Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
В целях реализации государственной молодежной политики, создания единой системы ее организации в городе Москве, обеспечения условий для активного вкл...полностью>>
'Документ'
В 1962 и 1963 гг. издательство ИМО выпустило в свет учебное пособие И. А. Великопольской «Учитесь говорить по-испански». Это пособие пользуется широки...полностью>>
'Практикум'
Пособие предназначено для слушателей курса "Функционально-коммуникативный синтаксис" и построено в соответствии с планом и содер-жанием кур...полностью>>
'Документ'
К системному программному обеспечению относят такие программы, которые являются общими, без кот невозможно выполнение или создание других программ, ОС...полностью>>

Жолковский А. К

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Жолковский А.К.

ГРАФОМАНСТВО КАК ПРИЁМ

(Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие)
Хлебников и проблема авторского ‘я’

Хлебников, и после смерти долгие десятилетия остававшийся “спорным” новатором, к своему столетнему юбилею, широко отмеченному в 1985 году на родине и за рубежом, пришел в ореоле бесспорного академического и читательского признания. Одним из свидетельств его канонизации является обилие работ, исследующих Хлебникова как вполне “нормального” поэта, обыкновенного гения, еще одного классика-мифотворца. Между тем в восприятии современников, да и более поздних неискушенных читателей, гениальность Хлебникова находилась в странном, но характерном симбиозе с его неканоничностью. Попробуем осмыслить подобное наивное прочтение Хлебникова в свете современных представлений о литературном процессе вообще и о месте в нем Хлебникова в частности.

Интригующий вопрос, который возникает при таком подходе, — как быть со странным образом автора, встающим из-за текстов Хлебникова?1 По-видимому, особенно актуальным его делает нынешний интерес, с одной стороны, к критической демифологизации культурных героев России (Пушкина, Маяковского, Мандельштама2), а с другой — к разработке таких теоретических категорий, как “рассказчик”, “лирический герой”, “подразумеваемый автор”, “подразумеваемый читатель” и т.п. По наблюдениям исследователей, у Хлебникова то ли вообще нет единого лирического ‘я’ (Вестстейн 1986), то ли оно есть, но столь “монструозное”, что для чести русской поэзии лучше считать, что его нет (Григорьев 1983, с. 176 след.; Дуганов 1976). В характеристиках, в разное время данных фигуре Хлебникова, гениальность поэтических прозрений постоянно соседствует с безумием, темнотой, идиотизмом, косноязычием, „мучительным мусором“ (Г.О. Винокур). По тем или иным причинам “мусора” в стихах Хлебникова действительно много — настолько, что напрашивается его объяснение сознательной установкой на соответствующий “изм”. Согласно В.Ф. Маркову,3 это примитивизм, использующий разнообразные типы “плохого письма”. Стихи Хлебникова местами напоминают черновик, подстрочник, жестокий романс, оперное либретто, рифмоплётство, частушку, лубочную идиллию, мелодраму. Они полны безвкусицы, бессмыслицы, нескладных шуток, скомканных концовок (как будто ребенок потерял интерес к сочинению); грамматических и лексических неправильностей, неуклюжих оборотов, оговорок, ляпсусов и других небрежностей; косноязычия, беспомощной указательности (“то”, “та”) и описательности; бедных рифм, смежных (то есть композиционно наиболее легких) рифм, слов, подобранных “для рифмы”, и вообще сведения концов с концами лишь ценой потерь (Григорьев 1983, с. 97), прозаических строчек, сбивающих ход стиха; смехотворных попыток популяризировать заумь и даже грубой советской пропаганды.

При этом для Хлебникова характерны не столько отдельные дефекты письма (каталог которых можно было бы продолжить), сколько странные комбинации “плохого” письма с “хорошим”, разных видов “плохого” письма друг с другом, а то и разного и плохо совместимого “хорошего”. В литературоведческих характеристиках хлебниковского стиля эти комбинации известны под названием сдвигов, кусковой композиции, нанизывания, мозаики и т.п. Строчки Хлебникова воспринимаются как части ненаписанного эпоса (Гумилев), каждая строка — как начало поэмы (Мандельштам).

Сдвиги осуществляются буквально на всех уровнях языковой и поэтической структуры текста. В фонологии это внимание к отдельному звуку, букве, слогу; в морфологии — обилие неологизмов; в синтаксисе — частое смешение грамматических времен, однородное соединение несочетаемых категорий, обрыв связей; в лексике — смешение и перебои стилей (высокого, низкого, архаичного, пушкинизмов, диалектизмов); в семантике — темнота, двусмысленность, „двойная речь“ (Лённквист 1986), приемы “неправильного называния” (wrong word) и “насильного противопоставления” (forced contrast), выявленные В. Марковым. В метрике это разностопность и полиметрия соседних строк, а часто и сбои размера внутри стиха; в рифмовке — небрежность, прозаические сбои и структурно неоднородные рифмы в пределах одной серии; в сюжете и композиции — анахронизмы, смены точек зрения, децентрализация, введение постороннего материала, палиндромы, акростихи. В сфере жанра это переходы от лирики к эпосу и драме, от поэзии к прозе; в тематике — метаморфозы (Ханзен-Лёве 1986), двойничество (Врун 1986), смены настроения и идеологии в пределах одного текста, а также от текста к тексту; и, наконец, в масштабе творчества в целом — отмечаемое Вестстейном отсутствие единства лирического ‘я’.

