать до десяти, с каждым счетом ваша дремота все более углубляется: раз... два... три... Вы засыпаете, переходя во все более глубокое состояние спокойного и приятного сна».

Такие внушения время от времени следует повторять, при­чем они постепенно приобретают характер сообщения о том, что уже совершилось: «Вы уже перестали ощущать свое тело, ваши веки уже плотно сомкнулись, очень приятное отдохновение уже разлилось по вашему телу, полное успокоение уже наступило, никаких волнений уже нет, мои слова воспринимаете еще более четко и все более поддаетесь, их воздействию».

Техника И. 3. Вельвовского. Используются слабые моното-нии (монотонные шорохи, постукивания, звук метронома, фик­сирование взглядом шарика, легкие тактильные раздражители).

. Словесное внушение: «Вы находитесь сейчас в удобной при­ятной позе покоя, ничто вас не раздражает, ничто не мешает этому приятному отдыху, даже звуки, если они доносятся до вашего слуха, вас не беспокоят. Вам удобно, уютно, приятно

повторить с паузами 23 раза). Все окружающее вас как бы не касается, не касается... По вашему телу разливается приятное, легкое, успокаивающее тепло, а лоб и голова на фоне этого приятного тепла испытывают приятную легкую прохладу. Все ваше тело приятно расслаблено... Приятно расслаблено. Во всем те приятная истома, покой. Легкое монотонное постукивание

метронома (или негром/сии звук зуммера, шум вентилятора ц приносимые им ритмично волны воздуха и т. д.) усиливает чувство приятной истомы и покоя. Они навевают дремоту, приятную дремоту, дремоту и покой... На фоне этого общего приятного покоя и полного, все усиливающегося отвлечения от всего окружа­ющего вы ясно слышите мой голос. Он также действует на вас приятно-успокаивающе и воспринимается вами ясно. Слушая мой голос, вы отвлекаетесь от всяких мыслей, они уходят от вас, ничего вас не тревожит, не беспокоит... Не тревожит и не беспокоит. Полный покой. Полное бездумие, покой и бездумие. Ваши веки приятно отяжелели. Они опускаются, опускаются... Они закрылись, и приятный покой и истома стали еще глубже». Далее нужно формировать и углублять распространение при­ятного чувства тяжести в руках, ногах, во всем теле. Внушение особенно легко реализуется в моторном секторе, в двигательной и мышечной сферах. Поэтому следует внушать приятную тя­жесть и покой в мышцах век, лица, рук, ног, всего тела, все время подчеркивая, что это приятно. На этом фоне нужно начать формирование необходимых ощущений в области дыха­ния и сердечной деятельности. «Вам приятно, удобно, дыхание ваше становится спокойней и спокойней. Дыхание, как во сне, становится легким, поверхностным, приятно легким и нечастым». И далее: «Вы совершенно спокойны. Вам приятно, сердце ваше бьется ровно, спокойно, неторопливо...» Полезно взять руку, установить пальцы на пульсе: «Вот ваш пульс, я чувствую... Он ровен, хорошего наполнения, сердце бьется спокойно, раз... два... три...» Счет ведется в темпе 60 ударов в минуту, пока пульс не установится в этом ритме. Не следует торопиться с приказом: «Спите! Спать!» Более приемлемо внушение: «Вы находитесь в особом состоянии покоя. Это состояние гипноза. При нем вы хорошо слышите меня и мои внушения приобретают особую силу. Ваша нервная система, все ее клетки находятся в целебном сне, а слух на этом фоне глубокого покоя особенно ясно воспринимает мой голос и мои слова. Именно поэтому мои внушения и мои слова воспринимаются и полностью реализуются вашим организмом».

