Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Календарно-тематический план'
Терапевтическая стоматология – основная стоматологическая дисциплина. История и основание. Отечественные ученые, внесшие вклад в решение научных пробл...полностью>>
'Литература'
34. Ким С. А. Определение экономической эффективности мероприятий по совершенствованию организации производства, труда и управления. Методическое посо...полностью>>
'Документ'
Приступая к описанию жизни, характера и подвигов государи и покровителя моего, превосходнейшего и заслуженно прославленного короля Карла, я стремился...полностью>>
'Краткое содержание'
Знакомство с основными особенностями акмеизма как литературного течения, погружение в поэтический мир Н.С. Гумилёва. Развитие познавательного интереса...полностью>>

За горизонтом истории (1)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

За горизонтом истории

С. Хохлов

Содержание

Часть 1. Перечитывая книгу «Конец истории и последний человек»

Глава 1. Минимальные требования, которым должно соответствовать общество для перехода к демократии

Глава 2. Холодные чудовища и пламенные красавцы

Глава 3. Модернизация обществ и мобилизационная экономика

Глава 4. Крайний пример перевода демографического ресурса в экономическую мощь общества на примере книги Бартоломе де Лас-Касаса «История Индий»

Глава 5. Несовместимость демократии и мобилизационной формы экономики.

Глава 6. Психологическое обоснование демократии по Гегелю-Кожеву-Фукуяме

Глава 7. Жажда признания

Глава 8. Новая аристократия

Глава 9. К вопросу трудовой этики

Глава 10. Национализм

Глава 11. Тенденции демократии

Глава 12. Либеральная демократия и Россия

Часть 2. За горизонтом истории

Глава 1. Смерть НТР

Глава 2. Количество интеллекта в обществе

Глава 3. Интеллектуальное разоружение

Глава 4. Специалист или начальник?

Глава 5. Саморегуляция?

Глава 6. Коммунальность

Глава 7. Общество статуса.

Несерьезное послесловие

Часть 1. Перечитывая книгу Ф. Фукуямы «Конец истории и последний человек»

Глава 1. Минимальные требования, которым должно соответствовать общество для перехода к демократии

«Как сказала мне одна моя приятельница из Советского Союза в 1988 году, ей было трудно заставить детей делать уроки, поскольку «все знают», что демократия — это значит «можешь делать все, что хочешь».

Ф. Фукуяма1

«Я, кроме всего прочего, очень чутко отношусь к выдаче всяких советов. И являясь, конечно же, человеком Запада, я понимаю, что очень многие советы, которые западные люди давали за последние годы, были ужасными. И это, конечно, надо признавать.»

А. Ливен2

Книга «Конец истории и последний человек» является весьма популярной. Однако складывается впечатление, что работа, проделанная Фрэнсисом Фукуямой, недооценена. Между тем, в ней присутствуют очень неординарные идеи (особенно учитывая, что со времени написания книги прошло уже немалое время).

В этой своей работе, посвященной великому труду Фукуямы, я попытаюсь обратить внимание на некоторые из подобных идей. Для подтверждения сделанных из книги выводов я буду прибегать к многочисленным цитатам из нее, а также позволю себе привести ряд цитат и из других источников – где-то «в помощь» рассматриваемому автору, где-то в качестве утверждений, противоречащих его тезисам.

В начале книги Фукуяма пишет:

«Главным среди сюрпризов, случившихся в недавнем прошлом, был полностью неожиданный крах коммунизма почти по всему миру в конце восьмидесятых. Но такой поворот событий, как бы поразителен он ни был, явился лишь элементом куда более масштабного процесса, развернувшегося после Второй мировой войны. Авторитарные диктатуры всех видов, правые и левые, рушились. В некоторых случаях они освобождали место процветающим и стабильным либеральным демократиям, в других на место авторитаризма приходила нестабильность или иная форма диктатуры. Но вне зависимости от того, возникала или нет либеральная демократия, авторитаризм всех мастей испытывал во всем мире серьезный кризис.»

В этой цитате, помимо выражения удивления «полностью неожиданным крахом коммунизма», автор отмечает тот факт, что не все страны, избавившиеся от тоталитаризма, смогли перейти к либеральной демократии. Возникает вопрос – почему для одних из тех стран, где «обрушилась диктатура», возможно успешное принятие либеральной демократии, а для других нет? Почему многие из стран, начавшие было строить у себя демократию, через некоторое время отказываются от этого намерения? Явление неустойчивости демократии заинтересовало не только Фукуяму - вот что по этому поводу говорит, к примеру, Анатоль Ливен:

«…большое количество демократий не является стабильными. Например, мы уже говорили о Пакистане, еще можно посмотреть на Латинскую Америку, где отмечаются циклы возникновения демократий или, по крайней мере, какого-то конституционного права, которые потом не в состоянии решить базовые проблемы общества. Потом они опять подвергаются коллапсу и становятся диктатурой, потом период диктатуры, которая, конечно же, тоже не в состоянии решить монументальные проблемы общества. Все это идет по кругу.»*

Зададимся вместе с Фукуямой вопросом, который он поднимает в своей работе:

«Почему переход к демократии остается столь трудным для многих стран, народы и правительства которых абстрактно согласны с демократическими принципами? Почему есть у нас подозрения, что некоторые режимы на земном шаре, в настоящее время объявляющие себя демократическими, вряд ли останутся таковыми, в то время как о других едва ли можно сказать, что это именно стабильная демократия, а не что-то иное? И почему существующая тенденция к либерализму вроде бы пошла на спад, хотя в долгосрочной перспективе обещает победить?»

…и попытаемся ответить на него вместе с ним.

Если установить на примитивный компьютер новейшую операционную систему – компьютер зависнет. Если одеть на ребенка взрослую одежду, он запутается в рукавах и штанинах, и вряд ли будет удобно себя чувствовать. Если заставить лошадь бежать на привязи за паровозом, лошадь околеет. Вполне понятным представляется и такое соображение, что и демократия не может быть подходящей для абсолютно любых условий и любых обществ. А раз так, то давно следовало бы выявить минимальные требования, которым должно соответствовать общество для внедрения в него демократии.

В книге «Конец истории и последний человек» Фукуяма убедительно показывает, что демократия возможна не в любом обществе, а лишь в том, в котором имеются соответствующие ей:

  • достаточный уровень развития производительных сил,

  • достаточный уровень доходов у населения,

  • достаточный уровень образования,

  • высокая степень гражданского самосознания.

Для тех стран, которые на данной стадии развития не соответствуют минимальному уровню по любому из этих критериев, демократию следует признать принципиально неосуществимой. В лучшем случае мы получим по определению Анатоля Ливена «демократию, которая не обладает каким-либо практическим эффектом», в худшем – коллапс экономики и отбрасывание обществом не оправдавшей себя демократической модели с выработкой устойчивой реакции отторжения этой модели на будущее.

В книге Фукуямы показано, что авторитаризм представляет собой наиболее эффективную государственную "оболочку", способную привести государство и его народ к процветанию – позволяя совершить мобилизационный рывок, только после которого имеет смысл думать о демократии. Попытки же досрочного введения демократии в странах, которые к этому не готовы, приводят их, как сказано выше, лишь к дестабилизации и экономическому падению.

Поэтому попытки внедрения демократии в стабильно развивающиеся недемократические общества - это либо следствие догматизма, когда общества, внедряющие демократию извне, просто не понимают разрушительных последствий своих манипуляций, либо, если они понимают эти последствия, то представляют собой следствие сознательного стремления экспортеров демократии к устранению возможного конкурента, к дестабилизации демократизируемого общества с последующей экономической экспансией в него.

Итак, рассмотрим более подробно, что говорит по этой проблеме Фукуяма.

В главе «В стране культуры» автор задает следующий вопрос:

«Существует ли необходимая связь между передовой индустриализацией и политическим либерализмом, которая и вызывает эту корреляцию? Или же политический либерализм есть культурный артефакт европейской цивилизации и ее различных побегов, который по независимым причинам случайно породил наиболее примечательные случаи успешной индустриализации?

Как мы увидим далее, отношения между экономическим развитием и демократией далеко не случайны, но мотивы, стоящие за выбором демократии, в основе своей не экономические. У них другой источник, а индустриализация дает им осуществиться, но не делает необходимыми.»

Автор констатирует, что существует тесная связь «между экономическим развитием, уровнем образования и демократией», поясняя этот тезис на примере стран Южной Европы, в которых в краткий период произошел значительный экономический рост, сопровождавшийся серьезными общественными изменениями – ростом грамотности, ростом доходов и т.п.

«Хотя сами по себе эти экономические и социальные изменения не принесли с собой большего политического плюрализма, они создали социальную среду, в которой мог процвести плюрализм, когда созреют политические условия. Сообщалось, будто Лауреано Лопес Родо, франкистский комиссар по Плану Экономического Развития, во многом руководивший испанской технократической революцией, сказал, что Испания созреет для демократии, когда доход на душу населения достигнет 2000 долларов. Эти слова оказались пророческими: в 1974 году, накануне смерти Франко, ВВП на душу населения стал равен 2446 долларам.»

Понятно, что нищему человеку не до дела управления своей страной – выглядит маловероятным, чтобы человек, основные потребности которого не обеспечены или обеспечение их находится под угрозой, может заниматься управлением чего-то кроме своей собственной судьбы. Нищим не до политики. Поэтому представляется, что весьма разумно было бы последовать примеру упомянутого чиновника и высчитать подобную цифру требуемого минимального дохода для внедрения демократии и для нашей страны. И на время, пока эта величина дохода не будет достигнута, отказаться от не оправдавшего себя социального эксперимента. Найти исходные данные для расчета несложно – следует взять за образец успешные демократии и исходить от их дохода (с поправкой на большие потребности наших людей по причине более сурового климата – см. работы Паршева). Причем не обязательно брать в качестве источника исходной цифры самые успешные из демократических стран с наибольшим уровнем дохода, достаточно принять за исходную цифру некоторую среднюю величину дохода в демократических странах средней успешности.

«Изучая мировую историю, нельзя не заметить весьма сильной общей корреляции между передовой социо-экономической модернизацией и возникновением новых демократий. Традиционно наиболее экономически развитые регионы Западная Европа и Северная Америка, также являются колыбелью наиболее старых и стабильных либеральных демократий. Сразу за ними следует Южная Европа, достигшая либеральной демократии в семидесятых годах двадцатого века. В самой Южной Европе самым шатким оказался переход к демократии в Португалии в середине семидесятых годов, поскольку эта страна начинала с самой низкой социо-экономической базы; и очень многие социо-экономические преобразования пришлось проводить после падения старого режима, а не до. Экономически сразу за Европой следует Азия, страны которой демократизировались (или находятся в процессе демократизации) в строгом соответствии со своим уровнем развития. Из бывших коммунистических государств Восточной Европы наиболее экономически развитые (Восточная Германия, Венгрия и Чехословакия, сразу за которыми следует Польша) также быстрее всего перешли к полной демократии, а менее развитые Болгария, Румыния, Сербия и Албания в 1990—1991 гг. выбрали в правительство коммунистов-реформаторов. Советский Союз имеет уровень развития, примерно сравнимый с уровнем больших государств Латинской Америки, таких, как Аргентина, Бразилия, Чили и Мексика, и, как они, не сумел достичь полностью стабильного демократического порядка. В Африке, самом малоразвитом регионе мира, существует лишь горсточка недавних демократий с сомнительной стабильностью.

Единственная очевидная региональная аномалия — это Ближний Восток, где нет стабильных демократий, но насчитывается достаточно стран с душевым доходом на европейском или азиатском уровне. Однако это легко объясняется нефтью: нефтяные доходы позволили таким государствам, как Саудовская Аравия, Ирак, Иран и ОАЭ, иметь все современные приманки — автомобили, видеомагнитофоны, истребители-бомбардировщики «Мираж» и так далее — без необходимости выполнять социальные преобразования в обществе, которые необходимы, если подобные богатства создаются трудом населения.»

Опустив для краткости изложения несколько спорных моментов в этой цитате, отмечу лишь то, что в ней Фукуяма обращает наше внимание на зависимость между экономической успешностью обществ и демократическим способом правления в них. Все успешные современные либеральные демократии являются успешными и экономически. Однако из этого не стоит делать того поспешного вывода, что был популярен в нашей стране на заре Перестройки, - якобы для того, чтобы общество стало успешным, оно должно как можно быстрее ввести у себя демократию. Связь между успехом в экономике и демократией в современном мире есть, но в этой зависимости ведущим фактором является успешная экономика, а демократия вторична. Введение демократии не делает общество более конкурентоспособным и более успешным – наоборот – только конкурентоспособное и успешное общество может позволить себе демократию. Фукуяма констатирует:

«Зачастую авторитарные государства способны давать темпы экономического роста, недостижимые в обществах демократических.»

Взрослые носят галстук и портфель, но ребенок, надевший галстук и взявший в руки портфель, не станет от этого взрослее. Аналогично введение демократии в обществе, которое не созрело экономически, не ускорит процесс его созревания. Между тем существуют подобные иллюзии о благотворности демократии именно как катализатора экономического подъема. В данном случае оказываются перепутаны причина и следствие – демократия не есть причина экономического подъема, но лишь его следствие.

Как пишет Мартин Жак3:

«Россия в этом отношении является классическим примером, указывающим на заблуждения и стойкие предрассудки Запада по поводу демократии. Для Запада после распада СССР простым ответом на все беды и недуги молодого российского государства был рецепт, включавший в себе сочетание рыночной экономики и демократии. Рыночная экономика создана не была, хуже того, попытки ее создания при Ельцине с благословения Запада привели к крупномасштабному разворовыванию наиболее ценных природных богатств друзьями «семьи».

Страна и поныне платит жуткую цену за то, что имела глупость последовать совету Запада.»

Образно говоря - больному прописали одновременно слабительное и рвотное.

Однако, вернемся к мыслям Фукуямы:

«Для объяснения того, почему прогрессирующая индустриализация должна породить либеральную демократию, выдвигаются доводы трех типов, и каждый из них до некоторой степени дефектен.»

Вот эти доводы:

«…демократия лучше всего приспособлена для работы с быстро возникающими групповыми интересами, порождаемыми процессом индустриализации.»

«…демократия более функциональна, чем диктатура, поскольку большая часть конфликтов между вновь возникающими социальными группами требует разрешения либо в судебной, либо в конечном счете в политической системе.»

В другой части книги Фукуяма возражает на эти тезисы следующим образом:

«Аргумент, который мы связали с Талкоттом Парсонсом, — о том, что либеральная демократия является системой, наиболее способной разрешать конфликты в сложном современном обществе к всеобщему удовлетворению, — верен только до некоторой степени. Универсальность и формализм, характеризующие правление закона в либеральной демократии, действительно создают равное игровое поле, на котором люди могут конкурировать, создавать коалиции и в конечном счете принимать компромиссы. Но из этого не следует, что либеральная демократия есть политическая система, наилучшим образом из всех приспособленная для разрешения конфликтов как таковых. Способность демократии разрешать конфликты мирным путем действительно выше, когда эти конфликты возникают между так называемыми «группами интересов», между которыми существует заранее созданный консенсус по более широким вопросам, относящимся к правилам игры; и конфликт при этом экономический по своей природе. Но бывают и различные неэкономические конфликты, относящиеся, например, к наследственному общественному положению или национальным вопросам, и эти конфликты демократии решают не слишком хорошо*

Автор констатирует, что демократия хорошо разрешает конфликты лишь определенного рода, причем, к примеру, такие важнейшие вопросы современности, как межнациональные конфликты, она решает «не слишком хорошо».

Мелвин Юрофски4 пишет:

«Если под «демократией» мы подразумеваем правление большинства, то одна из самых больших проблем демократии заключается в положении меньшинств в обществе. Под «меньшинствами» мы имеем в виду не тех, кто голосовал против партии, победившей на выборах, а тех, кто отличается от большинства по таким признакам, как раса, религия или этническая принадлежность. В Соединенных Штатах самой большой проблемой была расовая принадлежность: для того, чтобы освободить темнокожих рабов, потребовалась кровопролитная гражданская война, а затем прошло еще целое столетие, прежде чем граждане с другим цветом кожи смогли рассчитывать на свободное осуществление своих конституционных прав. Проблема расового равенства относится к числу тех проблем, с которыми Соединенные Штаты борются до сих пор. Однако стремление к тому, чтобы предоставить тем гражданам, кто отличается от большинства, не только защиту от преследований, но и возможность участвовать в жизни общества в качестве его полноправных и равноправных членов, является частью эволюционной природы демократии. Примеров кровавого и ужасного отношения наций к своим меньшинствам существует большое множество, и массовое уничтожение евреев фашистами является лишь самым наглядным из них. Но ни одно общество не может претендовать на то, чтобы считаться демократическим, если оно систематически лишает определенные группы своих граждан полноценной защиты закона.»

Следующий довод в пользу демократии:

«Диктатура тоже может приспособиться к изменениям и в некоторых случаях способна действовать быстрее демократии, как действовали олигархи, правящие Японией Мэйдзи после 1868 года. Но история изобилует примерами, когда узкая правящая элита не видела прямо у себя под носом изменений в обществе, вызванных экономическим развитием, как прусское юнкерство или землевладельцы Аргентины.»

На это можно привести множество примеров ошибочных решений, принятых демократическим путем. Людвиг фон Мизес5 говорит по этому поводу следующее:

«Поборники демократии XVIII в. утверждали, что только монархи и их министры морально развращены, неблагоразумны и порочны. А народ в целом добродетелен, чист и благороден и, помимо всего прочего, обладает умственными способностями, чтобы всегда все знать и все делать правильно. Это, разумеется, полная чушь, точно так же, как и лесть придворных, приписывающих все добродетельные и благородные качества своим государям. Народ - это сумма всех отдельных граждан; и если некоторые индивиды не умны и не благородны, то и все вместе они не являются таковыми.

Поскольку в эпоху демократии человечество вступило воодушевленным столь возвышенными ожиданиями, не удивительно, что вскоре наступил период разочарования и крушения иллюзий. Быстро обнаружилось, что демократии совершают по меньшей мере столько же ошибок, что и монархии и аристократии. Сравнение тех, кого во главе правительства поставили демократии, и тех, кого пользуясь своей абсолютной властью, на эти должности возводили императоры и короли, оказалось не в пользу новых обладателей власти. Французы обычно говорят об «убийственности смешного». И в самом деле, государственные деятели, представляющие демократию, вскоре повсеместно сделали ее посмешищем. Деятели старого порядка по крайней мере внешне сохраняли определенное аристократическое достоинство. Заменившие их новые политики своим поведением заставили себя презирать.»

М.Юрофски:

«Демократия – это непростая, а возможно, самая сложная и трудная форма правления из всех существующих. Она наполнена внутренними конфликтами и противоречиями, а ее воплощение в жизнь требует напряженных усилий. Демократия направлена на обеспечение подотчетности, а не эффективности; демократическое правительство, возможно, не может действовать так же оперативно, как диктаторский режим, но при приверженности определенному курсу оно может привлечь широчайшую народную поддержку. Демократия, по крайней мере в американских условиях, никогда не представляет собой законченный результат, а постоянно находится в процессе развития.»

И вновь Фукуяма:

«Второе направление доводов, объясняющих, почему экономическое развитие должно привести к демократии, относится к тенденции диктатур или однопартийных правлений со временем вырождаться; и вырождаться тем быстрее, чем более передовым технологическим обществом приходится управлять. Революционные режимы могут эффективно править в ранние годы с помощью харизматического авторитета, как назвал его Макс Вебер. Но когда уходят основатели режима, нет гарантии, что их преемники будут пользоваться сравнимым авторитетом или что они будут хоть минимально компетентны в управлении страной… Альтернативой непрекращающейся борьбе за власть и случайному выбору диктатора является все более формализуемые и институционализуемые процедуры выбора новых лидеров и правила проверки. Если такие процедуры смены лидера существуют, то авторы плохой политики могут быть устранены от власти без свержения самой системы.»

Как отмечено выше, демократия лишь в теории оказывается защищена от личностных недостатков. И множество стран с демократическим правлением испытали глубочайшие экономические падения и военные катастрофы. Диктатор несет ответственность за свое правление, и народ знает, хотя бы, в отношении какой конкретно личности выражать свое недовольство, безликость же демократии позволяет виновникам народных бедствий уходить от ответственности, и часто доведенные до отчаянного положения народы отказываются от демократий, предпочитая им «сильную руку» очередного диктаторского режима.

«Последний и наиболее мощный аргумент, связывающий экономическое развитие с либеральной демократией, таков: успешная индустриализация порождает общества среднего класса, а этот средний класс требует участия в политике и равенства прав. Несмотря на то что на ранних стадиях индустриализации часто возникает неравенство в распределении доходов, экономическое развитие имеет тенденцию в конечном счете распространять широкое равенство условий, поскольку порождает огромный спрос на массовую и образованную рабочую силу. Утверждается, что такое широкое равенство условий предрасполагает людей противостоять политической системе, которая не уважает этого равенства или не позволяет людям участвовать в политике на равных основаниях.

Общества среднего класса порождаются всеобщим образованием. Связь между образованием и либеральной демократией часто отмечалась и считается крайне важной. Индустриальному обществу требуется большое число весьма квалифицированных и образованных работников, менеджеров, техников и интеллигентов; следовательно, даже самое диктаторское государство не может избежать необходимости как массового образования, так и открытия доступа к высшему и специальному образованию, если это государство хочет быть экономически развитым. Такое общество не может существовать без большой и специализированной образовательной системы. В самом деле, в развитом мире социальный статус человека во многом определяется уровнем образования. Классовые различия, существующие сейчас, например, в Соединенных Штатах, связаны прежде всего с различием в образовании. У человека с соответствующим образованием очень мало препятствий для движения вперед. Неравенство вкрадывается в систему как результат неравного доступа к образованию; недостаток образования — наибольшее проклятие граждан второго сорта.»*

Стоит отметить два момента: Во-первых, вот речь идет об очередном необходимом требовании для общества, решившегося на подвиг построения у себя демократии – о соответствующем образовательном уровне и высокой степени доступности образования для всех способных к нему людей. Во-вторых, действительно для современного общества все более важным становится интеллектуальный уровень человека. И хотя оно неспособно пока использовать этот важный потенциал в полной мере, интеллект и образование в настоящее время уже являются вторым по значимости критерием, позволяющим получить принадлежность к современной «аристократии». Первым по прежнему является богатство.

Когда интеллектуальный потенциал людей станет первым критерием и начнет использоваться в значимой мере, будет иметь смысл говорить о «информационном» обществе.