В качестве беглой иллюстрации к сказанному рассмотрим следующий пример:

Русь, ты вся поцелуй на морозе!
Синеют ночные дорози ‹...›
«Русь, ты вся поцелуй на морозе...»

Несмотря на краткость, этот отрывок весьма представителен. Налицо: метрический сдвиг от анапеста с внеметрическим ударением на первой стопе — к амфибрахию; изменение точки зрения — смена восклицательного поэтического обращения на “ты” к лирическому объекту описанием пейзажа в третьем лице (синеют...); перескок от пушкинского образа („Как жарко поцелуй пылает на морозе!“ — из стихотворения «Зима. Что делать нам в деревне?..») к синеющим блоковским далям, а затем к квазидиалектному дорози; смежная, с трудом выдержанная рифмовка;4 и, наконец, общий глуповато-приподнятый лубочный стиль.

Итак, существенная черта хлебниковского письма — это сдвиги, смены, переходы. Согласно В. Маркову, Хлебников как бы все время переходит с одного языка на другой; В. Григорьев даже предпринял каталогизацию различных “языков” Хлебникова и насчитал их 46. Причем сдвиги эти, с одной стороны, происходят быстро, на очень малых отрезках текста,5 а с другой, захватывают очень широкий диапазон — все эпохи, стили, жанры, географические регионы, грамматические и стиховые категории и т.д. Указанные параметры хлебниковских сдвигов — частота, универсальность, интенсивность — имеют прямое отношение к образу авторского ‘я’, которое призвано скрепить воедино и удержать распадающуюся связность текста, а значит, и собственной личности. Однако, прежде чем обратиться к этой проблеме, уместным будет небольшое историческое отступление.

Большой канон и поэзия персонажей

Одним из почитателей и современных последователей Хлебникова является Эдуард Лимонов.6 Одно из его характерных стихотворений — «Кто лежит там на диване» (написанное в 1969 году и впервые опубликованное через десять лет за границей в его книге «Русское», 1979):

— Кто лежит там на диване? — Чего он желает?
Ничего он не желает а только моргает

— Что моргает он — что надо — чего он желает?
Ничего он не желает — только он дремает

— Что все это он дремает — может заболевший?
Он совсем не заболевший а только уставший

— А чего же он уставший — сложная работа?
Да уж сложная работа быть от всех отличным

— Ну дак взял бы и сравнялся и не отличался
Дорожит он этим знаком — быть как все не хочет

— А! Так пусть такая личность на себя пеняет
Он и так себе пеняет — оттого моргает

Потому-то на диване он себе дремает
А внутри большие речи речи выступает

С точки зрения “высокого” канона русской поэзии стихи Лимонова, конечно, неприемлемы. Знаменательна реакция Наума Коржавина (в устном разговоре со мной): „Да что там говорить — персонажи пишут“. Другой носитель нормативного восприятия Лимонова сказал в ответ на замечание, что стихотворение «Кто лежит там на диване...» — это, в сущности, современная вариация на тему пушкинского «Поэта»: „Ах, это «Пока не требует поэта...»? Тогда пусть так и говорит: „Пока — не требует — поэта ‹...›““ Реакции эти — такие же, как предполагаемая Н.С. Трубецким реакция Пушкина на Хлебникова: „если бы Пушкин прочел Хлебникова, он просто не счел бы его поэтом ‹...› не нашел бы у ‹...› Хлебникова даже состава поэзии“ (Трубецкой 1975, с. 17–18). Все подобные высказывания свидетельствуют об актуальности напряжения, существующего между “нормой” и “ненормативным” хлебниковообразным письмом. Обязательно ли говорить “как Пушкин”, или можно “как персонажи”?

Противники “поэзии персонажей” охотно разъясняют, что имеются в виду соответствующие персонажи Достоевского — Смердяков, Лебядкин, Максимов, Ракитин. Ссылка на Достоевского существенна для интересующей нас проблемы в целом ряде отношений. Прежде всего, ввиду той роли, которую в его романах играет пародирование — недаром именно ему посвящена пионерская работа Тынянова о теории пародии (Тынянов 1977 [1921]).

Графоманы Достоевского цитируют, имитируют, перевирают, пародируют Шиллера, Пушкина, Фета, Огарева, Некрасова, народный и городской фольклор и даже откровенно слабую, а то и шуточно-пародийную поэзию (Печерина, Мятлева). Но это в значительной мере — тот же самый набор, что и поэтические стили и клише, “неумело”, со сбоями используемые Хлебниковым. Характеризуя стилистическую палитру Хлебникова, В. Марков упоминает одичность XVIII века, романтическую выспренность, Пушкина, Фета, А.К. Толстого, символистскую поэзию, пропагандные революционные стихи, примитивизм фольклора, жестокий городской романс. Все это подается у Хлебникова как бы под знаком высокопарного актерства, гаерства — того, что по-английски называется hamming.