Техника В. Е. Рожнова. Больному предлагают фиксировать взгляд на каком-нибудь неподвижном блестящем предмете, обыч­но на металлическом шарике или кончике молоточка. Прием введения в особые состояния сознания примерно таков: «Рас­слабьте мышцы. Лягте совершенно спокойно. Старайтесь ни о чем не думать. Внимательно слушайте то, что я вам буду говорить. У вас появляется желание спать. Ваши веки тяжелеют и посте­пенно опускаются. По всему телу распространяется чувство при­ятной теплоты. Все больше и больше расслабляются мышцы рук, ног и всего тела. Расспабляются мышцы лица, шеи, голова глубже уходит в подушку. Вам хочется спать. Сейчас я начну считать, и по мере

того как я буду проводить этот счет, приближаясь к десяти, желание спать будет нарастать, становиться все сильнее и силь-'иее. Когда я назову цифру десять, вы заснете».

Примерно такие фразы психотерапевт повторяет несколько раз спокойным, ровным голосом, часто подкрепляя их прямым внушением: «Спать! Спите!». Говорить лучше негромко, спо­койно, но в то же время твердо и уверенно. Отдельные слова, особенно такие, как «Спать! Спите!», нужно выделять из общей мелодии речи и произносить с ударением, придавая им приказ­ной оттенок. Не следует допускать скороговорок. Слова надо произносить с некоторыми паузами, фразы должны быть ко­роткими, понятными, легко воспринимаемыми.

Техника П. И. Буля. Больной лежит на кушетке. Психотера­певт садится у изголовья и держит перед его глазами примерно на расстоянии 10 см какой-нибудь блестящий предмет. Боль­ному предлагается пристально смотреть на предмет. Через 5— 7 минут психотерапевт тихим монотонным голосом произносит формулу внушения: «Смотрите пристально на блестящую точку. Постепенно ваши глаза будут утомляться... веки будут тяже­леть... вас будет охватывать приятная усталость. Вы начинаете испытывать приятное головокружение. Все тише, все спокойнее, все темнее становится вокруг вас. В голове возникает легкий туман, он все нарастает, все усиливается... Вас охватывает сонливость, веки тяжелые, словно налились свинцом... Веки смы­каются. Вам все труднее различать предметы... Вы засыпаете, засыпаете... Зеки плотно смыкаются. Вы не в силах их поднять. Забываетесь, забываетесь... Все глубже сонливость... Вы засыпае­те... спите... спите глубже... Спите».

Примерно такие же формулы внушения П. И. Буль рекомен­дует применять в сочетании с монотонными воздействиями раздражителей на слуховой (метроном, шум падающих капель воды) или на кожный (пассы, электролампа на шнурке, элек­тронагреватели и др.) анализатор.

Техника Л. Шертока. Пациента просят фиксировать взгляд на предмете, который находится приблизительно на расстоянии 25 см от его глаз. Внушения могут осуществляться по следующей Формуле, конечно, с многочисленными вариантами: «Я держу перед вами предмет. Вы смотрите на этот предмет, вы слышите мой голос. Если вы отводите взгляд, направьте его снова на предмет. Расслабьтесь и слушайте мой голос. Я хочу, чтобы вы расслабились. Вы чувствуете расслабление во всем теле. Вы расслабляетесь все больше и больше. Фиксируя предмет и слушая мой голос, вы чувст­вуете, цто расслабляетесь все более и более. Мышцы ваших ног расслаблены, мышцы ваших рук расслаблены. Вы чувствуете также, что вы дрешете. Вы будете дремать все глубже, глубже и глубже.

Слушайте хорошенько мой голос. А теперь вас охватывает тя­жесть, ваше тело становится тяжелым. Ваши ступни, ваши ноги, ваше тело становятся тяжелыми, тяжелыми, тяжелыми... При­ятное тепло пронизывает ваше тело. Вы думаете о сне. Приятное тепло пронизывает ваше тело, как бывает, когда вы засыпаете. Ваши веки становятся тяжелыми, вы становитесь сонливым, ваши веки становятся теплыми, тяжелыми... тяжелыми. Думайте о сне и ни о нем другом. Вы не можете держать глаза открытыми, ваши веки становятся все тяжелее и тяжелее... Вы хотите спать, вы все больше и больше хотите спать, ваш взгляд утомлен, вам колет глаза, глаза слезятся (это говорят в том случае, если глаза становятся влажными). Дышите глубоко и медленно. С каждым вдохом ваш сон глубже, глаза ваши теперь закрыты. Вы засыпаете, спите, спите!»