«Влияние, оказываемое образованием на политические позиции, сложно, но есть причины думать, что образование по крайней мере создает условия для демократического общества. Самопровозглашенная цель современного образования — «освобождение» людей от предрассудков и традиционных авторитетов. Считается, что образованные люди не повинуются авторитетам слепо, а учатся думать сами. Даже если этого не произойдет в массовом порядке, людей можно научить осознавать свои интересы яснее и в более долгосрочной перспективе. В традиционном крестьянском обществе помещик (или, скажем, комиссар в обществе коммунистическом) может мобилизовать крестьян, чтобы поубивать соседей и отобрать у них землю. Они пойдут на это не ради своего интереса, а повинуясь власти. С другой стороны, урбанизированных специалистов развитой страны можно мобилизовать на массу всяких глупостей вроде жидкой диеты или марафонского бега, но они не пойдут добровольцами в частные армии или эскадроны смерти просто потому, что кто-то в мундире им приказал.» (выделено мной)

Всем, кто согласен с этой мыслью, стоит перечитать, к примеру, Ремарка, этот автор много говорит о превращении в солдат вполне грамотных и самостоятельных людей. Увы, если «некто в мундире» прикажет, «урбанизированные специалисты» будут делать, что велено.

А всеобщая грамотность даже упрощает управление народом – приказы проще доносить до народных масс в печатном виде. Крестьянин еще может отговориться неграмотностью и глупостью, а «урбанизированный специалист» и неграмотностью не отговорится и в глупости никогда не признается.

«Несколько варьируя этот довод, можно сказать, что научно-техническая элита, необходимая для управления современной индустриальной экономикой, в конце концов потребует большей политической либерализации, поскольку научные исследования могут вестись лишь в атмосфере свободы и открытого обмена мыслями. Мы раньше видели, как возникновение больших технократических элит в Советском Союзе и в Китае создало определенный базис для введения рынков и экономической либерализации, поскольку они больше соответствовали критериям экономической рациональности. Здесь этот довод расширяется на политическую сферу: преимущество в науке опирается не только на свободу научных исследований, но и на общество или политическую систему, открытую в целом свободе споров и участию людей в политике.»

Несмотря на происшедшую глобальную демократизацию мира, научные прорывы не последовали один за другим в результате этого процесса. Положение в нашем государстве с наукой опровергает тезисы Фукуямы о том, что демократизация общества ведет к расцвету науки. Вот, к примеру, что было сказано о положении отечественной науки в связи с происшедшими изменениями в нашей стране А. Щегорцовым6, консультантом отдела социальной политики Информационно-аналитического управления Аппарата Совета Федерации:

«Можно утверждать о наличии зависимости между темпами экономического развития и размерами финансирования научных исследований. Рост экономики страны тем успешнее, чем больший процент ВВП она тратит на науку. В Швеции такие затраты составляют 3,7%, в Японии – 3,06%, в США - 2,84%.

…Совсем еще недавно наша страна занимала лидирующие позиции по многим показателям, характеризующим уровень национального научно-технического потенциала. В 70-е годы советская наука давала 25% мировых научных результатов, что позволяло быть стране в числе мировых держав с высоким уровнем научно-технического прогресса. Советская наука была одной из самых эффективных в мире по классическому экономическому показателю - объему научной продукции на 1 доллар затрат. Она превосходила практически на порядок по этому показателю ведущие страны мира (США, Японию, Германию, Францию). В 1987 г. в СССР было зарегистрировано 83,7 тыс. изобретений (в США - 82,9 тыс., в Японии - 62,4 тыс., в Германии и Великобритании – по 28,7 тыс.).

Общие расходы на науку в Советском Союзе составляли приблизительно 4% ВВП, что было одним из самых высоких показателей в мире. Однако значительная часть этих расходов была связана с научными исследованиями для оборонного комплекса. Приблизительно один процент из бюджетных средств, выделяемых на науку, шел на космические исследования. В настоящее время в федеральном бюджете затраты на космос предусмотрены в отдельной статье расходов. Поэтому для более корректного сравнения уровня финансирования науки следует говорить о трех процентах общих расходов на научные исследования в СССР. В настоящее время доля внутренних затрат на науку в ВВП равна 1,06%.

…финансирование научных исследований сокращалось на протяжении всего периода 90-х годов. Среди государственных приоритетов страны научно-технический потенциал перестал занимать ведущее положение. Властные структуры вопреки принятым законам Российской Федерации и общественному мнению уменьшали финансирование отечественной науки. Кроме того, это сокращение сопровождалось почти двукратным уменьшением самого ВВП, ростом коммунальных платежей и дефицитом государственных заказов.

В итоге сформировалась устойчивая тенденция уменьшения реальных ассигнований на науку, которые за период с 1991 по 2000 год снизились почти в 5-6 раз. Аналогичной тенденции в России не было в течение последних 50 лет. В период 1996-2000 годов возникла реальная “угроза полного распада научно-технологического комплекса страны”.

…По мнению американских специалистов, “утечка умов” из России в период после 1991 года имела экстраординарный характер, страну покинули 70-80% ее математиков, 50% физиков-теоретиков, работающих на мировом уровне. За 90-е годы страна потеряла около трети своего интеллектуального потенциала. Основной “потребитель” наших ученых - Запад (около 60%) и государства Восточной Европы - 20%.

Потери (прямые и косвенные) от “экспорта научных кадров” по разным подсчетам, в том числе и по методике ООН, составляют от 30 до 50 млрд. долл. в год. Это значительно больше, чем прямой вывоз капитала из страны.

…В итоге наша страна превратилась из государства, плохо использующего собственные научно-технические достижения для удовлетворения общественных потребностей, в государство, успешно удовлетворяющее потребности других стран. Мы стали обеспечивать высокоразвитые страны не только дефицитными для них видами сырьевых ресурсов, но и научно-техническими знаниями и кадрами**

То, что положение несколько стабилизировалось (хотя, конечно же, недостаточно) по сравнению с описанной ситуацией (приведенные отрывки взяты из текста, сделанного в 2001 г) – нельзя отнести к положительным следствиям демократизации нашего общества, главные процессы некоторой стабилизации могут быть объяснены лишь за счет постепенного отхода от демократических методов и частичного возвращения к авторитарным методам руководства, которые позволяют мобилизовать усилия общества и притормозить его дальнейший развал.

Перечисляя доводы в пользу гипотезы о естественном характере появления либеральной демократии непосредственно из высокого экономического уровня, Фукуяма констатирует:

«Вот аргументы, которые говорят в пользу связи высокого уровня экономического развития с либеральной демократией. Существование такой эмпирической связи несомненно, но ни одна из приведенных теорий не в состоянии установить необходимую причинно-следственную связь.»*

Автор делает следующий вывод, неутешительный для перспектив легкой победы демократии в мире:

«Либеральная демократия лучше всего функционирует в обществе, уже достигшем высокой степени социального равенства и консенсуса относительно определенных базовых ценностей. Но для обществ, резко расколотых на социальные классы, национальные или религиозные группы, демократия может оказаться формулой бессилия и застоя. Наиболее типичной формой поляризации является классовый конфликт в странах с отчетливо не эгалитарной классовой структурой, оставшейся в наследство от феодального строя. Такой была ситуация во Франции во время революции, и такой она остается в странах третьего мира вроде Филиппин и Перу. В обществе доминирует традиционная элита, чаще всего крупные землевладельцы, не отличающиеся ни классовой терпимостью, ни предпринимательскими способностями. Учреждение в такой стране формальной демократии маскирует огромное неравенство в имущественном положении, престиже, статусе и власти, которые теперь элита может использовать для контроля над демократическим процессом. Из-за этого возникает знакомая социальная патология: господство прежних общественных классов порождает столь же непримиримую левую оппозицию, считающую, что сама по себе демократическая система коррумпирована и должна быть свергнута вместе с теми социальными группами, интересы которых она защищает. Демократия, защищающая интересы класса неумелых и ленивых земледельцев и грозящая гражданской войной, не может быть названа «функциональной» с экономической точки зрения.»*

В приведенной цитате Фукуяма, во-первых, обращает внимание на тот факт, что современная демократия легко вырождается в строй, обслуживающий интересы господствующих классов и кланов. Это следует признать за один из крупных недостатков либеральной демократии, нивелирующий многие ее достоинства. А во-вторых, постулирует, что в проблемных обществах, где не решены в полной мере национальные, религиозные и социальные противоречия, демократия приведет лишь к «бессилию и застою». Этот его вывод подтверждает и эксперимент по демократизации, проведенный в нашей стране.

«Последний аргумент, о том, что развитая индустриализация порождает общество образованного среднего класса, который, естественно, предпочитает либеральные права и демократическое участие в политике, верен только в определенной степени. Достаточно ясно, что образование есть если не абсолютно необходимое предварительное условие, то по крайней мере весьма желательное дополнение к демократии. Трудно представить себе хорошо функционирующую демократию в неграмотном в своей основе обществе, где люди не в состоянии воспользоваться информацией об имеющихся у них возможностях выбора. Но совсем другое дело — сказать, что образование с необходимостью приводит к вере в демократические нормы». В этом случае растущий уровень образования в разных странах— от Советского Союза и Китая до Южной Кореи, Тайваня и Бразилии — был бы тесно связан, с распространением норм демократии. Действительно, модные идеи в мировых образовательных центрах в настоящий момент оказались демократическими: неудивительно, что тайваньский студент, получающий инженерный диплом в UCLA, вернется домой, веря, что либеральная демократия есть наивысшая форма политической организации для современных стран. Однако нельзя сказать, что есть какая-то неизбежная связь между инженерным образованием этого студента, которое действительно экономически важно для Тайваня, и его обретенной верой в либеральную демократию. На самом деле мысль, что образование естественным путем ведет к принятию демократических ценностей, отражает заметное предубеждение со стороны демократов. В иные периоды, когда демократические идеи не были так широко признаны, молодые люди, учившиеся на Западе, возвращались домой в убеждении, что коммунизм или фашизм — это и есть будущее для современного общества. Высшее образование в США и других западных странах сегодня обычно прививает молодым людям историческую и релятивистскую точку зрения, свойственную мысли двадцатого века. Это подготавливает их к гражданству в либеральной демократии, поощряя терпимость к чужим взглядам, но заодно и учит, что нет непререкаемой почвы для веры в превосходство либеральной демократии над иными формами правления.»*

Автор задает вопрос, «почему образованные представители среднего класса в большинстве стран предпочитают либеральную демократию»? И вполне ясно отвечает на него. Действительно, образованные люди более подвержены воздействию межобщественных интеллектуальных течений. Чем выше образовательный уровень человека, тем больше он вырастает над своим обществом и тем к более широкому кругу обществ начинает относиться и в большее их число входить. Таким образом, чем выше кругозор человека, тем более он оказывается подвержен межобщественным настроениям и модам (а вместе с тем и заблуждениям – сам по себе широкий кругозор, к сожалению, еще не гарантирует ни высокого интеллектуального уровня, ни достаточных способностей критического восприятия). В связи с этим, растущая тяга к демократии не может быть воспринята ни как нечто положительное, ни как нечто отрицательное – это достаточно нейтральная тенденция распространения господствующей в межобщественной среде идеологии, от самой идеологии никак не зависящая. Как отмечает автор - когда господствовал фашизм, образованные люди проповедовали его, когда в моде был коммунизм, образованные люди были носителями этой идеологии. Пришло время демократии и дело не в том, что эта идеология хороша, а в том, что она находится на пике популярности и что она некритически принимается массами образованных людей. Отметим, однако, тот факт, что общепризнанность идеологии не означает невозможности ее ниспровержения и замены в будущем иным учением. Как писал Мизес в работе «Роль доктрин в человеческой истории»:

«Тот факт, что доктрина была разработана и ей удалось обрести множество сторонников, не является доказательством, что она не является деструктивной. Доктрина может быть современной, модной, может получить всеобщее признание, но тем не менее быть вредной для человеческого общества, цивилизации и выживания*

Фукуяма дает рекомендацию руководящим силам государств, которые собираются вступить или уже вступили на путь демократизации. Вот его слова:

«Факт, что образованные представители среднего класса в большинстве развитых, индустриальных стран в массе предпочитают либеральную демократию различным формам авторитаризма, вызывает вопрос о том, почему они выражают такое предпочтение. Кажется совершенно ясным, что предпочтение демократии не диктуется логикой самого процесса индустриализации. И действительно, логика процесса вроде бы указывает в совершенно противоположном направлении. Потому что если целью страны является прежде всего экономический рост, то по-настоящему выигрышной будет не либеральная демократия и не социализм ленинского или демократического толка, а сочетание либеральной экономики и авторитарной политики, которую некоторые комментаторы назвали «бюрократически-авторитарным государством», а мы можем назвать «рыночно ориентированным авторитаризмом».*

Общество не должно спешить с внедрением у себя демократии. Общество должно спокойно, без лишней суеты и эмоций, планомерно работать над решением своих проблем, а демократия на этом этапе лишь мешает. Эти слова Фукуямы были сказаны достаточно давно, но множество прочитавших его книгу во множестве обществ энтузиастов великих демократических преобразований почему-то обратили внимание лишь на некоторые, совпадающие с их теориями, положения. Тогда как автор вполне внятно говорит об иллюзорности таких теорий.

Обозначения (здесь и далее):

* - выделено мной

** - выделено автором цитаты

Глава 2. Холодные чудовища и пламенные красавцы

«Философы, социологи и экономисты ХVIII и начала ХIХ вв. сформулировали политическую программу, служившую руководством для социально-экономической политики сначала в Англии и Соединенных Штатах, затем на европейском континенте, и, наконец, в остальных частях населенного мира. В полной мере эта программа не была реализована нигде. Даже в Англии, которую называли родиной либерализма и образцом либеральной страны, сторонникам либеральной политики никогда не удавалось воплотить все свои требования. В остальном мире на вооружение брались только отдельные части либеральной программы, в то время как другие, не менее важные, либо отвергались с самого начала, либо от них отказывались через короткий промежуток времени. Лишь с некоторой натяжкой можно сказать, что мир когда-либо пережил либеральную эпоху. Либерализму так и не позволили воплотиться полностью.»

Людвиг фон Мизес

«я глубоко убежден, что демократию нельзя экспортировать из одной страны в другую»

В. В. Путин7

В главе «Самое холодное из всех холодных чудовищ» автор пошел на второй круг обсуждения вопроса - почему, если демократия столь хороша, как о ней говорят, она до сих пор не принята повсеместно? Судя по всему, Фукуяма по свойственной великим людям рассеянности сам позабыл о том, что он уже дал исчерпывающий ответ на этот вопрос (см. выше). Он вопрошает (часть этой цитаты использована мной для формулировки проблемы работы в самом ее начале):

«В конце истории у либеральной демократии не осталось серьезных конкурентов. В прошлом люди отвергали либеральную демократию, считая ее ниже монархии, аристократии, теократии, фашистского или коммунистического тоталитаризма или любой другой идеологии, в которую им случалось верить. Но теперь, если не считать исламского мира (мой комментарий к этой фразе: а почему, собственно, не считать – только потому что не вписывается в теорию? Значит «суха теория» и плохо соотносится с «древом жизни»), установился, по всей видимости, общий консенсус, согласный с претензиями либеральной демократии на звание наиболее рациональной формы правления, то есть государства, которое наиболее полно понимает рациональные желания и рациональное признание. Если это так, то почему вне исламского мира существуют недемократические страны? Почему переход к демократии остается столь трудным для многих стран, народы и правительства которых абстрактно согласны с демократическими принципами? Почему есть у нас подозрения, что некоторые режимы на земном шаре, в настоящее время объявляющие себя демократическими, вряд ли останутся таковыми, в то время как о других едва ли можно сказать, что это именно стабильная демократия, а не что-то иное? И почему существующая тенденция к либерализму вроде бы пошла на спад, хотя в долгосрочной перспективе обещает победить?»

Будем считать, что это сделано все же не по забывчивости, а исключительно с благородной целью - рассмотреть проблему с другой стороны. Рассмотрим ее вместе с ним.

Фукуяма перебирает множество стран (включая Францию, Германию, Россию и прочие) и отмечает, что у всех них были проблемы с демократией.

«Эти примеры резко контрастируют с большинством примеров демократий англосаксонского происхождения, где стабильность институтов поддерживалась сравнительно легко.

Причина, по которой либеральная демократия не стала повсеместной или не всегда оставалась стабильной после прихода к власти, лежит, в конечном счете, в неполном соответствии между народом и государством. Государства — искусственные политические образования, а народы — существующие моральные сообщества. Имеется в виду, что народы — это сообщества с единым пониманием добра и зла, представлением о святом и грешном, которые, быть может, возникли по чьей-то воле в далеком прошлом, но существуют сейчас в большой степени силой традиций. Как сказал Ницше, «каждый народ говорит на своем языке о добре и зле» и «свой язык обрел он себе в обычаях и правах», отраженных не только в конституции и законах, но в семье, в религии, в классовой структуре, в ежедневных привычках и в идеале образа жизни. Царство государств — это царство политического, сфера сознательного выбора подходящего режима правления. Царство народов не политично: это область действия культуры и общества, чьи правила редко явно или сознательно признаются даже теми, кто в них участвует. Когда Токвиль говорит об американской конституциональной системе сдержек и противовесов, о разделении ответственности между федеральным правительством и правительством штата, он говорит о государствах; но когда он описывает фанатический спиритуализм американцев, их ревность к равенству или факт, что они более привержены практической науке, нежели теоретической, он говорит о народе.»*

Итак, мы пришли к идее, популярной среди наших местных либералов – идее «неправильного народа» (это они о русском народе так) или в данном случае – к идее «неправильных народов» (поскольку у каждого народа имеются свои либералы, направляющие свое недовольство «неправильными народами», не соответствующими красивым теориям, как вовне своего общества, так и внутрь такового). Фукуяма приходит к выводу, что есть на свете народы правильные – это англосаксы, у которых демократия родилась в далеком прошлом (едва ли не сразу с появлением этого изначально демократичного народа), у которых никогда с демократией проблем не возникало и государства которых представляли собой демократии едва ли не изначально.

И хотя он считает, что «стабильная демократия возникала иногда и в доиндустриальных обществах, как было в Соединенных Штатах в 1776 году» это и подобные этому утверждения, диктуемые пламенной любовью к «дыму отечества», который, как известно «сладок и приятен», нельзя воспринимать серьезно. По теперешним меркам «стабильная демократия» США (позиционирующих себя как изначально самую демократичную демократию мира) конца 18-го начала 19-го веков с ее индейской и негритянской проблемами и прочими несоответствиями современным критериям демократии, перенеси ее в неизменном виде в настоящее время, выглядела бы жутким анахронизмом и, пожалуй, подверглась бы обструкции со стороны прогрессивного мирового сообщества.

К примеру, Мелвин Юрофски напоминает, что относительно недавно «в соответствии с британским общим правом, любая критика короля (а также, в расширительном толковании, – всего правительства) рассматривалась как преступление, известное под названием «распространение клеветнических слухов в подрывных целях», или «мятежный пасквиль», - т.е. даже в цитадели мировой демократии – в главной стране англосаксонского мира относительно недавно люди имели проблемы с одним из главных прав – со свободой слова и со свободой критики правительства.

Вообще имеет смысл отметить, что свой современный вид либеральная демократия получила достаточно недавно и что демократия вообще в ее современном виде относительно молода и недостаточно проверена временем. Мартин Жак пишет по этому поводу следующее:

«Полный воодушевления и энтузиазма по поводу непреходящей ценности идей демократии, сам Запад, однако, страдает болезнью, называемой историческая амнезия. Так, всеобщие выборы состоялись в Британии всего 80 лет назад, и страна к этому времени была уже высокоразвитой индустриальной державой. Во многих других западноевропейских странах это произошло еще позже.»

Впрочем, и сам Фукуяма в других частях рассматриваемой книги отмечает следующее:

«Слишком часто приходится слышать аргумент, что та или иная страна не может демократизироваться, потому что не имеет демократических традиций. Будь такие традиции необходимы, то вообще ни одна страна не могла бы стать демократической, поскольку нет ни одного народа или культуры (включая и западноевропейские), которые не начинали бы с полностью авторитарных традиций — собственных или заимствованных.»

А также:

«Культуры — не статические явления, подобные законам природы; они — создание людей и находятся в процессе постоянной эволюции. На них может влиять экономическое развитие, войны и другие национальные потрясения, иммиграция - или сознательные действия. Следовательно, к культурным «предусловиям» для демократии, хоть они определенно важны, надлежит относиться с некоторым скептицизмом.»*

Впрочем, на протяжении своей книги Фукуяма сам неоднократно утверждает тезис, согласно которому разному экономическому и образовательному уровню общества соответствует разный уровень общественной организации. Неразумно требовать введения парламентаризма среди племени первобытных дикарей, где спикер в порыве чувств может съесть лидера оппозиции. Передовые страны мира решили провести на себе либеральный эксперимент, однако, согласно некоторым авторитетам (см. высказывание Мизеса, помещенное в эпиграф), даже самые передовые и либеральные страны не смогли полностью соответствовать своим же либеральным идеалам и даже их эксперимент нельзя признать ни чистым, ни завершенным. Что уж удивительного в том, что страны, которые признаны отсталыми, не торопятся вступить на путь «передовых», раз путь этот является экспериментальным и эксперимент не завершен.

Передовым нациям вообще трудно. Им приходится искать новые пути для всех тех, кто идет за ними. Эти идущие по их следам имеют преимущество выбора – пойти за тем или за другим лидером, в зависимости от тех результатов, который тот получает в результате своего первопроходческого подвига. Наш народ шел впереди и вел за собой других, но этот путь был признан тупиковым. Однако, по большому счету, нельзя считать неудачным никакой эксперимент – ведь любые результаты обогащают общий опыт и любой кем-то пройденный путь дает знание, необходимое для будущих лидеров.

Новые лидеры ведут следующих за ними новым курсом, ставят над собой новый эксперимент и призывают других присоединяться к нему, взяв на себя часть работы и часть риска. Стоит ли нам присоединяться к этому общему пути, поделив ответственность за результаты нового социального эксперимента с многими другими народами, или стоит искать свой путь? Думаю, в любом случае, никакой из возможных шагов не должен делаться наобум. Наш выбор должен быть осознанным и ни в коем случае не может диктоваться всего лишь модой. Также вполне разумным представляется избегание участия в чужих экспериментах и авантюрах. «Передовые» страны учат нас жить, но являются ли их рецепты действительно эффективными и гарантированно несущими для нас пользу или это очередной эксперимент, который они, не желая рисковать сами, хотят поручить проделать за них нам?

Осознание того факта, что коммунизм - идеология западного происхождения и построение коммунизма в России это участие именно в западном социальном эксперименте, должно бы, по идее, действовать на наши элиты отрезвляюще – зачем нам снова нужно делать свой народ материалом для очередного западного эксперимента?