В параллель к Хлебникову процитирую здесь лишь один пример “поэзии персонажей” — стихи капитана Лебядкина («Бесы», I, 3, IX):

И порхает звезда на коне
В хороводе других амазонок;
Улыбается с лошади мне
Ари-сто-кратический ребенок.

Они интересны для нас, главным образом, ритмическим сбоем в последней строке, который диктует скандирующее разбиение слова ‘аристократический’ на слоги и, соответственно, его гаерское смысловое выпячивание.

К любимому формалистами пародированию суть поэтики Достоевского, однако, не сводится. В рамках бахтинской модели оно, как известно, оказывается лишь одним из проявлений общей установки на полифонию, отменяющую монологическое господство авторитетного авторского слова над словом персонажа. То есть в каком-то смысле именно Достоевский был родоначальником той новой литературной эпохи, когда, перефразируя Карамзина, „и персонажи писать умеют“. Кстати, с точки зрения современников, да как будто и своей собственной, Достоевский „писал плохо“, „небрежно“, поскольку (в отличие от хорошо обеспеченного гр. Л.Н. Толстого) вынужден был торопиться. В действительности, как мы теперь знаем, Достоевский писал о надвигавшейся социальной революции и начинал художественную, ломая современный ему канон.

Конфликт с каноном, только еще более острый и открытый, определяет и весь творческий путь Хлебникова, начиная с раннего непризнания его Академией Вяч. Иванова. Общефутуристический вызов, бросаемый традиции “из будущего”, в его случае усилен примитивистско-инфантилистско-языческим отрицанием цивилизации с позиций “прошлого”. Любимый лозунг Хлебникова — свобода: “свобода от запретов” литературной конвенциональности (Тынянов), свобода от рамок языка, свобода от размера и рифмы (свободный стих, к которому он приходит в конце), опечатка — свобода от данного мира (Хлебников), свобода от нормативного профессионализма и даже от самого представления об окончательном и едином, “каноническом” тексте, допускающая оставление в стихах “лесов” и существование стихов во множестве равноправных вариантов (Григорьев 1983, с. 66).

Разрушение нормы, принявшее массовый характер к концу Серебряного века, началось во второй половине XIX века. Параллельно Достоевскому подрывом литературного канона занимаются создатели Козьмы Пруткова, а философского — Ницше, теоретик относительности человеческих ценностей. У Достоевского, Ницше и далее Фрейда, с его трехъярусностью человеческой личности, полифония ранее неприемлемых голосов выходит наружу; затем у декадентов аморализм, демонизм и т.п. овладевают уже и авторским голосом. Таким образом, Хлебников предстает как часть, если не вершина, целого культурного переворота — выламывания из канона и выхода наружу “нехорошего”, неблагополучного, неблагонамеренного, неорганизованного, дестабилизирующего голоса персонажа. В поэзии Хлебникову сродни и продолжают его Маяковский и отчасти Есенин (хулиганы), Заболоцкий и обэриуты (абсурдисты), Лимонов (недоучка-нарцисс). В прозе это Зощенко (симпатичный варвар), Платонов (пролетарский философ-самоучка), Ремизов, Пильняк и др. Сказ — как прозаический, так и поэтический, — собственно, и есть не что иное, как канонизированное (в смысле формалистов) графоманство персонажей.

Интересно, что достаточно идентифицировать “графоманскую линию” в литературе, как сразу же обнаруживается, что более или менее явно — по крайней мере, так сказать, пунктиром — она проходит и через периоды, казалось бы, бесспорного господства канона.7 Сказ и орнаментальная проза 20-х годов, как известно, восходят к Лескову, Гоголю и Пушкину. А элементы нарочитого примитивизма и грамматической неправильности играют существенную роль в стилистике Льва Толстого (в частности, “простой” стиль с неуклюжими повторениями союзов ‘что’ и ‘который’;8 синтаксически смазанный поток сознания; учеба у персонажей — крестьянских детей). Законченным воплощением “большого канона” оказывается тогда лишь Тургенев.9

То же в поэзии. Тютчев и Фет, символизирующие, как для героев Достоевского, так и для поэтов и читающей публики XX века, “высокую поэзию”, известны своими отклонениями от “нормы”: первый — так называемыми ритмическими курсивами, то есть несоблюдениями метрической правильности, и вообще непрофессиональным, “любительским”, отношением к собственному творчеству, а второй — „лирической дерзостью“ (Л. Толстой) в нарушении принятых поэтических условностей (безглагольностью, тавтологическими рифмами, сдвигами в словоупотреблении и синтаксисе10).

Новая русская поэзия вообще началась с неуклюжих опытов Тредиаковского и как бы дурного и полуграмотного перевода с гениального татарского подлинника у Державина (определение Пушкина). Затем, в конце XVIII – начале XIX века, последовала эпоха борьбы архаистов и новаторов, отмеченная с обеих сторон сознательным или бессознательным упором на бессмыслицу и галиматью и отсутствием господствующего стиля. Целым рядом черт эта литературная эпоха перекликается с поэтикой Хлебникова и его времени. Как указывает Ю.М. Лотман (Лотман 1971), распространение “плохой поэзии” свидетельствует (в этот период, как и веком позже) о крупных сдвигах в эстетической культуре.