Обычно внушения заставляют пациента закрыть глаза. Ес­ли же этого не произошло, можно прибегнуть к технике счета. Она состоит в возобновлении внушения при счете от одного до десяти. Если и после этого пациент не закрывает глаза, можно, по примеру Бернгейма, использовать следующий способ: руку дер­жать в нескольких сантиметрах от глаз пациента и передвигать ее попеременно сверху вниз и снизу вверх много раз. Прием сопро­вождают словами: «Следите за моей рукой вверх, вниз, вверх, вниз, и вы захотите спать все сильнее и сильнее». Если у пациента глаза все еще открыты, ему говорят: «Теперь вы можете закрыть глаза!» При этом психотерапевт тихо закрывает пальцами веки пациента.

Вариации этого метода используются в основном на детях 8—14 лет. Психотерапевт накладывает на голову пациента ла­донь своей руки и приказывает ему смотреть прямо перед собой на какой-нибудь блестящий предмет. При этом внушается изображение чего-либо хорошо знакомого пациенту. Как толь­ко пациент начинает «видеть» внушенное изображение, значит, он находится в глубоком особом состоянии сознания.

Техника В. Т. Кондратенко и Д. И. Донского. Пациента укладывают на кушетку или усаживают удобно в кресло в затемненной тихой комнате. Психотерапевт садится напротив него, обычно с правой стороны, держа в руке какой-нибудь блестящий предмет (часы, молоточек и т. п.). Больному пред­лагается полностью расслабиться и фиксировать свой взгляд на блестящем предмете. Психотерапевт негромким монотонным, но внушительным голосом начинает говорить: «Ваши мышцы полностью расслабились, ни о чем постороннем не думайте, слу­шайте только мой голос... Смотрите на часы в одну точку, по возможности не мигая. Постепенно глаза ваши начинают уста­вать, веки тяжелеть и вам захочется закрыть глаза. Считаю до пяти, и на счет пять ваши глаза закроются. Раз... два... Глаза начинают уставать, контуры часов становятся расплывчатыми, веки тяжелеют, вас охватывает сонливость. Веки тяжелеют все

больше и больше, они опускаются ниже и ниже (при этом можно опускать предмет, на котором больной фиксирует свой взор, все ближе к его груди). Четыре, пять... Глаза закрываются...». Если больной продолжает держать глаза открытыми, можно рукой осторожно прикрыть ему веки.

Далее продолжается внушение сна: «Ваши мышцы расслаблены. Вы чувствуете приятную тяжесть во всем теле. Мой голос дейст­вует на вас успокаивающе, с каждым моим словом приятная дремо­та все глубже охватывает вас... Я считаю до пятнадцати, и с каждым счетом вы засыпаете все глубже и глубже. Раз... два... три... Тяжесть в теле усиливается, руки тяжелые &ноги тяжелые. Вы не можете пошевелить рукой, ногой. Четыре... пять... шесть... Прият­ная теплота появляется в ваших руках и ногах. Вы засыпаете все глубже и глубже. На счет пятнадцать вы уснете. Семь... восемь... девять... Все тело тяжелое, приятная теплота во всем теле. Дыхание ровное, спокойное, сердце бьется ровно и спокойно. Спать хочется все больше и больше. Вы засыпаете все глубже и глубже. Десять... одиннадцать... двенадцать... Вы засыпаете. Ваши мысли расплываются, как масляное пятно на бумаге. Вы слышите только мой голос. Ничего не мешает спать. Вы засыпаете... Засыпаете...»

Во время внушения психотерапевт может делать пассы вдоль лица и туловища пациента, поглаживать его руку или лоб. Последние цифры счета произносятся тихо, но с нарастающим напряжением в голосе: «Тринадцать... четырнадцать... пятна­дцать! Спать. Спать!»

Мы не случайно привели несколько вариантов техник смешан­ного метода введения в особые состояния сознания. Чаще других применяется сочетание воздействия монотонного слабого раз­дражителя на зрительный анализатор и словесного внушения сна.