Можно ли одновременно строить и эффективную экономику, и демократию? Но ведь такого еще не бывало в истории и следует понять, что «мировое сообщество» требует от нас именно небывалого. Подобно барону Мюнгхаузену, мы должны вытянуть себя за волосы из болота, причем вместе с лошадью. А. Ливен говорит: «Если посмотреть на историю за последние 250 лет, то можно отметить, что успешное социально-экономическое развитие до 1999 года, очень редко происходило в условиях демократии. И это никоим образом не умаляет мою уверенность в утверждении, что демократия и развитие идут рука об руку, несмотря на то, что я читаю даже в западных научных изданиях, что когда Англия провела свою промышленную революцию, это была демократия. Это стало бы огромным сюрпризом для аристократической коммерческой олигархии, которая управляла Англией в течение XVIII века и большую часть XIX века, в которой электорат представлял собой маленькую долю населения. И если посмотреть еще на другие страны Европы, конечно, экономическое развитие происходило либо при олигархии, либо при более-менее авторитарной монархии. В Восточной Азии оно происходило либо под спудом олигархии, похожей на японскую, либо вот недавно в Южной Корее и Тайване при условиях достаточно высоко военизированной авторитарной системы. И здесь, конечно же, существует еще и пример Китая. Насколько пример Китая может доказать свою успешность в долгосрочном плане, я не знаю. Поскольку с точки зрения развития государства такого масштаба перед китайцами встают огромные препятствия. Можно только сказать, что за последние тридцать лет им достаточно все успешно удалось. И, конечно же, в рамках авторитарной системы.»

Ему вторит Мартин Жак: «Демократия, как свидетельствует весь ход исторического развития, не очень способствует созданию условий, необходимых для бурного экономического роста. Что выглядит весьма иронично, учитывая, что демократия ныне является универсальным рецептом Запада для развивающихся стран.»

Он же: «Подавляющее большинство стран, в которых произошла промышленная революция и последовавший за ней бурный экономический рост, включая Великобританию, жили в то время в условиях авторитарных режимов. В большинстве более поздних примеров экономического чуда - странах Юго-Восточной Азии - подобные впечатляющие результаты были достигнуты при тоталитарных режимах. Легитимность подобных режимов в значительно большей степени зависела от темпов экономического роста нежели от выборной системы.»

Фукуяма может сколько угодно выражать свой восторг передовыми англосаксонскими нациями и их неповторимым менталитетом, но пока эксперимент, который они ставят над собой, не подтвердит высокую эффективность их пути, не имеет смысла «задрав штаны бежать за комсомолом». Наш народ достаточно ставил над собой эксперименты на благо других и отечественным либералам не стоило бы спешить с передачей его в руки очередных экспериментаторов для проверки очередных передовых теорий. Рецепты передовых стран пока мало помогли нам. К примеру, на данный момент азиатский путь выглядит предпочтительнее, а достигнутые азиатами результаты - более значительными, чем столь интенсивно саморекламируемые достижения «передовых» наций Запада.

Как пишет Юрофски: «Другим странам в процессе экспериментирования в области демократии – а демократия всегда является экспериментом– необходимо изучить вопрос о том, как ее неотъемлемые черты, описанные в данных работах, могли бы быть наилучшим способом воссозданы и сохранены в их условиях. Единого пути не существует.»*

Считаю, что наш народ не достаточно созрел для навязываемой ему модели западного либерального общества, и посему должен следовать собственным путем. В этом утверждении можно увидеть противоречие – вместо участия в западном либеральном эксперименте я предлагаю эксперимент национальный, некий собственный путь. Взамен столь любезно поставляемых шаблонов я предлагаю что-то новое, вместо участия в общем эксперименте – участие в эксперименте отдельном - эксперимент вместо эксперимента.

Что ж, разберемся в этом противоречии. Для начала отметим, что не бывает плохих общественных моделей, бывают плохие общества. Все модели хороши, пока находятся в стадии проектов на страницах мудрых книг, но стоит начать их воплощать - и почему-то все начинает идти не по-книжному. Либеральная модель не плоха, также как не плохи ни коммунистическая, ни многие прочие модели. Они неплохи в идеале. Но все книжные модели оказываются маложизнеспособны в реальности.

Полагаю правильным не бездумно следовать рецептам «передовых» наций и начать не с приведения нашей общественной модели в соответствие с очередной модной теорией, а с наращивания собственного экономического и образовательного потенциала. Мы должны не создавать общество будущего согласно красивым схемам, а создавать людей общества будущего и сильную экономику для них. Мы должны не строить «свободное общество», а воспитать свободного, образованного, обеспеченного, сильного и независимого человека, и тогда народ, состоящий из таких людей, сам построит общество по себе. Начинать надо не с внедрения передовых моделей общества, а с воспитания передовых людей и с создания передовой экономики. Стоит перевернуть современные теории и пойти не путем построения передовых обществ, которым действительно не соответствуют, да и не могут соответствовать обитающие в них народы (сама эта мысль бредова – подгонять народы под теории есть социальная «прокрустика» (термин Лема)), отчего эти общества очень быстро ветшают, подобно дворцам, в которых поселилась чернь, - а начать с человека. Готово ли наше общество к тому, чтобы перенять западную модель демократии? Нет. Наши отечественные либеральные фундаменталисты делают вывод, что горе такому народу, который не соответствует передовым теориям и такой народ стоит отправить на свалку истории, освободив место от него для более «правильных» наций. Причем освободить в буквальном смысле – т.е. дав ему возможность как можно скорее вымереть и деградировать. Стоит ли горевать по поводу такого нашего несоответствия высокой теории и «руководящей линии партии»? Полагаю – нет. Не народы должны подстраиваться под теории, а теории под народы. Раз наш народ не подходит высокой либеральнодемократической теории, то на самом деле – не народ неправильный, а теория недостаточно проработанная. Государство должно обеспечить своему народу возможности для процветания, а не укладывать его в прокрустово ложе иноземных теорий, как бы красиво те ни выглядели на страницах книг.

Наш путь должен заключаться в отказе от следования чужим рецептам. Мы должны констатировать, что, не относясь к передовым нациям, не можем следовать их путем. Уровень нашего народа недостаточен для того, чтобы сделать нашу страну демократической. Попытки отечественных либеральных фундаменталистов без подготовки направить наш народ прямиком в либеральный рай (которые для значительной части народа уже закончились отправкой в рай в буквальном смысле – т.е. как расставание с земной юдолью), следует признать неудачными и неоправданными. Задачей государства на ближайшие поколения следовало бы признать поднятие экономического и образовательного уровней нашего народа, после чего он, народ, без лишней суеты выберет (или создаст) ту модель правления, которая соответствует его чаяниям наибольшим образом.

Современную модель государства следовало бы признать переходной, а из правительства - удалить всех экстремистов (в первую очередь либеральных). Мы можем объявить, что строим либеральную демократию (или что продолжаем Перестройку, или что возвращаемся к традиционным ценностям) – неважно куда мы будем «двигаться» официально, важно, чтобы наше движение не было чисто внешним, как сейчас, чтобы государственная оболочка прекратила свои движения отдельно от народного туловища. Предварительным условием для перехода государства к какой-либо из новомодных общественных моделей должно быть декларировано достижение нашим народом предварительно объявленного высокого уровня доходов, высокого интеллектуального уровня, построение гражданского общества, достижение нашим обществом значительных позиций в мировой науке (т.к. наука является вершиной общеобразовательной и интеллектуальной пирамиды, то без нее нет смысла говорить о высоком интеллектуальном уровне народа), достижение высокого уровня социальной справедливости и защищенности.

Впрочем, очень может статься, что когда наш народ достигнет всех означенных целей, ему не потребуются никакие передовые модели - и сможем ли мы осудить его за это?

Итак, вернемся к нашему Фукуяме и признаем вместе с ним, что в настоящее время наш народ не соответствует высокому стандарту либеральных теорий. Это, возможно, покажется кому-то унизительным, но попытки соответствовать чужим интеллектуальным построениям ставят часто таких пытающихся в смешное положение, которое еще более унизительно, чем честное признание своих недостатков. Дошкольник может проникнуть вслед за старшим братом в школу, но что он будет делать в классе, до которого еще не дорос? Нет смысла тянуть растение за верхушку, стараясь ускорить таким образом его рост, но именно это делают наши либералы. Наш народ не готов к таким экспериментам, но наш народ, долгое время успешно интеллектуально противостоявший всему миру, отнюдь не следует признать безнадежным и требовать его удаления с исторической арены. Ему нужен отдых и спокойное, неторопливое восстановление сил. Мы должны поставить перед собой великие цели и методично добиваться их. И при правильной постановке задач мы обязательно с ними справимся.

«Последний культуральный фактор, влияющий на перспективы либеральной демократии, связан со способностью общества самостоятельно создать здоровое гражданское общество — сферу, в которой люди могут заниматься токвилевским «искусством объединения» без опоры на государство. Токвиль утверждает, что демократия всего эффективнее тогда, когда распространяется не сверху вниз, а снизу вверх, когда центральное государство естественно возникает из мириадов органов местного самоуправления и частных объединений, которые служат школами свободы и господства над собой. В конце концов демократия — это вопрос самоуправления, и если люди способны управлять собой в городах и деревнях, в корпорациях и профессиональных союзах, в университетах, то они, вероятно, смогут это делать и на уровне страны.»

Согласимся с Фукуямой и Токвилем. Они подтверждают то, что я сказал ранее. Демократия должна быть не привита извне, а выращена изнутри народа. Причем, в нашем случае этот строй, кстати, будет называться не «демократия», а «народовластие».

«Все эти факторы — чувство национальной идентичности, религия, социальное равенство, склонность к образованию гражданского общества и исторический опыт наличия либеральных институтов — вместе и составляют культуру народа. Тот факт, что народы могут в этих отношениях так сильно отличаться, объясняет, почему у одних народов строительство либеральной демократии проходит гладко, а у других нет или почему одни и те же народы в одном веке отвергают демократию, а в другом принимают без колебаний. Любой государственный деятель, стремящийся расширить сферу свободы и консолидировать ее продвижение, должен быть чувствителен к до-политическим ограничениям подобного рода на возможность государств успешно достичь конца истории.»

Вот-вот, не доросли мы пока до демократии – надо дорастать. Говоря о практикуемом в настоящее время навязывании демократии странам, которые к этому не готовы, позволю себе привести еще две цитаты из Мизеса, сказанные им немного по другому поводу, но хорошо подходящие и к этому случаю:

«Соображения и цели, направляющие колониальную политику европейских держав с начала эпохи Великих географических открытий, абсолютно противоположны всем принципам либерализма. Основная идея колониальной политики состояла в использовании военного превосходства белой расы над людьми других рас. Европейцы, оснащенные всеми видами оружия и изобретениями,  которая предоставила им их цивилизация, намеревались покорить более слабые народы, ограбить их и поработить. Делались попытки смягчить и приукрасить подлинные мотивы колониальной политики заявлениями о том, что ее единственной целью было дать возможность первобытным народам приобщиться к благам европейской цивилизации. Даже допуская, что это было действительно целью правительств, посылавших завоевателей в отдаленные части мира, либерал все равно не видит никакого удовлетворительного основания, чтобы считать колонизацию этого вида полезной или выгодной. Если, как мы считаем, европейская цивилизация действительно превосходит цивилизацию первобытных племен Африки или цивилизации Азии - хотя последние могут быть по-своему достойны уважения, - она должна доказать свое превосходство, побудив эти народы принять ее по собственному желанию. Может ли быть более печальное доказательство бесплодия европейской цивилизации, чем то, что ее можно распространять только с помощью огня и меча?»

«Никто не имеет права соваться в дела других, чтобы содействовать их интересам, и не следует, имея в виду свои интересы, делать вид, что бескорыстно действуешь только в интересах других.»

Может ли служить на пользу современной модели демократии то, что ее навязывают другим народам, причем иногда силовыми методами?

Закончу рассмотрение проблемы цитатой из Фукуямы:

«Демократия никогда не может войти с черного хода: в определенный момент она должна возникнуть из сознательного политического решения — установить демократию.»

Да, и такое решение должно возникнуть у всего народа – попытка установить демократию силами «пятой колонны» захвативших власть псевдолиберальных маргиналов отечественного разлива – это как раз попытка провести демократию «с черного хода», ухищрением, обманом, в которых настоящая демократия, настоящее народовластие не нуждается. В деле установления народной власти не обойтись без народа, эту работу никто не в состоянии сделать за него и вместо него.

Глава 3. Модернизация обществ и мобилизационная экономика

«Для обеспечения этих прав людьми учреждаются

правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия

управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства

становится губительной для самих этих целей, народ имеет право

изменить или упразднить ее и учредить новое правительство,

основанное на таких принципах и формах организации власти,

которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат

людям безопасность и счастье. Разумеется, благоразумие требует,

чтобы правительства, установленные с давних пор, не менялись бы

под влиянием несущественных и быстротечных обстоятельств;

соответственно, весь опыт прошлого подтверждает, что люди склонны

скорее сносить пороки до тех пор, пока их можно терпеть, нежели

использовать свое право упразднять правительственные формы,

ставшие для них привычными. Но когда длинный ряд злоупотреблений

и насилий, неизменно подчиненных одной и той же цели,

свидетельствует о коварном замысле вынудить народ смириться с

неограниченным деспотизмом, свержение такого правительства и

создание новых гарантий безопасности на будущее становится правом

и обязанностью народа.»

«Декларация независимости»8

В предыдущих частях, рассматривая ряд моментов, связанных с внедрением демократии, нам удалось выяснить, что этот процесс совсем не так прост, как обычно представляется и что, хотя демократия действительно связана с экономическим процветанием общества, но в этой связи определяющим фактором является вовсе не демократия, а экономическое процветание. Для того, чтобы общество смогло достичь экономического процветания, ему не нужна демократия, более того, она будет мешать в процессе построения сильной экономики:

«Государство либеральной демократии слабо по определению: охрана сферы прав личности означает резкое ограничение власти государства. Авторитарные режимы, как правые, так и левые, наоборот, используют власть государства для проникновения в частную жизнь и контроля ее с различными целями—укрепления военной силы, строительства эгалитарного общественного порядка или осуществления резкого экономического роста. То, что теряется при этом в царстве личной свободы, должно быть обретено на уровне национальных целей.»

Вслед за автором возмутимся тем, как нехорошо поступает государство, которое вмешивается в частную жизнь личности ради осуществления резкого экономического роста и прочих несущественных, по сравнению с ценностью частной жизни, целей. Однако вот что говорит, к примеру, Мизес9:

«Если доктор убеждает пациента, который просит пищу, вредную для здоровья, в порочности его желания, ни у кого не хватит глупости сказать: "Доктор не заботится о благе пациента. Тот, кто желает пациенту добра, не должен лишать его удовольствия насладиться такой изысканной пищей". Каждый поймет, что доктор советует пациенту отказаться от удовольствия, которое приносит вкусная, но вредная пища, единственно с целью избежать ущерба здоровью. Но как только дело касается социальной политики, все склонны относиться к этому совершенно иначе. Когда либерал предостерегает против определенных популистских мер, так как знает об их вредных последствиях, его считают врагом народа, а похвала достается демагогу, который, не взирая на будущий вред, рекомендует то, что кажется на данный момент целесообразным. Разумное действие отличается от неразумного тем, что оно предусматривает временные жертвы. На самом деле эти жертвы кажущиеся, так как с лихвой компенсируются благоприятными результатами, которые будут получены позже. Человек, избегающий вкусной, но нездоровой пищи, несет лишь временную и кажущуюся жертву. Результат - отсутствие вреда здоровью - показывает, что он не потерял, а выиграл. Такое поведение, однако, требует предвидения последствий. Демагог извлекает выгоду из этого факта. Он выступает против либерала, который требует временных и всего лишь кажущихся жертв, и объявляет его жестокосердным врагом народа, провозглашая между тем себя другом человечества. Поддерживая меры, которые он считает правильными, он прекрасно знает, как тронуть сердца слушателей и вызвать слезы рассказами о бедности и нищете.

Антилиберальная политика -- это политика "проедания" капитала. Она рекомендует изобилие в настоящем обеспечить за счет будущего. Это в точности тот же случай, что и с нашим пациентом. В обоих примерах относительно тяжелые невзгоды в будущем являются неизбежной платой за относительно полное моментное наслаждение. Говорить в данном случае, что это вопрос жестокосердия или филантропии, просто нечестно и неверно.»

Итак, если быть честным с народом, то надо сказать ему о том, что его будущее благополучие требует некоторых жертв в настоящем. Народ должен пойти на временное ограничение демократии, с тем, чтобы вволю насладиться этой «изысканной пищей» в будущем. Иначе, «объевшись» ею сейчас, он получит лишь «заворот кишок» (впрочем, в нашем случае, уже получил).

В этой главе речь пойдет о «мобилизационной экономике», т.е. о том, как общество может достичь процветания, временно умерив аппетиты отдельных ценителей демократических свобод. Больной должен принимать лекарства и иногда доктор, для его же блага, должен принуждать его к этому. Как нам ни неприятно, но когда у нас флюс, мы идем к врачу, который совершенно недемократическим и тоталитарным образом усаживает нас в кресло и делает с нами массу малоприятных операций, не спрашивая при этом нашего мнения, не проводя референдумы и голосования.

Многие авторы отмечают тот момент, что мобилизационная экономика является гораздо более эффективной, чем обычная. К примеру, Р. Инглхарт10 (пришедший к выводу о том, что наше общество, как и Запад, подошло к постмодерну), о мобилизационном рывке в СССР:

«В первые десятилетия своего существования СССР был поразительно эффективен в мобилизации масс относительно неквалифицированных работников и огромных количеств сырья на строительство крупнейших в мире: сталелитейных предприятий, гидроэлектростанций, а также на достижение самых высоких в мире темпов экономического роста. Несмотря на то, что Сталин заставил голодать и уничтожил миллионы советских граждан, экономические и военные успехи Советского государства были настолько впечатляющими, что убеждали множество людей во всем мире в том, что данный тип общества знаменует собой неудержимо наступающее будущее. Экономический рост в Советской стране был поразительным в 50-е, был по-прежнему впечатляющим в 60-е»

Некоторые авторы приписывают склонность к использованию мобилизационной модели только нашему, российскому обществу, но я полагаю это мнение ошибочным. Все передовые государства вступили в современность с помощью перевода человеческого ресурса в могущество (т.е. переводя человеческие свободы, а часто и человеческие жизни – в мощь государств). Все современные общества построены на костях людей, принесенных в жертву прогрессу. Все успешные общества современного мира использовали в свое время мобилизационную модель той или иной степени интенсивности (т.е. степени угнетения).

Механизм, характер этого явления понимаются неправильно, да и само явление почти никем с этой точки зрения не рассматривалось. Хотя некоторые сходные выводы иногда делаются, например, в работе В. Галецкого11 была сказана следующая, очень верная на мой взгляд, фраза: «правящие круги развивающихся стран будут всячески стремиться конвертировать демографический потенциал в геополитический вес», хотя в этой работе, на мой взгляд, не совсем верно понимается путь, каким это возможно осуществить. Но такой путь есть и использовался многими обществами. Э. Тодд12 пишет:

«Надо согласиться с мыслью - хотя это и трудно, и про­тиворечит очевидности, - что кризисы и массовые рас­правы, о которых неустанно пишут средства массовой информации, являются чаще всего не просто феномена­ми регресса, а нарушениями переходного характера, свя­занными с самим процессом модернизации.»

В этой главе (а также последующих) я постараюсь немного сказать о своей точке зрения на такое интересное явление, как мобилизационная экономика.

Основа существования человеческого общества - это его работа по переработке различных ресурсов в многочисленные необходимые для жизни людей вещи. Древние общества могли усваивать лишь самые простые природные ресурсы самым непосредственным образом - доисторические собиратели искали пищу, используя при этом примитивные орудия труда и несложные технологии работ. Более близкие к современности общества научились создавать из простых природных ресурсов посредством их переработки более сложные.

Сами по себе ресурсы могут дать человеку немного. Для того чтобы ресурсы «заработали» они должны быть соединены между собой в определенных соотношениях с помощью человеческого труда (поэтому этот ресурс оказывается одним из важнейших и наиболее востребованных) и человеческой способности к творчеству (ресурс также крайне важный, но, увы, востребованный в гораздо меньшей степени). Мало иметь воду, землю и даже зерно по отдельности – все это должно быть соединено посредством человеческого труда для того чтобы мы смогли получить постоянный источник пищи. Если говорить в более широком плане, то, комбинируя посредством человеческого труда различные ресурсы, мы можем получать не только «источники пищи» (ведь не пищей единой жив человек), но, в более общем плане - «источники жизни» (как было верно сказано у какого-то автора). Как пишет Мизес:

«Приспособление человека к природным условиям жизни является результатом его изучения природы. Теологи и метафизики могут говорить, что естественные науки неспособны разгадать все тайны мира и дать ответы на фундаментальные вопросы бытия. Но никто не может отрицать, что естественным наукам удалось улучшить внешние условия человеческой жизни. То, что сегодня на Земле живет больше людей, чем сотни и тысячи лет назад, и что любой житель цивилизованной страны наслаждается гораздо большим комфортом, чем предшествующие поколения, является доказательством полезности науки. Каждая успешная хирургическая операция противоречит скептицизму изощренных ворчунов.»

Объединяя различные ресурсы с помощью науки и человеческого труда, человек создает новые «источники жизни», которые позволяют жить большему количеству людей, чем раньше и, при этом, жить гораздо более комфортной и защищенной жизнью, чем раньше.

Стоит отметить, что в истории человечества количество нужных ресурсов постоянно увеличивалось в связи с постоянным возникновением новых потребностей. Со временем нужда во все новых видах ресурсов все более возрастала и продолжает возрастать в наше время. Об увеличении количества потребностей много рассуждают различные авторы, в том числе и Фукуяма в рассматриваемой работе, однако в подобных рассуждениях чаще всего представляют, что рост потребностей это некий процесс, происходящий сам по себе, сам себя обуславливающий и мало соотносимый с реальными человеческими нуждами. Однако это не так – рост потребностей в разного вида ресурсах диктуется не только возросшей тягой людей к комфорту, к роскоши и богатству, но и тем, что многие нужные ресурсы могут сложным образом взаимозаменяться и взаимодополняться.

Стараясь не сильно отвлекаться от темы, замечу, что жизнь обществ строится на легкодоступных видах ресурсов – таких, которые мы могли бы назвать «даровыми». Воздух, вода, дерево, камень и т. п. – вот примеры даровых ресурсов. Однако очевидным представляется тот факт, что для всех обществ имеется разный набор даровых ресурсов – где-то может иметь место дефицит любого из обычно доступнейших ресурса. В таких случаях недостающие ресурсы необходимо чем-то замещать. Обычно для этого используются другие доступные ресурсы, используемые сложным образом. Этим же способом общества удовлетворяют свои потребности в тех ресурсах, которые не являются даровыми. Итак, констатируем следующий факт – в основе жизнедеятельности обществ лежит использование даровых ресурсов.

Приведу простой пример – вода представляет собой даровой ресурс почти для всех обществ. Но вспомним цивилизацию Древнего Египта, в котором доступность воды была ограниченной. Для того, чтобы заместить этот необходимый ресурс, рассматриваемое общество применило в качестве дарового ресурса человеческий труд, использовав его сложным образом – посредством ряда механизмов, т.е. посредством человеческой изобретательности. С помощью рабского труда, направленного на орошение, Египет смог расширить область земледелия, создав множество новых «источников жизни». В этом примере мы видим один из первых случаев, когда человеческий труд был низведен к положению дарового ресурса, легшего в основу пирамиды общественного благополучия.