Грань между литературной и внелитературной галиматьей стирается. Графоманы и полуграфоманы типа гр. Д.И. Хвостова и В.Л. Пушкина часто пишут “для рифмы”; С.С. Бобров создает “научную” поэзию, построенную на совмещении несовместимого; “архаист” А.С. Шишков выступает как своего рода “новатор-утопист” (подобный в этом смысле Хлебникову); а в «Доме сумасшедших» А.Ф. Воейкова образ автора смешивается со сниженными персонажами этой сатиры. Если учесть, что в стихах Жуковского, крупнейшего из непосредственных предшественников Пушкина, „пленительная сладость“ перемежается с „прозой, да и дурной“ (обе формулировки — пушкинские), а ближайший последователь Пушкина — Лермонтов — оказался, волей его посмертных издателей, автором массы незрелых стихов, то и в поэзии высокий канон предстанет скорее кратким эпизодом, сводящимся чуть ли не к одному Пушкину. Впрочем, даже он воспринимается некоторыми читателями и критиками как своего рода удачная литературная ипостась Хлестакова.11

Интересно далее, что и в недрах канона могут быть обнаружены те же неправильности и сдвиги, что и в “плохих” текстах, но просто менее заметные и вопиющие. Сравним следующие примеры (курсив мой):

Моих друзей летели сонмы.
Их семеро, их семеро, их сто!
И после испустили стон мы,
Нас отразило властное ничто.
...................................................
А вы, проходя по дорожке из мауни,
Ужели нас спросите тоже, куда они?

(Хлебников, «Моих друзей летели сонмы...»)

„О, пощади меня, панич!“
Но тот: „Не может“, говорю.

(Хлебников, «Война — смерть»)

Зато я никому не должен
никто поутру не кричит
и в два часа и в полдругого
зайдет ли кто а я — лежит

(Лимонов, «Я был веселая фигура...»)

Смертный миг наш будет светел;
И подруги шалунов
Соберут их легкий пепел
В урны праздные пиров.

(Пушкин, «Кривцову»)

По гребле неровной и тряской,
Вдоль мокрых рыбачьих сетей,
Дорожная едет коляска,
Сижу я задумчиво в ней...

(А.К.Толстой, «По гребле неровной и тряской...»)

Сдвиги точек зрения отражаются в употреблении местоимений. В первом хлебниковском примере сдвиги происходят между независимыми предложениями, во втором — между главным и придаточным,12 а в третьем хлебниковском и следующем лимоновском отрывках — уже в пределах одной фразы, то есть с особенно вызывающим нарушением грамматической правильности. Но аналогичный, по сути дела, сдвиг — от ‘наш’ к ‘их’ — налицо и в пушкинском примере, только там он не обнажен, а скрыт гладким синтаксическим переходом и к тому же хорошо мотивирован надмирным взглядом с того света. В примере из А.К. Толстого (кстати, любимого автора Хлебникова и одного из создателей Козьмы Пруткова) эффект уже скорее намеренно абсурдный: эта строфа, открывающая стихотворение, начинается панорамой, данной как бы в третьем лице, с удаленной позиции некого подразумеваемого наблюдателя, а когда кадр сужается, то в фокусе оказывается собственное ‘я’ этого наблюдателя. Грамматика соблюдена, но если “прояснить” ее по-хлебниковски/лимоновски, получим что-то вроде:

дорожная едет коляска
сидит в ней задумчиво я.

Впрочем, эта парадоксальная перспектива мотивирована описанием того, что “было когда-то” и теперь предстает перед мысленным взором лирического ‘я’.12а

Хлебников — Поэт и Председатель

Подспудное присутствие “ненормальности” в самой цитадели канона, как и ее выход на поверхность в более поздних — полифонических или по-новому монологических — структурах, соответствуют известному тезису формалистов о канонизации “младшей ветви” и мысли Якобсона о постоянном сосуществовании в рамках единой семиотической системы множества субкодов. Принцип этот не случайно был сформулирован в XX веке, и притом ближайшими соратниками Хлебникова, поэтика которого являет предельный случай свободного выхода наружу и сосуществования едва ли не всех мыслимых и взаимно конфликтных субкодов русской поэтической культуры. Совмещение в едином авторском голосе разноголосого множества стилевых элементов, к тому же быстро сменяющих друг друга на малых отрезках текста, — вызывающе трудная конструктивная задача, успешное решение которой и является ценнейшим художественным открытием Хлебникова, Итак, чем же мотивирована, или, выражаясь языком современной литературной теории, как “натурализована” (naturalized) в стихах Хлебникова эта хаотическая смесь, на какой человеческий и литературный стержень она нанизана, какого рода “персонажу” приписаны эти стихи?