Метод М. Эриксона. В литературе известен как метод под­нятия руки, или американский метод. По мнению его сторон­ников, метод имеет некоторые преимущества, так как заставля­ет пациента активно участвовать в процессе гипнотизирования и подготавливает почву для аналитической психотерапии.

Даем этот метод в описании Вольберга (1948). «Яхочу, чтобы вы почувствовали себя удобно на стуле и полностью расслабились. Теперь, когда вы сели, положите руки ладонями на бедра. Вот именно так. Вы будете следить за своими руками и заметите, что сможете внимательно наблюдать за ними. То, что вы должны сделать, ~ это сесть на стул и расслабиться. Вы заметите, что некоторые явления возникают во время вашей релаксации. Они всегда происходили в то время, когда вы расслаблялись, но вы их прежде так хорошо не знали. Я вам о них сообщу. Я хочу, чтобы вы сосредоточили свое внимание на всех ощущениях и впечатлени-я^з которые вы почувствуете в ваших руках, каковы бы они ни . Возможно, вы почувствуете тяжесть руки, лежащей на

бедре. Я хочу, чтобы вы наблюдали за своими ощущениями. Может быть, вы почувствуете нечто вроде зуда. Неважно, что вы будете испытывать, но я хочу, чтобы вы за этим наблюдали. Смотрите все время на свою руку, и вы заметите, что она спокойна и что она остается все в том же положении, В ней уже есть движения, но они пока еще не заметны. Я хочу, чтобы вы не спускали глаз с вашей руки. Ваше внимание может отвлечься от руки, но оно все время будет возвращаться к ней, и вы все время не спускаете глаз с руки, и вы спрашиваете себя, когда движения, которые в ней возникают, будут видимыми».

Пациенту любопытно узнать, что произойдет, тем более что ощущения, которые он испытывает, может испытать каждый. Внушение не имеет характера насилия, и если пациент заметит то или иное ощущение, он будет рассматривать его как продукт собственного опыта. Именно этого психотерапевт и должен добиться. Пациент ассоциирует слова психотерапевта со своими ощущениями, и вследствие этого возникают сенсорные и мо­торные реакции. Например, в одном из пальцев руки появля­ется легкое движение или вздрагивание. Как только это проис­ходит, психотерапевт отмечает, что это движение естественно и, возможно, оно усилится.

Наблюдая вместе с пациентом за «поведением» его рук, психотерапевт в непринужденном тоне продолжает: «Интересно будет увидеть, какой из ваших пальцев начнет двигаться первым. Может быть, это будет большой палец или указательный, или безымянный, или мизинец. Вы не знаете точно, какой именно... Смотрите все время внимательно и заметите сперва легкое вздрагивание, может быть, правой руки. Смотрите: мизинец вздрагивает и шевелится. В начале движения вы заметите инте­ресную вещь. Пространство между пальцами расширяется очень медленно, пальцы расходятся очень медленно, и вы замечаете, что пространство между ними расширяется все больше и больше. Пальцы будут расходиться медленно... они расходятся все больше и больше, все больше и больше, все больше и больше, именно так». Если пальцы начинают расходиться, это означает, что паци­ент реагирует на внушение. Психотерапевт продолжает гово­рить, делая вид, что все происходит само собой и дело не в его словах, а в поведении пациента.

«...Ваши пальцы разойтись... вскоре они начнут подниматься, образуя арку над бедром, kqk будто они хотят подняться все выше и выше. Заметьте, как поднимается указательный палец. Другие пальцы тоже хотят последовать за ним. Вот они медленно поднимаются. В то время как пальцы будут подниматься, вы почувствуете мягкость в кисти, руки, ощущение легкости, тем более что пальцы поднимаются в воздух, поднимаются, поднима­ются все выше... Когда вы смотрите на поднимающуюся кисть

тки'вы замечаете, что вся ваша рука поднимается, поднимается в воздух, еще выше, еще... Смотрите все время на кисть руки и всю руку, которые поднимаются, и в это время вы почувствуете, как ваши глаза становятся сонливыми и усталыми. В то время как ваша рука продолжает подниматься, вы почувствуете себя усталым, расслабленным и вам очень захочется спать. Ваши глаза сделаются тяжелыми, и, возможно, векам захочется закрыться, и в то время как ваша рука будет подниматься все выше и выше, вы захотите почувствовать себя все более и более расслабленным, вы захотите спать все больше и больше, вы захотите испытать чувство покоя и расслабления, закрыв глаза и засыпая».