Приведенный пример Древнего Египта очень прост по сравнению со сложнейшими схемами использования ресурсов, практикуемыми современными обществами. Многократно увеличилось количество используемых ресурсов, многократно возросла сложность используемых технологий и роль человеческой изобретательности, но по-прежнему процветание общества строится на наборе даровых ресурсов.

Отсюда выведем следующее определение – мобилизационная экономика это такая экономика, в которой человеческий труд обесценивается (часто до положения дарового ресурса). Общество, пошедшее на этот шаг, получает значительный импульс к развитию. На основе этого ресурса можно выстраивать любые, сколь угодно сложные конструкции – тот же Египет мог позволить себе в дополнение к увеличению обрабатываемых площадей - постройку пирамид, а у современных обществ возможности подобного «пирамидостроения» на многие порядки больше.

Конечно, мобилизационная экономика требует определенных общественных изменений. Повышение «температуры» социальной напряженности общества ведет к росту «давления» в нем, которое может вылиться в разрушительные для общества конфликты, способные разрушить «социальный двигатель». В связи с этим в истории применялись очень разные способы организации мобилизационной экономики.

Вернемся к Фукуяме. В главе «Победа видеомагнитофона» он пишет:

«Тот факт, что капитализм в определенном смысле неизбежен для передовых стран и что марксистско-ленинский социализм был серьезным препятствием к созданию богатства и современной технологической цивилизации, в последнем десятилетии двадцатого века может казаться общим местом. Что менее очевидно —это относительные преимущества социализма по сравнению с капитализмом для менее развитых стран, еще не достигших уровня индустриализации Европы пятидесятых годов. Для бедных стран, для которых век угля и стали оставался всего лишь мечтой, тот факт, что Советский Союз оказался не на переднем крае информационных технологий, может быть куда менее впечатляющим, чем то, что там при жизни одного поколения была создана урбанистическая, промышленная цивилизация. Социалистическое централизованное планирование сохраняло свою притягательность, поскольку предлагало быстрый способ накопления капитала и «рациональное» направление ресурсов нации на «сбалансированное» промышленное развитие. Советский Союз добился этого выжиманием аграрного сектора с помощью прямого террора двадцатых и тридцатых годов, осуществив процесс, на который у стран вроде США и Англии ушла пара веков при ненасильственных методах.»

Цитата эта интересная и, чтобы не запутаться во второстепенных вопросах, я разберу ее по частям:

«Тот факт, что капитализм в определенном смысле неизбежен для передовых стран и что марксистско-ленинский социализм был серьезным препятствием к созданию богатства и современной технологической цивилизации, в последнем десятилетии двадцатого века может казаться общим местом.»

Фукуяма выдает желаемое за действительное. Вот что пишет, к примеру, А. Щегорцов по поводу нашего места в современной технологической цивилизации в последние десятилетия двадцатого века (выдержки из его статьи я приводил ранее в более полном виде):

Совсем еще недавно наша страна занимала лидирующие позиции по многим показателям, характеризующим уровень национального научно-технического потенциала. В 70-е годы советская наука давала 25% мировых научных результатов, что позволяло быть стране в числе мировых держав с высоким уровнем научно-технического прогресса. Советская наука была одной из самых эффективных в мире по классическому экономическому показателю - объему научной продукции на 1 доллар затрат. Она превосходила практически на порядок по этому показателю ведущие страны мира (США, Японию, Германию, Францию). В 1987 г. в СССР было зарегистрировано 83,7 тыс. изобретений (в США - 82,9 тыс., в Японии - 62,4 тыс., в Германии и Великобритании – по 28,7 тыс.).

Общие расходы на науку в Советском Союзе составляли приблизительно 4% ВВП, что было одним из самых высоких показателей в мире.»**

А вот что по этому поводу пишет В. Галецкий:

«В 1960 е годы иммигранты — инженеры и научные работники — позволили американской экономике решить проблему дефицита научных кадров среднего звена и высококвалифицированных инженеров. К сожалению, по причинам различного характера, точных оценок этого явления не существует. По приблизительным оценкам счёт идёт на миллионы специалистов. Умелая иммиграционная политика позволяла решать многочисленные стратегические задачи. Общеизвестно, что “Манхеттенский проект” был осуществлён международной группой физиков-ядерщиков, где доля американцев не превышала и половины. В 1978 г., в результате политики советских властей, из СССР была выдавлена огромная (до 200 тыс. чел.) группа специалистов, работавшая в области программного обеспечения. Большая часть этой группы эмигрировала в США, что позволило американской экономике выйти в области производства компьютерных программ на передовые, местами монопольные, позиции, которые она сохраняет и по сей день.»*

Сделаем отсюда вывод - тезис Фукуямы о принципиальном и категорическом отставании СССР от стран Запада – неверен. Особенно это касается флагмана Запада – США. Тодд отмечает:

«Европейские инвестиции и имми­грация высококвалифицированной рабочей силы были подлинными экономическими движителями американ­ского эксперимента.»

Перейдем ко второй, более значимой, части цитаты:

«Что менее очевидно —это относительные преимущества социализма по сравнению с капитализмом для менее развитых стран, еще не достигших уровня индустриализации Европы пятидесятых годов. Для бедных стран, для которых век угля и стали оставался всего лишь мечтой, тот факт, что Советский Союз оказался не на переднем крае информационных технологий, может быть куда менее впечатляющим, чем то, что там при жизни одного поколения была создана урбанистическая, промышленная цивилизация. Социалистическое централизованное планирование сохраняло свою притягательность, поскольку предлагало быстрый способ накопления капитала и «рациональное» направление ресурсов нации на «сбалансированное» промышленное развитие. Советский Союз добился этого выжиманием аграрного сектора с помощью прямого террора двадцатых и тридцатых годов, осуществив процесс, на который у стран вроде США и Англии ушла пара веков при ненасильственных методах.»*

«Выжиманием аграрного сектора с помощью прямого террора» в целях индустриализации занимался не только Советский Союз и методы индустриализации упомянутых Фукуямой США и Англии были отнюдь не только «ненасильственными» - о чем я уже говорил в предыдущей главе, приводя слова М. Жака, А. Ливена и М. Юрофски. Как пишет, к примеру А.А. Здоров13:

«Буржуазная пресса стран СНГ с завидным постоянством внушает населению мысль о том, что единственным, что принесла Советская власть народам бывшей Российской империи, были миллионные жертвы, число которых столь велико и невиданно в истории, что само по себе делает Октябрь 1917 года катастрофой чуть ли не всемирного масштаба.

Историки, пытающиеся более объективно оценить советский период и признающие подъем промышленности, науки и культуры в СССР, все же предпочитают придерживаться выдвинутой еще в 60-е гг. в западной исторической науке так называемой "теории цены". Если на Западе, считают сторонники этой теории, индустриализация прошла при помощи рыночного механизма, то в СССР она была проведена жестокими принудительными методами, что и обусловило огромные потери населения страны. Как писал один из основателей теории модернизации Сирилл Блэк, "советские лидеры значительно увеличили промышленное производство России, они модернизировали ее и в других отношениях, но они достигли всего этого наивысшей ценой, когда-либо заплаченной модернизирующимся обществом."

Однако, и восторженно-раболепствующие, и солидно сдержанные поклонники "цивилизованного" капитализма при этом сознательно замалчивают тот факт, что индустриализация большинства капиталистических держав Запада происходила за счет жесточайшей экспроприации непосредственных производителей. Классический пример тому представляет уже первая страна промышленного капитализма - Англия, где большинство крестьян были просто согнаны со своих земель. Знаменитые английские огораживания - эта своеобразная чистка земель для капитализма-были столь же необходимой предпосылкой промышленного переворота в Англии, как и колективизация - предпосылкой советской индустриализации: в обоих случаях насильственное отделение непосредственных производителей от средств производства и превращение их (крестьян) в пролетариев были условием становления крупной современной промышленности.

Вторую, не менее важную предпосылку дальнейшего превращения Великобритании в "мастерскую мира" составляло еще более жестокое ограбление крестьянства английских колоний. Так, беспощадная эксплуатация Бенгалии английской Ост-Индской компанией уже в 70-х гг. XVIII в. поставила большинство бенгальских крестьян на грань голодной смерти. А в то время, как миллионы людей умирали от голода, английский губернатор Бенгалии У.Хейстингс официально сообщал в Лондон: "Несмотря на гибель по крайней мере трети населения и, следовательно, уменьшение обрабатываемой площади, чистый сбор налогов за 1771 год даже превзошел сбор за 1768 год.»

Оглянемся на несколько веков назад и увидим в Англии «огораживание», «закон о бродягах», в результате которого были умерщвлены десятки тысяч людей (при тогдашнем населении в несколько миллионов), оказавшихся лишними в результате индустриализации, движение луддитов, крестьянские восстания и прочие подобные вещи, говорящие о том, что отнюдь не одним лишь пряником была введена в мир «пара и стали» упомянутая Фукуямой за образец старая добрая Англия. Вот что сказано по этому поводу в четвертом томе «Всемирной Истории»14:

«Экономическому развитию Англии в XVI в. немало способствовало то обстоятельство, что после переворота в мировой торговле, связанного с великими географическими открытиями, она оказалась в центре мировых морских торговых путей (этого немаловажного обстоятельства мы еще коснемся далее). Однако основным условием, определившим успехи развития капитализма в Англии в это время, явилось то, что процесс первоначального накопления, образующий предысторию капиталистическою способа производства, проходил в ней гораздо интенсивнее, чем в других странах. Экспроприация крестьянства, составлявшая основу этого процесса, как указывает Маркс, в классической форме совершалась только в Англии. Она началась в конце XV в. и закончилась во второй половине XVIII в. исчезновением всего английского крестьянства.»*

Итак, мы видим, что:

- Англия быстро развивалась,

  • что ее развитие происходило за счет «экспроприации крестьянства», т.е., говоря словами Фукуямы – за счет «выжимания аграрного сектора»,

  • что «выжимание» это было доведено до «победного конца».

Начало этому процессу было положено, как известно, следующим образом:

«В XVI в. в положении английского крестьянства наступили резкие изменения. С увеличением с конца XV в. спроса на английскую шерсть как во Фландрии, так и внутри страны и с повышением цен на неё овцеводство стало выгоднее земледелия. Многие крупные землевладельцы занимались прибыльным овцеводством.

Они стали превращать земли своих поместий в пастбища. Не довольствуясь этим, они начали захватывать общинные земли, которыми ранее пользовались совместно со своими крестьянами-держателями, а также сгонять крестьян-держателей с их наделов и обращать эти наделы в свои пастбища, снося при этом крестьянские дома и целые деревни; захваченные земли дворяне огораживали частоколом, канавами, живой изгородью. Изымая таким образом эти земли из общинного землепользования, они сдавали их в аренду крупным фермерам-скотоводам, получая высокую ренту, а иногда и сами разводили на них большие стада овец или превращали их в парки для охоты. Этот процесс насильственного обезземеления английского крестьянства получил название огораживаний. «Ваши овцы, — писал современник этих событий Томас Мор, — обычно такие кроткие, довольные очень немногим, теперь, говорят, стали такими прожорливыми и неутолимыми, что поедают даже людей и опустошают целые поля, дома и города».

Теперь поговорим о тех методах, которыми это производилось и являлись ли они «ненасильственными»:

«Согнанные с земли крестьяне заполняли собою ряды бродяг, и в конце концов оказались вынужденными продавать свой труд предпринимателям города и деревни.

…Мануфактурные предприятия и фермерские хозяйства в XVI в. были не в состоянии поглотить всю массу экспроприированных крестьян. Толпы безработных, нищих и бродяг заполнили города и дороги Англии; «сколько бедных, слабых, хромых, слепых, увечных, больных, к которым примешиваются и праздные бродяги и негодные преступники, лежат и ползают, прося милостыню, на грязных улицах», — сказано о Лондоне в одной проповеди 1550 г. В начале XVII в. в Лондоне насчитывалось до 50 тыс. пауперов. Короли династии Тюдоров стали издавать свирепые законы против бродяг и нищих, которые Маркс назвал «кровавым законодательством против экспроприированных». Генрих VIII разрешил собирать милостыню только старым и неспособным к труду нищим, а работоспособных бродяг приказывал бичевать и после этого брать с них клятвенное обязательство возвратиться на родину и «приняться за труд»; если наказанный после этого не перестанет бродяжничать,— бичевать его второй раз и, кроме того, отрезать половину уха; а если же он будет задержан в третий раз, то казнить его как преступника. По закону, изданному Эдуардом VI (1547—1553), уклоняющийся от работы безработный отдавался на время в рабство тому, кто донесёт властям, что он является бродягой. Хозяин имел право плетьми принуждать его ко всякой работе, продать, завещать по наследству и т. д. Такого раба за самовольный уход в первый раз осуждали на пожизненное рабство и клеймили, выжигая на щеке или на лбу букву «s» (s1аvе — раб), за второй побег ставили ему на лицо второе клеймо, а в случае побега в третий раз казнили как государственного преступника.»

Итак, мы видим картину обесценивания труда – превращения его в даровый ресурс. Как писал Мишель Фуко15:

«Что совершенно очевидно для всего периода с конца Средних веков и до ХVIII века, так это то, что все законы против нищих бродяг и бездельников, все органы полиции, предназначенные для того, чтобы их преследовать, повсюду принуждали их (именно в этом и заключалась их роль) принять условия, в которые их помещали и которые были невероятно плохими. А если они отказывались, убегали, если побирались или «ничего не делали», то за этим следовало заключение в тюрьму или же зачастую отправка на принудительные работы.»

Вопреки приведенному в высшей степени забавному мнению Фукуямы, который считает, что переход европейских стран к капитализму произошел «ненасильственным путем», можно вслед за рядом авторов констатировать, что Европа того времени представляла собой крайне некомфортное и несчастливое место.

Ситуация однако в том, что в случае Европы и стран, которые она породила, мобилизационная экономика периода перехода к индустриальному состоянию не ограничивалась усилением угнетения внутри этих стран и «выжиманием аграрного сектора».

Рост социального давления, заставил великое множество европейцев искать более счастливой доли в колониях. Однако у колонизации есть, как известно, своя темная сторона и совсем недаром начало рывка Европы в современность «совпало» со времени открытия Колумбом Америки. Могущество Европы стало прирастать Америкой, а позже и не только ей, но еще и Африкой и Азией. Могущество Европы при этом прирастало вовсе не землями – пустынные земли имелись и в самой Европе, оно прирастало американцами, африканцами и азиатами – их жизнями и страданиями, их кровью и потом в наибольшей степени построено современное благополучие Европы и США. Величественное здание европейской цивилизации стоит на фундаменте из костей миллионов африканцев, азиатов и коренных американцев. Процесс модернизации Европы перемолол их жизни, «выдавив» сквозь ее жуткую мясорубку мобилизационной экономики не только любимый Фукуямой «аграрный сектор», но уничтожив и целые страны и народы, и даже цивилизации.

Сделаю следующий вывод – говоря о геноциде европейцев по отношению к многочисленным народам Азии, Африке и Америк, и о, по словам Фукуямы, происшедшем в нашей стране «выжимании аграрного сектора с помощью прямого террора», мы имеем дело с явлениями одной природы. В обоих случаях мощь общества экспоненциально возрастала за счет «конвертации демографического потенциала в геополитический вес». Разница в характере процессов была в том, что в случае Европы происходило использование внешнего «демографического потенциала» - в топку их прогресса бросались чуждые им страны, народы, племена и цивилизации, а в случае России происходило, как уже было сказано выше «выжимание аграрного сектора». В связи с этим, несмотря на схожесть сущности происходящих в этих двух случаях процессов, мобилизационный рывок, который совершила Европа, был для человечества гораздо более тяжелым бременем - и в абсолютном и в относительном значениях, чем тот, что совершил наш народ. Европейская модернизация также оказалась в силу ряда причин и гораздо более затянута по времени. Еще одна цитата из работы Здорова:

«Система наемного рабства в Европе на первых этапах своего существования опиралась прежде всего на рабство sans phrase в колониях. По мнению известного российского историка колониальной работорговли С.Ю. Абрамовой, существовала тесная связь в эпоху первоначального накопления между рабством, колониальной системой, развитием торговли и возникновением крупной промышленности. Рабы-африканцы создали процветающие вест-индские колонии европейских стран. Они вдохнули жизнь в рудники и плантации Бразилии, Кубы, Гаити. Могущественная империя короля-хлопка в южных штатах США существовала только благодаря чернокожим невольникам, работавшим на плантациях. Быстрое развитие некоторых городов Европы и Америки - Ливерпуля, Бристоля, Нанта, Нью-Йорка, Нового Орлеана, Рио-де-Жанейро и др. - было связано с их участием в работорговле.

"Подобно машинам, кредиту и т.д. прямое рабство является основой буржуазной промышленности. Без рабства не было бы хлопка; без хлопка немыслима современная промышленность. Рабство придало ценность колониям, колонии создали мировую торговлю, мировая торговля есть необходимое условие крупной промышленности. Основы сегодняшнего экономического могущества США были заложены во времена работорговли на костях сотен тысяч африканцев. Общее же число погибших в результате атлантической работорговли достигло 150 млн. человек.

Следует отметить, что капитализм в своем развитии использовал с одинаковым успехом труд как черных, так и белых рабов-каторжников, ссылавшихся в колонии за уголовные и политические (действительные и мнимые) преступления. Ежедневные "многочисленные аресты не только простых, но и знатных лиц, которых потом без суда и следствия, административным порядком ссылались в Барбадос на каторгу", - как пишет английский историк Дж. Морлей, - были характернейшим явлением для Англии периода правления Кромвеля. Аналогичным образом и на другом конце земного шара много лет спустя японский империализм осваивал свою первую колонию - остров Хоккайдо. Это освоение проводилось в 80-е гг. XIX в. за счет труда ссыльных, отправляемых туда за поджоги и воровство, за счет труда "каторжан" - политических ссыльных, а также за счет труда разоренных крестьян, сгонявшихся на этот остров со всех районов Японии.

У нас нет данных о том, какой процент населения Англии при Кромвеле, населения Франции при Наполеоне или населения Японии в период правительства Мэйдзи попал на каторгу. В СССР, как свидетельствуют архивные материалы НКВД, с 1921 г. по 1 февраля 1954 г. за "контрреволюционные преступления" было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военными трибуналами 3 777 380 человек, в том числе к высшей мере наказания было приговорено 642 980, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже - 2 369 220, в ссылку и высылку было отправлено 765 180 человек. Общая численность заключенных в СССР при Сталине колебалась от 500 тысяч в начале 30-х до 2,8 млн. человек в начале 50-х гг., что составляло соответственно от 0,3 до 1,5% населения Советского Союза. Политические, осужденные по 58-й статье, составляли в среднем 1/3 от всех заключенных ГУЛАГа (в разные годы от 12,6 до 59,2%).

Таким образом, сотни тысяч стертых в лагерную пыль и миллионы умерших от голода в годы коллективизации неоспоримо свидетельствуют о том, что арсенал средств и методов внеэкономического принуждения, использованных советской государственной буржуазией в период так называемой "социалистической" индустриализации, мало чем отличался от средств, которые использовала частнопредпринимательская буржуазия Запада в эпоху становления промышленного капитализма.»

Не во всем соглашусь с автором цитаты – различия в масштабах нашей модернизации и модернизации европейской значительны.

Со временем работорговля была отменена и колониальная система вступила в новую фазу – однако само существование такой системы представляло противоречие с декларировавшимися идеями либерализма. Фукуяма отмечает:

«Многие с виду либеральные, государства были поражены примесью нетерпимого национализма и не могли универсализировать свои концепции прав человека, поскольку гражданство было основано на расовом или этническом происхождении. «Либеральные» Англия и Франция в последние десятилетия девятнадцатого века могли основывать большие колониальные империи в Азии и Африке и править силой, а не народным согласием, поскольку достоинство индийцев, алжирцев, вьетнамцев и прочих считали ниже своего собственного.»

Поэтому отмена работорговли и отход от практики геноцида коренного населения (иногда по причине полного исчезновения такового), при всей своей внешней прогрессивности, оказались не столь значимы. Вот что пишет по этому поводу, к примеру, Аркадий Красильщиков16:

«Со временем, страны Европы, достигшие экономического процветания, могли себе позволить гуманитарные принципы…Трудно разобраться в том, что послужило истинными причинами отмены рабства и работорговли. Существует точка зрения, что повинна в этом не гуманистическая мораль, а экономическая целесообразность. Рабство просто сменили более продуманные и коварные методы по эксплуатации африканцев.»

Модернизация Запада продолжалась, но методы мобилизационной экономики постепенно менялись. Как говорит М. Фуко:

«… с начала ХIХ столетия увеличиваются темпы промышленного роста, и полчища безработных пролетариев стали рассматриваться как резервная армия рабочей силы, играющая роль главной основы капиталистического развития.»

Столь грубый инструмент, как рабство, а следовательно и производный от него геноцид, оказались более не нужны для развития Запада. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить… но не очень далеко, поскольку еще не раз пригодится. В свое время Джон Кэлхун доказывал, что рабовладение экономически и социально превосходит капитализм, что черные рабы живут в гораздо лучших условиях, нежели наемные белые рабочие, что рабовладельцы являются более гуманными эксплуататорами, чем капиталисты:

«патриархальный характер американского рабовладения, при котором белые хозяева и черные рабы составляют единую дружную семью, при этом белая раса выполняет роль мудрых отцов и учителей, поднимающих своих черных детей и учеников до цивилизованного уровня.»17

и что антагонизмы, которые порождает капитализм, гораздо более опасны, чем те, что порождает система рабства:

«У нас исключена всякая вероятность того, что может иметь место конфликт между трудом и капиталом, конфликт, столь затрудняющий установление и сохранение свободных институтов во всех богатых и цивилизованных странах, не имеющих институтов, подобных нашим.»18

И несмотря на то, что он исходил с расистских позиций, которые в наше время никоим образом не могут быть признаны за основу сколько-нибудь серьезной идеи, в чем-то он был прав, утверждая, что система капитализма, которая шла на смену рабовладению, вовсе не вела освобождаемых негров, а заодно с ними и белых, к вратам земного рая. Прямое рабство оказалось заменено на более «прогрессивные» методы эксплуатации. Вот что по этому поводу говорит Мизес:

«До возникновения либерализма даже мудрые философы, основоположники великих религий, духовенство, воодушевленные самыми лучшими намерениями, и государственные деятели, которые искренне любили свой народ, смотрели на рабство определенной части человеческой расы как на справедливую, в общем полезную и явно благотворную систему. Некоторым людям и народам, как считалось, свобода дарована природой, другие же "осуждены" на рабство. Таким образом думали не только хозяева, но также и большее число рабов. Они мирились со своим рабским положением не только потому, что им приходилось подчиняться превосходству хозяев в силе, но также и потому, что они находили в этом некое благо: раб был освобожден от забот о своем хлебе насущном, так как хозяин был обязан снабжать его всем жизненно необходимым. Когда в XVIII и в первой половине XIX века возник либерализм, чтобы уничтожить крепостное право и подчинение крестьянского населения Европы и рабство негров в заокеанских колониях, немало искренних гуманистов объявили себя противниками этого. Несвободные работники привыкли к своей зависимости и не воспринимали ее как зло. Они были не готовы к свободе и не знали, что с нею делать. Прекращение хозяйской заботы было бы для них пагубным. Они были бы не способны управлять своими делами таким образом, чтобы всегда обеспечивать себе больше, чем то количество, которого было едва достаточно для удовлетворения первых жизненных потребностей, и вскоре впали бы в нужду и нищету. Эмансипация, таким образом, не только не дала бы им ничего, имеющего реальную ценность, но серьезно ухудшила бы их материальное благосостояние.