Прежде всего, этот персонаж оказывается носителем очень “громкого” голоса, в одно и то же время предельно естественного и в высшей степени ненатурального. Если установка Хлебникова на “неправильность”, примитив и свободу всячески нарушает условность, то быстрая смена разнородных кусков, напротив, повышает литературность текста, диктуя усиленное интонирование, форсирование голоса, принятие многозначительных поз (ср. соображения В. Маркова об „оперных жестах“ и „насильных противопоставлениях“ и мои о гаерстве), без чего текст распался бы на отдельные фрагменты. Чтобы “держать” эту ненатурально высокую ноту, и привлекается монструозный персонаж — графоман, шут, маньяк, верифицирующий идиот,13 подражающий взрослым ребенок. Он же — поэт-ученый, что не противоречит примитивизму (как полагает Марков), а прекрасно с ним уживается, ибо это псевдоученый, философ-самоучка, каких много среди героев Достоевского, а в дальнейшем Платонова и Зощенко. Естественно, что передача такому доморощенному гению “из персонажей” авторского слова звучит пародией на роль ученого-мудреца, всерьез принятую на себя символистами — Мережковским, Вяч. Ивановым, Брюсовым, Белым.14

Таким образом, “пишущий персонаж”, который возникает из-за стихов Хлебникова, то есть их подразумеваемый автор, оказывается очень похожим на их реального автора — исторического Хлебникова, каким он известен из его остальных, “практических”, текстов и биографических данных. Говоря очень кратко, только Председателю Земного Шара и великому открывателю законов языка, искусства и истории под силу убедительно произнести строки вроде Русь, ты вся поцелуй на морозе! // Синеют ночные дорози.

Фигура эта, хотя и выполняющая характерный общеевропейский культурный заказ начала XX века, — типично русская, плоть от плоти русской художественной традиции с ее вековым противостоянием Поэта и Царя, или, по выражению Набокова, литературы и полиции. История этого противостояния отлилась в своеобразный миф, варьирующий, в длинной цепи эпизодов, подлинное или мнимое, трагическое или смешное столкновение / переплетение / слияние ролей Поэта и Царя (и промежуточных между ними Святого, Учителя и Ученого).

Тем или иным образом в этот миф вовлечены биографии, портреты и автопортреты (self-images, “самообразы”) Ломоносова, Державина, Радищева, Екатерины II, Жуковского (и Александра II), Рылеева, Пушкина, Николая I, Бенкендорфа, Гоголя, Белинского, Чернышевского, Л. Толстого, уже упомянутых магов-символистов, Горького, Маяковского, Троцкого, Замятина, М. Булгакова, Сталина, Мандельштама, Ахматовой, Зощенко, Жданова, Пастернака, Хрущева, Солженицына... Одним из фарсовых (иногда до гротескности) вариантов этой мифологемы является литературный образ мегаломана с писательскими и государственными претензиями — Хлестакова, Поприщина, Козьмы Пруткова, а в наше время — лимоновского Эдички и Соколовского Палисандра (о которых речь впереди).15

На таком фоне вполне закономерным оказывается облачение поэта-новатора в хлебниковские одежды Великого (и смешного) Кормчего народов, наук и искусств.16 Иными словами, революционные, то есть разрушительные и освободительные, задачи решались Хлебниковым с опорой, отчасти пародийной, на авторитарную поэтическую традицию („Ты — царь…“) — сочетание, поразительное напрашивающейся аналогией с историей русского коммунизма.17

Таковы стилистические средства, характерологические параллели, психологические мотивировки и общие историко-литературные связи, определившие тот конкретный поэтический облик, который приняла попытка Хлебникова освободить — технически и идейно — русскую поэзию от канона. Несмотря на гениальность Хлебникова, а может быть, как раз ввиду ее масштабов и экстремизма, эта попытка, утопическая, “графоманская” уже в своем замысле, пока что не привела к успеху. Восторжествовали более умеренные формы поэтической революции, представленные Маяковским, Цветаевой, Пастернаком и Ахматовой, поэтика которых во многом впитала уроки Хлебникова, но в целом осталась в рамках “большого стандарта” — морально-политического благородства, силлабо-тонической упорядоченности, языковой и стилистической нормы. Снова проявился давний консерватизм русской поэзии, которая, по замечанию Д.П. Святополка-Мирского, и в эпоху Золотого века сочетала современный ей европейский романтизм с чертами классицизма XVIII века (Мирский 1958, с. 74). Разумеется, в XX веке огромную роль в этом сыграла политическая и культурная реакция сталинской эпохи, но так или иначе магистральная линия связана сегодня с именами Окуджавы, Ахмадулиной, Кушнера, Бродского, а “хлебниковское” направление, представленное, скажем, Н. Глазковым, Лимоновым, Мнацакановой, Приговым и др., до недавнего времени существовало на птичьих правах полупрофессиональной младшей ветви.

Впрочем, несомненное возрождение интереса к Хлебникову и его наследникам налицо, и имеет смысл бросить беглый взгляд на некоторые из современных аватар образа “Великого Графомана”.