И если пациент подчиняется внушению, его положительный ответ используют, чтобы подкрепить и усилить внушение.

«Ваша рука поднимается еще, а вы становитесь совсем сон/ш-вым; ваши веки делаются тяжелыми, ваше дыхание становится медленным и спокойным... В то время как вы смотрите на свою руку и чувствуете себя все более и более сонным и расслабленным, вы замечаете, что направление вашей руки начинает изменяться. Рука начинает сгибаться, и кисть руки начинает все больше и больше приближаться к вашему лицу, еще, еще, и, пока она сгибается, вы медленно, но верно впадаете в глубокий, глубокий сон, в котором вы глубоко расслабитесь, настолько, насколько хотите. Рука сгибается все сильнее и сильнее, пока не достигает вашего лица, и вы будете хотеть спать все больше и больше, но вы не должны заснуть прежде, чем ваша рука не достигнет лица. Когда рука приблизится к лицу, вы будете спать, глубоко спать».

Пациенту предоставляют возможность самому регулировать режим движения руки и засыпания. Когда пальцы его кисти коснутся лица, у него создается впечатление, что он уснул, потому что таково было его собственное желание. Движение руки и постепенное засыпание взаимно усиливают друг друга, и, когда пациент закроет глаза, он войдет в транс, 'В формиро­вании которого он участвовал сам.

Тем временем психотерапевт продолжает: «Теперь ваша кисть поднимается к лицу. Ваши веки становятся тяжелыми. Вам все больше и больше хочется спать. (Кисть руки пациента приближа­ется к лицу, его веки моргают все быстрее.) Ваши веки становятся тяжелыми, и кисть руки направляется к лицу, вы чувствуете себя очень ycmajibiM и сонным. Ваши глаза закрываются, закрываются. Когда ваша рука достигнет лица, вы будете спать, глубоко спать. Вы будете чувствовать сильную сонливость. Вы будете чувствовать все большую сонливость, вы очень захотите спать, почувствуете общую усталость, ваши веки тяжелы, как свинец, а ваша рука направляется прямо к лицу, и, когда она достигнет лица, вы будете спать (кисть руки доходит до лица и пациент закрывает глаза). L спите, просто спите. Во время сна вы чувствуете себя очень

усталым и расслабленным. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на релаксации, на состоянии релаксации без напряжения. Думайте только о том, чтобы спать, глубоко спать!» (Шерток Л., 1972).

Один из вариантов — пациент стоит или сидит, руки опуще­ны вдоль туловища. Психотерапевт закрывает правой ладонью глаза пациенту и просит его дышать возможно медленно с максимальными промежуточными паузами. На седьмом мед­ленном вдохе врач плавно поднимает прямые руки пациента вверх над головой, а затем отпускает их и приказывает: «Руки на выдохе плавно, сами, в неосознаваемом режиме опускаются вниз. По мере опускания рук вы засыпаете все глубже и глубже... и, когда руки дойдут до низа, вы заснете!»

Метод Д. А. Когана и В. М. Файбушевича. Отличается просто­той и изяществом. «Лежите спокойно, удобно, ни о нем не думайте. Сейчас я вам прочитаю маленький отрывок из стихотворения; вы будете успокаиваться все больше и больше, в вашем теле появятся приятная теплота и истома, мысли начнут исчезать из головы, и вы будете погружаться в приятную дремоту. С каждым моим словом вы будете засыпать все глубже и глубже. А когда я закончу читать, вы будете спать. Во время сна, кроме моего голоса, вы не будете слышать посторонних звуков и ничто вас не будет беспокоить.