Поразительно, что можно было услышать, как эти взгляды выражали даже рабы. Для того чтобы противостоять таким суждениям, многие либералы считали необходимым представлять в качестве общего правила (и даже в преувеличенном виде) исключительные случаи жестокого обращения. Эти крайности никоим образом не были правилом. Были, конечно, отдельные примеры плохого обращения, и тот факт, что такие случаи существовали, был дополнительным основанием для уничтожения этой системы. Как правило, однако, отношение хозяев к рабам было человечным и мягким.

Когда тем, кто рекомендовал уничтожить принудительную зависимость с общегуманистических позиций, говорили, что сохранение этой системы было также и в интересах рабов и крепостных, они не знали, что ответить. Ибо против этого аргумента в защиту рабства существует только один довод, который может опровергнуть и действительно опровергал все остальные, - а именно, что свободный труд несравнимо более производителен, чем рабский. Раб не заинтересован в том, чтобы стараться изо всех сил. Он работает ровно столько и настолько усердно, насколько это необходимо для того, чтобы избежать наказания за невыполненный минимум работы. С другой стороны, свободный работник знает, что чем большего результата он достигает своим трудом, тем больше ему заплатят. Он напрягает все свои силы для того, чтобы повысить свой доход. Достаточно сравнить те требования, которые предъявляются к работнику, обслуживающему современный трактор, с относительно скромными затратами ума, силы и прилежания, которые всего два поколения назад считались достаточными для крепостного пахаря России. Только свободный труд может совершить то, что должно требоваться от современного промышленного рабочего.

Бестолковые болтуны могут, следовательно, бесконечно спорить по поводу того, предназначены ли все люди для свободы и готовы ли они к ней в данный момент. Они могут продолжать утверждать, что существуют расы и народы, которым природой предписана жизнь в рабстве, и что расы господ несут долг сохранения остального человечества в зависимости. Либерал ни в коей мере не будет выступать против их аргументов, потому что его аргументы в пользу свободы для всех без исключения совершенно иного рода. Мы, либералы, не утверждаем, что Бог или Природа задумали всех людей свободными, так как не посвящены в замыслы Бога или Природы, и мы из принципа избегаем вовлечения Бога или Природы в спор о земных делах. Мы утверждаем, что система, основанная на свободе для всех работников, гарантирует наивысшую производительность труда и, следовательно, служит интересам всех. Мы нападаем на принудительное рабство не потому, что оно выгодно только "хозяевам", а потому, что убеждены: в конечном счете оно вредит интересам всех членов общества, включая "хозяев". Если бы человечество оставалось верным практике содержания всей или даже части рабочей силы в рабстве, изумительные экономические достижения последних ста пятидесяти лет были бы невозможны. У нас не было бы ни железных дорог, ни автомобилей, ни самолетов, ни пароходов, ни электрического освещения и энергетики, ни химической промышленности, мы жили бы как древние греки или римляне, при всей их гениальности, -- без всего этого. Достаточно просто упомянуть об этом, чтобы каждому было понятно, что даже бывшие хозяева рабов и крепостных имели все основания быть удовлетворенными ходом развития общества после уничтожения принудительного рабства. Европейский рабочий сегодня живет в более благоприятных и приемлемых внешних условиях, чем жил когда-то египетский фараон, несмотря на то что фараон управлял тысячами рабов, в то время как рабочий не зависит ни от чего, кроме силы и умения своих рук. Если бы набоб из давних времен был помещен в те условия, в которых живет современный простой человек, он бы без колебания объявил, что его жизнь была нищенской по сравнению с той, которую ведет в наше время человек даже среднего достатка.

Это - плоды свободного труда. Свободный труд способен создать больше богатства для всех, чем рабский труд когда-то давал хозяевам.»*

Однако «свободный труд» был не столь уж свободен, как это может показаться из приведенной мной цитаты из Мизеса. «Свободный труд» заменил рабский, поскольку с помощью этого квазисвободного труда оказалось возможным выжать из работника больше, чем из раба. Вот что пишет Здоров:

«капитализм на первых порах не может обойтись без внеэкономического принуждения, без ограничения личной свободы рабочего. Кровавое антирабочее законодательство заполняет первые страницы летописи буржуазной эпохи.

Так, в 1662 г. английский парламент принял так называемый "акт об оседлости", который "для блага бедных и исправления тунеядцев" предписывал высылать с помощью мирового судьи всякого неимущего пришельца в свой приход. Этим актом (а он действовал до 1795 г.) рабочий фактически был лишен свободы передвижения, то есть права свободно выбирать себе место работы, и прикреплен к своему приходу, что обеспечивало крупных земле - и мануфактуровладельцев дешевой рабочей силой.

Наполеон предпочитал прикреплять рабочих не к приходу, а непосредственно к предприятию. Законом от 22 жерминаля (12 апреля 1803 г.) во Франции были введены специальные рабочие книжки, которые выдавались полицейскими властями, и ни один рабочий не мог уклониться от обязанности иметь эту книжку; иначе он подлежал судебному преследованию по обвинению в бродяжничестве. Ни один предприниматель не имел права дать работу рабочему без предъявления им своей рабочей книжки с записью предыдущего хозяина о том, что все обязательства рабочего перед ним выполнены. "Рабочий отчасти прикреплялся к месту работы", - пишет по этому поводу академик Е.В. Тарле.

Сталинский режим использовал и ограничение свободы передвижения (прописка, лишение колхозников паспортов), и прикрепление рабочих к предприятию (трудовые книжки, а с 1940 г. - запрет увольнений по собственному желанию). Впрочем, идею трудовых книжек сталинская бюрократия вряд ли заимствовала непосредственно из наполеоновского законодательства: у нее был гораздо более близкий пример. В феврале 1935 г. рабочие книжки были введены в гитлеровской Германии. С сентября 1936г. ни один хозяин не имел права принять рабочего на работу без такой книжки. В эти же годы в Германии была запрещена и самостоятельная перемена места работы для отдельных профессий (машиностроителей, металлургов). Как писал немецкий историк-коммунист А. Норден, правовое положение немецкого рабочего, фактически прикованного к месту работы, было низведено до положения средневекового крепостного. Однозначно оценивает эти меры и крупнейший в СССР специалист по истории фашистской Германии Г.Л. Розанов: это было закрепощением рабочего класса.»

Итак, из всего вышесказанного сделаю следующий вывод - посредством мобилизационной экономики общества способны конвертировать трудовой ресурс в экономическую мощь. Зачастую модернизация обществ производилась столь жесткими и даже жестокими методами, что имеет смысл говорить о прямом переводе демографического потенциала в экономический. Любое общество, вступившее на путь модернизации, вынуждено отказывать своему народу в определенных свободах, но ранние модернизации сопровождались полным отказом значительным группам населения – целым народам, странам и цивилизациям не только в каком-либо равном гражданском признании, но и в свободе в самом прямом смысле этого слова – т.е. в праве распоряжаться своим трудом и жизнью, а также и в самой жизни. Мы должны признать, что модернизация Запада производилась на порядки более жестокими методами, чем модернизация нашей страны и что тезис Фукуямы о ненасильственном характере западной модернизации абсолютно неверен. У Тодда есть следующая фраза:

«Ныне разви­тые и умиротворенные страны не имеют никаких прав гордиться своим нынешним положением. Мысленный взгляд назад, на собственную историю должен призвать их к большей скромности и благоразумию. Английская и французская революции были явлениями жестокими, сопровождались актами насилия так же, как и русский или китайский коммунизм, как милитаристская, империалистическая экспансия Японии. Соединенным Штатам тоже не удалось избе­жать переходного кризиса (Вполне классически Гражданская война разразилась в фазе сни­жения рождаемости среди англосаксонских первопроходцев. Только в одной этой войне погибло больше [620 тыс. включая 360 тыс. севе­рян], чем во всех других войнах (включая Вьетнам), в которых участ­вовали США после 1776 года)).»

Примечание: термин «мобилизационная экономика» взят мной из книг Калюжного и Валянского, однако в этот термин мной вкладывается иной смысл, чем придавался ему этими авторами. Так – они не видели связи между явлениями «мобилизационной экономики» и модернизации и пришли к концепции циклической смены «мобилизационная экономика» - застой, в которой переход к мобилизационной экономике зависел лишь от воли правителя и от степени отставания от тех народов, чье движение было равномерным – указанные авторы полагали, что циклическая смена застоя «мобилизационной экономикой» характерна лишь для немногих обществ (прежде всего речь шла о России). И в этом плане они вышли на примерно те же иррациональные позиции, что и Фукуяма с его теорией зависимости хода истории от «культуральных факторов» (эта теория будет рассматриваться в главе 9).

Глава 4. Крайний пример перевода демографического ресурса в экономическую мощь общества на примере книги Бартоломе де Лас-Касаса «История Индий»

«бог свидетель, что число преступлений, совершенных по отношению к этим кротким агнцам, было столь велико, что сколько бы о них ни рассказывать, все равно невозможно поведать даже о ничтожной их части.»

Лас-Касас19

На некоторое время отвлечемся от Фукуямы и для иллюстрации тезиса о возможности перевода демографического потенциала в экономическую мощь общества путем обесценивания человеческого труда до положения дарового ресурса обратимся к такому интересному источнику, как книга Бартоломе де Лас-Касаса «История Индий». Сразу обращаю внимание на то, что эта книга, описывающая истоки европейской модернизации, показывает нам крайний пример, что многочисленные модернизации различных обществ, происходившие в истории позднее, потребовали меньших жертв. Однако данный пример хорош именно в силу своей крайности, поскольку менее тяжелые примеры мобилизационной экономики проще рассматривать, отталкиваясь от этого крайне жестского примера, т.к. в прочих случаях различие заключается лишь в доступности демографического ресурса и степени его использования, суть процессов во всех этих случаях одна и допускает разрушение какой-то части, большей или меньшей, используемого человеческого материала. Впрочем, разрушение какой-то части человеческого материала допускают и любые современные общества – распад человека слишком выгоден энергетически, чтобы от такого источника энергии государства могли бы запросто отказаться.

Но не будем отвлекаться от темы работы. Книга Лас-Касаса говорит о том, как европейцы колонизировали открытые Колумбом американские земли. Контакт между европейцами и аборигенами обычно был изначально мирным и ничто, казалось, не предвещало беды. Вот как автор описывает уничтоженные испанцами народы:

«я не раз слышал от самих испанцев, которые угнетали индейцев и в конце концов уничтожали их: «О, какие правед­ники вышли бы из этих людей, будь они христианами!», ибо наши знали, как добры индейцы от природы и насколько чужды им пороки»

Вот что, к примеру, пишет он о полностью истребленных индейцах, живших на островах близ Гаити:

«это был замечательный народ, который, таково наше глубокое убеждение, принадлежал к числу наиболее способных к познанию Бога и служению Господу народов из всего рода человеческого»

Об аборигенах Кубы:

«Исконными жителями Кубы были индейцы того же племени, что населяло острова Юкайос, люди простосердечнейшие, миролюбивые, кроткие, не знавшие одежды, помышлявшие не о том, чтобы делать кому-то зло, а, напротив, лишь о том, чтобы делать друг другу добро»

«грехопадение отца нашего Адама словно не коснулось этих созданий, и были они исполнены величайшего простосердечия и величай­шей доброты, и чужды пороков, и если бы ведали они истинного бога, быть бы им блаженнейшими из смертных.»

Встречаясь с испанцами, индейцы обычно проявляли гостеприимство и дружелюбие:

«куда бы не приходили испанцы, повсюду люди выходили им навстречу и приносили им в дар пищу и всякое иное свое добро, словно те были посланцы небес.»

«индейцы, обитавшие на Кубе, неизменно оказывали нашим радушный прием и гостеприимство»

Далее однако события развивались во всех случаях по одному сценарию. Гости из Европы, пообжившись, начинали ощущать, что их несколько «стесняют хозяева» и что эти хозяева могут принести им большую пользу, нежели продукты, которыми они добровольно делились. В итоге хозяева земель, осознав, как их гости платят им за их гостеприимство -унижениями, гнетом и убийствами - пытались обороняться:

«Как бы мирно ни вели себя индейцы в селениях, в которые являлись испанцы, это не избавляло их ни от оскорблений, ни от бесчинств; не довольствуясь тем, что индейцы отдавали им по доброй воле, испанцы отбирали у бедняг часто самое не­обходимое; а некоторые в своих бесчинствах заходили и дальше, пресле­дуя жен и дочерей индейцев, — в Индиях такое поведение испанцев было обычным.»

«из-за жестоких притеснений индейцев и грубого с ними обращения, а также из-за того, что они забирали их дочерей, родственниц, а иногда даже жен, а ведь это первое, что обычно делают наши на этих землях, так вот, из-за всего этого, потеряв терпение и не будучи в состоянии с этим смириться, индейцы собрались вместе и атаковали крепость»

«они нашли там индейцев, готовых сражаться и защищать свою землю и свои поселения, но, увы, их возможности не соответствовали стремлениям; и поскольку все их войны напоминали детские игры, а щитом, который они выставляли навстречу стрелам и пулям, выпущенным испанцами из арбалетов и ружей, служил их собственный живот, и воевали они нагишом, а оружием их были только лук и неотравленные стрелы, да камни (там, где они имелись), то, конечно, индейцы не были в состоянии оказать серьезное сопротивление испанцам, чьим оружием было железо, чьи мечи разрубали индейца пополам и чьи мускулы и сердца были из стали, не говоря о всадниках, каждый из которых за один час мог убить 2 тысячи индейцев. И вот, после недолгого сопротивления в селениях, когда их отряды терпели поражение и число убитых росло, а остальные выбивались из сил и уже не могли устоять под градом стрел и пуль и выносить удары мечей в ближнем бою, вся их война сводилась к тому, что они бежали в леса и горы и прятались в зарослях. (И все же они, нагие и лишившиеся всего, в том числе и оружия, как наступательного, так и оборонительного, совершили немало выдающихся подвигов»

Превосходство пришельцев в оружии было подавляющим, Лас-Касас пишет:

«будь у них такое же оружие, как у испанцев, результат был бы совсем иным»

Испанцы обычно с легкостью подавляли подобные восстания, тем более что по большей части никаких восстаний по сути дела не было:

«в подавляющем большинстве случаев их восстание заключалось в том, что они бежали в горы и леса и прятались там от испанцев»

«как бы незначительно ни было сопротивление индейцев делом или словом, если только они не склонялись безропотно перед волей любого, самого гнусного и порочного испанца, даже такого, который в Кастилии был преступником, этого было достаточно для того, чтобы утверждать, что индейцы, мол, такие и сякие и готовятся восстать»

«попытки индейцев спастись от преследований, то есть поступить так, как поступают коровы и быки, пытающиеся сбежать с бойни, испанцы называли и до сих пор называют мятежом и неповиновением воле королей Кастилии»

Вот что говорит автор о причинах этого бегства:

«на самом деле они всегда бежали от них только по одной причине — из-за бесконечных и безжалостных притеснений, жестокого и свирепого гнета, суровых условий, в которые их ставили испанцы, а также из-за их заносчивости, вызывавшей отвращение индейцев, и они поступали как цыплята или птенцы, которые улетают, прячутся и замирают, увидев или почуяв приближение коршуна. И именно это всегда было причиной бегства индейцев от испанцев и их стремления укрыться от них где угодно, даже под землей… и даже если бы испанцы завлекали их на праздники и обещали им щедрые дары, они готовы были охотнее общаться с тиграми, нежели с нами»

Лас-Касас отмечает, что, несмотря на декларируемые официальными властями цели – просвещение дикарей и приведение их в католическую веру:

«о наставлении индейцев и спасении их душ помнили и заботились не больше, чем если бы они были деревьями или камнями, или кошками, или собаками, и совершенно ничего для их обращения не делали»

«не для того они прибыли сюда, чтобы проповедовать евангелие»

«истинная их цель заключалась в том, чтобы грабить и обращать в рабство тех, кто мирно сидел в своих жили­щах, и обогащаться, проливая потоки человеческой крови»

Лас-Касас не жалеет слов при описании деяний своих соотечественников, приведу несколько цитат, позволяющих представить характер происшедшего межцивилизационного контакта:

«Когда же они ушли в горы, отряды испанцев отправились охотиться за ними и, застигнув их с женами и детьми, не зная никакой жалости, расправлялись с мужчинами и женщинами, детьми и стариками так, как режут и убивают ягнят на бойне. У испанцев, как уже было сказано, существовало правило в войнах с индейцами вести себя не так, как кому захочется, а проявлять невероятную, чудовищную жестокость, дабы индейцы никогда не переставали ощущать страх и горечь от той несчастной жизни, которую им приходилось вести из-за испанцев, и дабы они ни на минуту даже в мыслях не чувствовали себя людьми; и многим из тех, кого испанцы хватали, они отрезали обе руки и, привязав отрезанные конечности к плечам, говорили: “Ну, идите и снесите вашим женам эти письма”, что означало “сообщите им о себе эти новости”. На многих индейцах они пробовали остроту своих мечей и соревновались между собой, у кого меч самый острый или рука самая сильная, и разрубали человека надвое или одним ударом сносили ему голову с плеч и бились по этому поводу об заклад. (А тех вождей племен, которых им удавалось захватить, ожидал костер»*

«Испанцы собрали 600 или 700 пленных, загнали их в один дом и там всех до единого перерезали; и командующий — а им, как я уже говорил, был кабальеро Хуан де Эскивель — приказал извлечь оттуда всех мертвецов и разложить трупы на площади и всех их пересчитать, и оказалось их столько, сколько я сказал. Так были отомщены те восемь христиан, которых незадолго до этого индейцы там убили, имея на это столь законные основания. А тех, кто был захвачен живьем, превратили в рабов, и этого-то в первую очередь и добивались испанцы на этом острове, а затем и по всем Индиям, к этому постоянно были устремлены их помыслы, желания, чаяния, слова и поступки. (И так они оставили этот плодородный островок разрушенным и опустевшим, и вся земля там обильно поросла злаками.) И вот люди этого царства, притесняемые, гонимые, преследуемые, не имеющие возможности укрыться даже в недрах земли, не видя никакого выхода, пришли в отчаяние»*

«Как и в других подобных случаях, так и во время этой войны отряды испанцев охотились за индейцами по горам и им удавалось захватить в плен либо следивших за ними индейских лазутчиков, либо индейцев, застигнутых в момент, когда они передвигались с одного места на другое; этих пленных испанцы подвергали неслыханно жестоким пыткам, чтобы они указали, куда бежали остальные индейцы и где теперь скрываются, а затем заставляли служить им проводниками, предварительно обвязав их шеи веревкой, и некоторые из них, оказавшись на краю пропасти, бросались в нее и увлекали за собой ведшего их испанца — так индейцам велели поступать их сеньоры и касики. Когда же испанцам удавалось подойти к тому месту, где несчастные индейцы разбили лагерь, они яростно бросались на индейцев и вонзали мечи в их обнаженные тела, не щадя ни стариков, ни детей, ни беременных женщин, ни рожениц. А когда это массовое истребление заканчивалось и испанцы захватывали в горах тех немногих, которым удалось спастись от резни, то всех их заставляли положить на пень одну руку и отсекали ее мечом, затем то же самое проделывали с другой рукой либо до плеча, либо оставляя торчать маленький обрубок, и говорили им: “Ну вот, а теперь идите и отнесите эти письма остальным”, что должно было означать: “Идите и сообщите вашим соплеменникам, что их ожидает то же самое, что совершили над вами”; и несчастные, со стонами и в слезах, уходили, но лишь очень немногим (а может быть, и вовсе никому) удавалось выжить, так как они истекали кровью, а в горах не могли найти (и не знали, где искать) кого-либо из своих, кто остановил бы кровь и вылечил их; и вот, пройдя немного вперед, они падали замертво, и не было у них никакой надежды на спасение.»

«бродившие по горам и лесам отряды испанцев нередко настигали какого-нибудь индейца, а затем, подвергнув его пыткам, выведывали, где находятся остальные, вели своего пленника, связанного, по направлению к лагерю, заставали индейцев врасплох, бросались на них и убивали мечами всех, кто не успевал убежать, прежде всего женщин, детей и стариков; ведь испанцы стремились совершить как можно больше зверств и жестокостей, дабы нагнать смертельный страх на всю ту землю, и это им вполне удалось. А всем захваченным живыми молодым, рослым людям они обрубали обе руки и отправляли их, как уже было сказано, в качестве “писем” остальным; и людей, которым так обрубали руки, было бесчисленное множество, а убитых еще больше. И еще у испанцев была странная черта — они получали удовольствие от совершаемых злодеяний, и каждый стремился проявить себя более жестоким, чем другие, и изобрести новые способы проливать человеческую кровь. Так, например, они сооружали большую, но невысокую виселицу, так чтобы пальцы жертв касались пола и петля не затягивалась до конца, и вешали сразу 13 человек в честь и в память Христа, нашего спасителя, и его двенадцати апостолов; и на них, повешенных, но еще живых, испанцы затем испытывали силу своих ударов и умение владеть мечом. Они разрубали им грудную клетку, так что внутренности вываливались наружу; другие совершали подобные же подвиги иными способами. Потом к жертвам, растерзанным, но еще живым, подносили огонь и сжигали их: обкладывали индейца сухой соломой, поджигали ее и заживо сжигали человека. А среди испанцев был один, который перерезал кинжалом глотку двум детям в возрасте около двух лет, а затем швырнул их, обезглавленных, о камни. Все эти и многие другие злодеяния, противные самой природе человека, видели мои глаза»*

«За это время испанцы захватили несколько индейских правителей, и командующий приказал сжечь их живьем; по-моему, их было четверо, но точно я знаю о троих. Чтобы их сжечь, в землю врыли четыре или шесть подпорок, укрепили между ними прутья наподобие решетки для жарения, сверху настелили ветки и уложили на них связанных по рукам и ногам касиков, а под ними разожгли большой костер и стали их поджаривать, а те издавали такие страшные вопли, что если бы их услышали дикие звери, то и они, мне кажется, не смогли бы этого вынести. А командующий в это время находился неподалеку от места казни, и до его ушей доносились жалобные стоны и душераздирающие крики сжигаемых, и так как ему было неприятно слышать эти крики, или они мешали ему отдыхать, или он испытал сострадание и жалость к своим жертвам, но так или иначе он послал туда гонца с приказом повесить касиков; однако лагерный альгвасил, исполнявший этот гнусный приговор и игравший в данном случае роль палача, приказал засунуть им в рот палки, чтобы они не могли орать и чтобы командующий не слышал их воплей и стонов, и это было сделано, и касики бесшумно сгорели и обуглились. Все это я видел собственными глазами — обыкновенными глазами смертного.»