От авангарда к постмодерну

Лимонов, как мы видели, следует в своей поэзии многим урокам Хлебникова; не отбрасывает он и традиционной — по существу, романтической — роли поэта, поглощенного исключительностью собственного ‘я’. Однако эту сверхценную личность он решительно отделяет как от государства, так и от диссидентского противостояния ему:

Мои друзья с обидою и жаром
Ругают несвятую эту власть
А я с индийским некоим оттенком
Всё думаю: А мне она чего?

Мешает что ли мне детей плодить
иль уток в речке разводить
иль быть философом своим
Мешает власть друзьям моим...

(«Мои друзья с обидою и жаром...»,
4-й рукописный сборник «Стихотворений»)

Ужасно государство
Но все же лишь оно
Мне от тебя поможет
Да-да оно нужно

(«И этот мне противен...»,
из книги «Русское»)

Графоманская неправильность воплощает здесь „индийское“ выпадение из высокого гражданского канона, а не провозглашение нового, пусть неграмотного, новаторского, но общеобязательного Слова творян, заменивших ‘д’ на ‘т’ (Хлебников).

Однако, несмотря на иронию по отношению к внешнему канону, а отчасти и к собственной личности, в целом авторская позиция Лимонова остается серьезной, вовлеченной, горячо принимающей борьбу за дело своего ‘я’.

Следующая — постмодернистская — степень отделения поэта не только от государства, но и от всех мыслимых ролей и масок путем осознания жестовой природы любых литературных, культурных и политических позиций представлена в стихах Пригова. Ср. следующее стихотворение:

Внимательно коль приглядеться сегодня,
Увидишь, что Пушкин, который певец,
Пожалуй, скорее что бог плодородья
И стад охранитель и народа отец.

Во всех деревнях, уголках бы ничтожных
Я бюсты везде бы поставил его
А вот бы стихи я его уничтожил —
Ведь облик они принижают его.

(«Внимательно коль приглядеться сегодня...»)

Вместо того чтобы с революционно-футуристической горячностью сбрасывать Пушкина с парохода современности, постмодернист обнажает как тотальность претензий Поэта-Царя на все мыслимые культурные роли, так и реальную смерть его поэзии. Эта смерть наступает в результате не столько эстетической автоматизации его текстов (в смысле Шкловского), сколько именно вследствие возведения поэта в ранг культурного героя наряду с вождями партии и правительства, от бюстов и портретов которых он никак не будет отличаться после уничтожения его стихов. При этом Пригов вовсе не занят изобличением поэтической глухоты замороченного школьной программой и официальной пропагандой “широкого читателя”. Скорее наоборот, он рад пожать плоды сложившейся ситуации, которая обнажила стратегический, силовой, политизированный, позерски-игровой характер искусства; она позволяет ему выступить в роли универсального Метахудожника, который может гордиться не отдельными текстами — стихи Его, да и Свои, он бы уничтожил, — а не менее чем полным набором всех возможных разных поэзии, проз, живописей, теорий искусства и т.д. Мания величия воспроизводится снова, но теперь уже на новом, сознательно отрефлектированном уровне.

Законченный постмодернистский образ Кремлевского Графомана создает Саша Соколов — в лице заглавного героя-повествователя «Палисандрии». Рассмотрим один абзац из этого романа, представляющий собой, как и почти весь его текст, своего рода стихотворение в прозе.

„Спросил пластилину и гипсу и где-то вблизи казармы предавался лепке, пленяя болезненное воображенье матросских масс не столько многофигурностью композиции, сколько здоровой эротикой фабул и форм. По окончаньи — все роздал. Нет высшей награды художнику, нежели зреть, как трепетно вожделеют к его искусству заскорузлые руки ратного простолюдина“.

Эпизод (происходящий на территории элитарной тюрьмы-поместья, где Палисандр содержится после покушения на Брежнева) строится на коллаже самых разных дискурсов, который является стилистическим воплощением тотального полиморфизма героя, совмещающего в себе культурные роли кремлевского властителя (квази-Сталина), поэта Серебряного века (квази-Блока), великого любовника (Казановы, Эдички) и многие другие.

Даже в заключении Палисандр занят творчеством — скоростным производством порнографических скульптур для вохры. Мотив исключительной свободы за решеткой опирается на топос привилегированного содержания коронованных преступников (Наполеона и др.), а мотив деятельности в тюрьме — на образы революционеров (Чернышевского, Морозова, Ленина), использующих вынужденный досуг для продолжения своего дела. Совмещение элементов того и другого с художественным творчеством и даже скульптурой есть в «Кавказском пленнике» Л. Толстого.

Казарма и матросские массы поставляют характерный “военно-патриотический” элемент, переводимый также и в классицистический план в виде образа „ратного простолюдина“. Архаический слой текста включает также слова ‘зреть’ и ‘нежели’ и эмфатически сокращенные окончания на ‘-нье’ (‘воображенье’, ‘окончанье’), помогающие сплавить воедино военно-имперский классицизм с романтическим выпячиванием переживаний Художника („предавался“, „пленяя воображенье“, „высшая награда“, „трепетно“).