Заводь спит.

. Молчит вода зеркальная. Только там, где дремлют камыши, Чья-то песня слышится печальная, Как последний вздох души. Это плачет лебедь умирающий, Он со своим прошедшим говорит; А на небе вечер догорающий И горит и не горит... Отчего так грустны эти жалобы, Отчего так ноет сердце, грудь? В этот миг душа желала бы Невозвратное вернуть1».

Методика кафедры психотерапии Харьковского института усо­вершенствования врачей (Т. Ахмедов, А. Филатов, 1990). Методика предусматривает 16 последовательных этапов погружения в особое состояние сознания, лечебного внушения и дегипнотизации.

1. Установка на удобную позу: «Ложитесь (садитесь)... Примите удобную позу... Итак, принятое положение тела удобно. Закрывайте глаза. Успокаивайтесь. Находитесь в состоянии покоя и отдыха».

1 К. Бальмонт.

2. Адресование внушений к кинестетическому анализатору:

«Мышцы рук, ног, туловища расслаблены... В них нет ни малейшего напряжения... Все тело приятно отяжелело... Вам не хочется ни двигаться, ни шевелиться... Постепенно тяжелеют ваши веки. Веки тяжелеют все больше и больше... Они отяжелели и плотно-плотно слиплись.

Начинают расслабляться мышцы вашего тела. Расслабляется лоб. Расслабляются щеки. Чувствуете расслабленность глазных мышц. Расслабился язык. Расслабились мышцы нижней челюсти. Полностью расслабились мышцы лица. Ваше лицо расслабилось.

Расслабление переходит на мышцы шеи. Расслабляются мышцы груди. Расслабляются мышцы живота. Расслабляются мышцы спины. Расслабились мышцы туловища. Начинают расслабляться руки. Расслабились плечи. Расслабились предплечья. Расслабились кисти рук. Начинают расслабляться ноги. Расслабились бедра. Расслабились голени. Расслабились стопы. Полностью расслаби­лись мышцы вашего тела».

3. Интероцептивное расслабление: «Начинают расслабляться внутренние органы. Вы ощущаете расслабление внутри головы, внутри груди, внутри живота. Расслабляется каждый нерв, рас­слабляется каждая нервная клетка. Все расслабилось в вашей голове. Нет никакого напряжения».

3.1. Адресование внушений к дыхательному аппарату: «Ды­хание ваше стало ровным, спокойным, ритмичным».

3.2. Адресование внушений к сердечно-сосудистой сис­теме: «С каждым вдохом ваше сердце бьется все спокойнее, ритмичнее... Приятная теплота разливается по всему ва­шему телу».

4. Отключение от окружающего: «Окружающие звуки, шумы, шорохи, разговоры отдаляются от вас... отдаляются все дальше и дальше... Вы почти не воспринимаете посторонних раздражи­телей... Они перестают доходить до вашего сознания... Отклю­чаетесь от происходящего вокруг.

Вы отключились от окружающего. Окружающие звуки, шоро­хи, разговоры как бы удалились от вас. Они уйти от вас далеко-далеко. Вы не воспринимаете посторонних раздражителей. Они не доходят до вашего сознания».

5. Успокоение и отключение от личностных переживаний и ощущений: «Вы постепенно успокаиваетесь... успокаиваетесь... пе­реходите в состояние отдыха и покоя... Успокаивается каждая клеточка вашего организма... Успокаивается каждая частичка ва­шего организма... Успокаивается вся ваша нервная система... По мере успокоения нервной системы успокаиваются все внутренние органы... See тревоги, заботы, волнения рассеиваются... уходят».

5.1. Адресование внушений ко второй сигнальной систе­ме: «Течение мыслей в голове пассивно следует внушениям.

Ни на чем постороннем не фиксируется... Вас покинули все тревоги, огорчения, заботы... Все, что раньше волновало и угнетало вас, ушло и сейчас не имеет никакого значения Вам спокойно, хорошо».