«кто-то из испан­цев, в которого, я думаю, вселился бес, неожиданно извлек меч, а за ним повытаскивали свои мечи и все остальные, и принялись они потрошить, резать и убивать этих овечек и барашков — мужчин и женщин, детей и стариков, сидевших беззаботно и с удивлением рассматривавших испан­цев и их кобыл. Не успел никто и дважды прочесть молитву, как уже ни одного индейца на площади не было в живых. Испанцы ворвались в боль­шое жилище, у дверей которого происходила вся эта бойня, и принялись ножами и мечами разить всех, кто попадал под руку, так что кровь текла ручьями, как-будто забили целое стадо коров… Когда священник вошел в большое жилище, где, как я рассказывал, находилось 500 или около того индейцев — во всяком случае, много — он ужаснулся, увидев тела убитых…Ужас и страх вызывал вид ран, нанесенных погибшим или умирающим индей­цам, ибо дьявол, попутавший испанцев, надоумил их тем утром нато­чить мечи о точильные камни в русле ручья; так что каждый удар, нане­сенный по этим нагим и хрупким телам, разрубал человека до самого пояса… Истинную причину резни следовало искать в укоренившихся пороках испанцев, ко­торые и здесь, на острове Эспаньола, и на Кубе часто и без всяких угры­зений совести проливали человеческую кровь, ибо рукой их несомненно водил и все действия направлял всегда сам дьявол.»

Подобная практика стала обычной:

«когда испанцы прибывают и поселяются в каком-либо новом месте или в какой-нибудь провинции, где живет множество людей, и при этом оказываются в меньшинстве по сравнению с индейцами, то для того, чтобы вселить ужас в их сердца и заставить их при одном слове “христиане” дрожать как при виде самого дьявола, устраивается великое, жестокое побоище*

Чего добивались колонизаторы с помощью практикуемого ими террора? Вовсе не бездумной злобой объясняется их жестокость. Террор превратил огромные массы людей в толпы обезумевших от страха существ, деморализованных, не способных к защите, согласных на все требования своих мучителей. Их труд был низведен до положения дарового ресурса:

«у всех индейцев — жителей этого острова опустились руки, так как сил у них было очень мало, и потеряли они всякую надежду найти какой-то выход, и перестали даже помышлять об этом, и воцарился на этом острове мир, если только можно назвать миром это состояние постоянной войны испанцев с Богом, ибо они продолжали как хотели угнетать этих людей и пользовались в этом полной свободой, без всякого ограничения или запрета, хотя бы самого малейшего, причем никто не мог оказать им никакого сопротивления; и в результате испанцы истребили индейцев (и до такой степени, что те, кто приезжает на этот остров сейчас, спрашивают, какими были индейцы — белыми или черными).»

«И такой страх обуял индейцев, и столь осно­вательны были эти страхи, что не только на островах, а в самой пучине вод готовы они были искать прибежища, лишь бы спастись от людей, которых по справедливости почитали самыми жестокими и бесчеловечными.»

«Задуманный испанцами план соорудить города в указанных местах был осуществлен, однако, не их трудами и потом, ибо ни один из них не взял в руки кирку и даже ни разу не наклонился, а трудами и потом индейцев, которых они заставили работать, и те, запуганные недавними расправами, выстроили им дома и предоставили все необходимое: так главный командор вступил на путь, который Франсиско Рольдан проложил, не встретив возражений со стороны Адмирала, а командор Бобадилья значительно расширил и узаконил; и заключался он в том, чтобы заставлять индейцев строить дома и поместья, которые хотелось иметь испанцам, и выполнять другие работы, причем не только необходимые, но и излишние, и создавать им состояние, как если бы испанцы были по своей природе господами, а индейцы не только их подданными и вассалами, но и гораздо более того — рабами, которых можно продавать и покупать и еще того хуже. Именно этого и добивался главный командор, дозволенными и недозволенными средствами заставляя индейцев делать все перечисленное выше и притом без всякого на то права, а даже наоборот, вопреки тому, чего требовала привезенная им самим и составленная по повелению королей инструкция, гласившая, и это следует знать, что индейцы должны быть свободными и их нельзя принуждать ни к какому рабскому труду»*

«индейцев лишили свободы, отобрали у их правителей принадлежавшие им владения, разрушили и перевернули вверх дном весь строй их жизни, все их порядки, стерли с лица земли их поселения и превратили их в рабов, чтобы они работали сверх всякой меры в рудниках и хозяйствах, причем так поступили со всеми — стариками, детьми, подростками, мужчинами и женщинами, в том числе беременными и роженицами, как если бы это было стадо коров, овец или каких-нибудь других животных*

«Сначала индейцы проводили на различных работах и рудниках шесть месяцев, а затем им приказали оставаться там в течение восьми месяцев, и стали называть этот срок “одна демора”, после чего все добытое золото доставляли на переплавку, а когда она заканчивалась, отправляли королю причитающуюся ему часть, а остальное доставалось испанцам, которым по репартимьенто принадлежали добывшие это золото индейцы; следует, однако, сказать, что эти испанцы за многие годы не получали от этого золота ни единого кастельяно, так как все оно переходило в руки купцов и других кредиторов; так, в наказание за те мучения и тяготы, которым они подвергали индейцев, заставляя их добывать это злосчастное золото, бог лишал их всего, и ни один из этих испанцев никогда не разбогател. А пока шла переплавка, тем индейцам, у которых были семьи, разрешали отправиться на двое, трое или четверо суток в свои поселения. И можно легко себе представить, какую радость доставляло им посещение своего дома после восьмимесячного отсутствия, когда их жены и дети, если только они не брали их с собой на работы, оставались без всякой помощи и поддержки; и оказавшись вместе, мужья и жены принимались оплакивать свою несчастную судьбу. Какое утешение могли они найти дома, если им приходилось отправляться на поиски какой-нибудь еды и работать на своих участках, которые они находили в запустении, заросшими травой, и если у них не было никаких надежд на спасение, никакого выхода? Из тех, кто работал в 40, 50 и 80 лигах от родного дома, возвращались домой не более 10 из 100, а остальные до самой смерти оставались на рудниках и на других работах.»

«из изложенного выше достаточно ясно видно, что у них отняли какую бы то ни было свободу и обратили в самое жестокое, и свирепое, и ужасное рабство и неволю, которую никто не в состоянии себе представить, если только он не видел всего этого собственными глазами; индейцы не имели в своей жизни абсолютно никакой свободы, а ведь даже животные иногда пользуются свободой и вольготно пасутся в поле, тогда как наши испанцы не давали достойным сострадания индейцам возможности ни для этого, ни для чего-либо другого, превратив их в пожизненных рабов в полном смысле этого слова, так что они никогда не могли свободно располагать собой, а должны были ожидать, куда бросят их жестокие и алчные испанцы, и чувствовали себя даже не как подневольные люди, а как животные, которых хозяева держат связанными перед тем, как зарезать. А в тех редких случаях, когда индейцев отпускали на отдых, они заставали своих жен и детей полумертвыми или вовсе мертвыми и, как уже говорилось выше, не находили никакой еды, потому что некому было обрабатывать землю, и были вынуждены отправляться в поле или в леса собирать корни и съедобные травы, и там, на полях, они и умирали. А когда они заболевали, что случалось очень часто из-за тяжелых, длительных и непривычных для них работ, так как по своей натуре то были люди с хрупким здоровьем, то им не верили и безо всякого сострадания называли собаками и притворщиками, прикидывающимися, чтобы увильнуть от работы, и эти оскорбления сопровождались палочными ударами и пинками; когда же испанцы убеждались, что болезнь развивается и этих больных уже невозможно использовать на работе, они разрешали им уйти на свою землю, отстоявшую оттуда в 20, 30, 50 и 80 лигах, а на дорогу давали несколько чесночин и кусок маниокового хлеба. Грустные и изможденные, они уходили, и многие падали у первого же ручейка и умирали там; другие продолжали путь, и в конце концов лишь одиночкам из множества удавалось дойти до своей земли, и я сам не раз натыкался на трупы, лежащие на дорогах, и на людей, испускающих дух под деревьями, и на тех, кто в предсмертной тоске стонал “хочу есть!”, и так соблюдался запрет наносить индейцам ущерб и обиды, и таковы были свобода и хорошее обращение, и христианская любовь к ближнему, которые испытали эти люди»

Работа индейцев «стимулировалась» следующим образом:

«на всех важных работах он разрешил ставить над индейцами жестоких надсмотрщиков-испанцев — и над теми, кто отправлялся на работы в рудники, и над теми, кто работал в имениях или на фермах. И эти надсмотрщики обращались с ними так сурово, жестоко и бесчеловечно, не давая им ни минуты покоя ни днем, ни ночью, что напоминали служителей ада.

Они избивали индейцев палками и дубинками, давали им оплеухи, хлестали плетьми, пинали ногами, и те никогда не слышали от них более ласкового слова, чем “собаки”; и тогда, измученные непрерывными издевательствами и грубым обращением со стороны надсмотрщиков на рудниках и фермах и невыносимым изнурительным трудом безо всякого отдыха, и сознавая, что у них нет никакого иного будущего, кроме неминуемой смерти, уносившей одного за другим их соплеменников и товарищей, то есть испытывая адские муки обреченных на гибель людей, они стали убегать в леса и горы, пытаясь укрыться там, но в ответ на это испанцы учредили особую полицию, которая охотилась за беглыми и возвращала их обратно.»

«что же до тех женщин и мужчин, кто копал землю и занимался другими тяжелыми работами в поместьях, то с тех пор, как они попали к испанцам, они никогда в жизни не видели в глаза мяса и питались только маниоком и другими растениями. А на острове Куба были такие люди … , которые из-за непомерной жадности не хотели давать вообще никакой еды работавшим на них индейцам и отправляли их на два-три дня на поля и в леса, дабы они наелись найденными на деревьях плодами, а затем заставляли их работать два-три следующих дня без всякой пищи, считая, что они должны быть сыты тем, что съели в предыдущие дни; и таким путем один из этих людей создал себе целое поместье, затратив на него лишь 500—600 золотых песо, или кастельяно, и это я слышал из его собственных уст, когда он при мне и других свидетелях выдавал это за свой хитроумный подвиг.»

«они постоянно изнывали от голода и мечтали уйти из этой постылой жизни»

«И так как испанцы в то время старались как можно скорее добыть побольше золота и очень торопились провести все необходимые для этого работы (а добыча золота была неизменно их главной целью и заботой), то это влекло за собой истощение и гибель индейцев, которые привыкли работать мало, ибо плодородная земля не требовала почти никакой обработки и давала им продукты питания, да к тому же индейцы имели обыкновение довольствоваться только самым необходимым, а теперь эти люди хрупкого здоровья были поставлены на невероятно тяжелые, изнурительные работы и трудились от зари до зари, причем их не приучали к такому труду постепенно, а установили этот непосильный режим сразу, и понятно, что индейцы оказались не в состоянии в течение длительного времени выдерживать подобную нагрузку и за каждую демору, то есть за шесть-восемь месяцев, когда группа индейцев добывала золото в рудниках до тех пор, пока оно все не шло на переплавку, умирала четверть, а то и треть работавших. Кто поведает всю правду о голоде, притеснениях, отвратительном, жестоком обращении, от которых страдали несчастные индейцы не только в рудниках, но и в поместьях и повсюду, где им приходилось работать? Тем, кто заболевал, как я уже говорил, не верили, называли их притворщиками и лентяями, не желающими работать; когда же лихорадка и болезнь выступали наружу, так что их нельзя было отрицать, больным выдавали немножко маниокового хлеба и несколько головок чеснока или каких-нибудь клубней и отправляли их домой, на расстояние 10 и 15 и 20 и 50 лиг, чтобы они там лечились, а точнее говоря — не заботились об их лечении, а лишь о том, чтобы они убирались куда хотят, только бы не лечить их; само собой разумеется, что в тех случаях, когда заболевала кобыла, испанцы с ней так не поступали. И вот многие индейцы, отчаявшись от столь мучительного, подавленного, угнетенного состояния и стремясь из него выйти, кончали жизнь самоубийством, выпивая жидкость или сок, содержащийся в корнях, из которых делают маниоковый хлеб, а этот сок имеет свойство убивать, если он не вскипячен на огне, если же его вскипятить, то он напоминает по вкусу уксус, и его приятно пить, называют же его здесь хиен; а женщины, забеременев, принимали травы, чтобы вызвать выкидыш, и от всего этого на этом острове умирала масса людей. Я знал одного женатого испанца, который брал палку или прут, шел туда, где индейцы копали землю, и если видел среди них не вспотевших, колотил их палкой, приговаривая: “Не потеете, собаки? Не потеете?”. А жена его в свою очередь тоже шла с палкой в руке туда, где индейские женщины делали хлеб, особенно тогда, когда они растирали корни, и если видела среди них не вспотевших, колотила их палкой, произнося те же самые слова: “Не потеете, суки? Не потеете?”.»

И вот следствия этой практики:

«те дети, которые рождались, умирали в младенчестве из-за того, что у их матерей, голодных и обессиленных тяжелым трудом, не было молока в грудях; по этой причине на острове Куба во время моего там пребывания за три месяца умерло 7000 младенцев; некоторые матери, охваченные отчаянием, собственными руками душили своих новорожденных детей, другие, почувствовав себя беременными, принимали всякие снадобья, чтобы вызвать выкидыш, и рожали мертвых. И так умирали все: мужья — на рудниках, жены — на фермах от непосильной работы, а младенцы от того, что у их матерей высохло молоко; новые жизни не зарождались и все шло к тому, что в короткий срок должно было вымереть все население; так обезлюдел этот большой, богатый, плодороднейший и в то же время столь несчастный остров.»

Вывод автора:

«Из сказанного видно, что природа уготовила золоту роль губителя занятых его добычей людей, и не удивительно, что они предпочитают умереть, лишь бы не заниматься этим делом, а поэтому все описанные нами бедствия и гибель индейцев, добывавших золото, ни у кого не могут вызвать сомнений; и было бы очень хорошо, если бы господу богу было угодно сделать так, чтобы этого больше не было, ибо, говоря по правде, все это происходило и сейчас происходит повсюду, где испанцы заставляют индейцев добывать золото.»

Люди были низведены до положения дарового ресурса, их труд и самые их жизни ничего не стоили:

«индейцами здесь оплачивались все виды деятельности»

К примеру ими оплачивалась работа королевских чиновников:

«индейцы составляли тогда основную часть жалования, которое выдавалось королевским чиновникам; а поскольку чиновники эти были еще более алчны и жестоки, чем остальные испанцы, и стремились получить как можно больше золота, то индейцы умирали у них быстрее, чем у всех других, и за каждую демору они теряли половину или треть своих двухсот индейцев, после чего писали прошение, где заявляли, что не имеют того количества индейцев, которое повелел дать им король, и требовали, чтобы им предоставили недостающее число, и начинался передел всех индейцев этого острова, и они добивались, чтобы у них было не меньше 200 человек, отбирая индейцев у частных лиц, которые, как говорилось выше, не пользовались такими привилегиями, как чиновники.»

Массированная переплавка человеческих жизней в золото (представлявшее для любого общества тех времен главнейший экономический ресурс) вела к быстрому истощению демографического ресурса:

«Убедившись, что дело идет к гибели всех индейцев — как добывавших золото на рудниках, так и занятых на фермах и других работах, которые их убивали, — и что число индейцев с каждым днем сокращается за счет умирающих, и не заботясь при этом ни о чем другом, кроме своей наживы, которая могла бы быть еще большей, испанцы сочли, что было бы недурно, дабы их доходы от рудников и других занятий не уменьшались, привезти сюда на смену умершим обитателям этого острова как можно больше рабов из других мест»

Выход был найден очень быстро:

«они сообщили королю … , будто острова Лукайос (или Юкайос), расположенные по соседству с этим островом Эспаньола и с островом Куба, полны людей, которые ведут праздный образ жизни, не приносят никакой пользы и вдобавок, оставаясь там, никогда не станут христианами; а посему, пусть его величество дозволит испанским обитателям этого острова снарядить несколько судов и привезти этих индейцев сюда, где они будут обращены в христианскую веру и помогут добывать имеющееся здесь в изобилии золото, так что их доставка сюда принесет всем большую пользу и его величество будет очень доволен. Король же разрешил им так поступать, и тяжелая ответственность за это решение ложится на Совет, члены которого, проявив слепоту, рекомендовали королю дать согласие и подписали соответствующий документ, видимо, полагая, что разумные люди ничем не отличаются от веток, которые можно срезать с дерева, перевезти на другую землю и там посадить, либо от стада овец или каких-нибудь других животных, из которых если даже многие во время путешествия по морю и перемрут, то потеря будет невелика. И можно ли не осудить такое преступление — схватить уроженцев и жителей различных островов и силой увезти их за 100 и 150 лиг по морю на другие, новые для них земли, будь то во имя любого — доброго или злого — дела, какое только можно вообразить, а тем более для того, чтобы они добывали золото на рудниках (где их ожидала неминуемая гибель) королю и другим чужеземцам, которым эти индейцы никогда не причиняли ни малейшего ущерба? Да, вполне возможно, что индейцы не могли оправдать это насилие и опустошение их родных мест тем надуманным и лживым предлогом, которым испанцы обманули короля, а именно что после доставки индейцев на этот остров их будут наставлять и обратят в христианскую веру; ибо если бы это даже и было правдой (а на деле этого не было, так как испанцы не собирались этого делать и не сделали, и даже мысли такой у них никогда не было), то Господь не пожелал бы обращения в христианство столь дорогой ценой, потому что Богу не свойственно поощрять кого бы то ни было, будь он как угодно велик, совершать тягчайшие грехи по отношению к другим людям, как бы незначительны они ни были, и вообще причинять вред своим ближним»

о том, как это осуществлялось:

«обитатели этих островов — лукайцы … намного превосходили жителей всех этих Индий и, я полагаю, жителей всего света кротостью, простодушием, скромностью, миролюбием и спокойствием, а также и другими природными добродетелями, так что казалось, что они слыхом не слыхали об Адамовом грехе… И вот рассказывают, что когда первые из наших испанцев на двух кораблях прибыли на эти острова Лукайос и туземцы встретили их так, словно они явились с небес, — а так они встречали нас всегда, до тех пор, пока не убеждались, на какие дела мы способны, — так вот, прибыв туда и зная о простодушии и кротости туземцев (а об этом они могли узнать от участников экспедиции Адмирала, который первым открыл эти острова, беседовал с местными жителями и выяснил, что они отличаются природной добротой и мягчайшим характером), испанцы сказали индейцам, что приехали с острова Эспаньола, где пребывают в довольстве души их родителей, родственников и других близких им людей, и что если они желают повидаться со своими предками, то испанцы готовы свезти их на этих судах; а среди всех индейских племен действительно распространено убеждение, что души людей бессмертны и после того, как умирает тело, уносятся в какие-то чудесные райские убежища, где их ожидают одни лишь наслаждения и радости; некоторые, правда, считают, что прежде чем попасть в эти убежища, души подвергаются наказаниям за грехи, совершенные людьми при жизни. Так вот, именно этими увещеваниями и лживыми речами первые прибывшие на острова Лукайос испанцы, о которых уже говорилось выше, обманули этих наивнейших людей, и они, как мужчины, так и женщины, охотно погрузились на суда, поскольку судьба их одежды, домашней утвари и земельных участков мало их тревожила; но прибыв на этот остров и увидев не своих отцов, матерей и других дорогих им людей, а только кирки, мотыги, ломы, железные прутья и другие подобные орудия, а также рудники, где их ждала скорая гибель, они пришли в отчаяние и, поняв, что над ними зло надругались, одни стали травиться маниоковым соком, а другие умирали от голода и изнурительной работы, ибо они были людьми крайне хрупкими и даже не могли себе представить, что подобный труд вообще существует. Со временем испанцы стали прибегать к новым хитростям, а потом и к прямому насилию, чтобы перевезти индейцев на этот остров и чтобы никому не удалось избежать общей участи. И повелось так, что те испанцы, которые вкладывали свою долю в аренду судов и другие расходы, привозили индейцев — мужчин и женщин, детей и стариков — главным образом в Пуэрто Плата и Пуэрто Реаль, расположенные на северном побережье этого острова, неподалеку от самих островов Лукайос и высаживали их гуртом — стариков вперемежку с юношами, здоровых — с больными (потому что во время морского пути многие заболевали, так как их набивали в трюм, где они задыхались от жары и изнывали от жажды, а также от голода) и никто не заботился о том, чтобы жена оказалась вместе с мужем, а сын с отцом, ибо на этих индейцев обращали не больше внимания, чем если бы то были какие-нибудь презренные животные. А затем испанцы по жребию распределяли между собой толпы или, вернее, стада этих несчастных и невинных людей, Sicut pecora occisionis (Подобно скоту, который ведут на убой (лат.)), и когда кому-то попадался пожилой или больной индеец, он кричал: “К чертям этого старика! Для чего он мне нужен? Очень мне интересно его кормить, чтобы затем похоронить! А этого больного вы мне зачем даете? Что, я лечить его буду, что ли?”. И случалось так, что во время этих разделов индейцы падали замертво от голода, слабости и болезни, а также от горя, когда на глазах у родителей забирали их детей, а на глазах у мужей уводили их жен. Кто, будучи человеком и имея сердце, может стерпеть такую чудовищную жестокость? И какую короткую память нужно было иметь этим испанцам, чтобы забыть не только о том, что они христиане и даже просто люди, но и о милосердной заповеди “возлюби ближнего своего, как самого себя”, если они позволяли себе столь бесчеловечно обращаться с другими людьми?»

«Как я уже сказал, испанцы применяли много различных способов и хитростей — на одних островах и в одних местах одни, на других островах и в других местах другие, — чтобы извлечь индейцев с их островов и из их домов, где они жили поистине как люди Золотого века, столь ярко воспетого поэтами и историками; вначале, пользуясь тем, что беззаботные индейцы ничего не подозревали и встречали их как ангелов, испанцы прибегали к уговорам и обещаниям, а в дальнейшем либо нападали на индейцев по ночам, либо действовали, как говорится, aperto Marte, то есть в открытую, расправляясь мечами и кинжалами с теми, кто, убедившись на опыте, на что способны испанцы, и зная, что те хотят их увезти, пытались защищаться с помощью своих луков и стрел, которые они обычно использовали не для того, чтобы вести против кого-либо войну, а для охоты на рыб — их жители этих островов всегда имели в изобилии. И вот, за четыре-пять лет испанцы привезли на этот остров более 40 000 душ — мужчин и женщин, детей и взрослых»

«на корабли погружали очень много индейцев — 200, 300 и даже 500 душ, стариков и подростков, женщин и детей, загоняли их всех под палубу, задраивали все отверстия, именуемые люками, чтобы они не могли сбежать, и индейцы оказывались в полной темноте, и в трюм не проникало даже легкое дуновение ветра, а место это на корабле самое жаркое, продовольствия же и, особенно, пресной воды брали ровно столько, сколько требовалось для находившихся на корабле испанцев и ни капли больше, и вот из-за нехватки еды и главным образом из-за страшной жажды, а также из-за невероятной духоты, и страха, и тесноты, потому что они находились буквально друг на друге, прижатые один к другому, — от всего этого многие из них умирали в пути и покойников выбрасывали в море, и там плавало столько трупов, что капитан вполне мог привести свой корабль с тех островов на этот остров совершенно не владея искусством вождения судов и даже без компаса и без карты, просто по фарватеру, образованному трупами, выброшенными с предыдущих кораблей»

Итог:

«испанцы… не оставили на всех тех островах ни одного индейца.»