Эти эпические и лирические элементы вкраплены в отчет о ходе творческого процесса, написанный языком профессионального искусствоведения („не столько... сколько“, „многофигурность композиции“, „фабул и форм“, „(не)здоровая эротика“). “Научность” точки зрения способствует дальнейшему ироническому утверждению маниакального нарциссизма героя, как бы придавая объективность его похвалам в собственный адрес. Преодолению разрыва между “субъективным” и “объективным” началами служит мемуарный (то есть одновременно личный и документальный) тон, задаваемый первыми же словами отрывка. Характерное „спросил“ плюс партитивный родительный на ‘-у’ призваны вызвать в памяти образ старинного путешественника, останавливающегося в придорожном трактире и “спрашивающего” чернил, бумаги, хлеба, козьего сыру... а также сентименталистскую атмосферу действия, совершаемого по мгновенному капризу вдохновения, поддержанную немедленной раздачей его плодов и нарочитой неточностью указания места („где-то вблизи...“).

Этот наворот стилей совершенно абсурден — достаточно указать на оксюморонное утоление „болезненного воображенья“ „здоровой эротикой“. Но все сбои искусно прикрыты — стилистическая соль отрывка именно в полной пригнанности несовместимых элементов. Один из секретов состоит в сцеплении двух клише, общим членом которых является ‘воображение’: романтический штамп “пленять воображение” и психодиагностическое “болезненное воображение”. Еще одним ироническим скрепом является двусмысленность глагола ‘вожделеть’, прикрывающего мантией классицистической духовной жажды плотскую страсть к порнографии. Наглядному овеществлению этой страсти служит крупный план „заскорузлых рук“, представляющих собой заезженный штамп соцреализма, освеженный проекцией на архаический образ „ратного простолюдина“.18 Сюжетно все это парадоксальное совмещение держится на том, что и гениальность творца, и низменность вкусов его поклонников являются гибридами “военно-патриотического” и “декадентского” начал — двух основных тематических и стилистических полюсов романа. А жанровое единство достигается тем, что весь пассаж выдержан в стиле прутковского философствования, мешающего литературные претензии с канцеляризмами. Наконец, на текстовом уровне фрагмент густо спаян многочисленными аллитерациями и ритмизованными кусками (амфибрахиями и дактилями).

Так “графоманская” поэтика проходит полный круг от “горячих” программных нарушений канона (у Хлебникова и Лимонова) до его иронического и металитературного, но эстетически безупречного восстановления у Соколова. Однако неизменной остается сильнейшая ориентация — будь то в форме притяжения или отталкивания — на магистральный монархо-поэтический миф русской литературы.

Примечания

1 В последнее время этот вопрос привлек внимание ряда исследователей; см. например, Дуганов 1976; Григорьев 1983; Баран 1985; Вестстейн 1986.
2 См. Синявский-Терц 1975б; Карабчиевский 1985; Фрейдин 1987.
3 Его классическую монографию (Марков 1962) я использую (без постраничных ссылок) и как свод разнообразных оценок Хлебникова.
4 Впрочем, В. Григорьев, рассматривая этот фрагмент, утверждает, что дорози привлечены не для рифмы, а в гораздо более глубокомысленных целях (Григорьев 1983, с. 100–103).
5 В. Григорьев отмечает установку Хлебникова на слово и фонему, а не на “длинную речь” (Григорьев 1983, с. 71).
6 В авангардистском альманахе «Мулета» Лимонов писал: „Когда-то в поэтической юности, восхищенный открытым мной Хлебниковым, я переписал три тома степановского издания от руки. Потом задумался, помню, над тем, что я переписал Хлебникова, а он до меня “списал” все с невидимого мне, но видимого ему подстрочника“ (Лимонов 1985, с. 156).
7 Богатые наблюдения над “графоманской традицией” в русской поэзии, в частности соображения о “хлебниковских чертах” поэтической техники «Ганца Кюхельгартена», о стихах Достоевского “в образе” капитана Лебядкина и о самом Хлебникове как „гиганте-самоучке“, есть в работах Марков 1954, 1960.
8 Об этом см. подробнее в главе 7.
9 По-видимому, недаром именно он был злым гимназическим гением будущего мастера сказа — Зощенко (см. главы 7, 10).
10 Не случайно Фет был одним из признанных источников новаторского — “высокого”, но тоже косноязычного — поэтического стиля Пастернака. Например, характерные пастернаковские строчки „Сиренью моет подоконник // Продрогший абрис ледника“ («Из поэмы», 2) или „Бывало, раздвинется запад... // И примется хлопьями цапать, // Чтоб под буфера не попал“ («Вокзал») построены путем конденсации в единый сгусток отдельных ситуаций контакта (см. Лотман 1969, а также: А.К. Жолковский. «Инварианты и структура поэтического текста. Пастернак» — Жолковский и Щеглов 1980, с. 227–228). В первом случае к физическому контакту между сиренью и окном добавляетсязрительная перспектива ‘наблюдатель — окно — сирень — ледник’; во втором на соприкосновение между человеком и хлопьями снега накладывается опять-таки вид на горизонт, откуда как бы летит снег.
В менее явном виде подобная конструкция есть уже у Фета. Так, хрестоматийные строчки о солнце, которое „горячим светом по листам затрепетало“ («Я пришел к тебе с приветом...») построены по тому же принципу нагнетания участников. Реальная ситуация состоит из нескольких основных предикатов: ‘солнце освещает листья’, ‘солнце согревает листья и воздух’, отчего ‘поднимается ветер’ и ‘на ветру трепещут листья’. Фет совершенно по-пастернаковски сплавляет все это в единое, грамматически неправильное предложение, где ‘солнце горячим светом трепещет на листьях’ (подробнее см. Жолковский 1985б).
11 См. знаменитую демифологизацию Пушкина Синявским-Терцем (Синявский-Терц 1975б).
12 Эти примеры разбираются в статье Успенский 1973.
12а Добавление-2009. Лишь недавно я сообразил, что у строк А.К. Толстого, приведенных в этой статье четверьтвековой давности в качестве прото-лимоновских, есть более прямая аналогия такого рода — стихотворение Лимонова «Мелькают там волосы густо...» из его ранней рукописной книги «Третий сборник» (1969; см.  Эдуард Лимонов. Русское. Ann Arbor: Ardis, 1979: 47 (/russkoe.txt);  Эдуард Лимонов. Стихотворения, М.: «Ультра. Культура», 2003: 77.