6. Фиксация покоя: «Вы уже успокоились... Вы совершенно спокойны... Отдыхаете... Отдыхает нервная система, отдыхают все внутренние органы... Ничто вас не волнует и не нарушает вашего сосредоточения и покоя... ни душевного, ни телесного.. Все что прежде беспокоило вас, yuuio, рассеялось, забылось... Вы испытываете сейчас чувство внутреннего покоя и полного умиро­творения.

Чувство спокойствия нарастает. Успокаивается каждый нерв. Успокаивается каждая нервная клетка. Успокаивается нервная система. Все ваши волнения рассеиваются. Спокойствие все больше и больше выражено. Вы чувствуете, как ваше тело наполняется приятным спокойствием. Ничто не волнует вас. Ничто не нарушает вашего покоя, ни телесного, ни душевного».

7. Перевод покоя в дремоту: «Мышцы туловища, рук, ног расслаблены. В них нет ни малейшего напряжения. Вам не хочется ни двигаться, ни шевелиться. Вы спокойны. Ваше спокойствие сочетается с ощущением сонливости, дремоты. Это состояние вам приятно... Постепенно вы погружаетесь в дремотное состо­яние... Приятная дремота овладевает всем вашим телом... Ника­кие посторонние звуки не доходят до вашего сознания. Никакие ощущения со стороны внутренних органов больше не воспринима­ются. Вы приятно и спокойно отдыхаете... Ни о чем не думаете... Сонливость усиливается с каждым моим словом... Отдыхаете... Вы слышите только мой голос. Дремотное состояние все больше выражено. Ваше дыхание стало спокойным, глубоким, ритмичным, вам дышится легко. Ваше сердце сокращается спокойно, ритмич­но, автоматически. Вы не чувствуете своего сердца, как не чувствует сердца каждый здоровый человек».

8. Формирование раппорта: «Окружающие звуки, шумы ото­шли далеко... Вы уже не воспринимаете их... Ничего не слышите, кроме голоса врача... Вы слышите только мой голос... слышите только мой голос... Он действует на вас успокаивающе... На вас действует только мой голос. Мои внушения действуют на вас успокаивающе. Вы отключились от окружающего и воспринимае­те только мой голос».

9. Перевод дремоты в особое состояние сознания: «Вы все глубже погружаетесь в дремоту. Дремать надо. Это полезное для вас состояние. Вы погрузились в дремоту. Вы входите в гипноти­ческое состояние. Это особое состояние сознания. Вы слышите то, что я говорю. Все будете помнить. Однако это не обычная беседа. Вы находитесь в гипнотическом состоянии. Это полезное для вас состояние».

10. Потенцирование особого состояния сознания: «Глубина гипнотического состояния нарастает. Гипноз — это особое со­стояние сознания. Во время гипноза восстанавливается здоровье человека. Во время гипноза восстанавливается нормальная дея­тельность каждой клетки вашего тела, каждого органа, каждой системы. Сейчас организм приходит в оптимальное для него состояние (нервная система, сердечно-сосудистая, дыхательная, пищеварительная и другие системы).

Из гипнотического состояния вы выходите иными. Вы будете чувствовать себя отдохнувшими, здоровыми, обновленными. Гип­ноз — зто не беседа и не сон.

Гипноз — это особое состояние сознания, при котором слова врача оказывают исключительно сильное лечебное воздействие. Сейчас вы почувствуете, как под влиянием моих внушений у вас появятся непроизвольные движения, выполняемые без вашего учас­тия» (внушаются движения, которые выполнялись при прове­дении проб на внушаемость).

11. Внушения общетерапевтического действия: «Во время гипноза наступает внутреннее расслабление. Расслабляются все мышцы внутренних органов. Вы ощущаете приятное расслабление в голове, приятное расслабление в груди, приятное расслабление в брюшной полости. Это расслабление выражено больше и больше. Все больше расслабляются гладкие мышцы внутренних стенок кровеносных со­судов. Расслабляются полностью все кровеносные сосуды. Проходят спазмы кровеносных сосудов. Кровеносные сосуды всего тела расши­ряются. Ваше тело от этого начинает тяжеле