Автор отмечает:

Конечно, не все испанцы были одинаковы; некоторые из них отличались неслыханной же­стокостью и не ведали ни жалости, ни сострадания к индейцам, помышляя лишь о том, как бы разбогатеть на крови этих горемык; другие уступали им в жестокости, а были, надо думать, и такие, кто сострадал беде и мукам индейцев; но и те, и другие, и третьи, все как один — кто тайно, а кто явно — ставили собственную пользу, земную и преходящую, выше жизни, здоровья и спасения души несчастных.

Некоторые деятели церкви выступали против происходящего:

«Когда наступило воскресенье и время читать проповедь, преподобный отец Антон Монтесино взошел на амвон; темой и предметом своей про­поведи избрал он слова: Ego vox clamantis in deserto (глас вопиющего в пустыне (лат.)); проповедь была у него уже готова и подписана всеми братьями. Сделав вступление и ска­зав кое-что по поводу рождественского поста, стал он живописать, сколь бесплодную пустыню являет собою совесть испанцев этого острова, и в сколь кромешной тьме они пребывают, и сколь неотвратимо тяготеет над ними угроза вечного проклятия, ибо погрязли они в тягчайших грехах и в своем ослеплении творят их денно и нощно и умирают грешниками. Затем возвращается он к предмету проповеди и говорит: «Дабы возвестить вам о грехах ваших, взошел я сюда, ибо я — глас Христа в пустыне сего острова, а посему надлежит вам внимать мне не как-нибудь, а всем своим существом и всем сердцем, ибо сей глас будет вам внове; и будет он вам в укор, и в порицание, и в осуждение, и в устрашение, и доселе вы ничего подобного не слышали, да и не чаяли слышать». Так некоторое время живописал он сей глас устрашающими и грозными словами, от коих всех присутствующих дрожь пробирала, и им казалось, что они уже на страш­ном суде. Поведав, сколь грозен сей глас и суров, он возвестил собрав­шимся, о чем сей глас глаголет и вопиет. Он сказал: «Сей глас вещает, что все вы обретаетесь в смертном грехе и в грехе том живете и умираете, обращаясь столь жестоко и беззаконно с этими ни в чем неповинными людьми. Ответьте, по какому праву, по какому закону ввергли вы сих индейцев в столь жестокое и чудовищное рабство? На каком основании вели вы столь неправедные войны против миролюбивых и кротких людей, которые жили у себя дома и которых умерщвляли и истребляли в неимо­верном количестве с неслыханной свирепостью? Как смеете вы так угне­тать их и терзать, оставляя без пищи и без ухода, когда от непосильных трудов, которыми вы их обременяете, одолевают их болезни, и от болезней тех они умирают, а, вернее сказать, вы убиваете их ради того, чтобы не­прерывно добывать и получать золото! Как печетесь вы о том, чтобы на­ставить их в вере, дабы узнали они нашего господа и творца, и были кре­щены, и слушали мессу, и соблюдали воскресенья и праздники? Разве они не люди? Разве нет у лих души и разума? Разве не должны вы любить их, как самих себя? Ужели вам это невдомек? Ужели вам это непонятно? Ужели ваши души погрузились в непробудный сон? Не сомневайтесь же, что в вашем нынешнем состоянии вы вправе уповать на спасение не более, чем мавры и турки, не ведающие и не приемлющие веры христовой».*

Но это ни к чему не привело. Индейцы продолжали уничтожаться:

«жители этого острова заметили, что индейцы у них вымирают; правда, убедившись в этом, они не перестали их морить.»

И говоря о богатствах, которые получали испанцы путем жестокой эксплуатации индейцев, он пишет:

«все, что приобрели они, полито чело­веческой кровью»

В результате:

«все индейцы погибли, все до единого»

Все вышесказанное касается индейцев Антильских островов, однако и с индейцами материка испанцы обращались не лучше. Чего стоит хотя бы описание такого примененного там «хитроумного маневра»:

«Чтобы ускользнуть от индей­цев, испанцы прибегли к весьма коварной уловке, проявив достойную всяческого сожаления жестокость: так как в их руках находилось много индейцев и индианок, женщин и детей, то время от времени они ножами или мечами убивали нескольких из них, рассчитывая, что преследующие их индейцы задержатся, чтобы оплакать убитых, а испанцы тем време­нем получат возможность оторваться от преследователей.»

Но для того, чтобы показать пример «перевода демографического ресурса в экономическую мощь общества», полагаю, достаточно и рассказа о событиях на островах. Экстенсивное использование этого «ресурса» вело к его быстрому истощению и испанцы были вынуждены кочевать в его поисках:

«Вообще, так уж повелось, что эти люди вечно перебирались с одних островов на другие и из одной земли в другую, но покидали обжитые места только тогда, когда полностью их разоряли и убивали всех туземцев, а затем, отчаявшись разбогатеть там, ибо, как я уже сказал, не допускал господь, чтобы шли им впрок убийства и грабежи, отправлялись убивать и грабить в другие места.»

Автор констатирует:

«корысть и алчное стремление к золоту столь велики, что с ними ни в какое сравнение не идут ни голод­ный волк, ни охваченный любовной страстью юноша, ни даже буйный безумец. Тому подтверждение — все то, что происходило в Индиях.»

«до тех пор пока будут добывать золото, в жертву этому металлу будут приносить жизни индей­цев, гибнущих на рудниках»

«испанцы не замышляли откровенно губить индей­цев, но они стремились заставить их служить себе наподобие скота, считая, что физическое и нравственное здоровье — ничто по сравнению с их соб­ственными интересами, вожделением и выгодами, ради которых можно послать людей и на смерть…»

Сделаю вывод. То что произошло в Америках нельзя отнести к обычной для тех времен завоевательной практике. И дело не в масштабах, на которые прежде всего обращается внимание исследователей – дело в самой сути процесса. Впервые уничтожение людей было поставлено на поток и производилось осмысленно в целях получения богатства. Каждая погубленная жизнь отливалась в золото, в пищу, в постройки и другие материальные, вещные ресурсы, из которых собственно золото (которое сыграло большую роль в подъеме европейской внутренней и внешней торговли, на которое строились корабли и города, велись войны в Европе и колониях) было не самым важным. Главным богатством для Европы стало открытие, что людей (демографический, человеческий потенциал) можно использовать, напрямую переводя его в рост экономической мощи общества. Вскоре этому примеру последовали и многие другие страны Европы.

Подобно возбудителю эпидемии, который изначально убивает все живое на пути распространения, но впоследствии ослабевает, приспосабливаясь к организмам своих носителей-жертв, и европейский натиск становился со временем менее смертоносен. Постепенно обнаружилось, что экстенсивное уничтожение племен индейцев непосильным трудом это не самая эффективная стратегия. И, подобно тому, как охота была заменена некогда более эффективным животноводством, европейские колонизаторы перешли на ввоз африканцев и их содержание, подобно рабочему скоту. Вирус европейской цивилизации стал менее смертоносен, но не перестал быть опасен и не перестал приносить народам зло и страдания, не перестал жестокими методами переводить человеческий потенциал колоний в богатство и могущество европейцев.

В заключение позволю себе привести следующую фразу из «Истории Индий», которая относится к открытию Тихого Океана, но ее можно было бы с полным правом отнести ко всей эпохе Великих Географических Открытий:

«если бы эти открытия не сопровождались столь очевидным нарушением и оскорблением закона и чести господних, если бы они не противоречили так явно его заветам, если бы они не свершались во вред стольким ближним нашим, мирным людям, ничем нас не оскорбившим, если бы все это не наносило ущерба распространению христианской религии по всей земле, — сколь значитель­ными и достойными были бы эти открытия!»

Глава 5. Несовместимость процесса модернизации и демократии

«Модернизация есть прежде всего процесс, в ходе которого увеличиваются эконо­мические и политические возможности данного общества: экономические — посред­ством индустриализации, политические — посредством бюрократизации. Модернизация обладает большой привлекательностью благодаря тому, что она позволяет обществу двигаться от состояния бедности к состоянию богатства. Соответственно, ядром процесса модернизации является индустриализация; экономический рост ста­новится доминирующей социетальной целью, а доминирующую цель на индивиду­альном уровне начинает определять достижительная мотивация. Переход от доиндустриального общества к индустриальному характеризуется "всепроникающей ра­ционализацией всех сфер общества" (по Веберу), приводя к сдвигу от традиционных, обычно религиозных, ценностей к рационально-правовым ценностям в экономиче­ской, политической и социальной жизни.»

Р. Инглхарт

В настоящее время никто не позволит столь небрежного отношения к трудовому ресурсу, подобного описанному в предыдущей главе… разве что те страны, у которых на повестке дня стоит модернизация с нуля (Африка, некоторые страны Азии). Говоря так, мы понимаем, что те общества, которые нуждаются в первичной модернизации, вполне способны провести ее в высшей степени жестко, если им не помешает в этом мировое сообщество - понятно, что в наше время описанных Лас-Касасом испанцев ожидал бы заслуженный ими трибунал, никто сейчас не стал бы терпеть подобного геноцида. Это замечательно, вопрос однако немного в другом – Запад, допускавший столь чудовищные преступления против множества народов и возвысившийся на их труде, в настоящее время взял на себя роль всемирного судьи и всемирного моралиста.

Самые малые отклонения от новых стандартов вызывают с его стороны потоки критики и разнообразное вмешательство во внутренние дела не соответствующих этим стандартам государств. При этом мировое сообщество лечит не болезнь, а симптомы – не давая растущему обществу построить у себя мобилизационную экономику (гораздо более мягкую) и не предлагая иного пути модернизации взамен запрещенного, оно обрекает отсталые государства на вечное прозябание, вечную недоразвитость и вечную зависимость от развитого мира.

То, что для обществ, ставящих перед собой серьезные экономические задачи, представляется невозможным предоставление своим гражданам всех тех прав и свобод в той же мере, которые представляют своим гражданам государства, уже решившие экономические проблемы, делает их уязвимыми для тех из развитых стран, которые не желают получить в лице развивающихся обществ новых конкурентов. Таким образом, за словами о правах человека часто стоит желание не допустить роста слабых экономик. И те оказываются в тупике – их призывают строить демократию, которая заведомо невозможна при слабой экономике и потерпит обязательное поражение, но попытки усиления экономики, которые требуют соответствующего увеличения государственного вмешательства в экономику и внутреннюю политику государства, встречают сопротивление «мирового сообщества», немедленно начинающего очередной крестовый поход во славу прав человека.

При этом стоит отметить и то, что люди в таких неразвитых обществах оказываются не готовы к принятию демократии. Как отмечается, к примеру, в книге Д.Травина и О.Маргании «Европейская модернизация»20, человек традиционного общества, неспособен соответствовать миру общества модернизированного:

«демократическая политическая система будет давать сбои, если избиратель окажется не полноценным гражданином, а несчастной жертвой быстро меняющегося мира, смысла которого он не понимает»

Вспоминая приведенный выше пример Мизеса о больном, ситуацию можно представить так – доктор начинает лечить больного, на стоны которого прибегают люди с улицы и отнимают у врача скальпель, чтобы избавить несчастного больного от мучений. Но, избавив его от мучений лечения, сердобольные борцы за права человека не дают доктору избавить больного от гораздо более тяжелых и опасных мучений болезни, которая осталась не вылеченной.

Налицо классический латиноамериканский вариант круговорота недееспособных демократий (или по Фукуяме – «формальных демократий») сменяющихся слабыми диктаторскими режимами. Народы оказываются в этом беличьем колесе, из которого нет выхода, меж тем время идет, конкуренты усиливаются. Сильные становятся сильнее, слабые слабеют. Больному не дают умереть, но не позволяют выздороветь. Развитие ряда обществ оказывается насильно остановленным и они консервируются в некоем вечном детстве.

Из всего мною сказанного невнимательным читателем может быть сделан вывод, будто я оправдываю диктатуру и являюсь противником демократии. Поясню свою мысль еще раз – нет смысла стараться всех школьников посадить в один класс и начать преподавать им сразу программу ВУЗа – необходимо понимать, что нагрузки на каждого из них должны соответствовать их уровню. Также и с обществами – нет обществ негодных к демократии, как пытаются уверять либеральные фундаменталисты, умудрившиеся создать из отрицающего догмы учения либерализма догму, есть общества, которые к демократии не готовы, как не готов, скажем, тот же школьник к взрослому труду. Нет народов негодных к демократии, есть демократы, не понимающие свои народы – эти слуги народа, негодные и неумелые, позволяют себе по-холуйски судить о том, что их господин не понимает, де, своих нужд, и лишь они, якобы понимают, что нужно их господину.

Надо осознать, что демократия не может быть повсеместно введена «решением сверху» или ввезена из-за рубежа словно картошка Петром Первым, - но что она должна быть выращена в самих обществах. И я вовсе не призываю проводить модернизацию жестокими методами – времена подобных методов, к счастью, прошли. Жесткость да, но не жестокость (меж тем эти понятия часто сводят одно к другому и стоит власти проявить жесткость ее обвиняют в жестокости, причем возможной – сама по себе концентрация власти признается опасной – ведь те, кто оказался при столь сильной власти, могут оказаться жестокими – и вывод из этого делается парадоксальный – «отнять у всех врачей скальпели!»). Развивающимся странам (понимая это определение шире, чем обычно оно понимается, - не нужны судьи и советники, им нужно, чтобы в их внутренние дела не лезли проверяющие с критериями развитых стран (развитие которых, кстати, происходило вовсе не по этим критериям). Им нужна помощь не в построении демократии, а в построении сильной экономики.

Больному нужны не советы по поддержанию здоровья по типу «отбрось костыли и немедленно займись бегом!» - в подобных советах нет никакого толку, они могут быть восприняты лишь как насмешка над калекой – больному нужно лечение. Меж тем лечиться ему не дадут, поскольку, по мнению досужих зевак, доктор, держащий в своих руках скальпель, потенциально способен, оказавшись злодеем, прирезать пациента, а также потому, что лечение сопровождается страданиями больного.

Понимание неизбежности модернизации в тех странах, которые в ней нуждаются, понимание необходимости построения сильной экономики во всех остальных странах прежде построения в них демократии сильно облегчит задачу руководства этими государствами. Следует признать, что любому из государств, которые сейчас не могут быть отнесены к числу развитых, требуется переходный период. Цели должны быть поставлены и путь должен быть начат. Иначе погоня за многими целями или просто бездумное подражание, практикуемые руководством большинства «развивающихся» государств (как точно подмечено в монографии «Стратегический ответ России на вызовы нового века»21: «слово «развивающиеся» используется, чтобы не обижать их термином «отсталые») передовым обществам ведет их только ко все большему отставанию.

Инглхарт отмечает, что:

«послушание власти сопряжено с высокими издержками: личные цели индивида приходится подчинять целям более широкой субъектности. Но в условиях неуверенности в завтрашнем дне люди более чем охотно идут на это. При угрозе вторжения, внутренних беспорядков или экономического краха они усердно ищут сильных авторитетных личностей, способных защитить их.

Наоборот, условия процветания и безопасности способствуют плюрализму вооб­ще и демократии — в частности. Это помогает объяснить давно установленную закономерность: богатые общества с большей вероятностью демократичны, чем бед­ные. На эту закономерность указал Липсет, и она совсем недавно была подтвер­ждена Бэркхартом и Льюис-Беком. Причины этого сложны; но один из факторов состоит в том, что авторитарный рефлекс сильнее всего в условиях небезопасности.

До недавнего времени небезопасность была существеннейшей составляющей по­ложения человека. Лишь недавно появились общества, где большинство населения не ощущает неуверенности относительно выживания. Так, и досовременное аграрное общество, и современное индустриальное были сформированы ценностями выжива­ния.»*

Догматики от либерализма могут с напыщенным видом «надувать щеки», рассуждая о «неправильных народах», которые чересчур надеются на государство и слишком покорны ему, не понимая того, что понимают столь презираемые ими «простые люди» - что лишь государство способно провести их через хаос и бедность переходного периода к стабильности и процветанию. Упомянутый Инглхартом «авторитарный рефлекс» представляет собой готовность людей к мобилизации, готовность подчиниться требованиям государства и отказаться от части своих личных прав в пользу будущего общего блага. Авторитарный рефлекс общества – это готовность больного лечиться, а вовсе не «рабская патерналистская психология», как это явление понимают либеральные догматики.

Фукуяма пишет:

«Аргументы в пользу социализма как варианта стратегии развития для стран третьего мира серьезно подкреплялись постоянными неудачами капитализма создать самоподдерживающийся экономический рост в таких регионах, как Латинская Америка. И действительно, можно сказать, что если бы не третий мир, марксизм в этом веке умер бы намного раньше. Но постоянная бедность слаборазвитого мира вдыхала новую жизнь в учение, позволяя левым относить бедность сперва на счет колониализма, потом, когда его не стало, на счет «неоколониализма», и наконец — действий транснациональных корпораций. Последняя по времени попытка сохранить жизнь некоторой форме марксизма в третьем мире состоит в так называемой теории dependencia (зависимости). Разработанная первоначально в Латинской Америке, она приобрела интеллектуальную целостность в самоутверждении бедного Юга, противопоставившего себя богатому индустриальному Северу в шестидесятых и семидесятых годах. В сочетании с южным национализмом теория зависимости набрала силы больше, чем позволяли ожидать ее интеллектуальные основы, и оказала разъедающее действие на экономическое развитие многих стран третьего мира почти в течение целого поколения.»

Латинская Америка, Африка, и ряд других регионов (в т.ч. и Россия, кстати) «училась» у Запада, стремилась его «догнать» используя при этом его учения. Практика в очередной раз доказала, что чужим умом не проживешь. Догнать Запад удалось только Азии и исключительно в силу того, что азиатам хватило ума жить своим умом, не ровняясь на мудрого западного дядю. Учения оказались очередными красивыми теориями, которые, как известно, «сухи», меж тем как «древо жизни пышно зеленеет» совершенно независимо от всех ментальных построений. Как заметил Джордж Сорос22:

«И неомарксизм, и неоконсерватизм, и рыночный фундаментализм страдают одним и тем же пороком: они опираются на науку ХIХ столетия, для которой характерно детерминистское видение мира.»

Споры между сторонниками капитализма и социализма уходят в прошлое и для наших потомков станут, наверное, столь же непонятны, как сейчас далеки для нас противоречия между католиками и гугенотами, во всяком случае непонятно будет как из-за столь умозрительных концепций можно было серьезно враждовать. Мир развивается и его развитие оставило позади обе эти великие истины, уйдя от них в совершенно иное пространство. Но вернемся к Латинской Америке, вот что пишет о ней, к примеру, Тодд:

«Как это ни парадоксально, но труднее представить долговременную стабилизацию демократии и либерализ­ма в Латинской Америке с ее мельчайшими семейными структурами, радикальным неравенством экономических структур, где циклы чередования демократизации и пут­ча следуют друг за другом еще с XIX века. В действитель­ности, зная историю Латинской Америки, трудно себе представить ее долговременную стабилизацию даже на авторитарной основе. Тем не менее аргентинская демо­кратия, преодолевая большие экономические трудности, трудноописуемые политические перипетии, сохраняется, существует. Что касается Венесуэлы, где патронат, цер­ковь, частное телевидение и часть армии предприняли в апреле 2002 года попытку свержения президента Уго Чавеса, то она продемонстрировала неожиданную проч­ность своей демократии. Правда, уровень грамотности в этой стране среди взрослого населения составляет сегод­ня 93%, а среди молодежи в возрасте от 15 до 24 лет - 98%. Нескольких телевизионных каналов недостаточно, чтобы манипулировать населением, которое умеет читать и писать, а не только смотреть. Трансформация ментальности здесь приобрела глубокий характер. Женщины Венесуэлы конт­ролируют рождаемость, и к началу 2002 года число детей на одну женщину сократилось до 2,9.

Стойкость венесуэльской демократии сильно удивила американское правительство, которое поспешило одоб­рить государственный переворот, что представляется лю­бопытным признаком нового безразличия по отношению к принципам либеральной демократии. Можно предста­вить радость Фукуямы по поводу устойчивости демокра­тии в Венесуэле, что соответствует его модели, а с другой стороны, и его возможную обеспокоенность в связи с тем, что Соединенные Штаты официально пренебрегают принципами свободы и равенства как раз в тот мо­мент, когда они господствуют в бывшем «третьем мире».

На примере Венесуэлы (а подобных примеров - масса)мы видим, что некоторые развитые страны подавляют развитие других стран, подобно рыбам, которые выделяют в воду определенные вещества, замедляющие рост молодых рыб своего вида. Страны, в которых воля народа собирается в кулак, считаются опасными для себя и для соседей, им предпочитаются безвольные, рыхлые образования – недееспособные формальные демократии, демократии по названию, не могущие решить проблем своих народов и не допускающие развития этих стран в возможных конкурентов развитым государствам. Между тем без самостоятельности и без общей воли никакое развитие оказывается невозможным. Как сказано в монографии «Стратегический ответ России на вызовы нового века»:

«Империалистические формы глобализации мировой экономики ведут к еще большему обогащению высокоразвитых стран, дальнейшему отставанию и завуалированной колонизации менее развитых. Страны, осуществляющие экономические и политические преобразования, должны учитывать это обстоятельство. Развитие рыночных и демократических политических институтов в качестве условия успеха предполагает ориентацию на государственную независимость, национальную безопасность, экономический суверенитет, увеличение стратегической мощи страны. Это тем более необходимо в условиях реформ, сопряженных с неустойчивостью формирующихся институциональных основ страны и кризисной ситуацией. Осуществляя реформы, страна должна обладать достаточной экономической самостоятельностью. Реформы, призванные дать новый импульс развитию, могут привести к успеху, если они подкреплены действиями, нацеленными на сохранение и укрепление экономического и политического суверенитета. Экономическая самостоятельность и суверенитет страны являются предпосылкой развития национального производства и предпринимательства.»

(Впрочем, «обеспокоенность» Фукуямы по поводу того, что «Соединенные Штаты официально пренебрегают принципами свободы и равенства как раз в тот мо­мент, когда они господствуют в бывшем «третьем мире» - сложно себе представить, учитывая то, что он был в числе подписавших меморандум проекта «Новый американский век» - «Заявление о принципах», в котором сказано:

«Похоже мы забыли об основных элементах, ставших залогом успеха администрации Рейгана: вооруженные силы, крепкие и готовые к решению существующих и будущих проблем; внешняя политика, прямо и решительно насаждающая американские принципы за рубежом; руководство страны, понимающее глобальную ответственность Соединенных Штатов.»