Мелькают там волосы густо
Настольная лампа горит
“Во имя святого искусства”
Там юноша бледный сидит

Бледны его щеки и руки
И вялые плечи худы
Зато на великое дело
Решился. Не было б беды!

И я этот юноша чудный
И волны о голову бьют
И всякие дивные мысли
Они в эту голову льют

Ах я трепещу... Невозможно
Чтоб я это был. Это я?!
Как дивно! Как неосторожно!
Как необъяснимо — друзья!


      Появление “я” лишь в начале III строфы в точности соответствует толстовской рецептуре, лишь слегка обостряя ее эффект, но не доводя до той максимальной остроты, которую я проиллюстрировал гипотетическим текстом собственного изготовления:

дорожная едет коляска
сидит в ней задумчиво я.


13 Григорьев соотносит “идиотизм” Хлебникова с “идиотом” князем Мышкиным — персонажем (!) Достоевского (Григорьев 1983, с. 178).
14 О бутафорском характере грандиозных построений символистов писал Мандельштам, который, как показал О. Ронен, „ехидно намекнул, что “космическая поэзия” Вячеслава Иванова напоминает лирико-драматическую аллегорию Степана Трофимовича Верховенского: „даже минерал произносит несколько слов“ („даже, если припомню, пропел о чем-то один минерал, то есть предмет вовсе неодушевленный“ — «Бесы» I, 1, 1)“ (Ронен 1983, с. 79). Кстати, это еще один пример “поэзии персонажей” Достоевского.
15 Обращает на себя внимание внешнее сходство Хлебникова,

     


в особенности на рисунке Митурича, с “официальным”, хотя и вымышленным, портретом Козьмы Пруткова; похожи на обоих и некоторые из фотопортретов Лимонова.
16 Кстати, с манией величия и нарциссизмом можно связать отмеченную Успенским установку текстов Хлебникова на автокоммуникацию (Успенский 1973). О мегаломании и нарциссизме, и частности у героев Лимонова и Соколова, см. главу 12; о нарциссизме Лимонова см. также Смирнов 1983; Карден 1984; Матич 1986а; о Соколове см. Матич 1986б и Джонсон ред. 1987.
17 О правомерности подобных параллелей см. главу 4, а также Гройс 1987, 1988.
18 О соцреализме как сталинском корреляте классицизма см. подробнее в главе 4.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Л. Д. Синькова Редакционная коллегия

    Документ
    Русская и белорусская литературы на рубеже XX—XXI вв.: сборник научных статей. В 2 ч. Ч. 1 / под ред. С. Я. Гончаровой-Грабовской. — Минск: РИВШ, 2010.
  2. Заседание Президиума и Генеральной ассамблеи мапрял 22 23 апреля 2004 года в Санкт-Петербурге

    Заседание
    22 апреля 2004 года в Санкт-Петербурге состоялось очередное заседание Президиума МАПРЯЛ, на котором обсуждалась новая редакция Устава МАПРЯЛ. После обсуждения было принято решение рекомендовать Генеральной ассамблее утвердить новую
  3. Ю. М. Лотман семиосфера Культура и взрыв

    Реферат
    Тезисы к семиотическому изучению культур (в применении к славянским текстам)(совместно с Вяч. Вс. Ивановым, А. М. Пятигорским, В. Н. Топоровым, Б. А. Успенским) 504
  4. Семантическое пересечение как смысловой взрыв (1)

    Документ
    Тезисы к семиотическому изучению культур (в применении к славянским текстам)(совместно с Вяч. Вс. Ивановым, А. М. Пятигорским, В. Н. Топоровым, Б. А. Успенским) 504
  5. Семантическое пересечение как смысловой взрыв (2)

    Документ
    Тезисы к семиотическому изучению культур (в применении к славянским текстам)(совместно с Вяч. Вс. Ивановым, А. М. Пятигорским, В. Н. Топоровым, Б. А. Успенским) 504

Другие похожие документы..