«мы должны… бросить вызов режимам, которые не принимают наших интересов и ценностей»)

Фукуяма пишет далее:

«Согласно классической теории свободной торговли, участие в открытой системе мировой торговли должно давать максимальные преимущества всем, даже если одна страна продает кофейные бобы, а другая — компьютеры, Экономически отсталые и поздно пришедшие в эту систему страны должны даже иметь некоторое преимущество в экономическом развитии, поскольку могут импортировать технологию от тех, кто ее уже разработал, а не создавать сами. Теория зависимости, наоборот, утверждает, что позднее развитие обрекает страну на постоянную отсталость. Условия мировой торговли контролируются развитыми странами, и они посредством своих транснациональных корпораций ввергают страны третьего мира в так называемое «несбалансированное развитие» — то есть в экспорт сырья и других товаров с очень малой степенью переработки. Развитый Север закрывает мировой рынок от сложных промышленных товаров вроде автомобилей и самолетов, оставляя странам третьего мира фактическую роль глобальных «дровосеков и водоносов». Многие «депендисты» связывали мировой экономический порядок с наличием авторитарных режимов, пришедших к власти в Латинской Америке в кильватере Кубинской революции.

Но, хотя теория зависимости живет среди интеллектуалов левого крыла, ее подорвало одно масштабное явление, которое она вряд ли может объяснить: экономическое развитие Восточной Азии в послевоенный период. Экономический успех азиатских стран, помимо материальных благ, которые он принес им, оказал санирующее действие на остаток победивших самих себя идей вроде теории зависимости, которые стали препятствием на пути экономического роста, поскольку затуманивали ясность мышления об источниках экономического развития. Потому что если, как утверждала теория зависимости, слаборазвитость третьего мира есть следствие участия менее развитых стран в глобальном капиталистическом порядке, то как можно объяснить феноменальный экономический рост в Южной Корее, Тайване, Гонконге, Сингапуре, Малайзии и Таиланде? Ведь после войны почти все эти страны сознательно отшатнулись от политики экономической автаркии и замещения импорта, охватившей всю Латинскую Америку, а вместо того с огромной целеустремленностью занялись экономическим развитием на базе экспорта, сознательно привязав себя к иностранным рынкам и капиталам посредством отношений с транснациональными корпорациями. Более того, нельзя утверждать, что эти страны имели несправедливое преимущество на старте из-за обилия природных ресурсов или накопленных в прошлом капиталов: они в отличие от богатых нефтью стран Ближнего Востока или определенными видами материального сырья стран Южной Америки вступили в состязание, не имея ничего, кроме человеческого капитала собственного населения.»

«Темпы роста, набранные этими поздно вступившими на путь модернизации странами, поистине поразительны. В Японии рост составил 9,8% в шестидесятых годах и 6% в семидесятых; «четыре тигра» (Гонконг, Тайвань, Сингапур и Южная Корея) дали в тот же период рост в 9,3%, а страны АСЕАН в целом показали рост выше 8%. Азия дает возможность сравнить эффективность альтернативных экономических систем. Тайвань и Китайская Народная Республика начали раздельное существование в 1949 году с примерно одним и тем же уровнем жизни. В рыночной системе ВНП Тайваня рос на 8,7% в год, что в 1989 году дало ВНП на душу населения в 7500 долларов. Аналогичная цифра для КНР равна примерно 350 долларов, и основную часть этой суммы дали почти десять лет рыночно ориентированных реформ. В 1960 году Северная и Южная Корея имели примерно равный уровень ВНП на душу населения. В 1961 году Южная Корея оставила политику замещения импорта и выровняла внутренние цены с международными. После этого экономический рост в Южной Корее составил 8,4% в год, дав к 1989 году ВНП на душу населения в 4450 долларов, более чем вчетверо против Северной Кореи.»

На эти длинные цитаты можно ответить кратко – азиатские элиты (за редкими исключениями, которые при ближайшем рассмотрении только подтверждают правило) не пытались одновременно с построением сильной экономики строить демократию. Они действовали последовательно – сперва построили мощные экономики, а уж потом стали вводить демократию. Впрочем, это прекрасно понимает и сам Фукуяма, восхищаясь успехами модернизации азиатских стран – приведу по этому поводу следующие его цитаты:

«Модернизирующиеся диктатуры могут в принципе оказаться намного эффективнее демократий в создании социальных условий, допускающих капиталистический экономический рост, а со временем — и возникновение стабильной демократии… В такой ситуации, быть может, более эффективной оказалась бы диктатура, как это было в случаях, когда диктаторская власть использовалась для проведения земельной реформы, например, во время американской оккупации Японии.»

«Западные транснациональные корпорации вели себя именно так, как предсказывали либеральные экономические учебники: они «эксплуатировали» дешевый азиатский труд, но взамен обеспечивали рынки, капитал и технологии и были движителями проникновения технологий, которые в конечном счете обеспечили самоподдерживающийся рост местных экономик»

«И экономический успех был достигнут не за счет социальной справедливости в стране. Утверждалось, что зарплаты в Азии низки до уровня эксплуатации и что правительствам пришлось принять драконовские полицейские меры для подавления требований потребителей и вынудить весьма высокий уровень сбережений. Но распределение дохода начинало быстро выравниваться в одной стране за другой после достижения определенного уровня процветания. В течение последних лет тридцати Тайвань и Южная Корея постепенно уменьшили неравенство доходов: в Тайване в 1952 году 20% самых богатых имели доход в 15 раз выше, чем 20% беднейших; к 1980 году этот коэффициент снизился до значения 4,5»

Не за счет социальной справедливости и не за счет демократии, потому что демократия как власть народа, подразумевающая, что народ способен оказывать влияние на проводимый в стране курс, не сочетается с мобилизационной экономикой, без которой модернизация невозможна – не пойдет народ добровольно на то, чтобы его жестоко эксплуатировали и чтобы к нему применялись «драконовские полицейские меры». Мы видим пример того, что демократия и модернизация несовместимы. Восхищаясь одновременно и азиатской модернизацией, которая была проведена недемократическим путем и «правильным» демократическим выбором, который делают страны Латинской Америки, Африки, СНГ и т.п., Фукуяма оказывается скачущим на двух лошадях сразу, причем скачущих в совершенно разных направлениях. Эти пути исключают друг друга. Если мы признаем правильным и достойным подражания азиатский путь, то должны немедленно свернуть все демократические эксперименты, тем более, что они доказали свою неудачность. А если считаем правильным путь Латинской Америки, то должны немедленно подавить все возможности для возникновения сильной самостоятельной власти и ринуться с головой в пучины народовластия и парламентской борьбы, отбросив навсегда решение экономических вопросов.

«Азиатское послевоенное экономическое чудо показывает, что капитализм — это путь к экономическому развитию, потенциально доступный всем странам. Ни одна слаборазвитая страна третьего мира не может считать, что имеет на старте гандикап только потому, что начала процесс роста позже Европы, и точно так же существующие индустриальные державы не в силах сдержать процесс развития пришедших позже, если только эти новые страны играют по правилам экономического либерализма.»

Согласимся с Фукуямой – азиатское экономическое чудо показывает путь для нашей страны. Мы должны учиться не у Запада, не смогшего показать нам путь к процветанию, а у Востока.

«Но если «мировая система капитализма» не является препятствием к экономическому развитию третьего мира, почему тогда другие рыночно ориентированные страны вне Азии не показывают такого быстрого роста? Ведь феномен экономической стагнации Латинской Америки и других стран третьего мира точно так же реален, как азиатский экономический успех, и это он главным образом дал почву теории зависимости»

В одной из предыдущих глав я у же говорил о том насколько наивным выглядит взгляд Фукуямы на историю, согласно которому капитализм в англосаксонском мире был введен референдумом едва ли не во времена короля Артура, и его утверждения о том, что государство там не вмешивалось в экономику. Напомним, что в свое время отнюдь не следование «правилам экономического либерализма» вывело США из депрессии, но лишь вмешательство государства. «Невидимая рука рынка», которая оказалась не в силах вывести США из кризиса, временно совсем уж истаяла, уступив место нерыночным, нелиберальным мерам.

«Но ведь тогда же был кризис и правительство США было вынуждено…» - воскликнет защитник Фукуямы.

Но ведь и в странах Латинской Америки, которые так сурово критикует Фукуяма, тоже процветания пока не наблюдается. Так стоит ли удивляться тому, что в кризисной ситуации государство берет управление экономикой? Почему то, что для США нормально, оказывается недопустимо для прочего мира?

«Давнее историческое предрасположение к меркантилизму сочеталось в двадцатом веке с желанием прогрессивных сил Латинской Америки использовать власть государства для перераспределения богатства от богатых к бедным во имя «социальной справедливости». Это стремление принимало различные формы, в том числе трудового законодательства, введенного в таких странах, как Аргентина, Бразилия и Чили, в тридцатых — сороковых годах, и это законодательство препятствовало развитию отраслей с интенсивным использованием труда, которые были решающим фактором азиатского роста. Здесь левые и правые слились в своей вере в необходимость активного правительственного вмешательства в экономические дела. В результате такого слияния во многих латиноамериканских странах в экономике господствует раздутый и неэффективный государственный сектор, который либо пытается управлять экономикой непосредственно, либо перегружает ее огромными регуляторными издержками. В Бразилии государство не только управляет почтой и связью, но производит сталь, добывает железную и калийную руду, ведет разведку нефти, держит коммерческие и инвестиционные банки, вырабатывает электричество и строит самолеты.»

Надо заметить, что далеко не все авторы соглашаются с отрицательным мнением Фукуямы по поводу государственного вмешательства в экономику, так Тодд, ссылаясь на Дж. Гилпина, пишет по этому поводу следующее:

«Жестокая и бестолковая попытка либерализации эко­номики в 1990-1997 годах, проводившаяся с помощью американских советников, привела страну к краху. В этом плане мы можем согласиться с диагнозом Гилпина, который полагает, что сокращение роли государства в экономике в значительной степени стало причиной общественной и экономической анархии в России в переходный период. КНР избежала подобного катастрофического положения, сохранив авторитарное государство и поставив его в центр процесса либерализации экономики.»

В свое время наше государство прекратило руководить сельским хозяйством, строить самолеты и вести разведку нефти, следуя советам западных советчиков. Надо отметить, что на место узурпировавшего эти ниши государства тут же ринулись тысячи частных компаний и теперь у нас некуда девать построенные ими самолеты, хлебозаводы не справляются с переработкой выращенного частниками зерна, а уж количество скважин, пробуренных в целях разведки превысило все мыслимые значения.

«Недавний опыт Советского Союза, Китая и стран Восточной Европы по превращению своей командной экономики обратно в рыночную выдвигает целиком новую категорию соображений, которые должны удержать развивающиеся страны от выбора социалистического пути развития. Давайте посмотрим на вопрос глазами лидера герильи в джунглях Перу или черном городке в Южной Африке, который готовит марксистско-ленинскую или маоистскую революцию против своего правительства. Как было в 1917 и в 1949 годах, учитывается необходимость захвата власти и использование государственной машины принуждения для слома старого порядкам создания новых, централизованных экономических институтов. Но помимо этого, теперь необходимо учесть (мы рассматриваем случай интеллектуально честного повстанца), что плоды этой первой революции будут по необходимости ограничены: можно надеяться, что через поколение страна достигнет экономического уровня Восточной Германии шестидесятых или семидесятых годов. Конечно, это будет неслабое достижение, но необходимо предвидеть, что на этом уровне страна застрянет надолго. И если наш предводитель герильи хочет идти дальше уровня развития Восточной Германии со всеми его деморализующими социальными и экологическими издержками, то он должен предвидеть следующую революцию, в которой будет сметено социалистическое централизованное планирование и восстановлены институты капитализма. Но это тоже не будет легкой работой, поскольку к тому времени в обществе сложится абсолютно иррациональная система цен, менеджеры потеряют контакт с наиболее современными методами управления во внешнем мире, а рабочий класс утратит какую бы то ни было трудовую этику,, если она была раньше. В свете этих проблем, которые можно предвидеть заранее, куда легче покажется стать рыночным герильеро и вести прямо к этой второй, капиталистической революции, минуя стадию социализма. То есть надо будет сокрушить старые государственные структуры законодательства и чиновничества, подорвать богатство, привилегии и статус прежней социальной элиты, открыв ее международной конкуренции, и освободить творческую энергию собственного гражданского общества.»

Опыт Советского Союза скорее способен вселить пессимизм в любого более-менее интеллектуально честного реформатора и диссидента. Большая часть всех реформаторов и диссидентов, из тех, кто не оказался в команде стервятников (к таким, впрочем, не подходит определение «честный») и не вошел в «демшизу» (к этим не подходит определение «интеллектуально») осознала ошибочность своих первоначальных позиций, губительность так называемых «реформ» и, в той или иной мере, изменила свои взгляды.

Я думаю, что интеллектуально честные повстанцы не будут думать о проблемах и заботах своих сытых потомков, они будут думать о том, как сделать, чтобы эти потомки вообще появились на свет, чтобы они родились не в грязных бараках, а в нормальных домах, чтобы они питались нормальной пищей, а не отбросами, чтобы к ним относились как к людям и предоставили возможности для творческого труда. Те, кто прошли бараки и джунгли, лишь усмехнутся рассказам Фукуямы о будущих потребностях потомков.

Рассуждая о путях модернизации Фукуяма вводит такое понятие как «модернизирующаяся диктатура». Он пишет:

«Существуют серьезные эмпирические свидетельства, показывающие, что модернизирующиеся страны с рыночно ориентированным авторитаризмом показывают лучшие экономические успехи, чем их демократические аналоги. Самый внушительный экономический рост в истории показали именно государства такого типа, в том числе имперская Германия, Япония Мэйдзи, Россия Витте и Столыпина, а в более поздние времена Бразилия после военного переворота 1964 года, Чили под властью Пиночета и, конечно же, все НИЭ в Азии... Например, между 1961 и 1968 годами среднегодовой рост в развивающихся демократиях, включая Индию, Цейлон, Филиппины, Чили и Коста-Рику, составил всего 2,1%, в то время как в группе консервативных авторитарных режимов (Испания, Португалия, Иран, Тайвань, Южная Корея, Таиланд и Пакистан) наблюдался средний рост на 5,2% в год.

Причины, почему рыночно ориентированные авторитарные государства должны быть эффективнее экономически, чем демократические, в общем, очевидны и были описаны экономистом Джозефом Шумпетером в книге «Капитализм, социализм и демократия». Пусть избиратели демократической страны абстрактно согласны с принципами свободного рынка, они слишком легко готовы от них отказаться, когда под угрозой находятся их сиюминутные экономические интересы. Другими словами, нельзя предполагать, что демократическая общественность сделает экономически рациональный выбор или что экономические неудачники не воспользуются политической властью для защиты своего положения. Демократические режимы, отражающие запросы различных групп своего общества, склонны больше тратить на социальное обеспечение, создавать антистимулы для производителей путем политики выравнивания налогов, чтобы защитить неконкурентоспособные и убыточные отрасли, а потому имеют бюджетные дефициты больше и темпы инфляции выше. Возьмем один пример поближе: в восьмидесятые годы Соединенные Штаты потратили намного больше, чем произвели, выстраивая подряд бюджетные дефицита, ограничивая будущий экономический рост и выбор будущих поколений, чтобы поддержать высокий уровень потребления в настоящем. Несмотря на общую тревогу, что такая близорукость будет вредна как экономически, так и политически, американская демократическая система была не в состоянии всерьез справиться с этой проблемой, поскольку не могла решить, каким образом справедливо распределить бремя сокращения бюджета и увеличения налогов. Так что демократия в Америке в последние годы не показала высокой экономической эффективности.

С другой стороны, авторитарные режимы в принципе лучше способны следовать истинно либеральному экономическому курсу, не извращенному постоянно растущими требованиями перераспределения» Они не должны считаться с рабочими находящихся в упадке отраслей или субсидировать неэффективный сектор просто потому, что у этого сектора есть политическое влияние. Они могут действительно использовать государственную власть для сокращения потребления во имя перспективного роста. В период быстрого роста в шестидесятых годах правительство Южной Кореи смогло подавить требования повышения зарплат, объявив забастовки вне закона и запретив разговоры о повышении потребления и благосостояния рабочих. И наоборот, переход Южной Кореи к демократии в 1987 году вызвал невероятный рост забастовок и долго подавляемых требований роста зарплаты, с которыми пришлось иметь дело новому, демократическому режиму. Результатом явилось резкое повышение цены труда в Корее и снижение конкурентоспособности… С другой стороны, рыночно ориентированные авторитарные режимы взяли здесь от обоих миров лучшее: они могут силой поддерживать относительно высокую общественную дисциплину среди населения, при этом давая определенную свободу, поощряющую новшества и использование наиболее современных технологий.

…вмешательство государства в рынок, выполненное компетентно и остающееся в широких границах конкурентного рынка, показало себя полностью совместимым с весьма высоким уровнем роста. Плановики Тайваня в конце семидесятых и начале восьмидесятых годов смогли перевести инвестиционные ресурсы из таких отраслей, как текстиль, в более передовые, такие как электроника и полупроводниковая промышленность, несмотря на значительные потери и безработицу, которые терпела легкая промышленность. На Тайване промышленная политика оказалась удачной только потому, что государство смогло защитить плановиков-технократов от политического давления, и они имели возможность воздействовать на рынок и принимать решения на основании единственного критерия — эффективности. Другими словами, удача была связана с тем, что Тайвань управлялся не демократически. Американская промышленная политика имеет куда меньше шансов повысить экономическую конкурентоспособность Америки именно потому, что Америка более демократична, чем Тайвань и азиатские НИЭ. Процесс планирования быстро пал жертвой давления Конгресса с целью либо защиты неэффективных отраслей, либо продвижения тех, с которыми были связаны чьи-то интересы.»

Неплохо для книги посвященной доказательству того, что демократия наилучшее и конечное творение истории. Последняя цитата из Фукуямы в этой главе:

«Существует неопровержимая связь между экономическим развитием и либеральной демократией, которую можно увидеть, просто посмотрев на карту мира. Но точная природа этой связи более сложна, чем кажется На первый взгляд ее не объясняет адекватно ни одна из выдвинутых до сих пор теорий. Логика современной науки и процесса индустриализации, который наука порождает, не дает однозначного направления в политике, как дает его в экономике. Либеральная демократия совместима с индустриальной зрелостью, и ее предпочитают граждане многих промышленно развитых стран, но необходимой связи между этими двумя понятиями нет. Механизм, лежащий в основе нашей направленной истории, ведет с одинаковым успехом и к бюрократически-авторитарному будущему, и к либеральному. Поэтому, чтобы попытаться понять сегодняшний кризис авторитаризма и мировую демократическую революцию, нам придется обратить взгляд на другие предметы.»

Как показано в этой главе, Фукуяме удалось доказать, что существует связь между авторитаризмом и успешной экономикой (особенно на стадии модернизации), более того, он пришел к выводу, что демократия губительна для экономики. Когда государство с успешной экономикой вводит у себя демократию, в нем проявляются сложности, возникают проблемы и сбои в экономике, начинается лоббирование интересов неэффективных экономических групп и «экономических неудачников». Т.е., по Фукуяме, либеральная демократия представляет собой конечный этап модернизации, причем знаменующий отнюдь не переход на некую высшую стадию, а, скорее, переход к этапу своего загнивания. Демократические партии и группировки играют в этом процессе роль паразитов, живущих за счет ослабляемого ими общественного организма. Таково мнение автора, не находящего причин демократии в экономике. Фукуяма выводит причины демократии из других корней – социально психологических и об этом его поиске пойдет речь в следующих главах.

Глава 6. Психологическое обоснование демократии по Гегелю-Кожеву-Фукуяме.

«Примерно 19 из 20 людей обладают естественным и неотчуждаемым правом не на свободу, которой они не могут распорядиться себе на пользу, а на покровительство и управление со стороны власть предержащих, или, иначе говоря, они наделены «естественным и неотчуждаемым правом быть рабами», которое только и обеспечивает им реальную возможность выживания и благополучного существования»

Дж. Фицхью23

«Что стоит на карте для людей во всем мире, от Испании и Аргентины до Венгрии и Польши, когда они свергают диктаторский режим и устанавливают либеральную демократию? До некоторой степени ответ состоит в чистом отрицании — отрицании ошибок и несправедливостей старого режима: люди хотят избавиться от ненавистных полковников или партийных бонз, которые угнетали их, или жить без постоянного страха ареста по произволу. Жители Восточной Европы или Советского Союза думают либо надеются, что достигнут капиталистического процветания, поскольку капитализм в умах многих тесно переплетен с демократией. Но, как мы уже видели, вполне возможно процветание без свободы, как было в Испании, Южной Корее или на Тайване под авторитарным режимом, однако этим странам мало было одного только процветания. Любая попытка изобразить импульс, лежащий в основе освободительных революций двадцатого столетия (иди, если на то пошло, любой освободительной революции, начиная, с американской и французской восемнадцатого века), как чисто экономический, будет в корне неполна. Механизм, созданный современной наукой, лишь частично и неудовлетворительно объясняет исторический процесс.»*

Фукуяма справедливо замечает, что процветание и свобода не связаны между собой. Не найдя оснований для возникновения демократии в экономике, и, по сути, доказав, что демократия возможна лишь как довесок к успешной экономике, что она вредоносна для экономики развивающихся, модернизирующихся стран, доказав также, что, впрочем, и для развитых государств она представляет собой тяжелое бремя, Фукуяма отправляется искать иные корни демократии:

«Но экономическая трактовка истории неполна и неудовлетворительна, потому что человек не является просто экономическим животным. В частности, эта трактовка бессильна объяснить, почему мы – демократы, то есть приверженцы принципа народного суверенитета и гарантий основных прав под управлением закона. По этой причине в части третьей этой книги мы обращаемся ко второму, параллельному аспекту исторического процесса, в котором учитывается человек в целом, а не только его экономическая ипостась. Для этой цели мы вернемся к Гегелю и его нематериалистическому взгляду на Историю, основанному на борьбе за признание.

Согласно Гегелю, люди, как животные, имеют естественные потребности и желания, направленные вовне, такие как еда, питье, жилье, а главное — самосохранение. Но человек фундаментально отличается от животных тем, что помимо этого он желает желаний других людей, то есть он желает быть «признан». В частности, он желает, чтобы его признавали человеком, то есть существом, имеющим определенное достоинство. Это достоинство прежде всего относится к его готовности рискнуть жизнью в борьбе всего лишь за престиж. Ибо только человек способен преодолеть свои самые глубинные животные инстинкты — главный среди которых инстинкт самосохранения — ради высших, абстрактных принципов и целей. Согласно Гегелю, дракой двух первобытных бойцов изначально движет жажда признания, желание, чтобы другие «признали» их людьми за то, что они рискуют жизнью в смертной схватке. Когда природный страх смерти заставляет одного из сражающихся покориться, возникают отношения хозяина и раба. Ставка в этой кровавой битве на заре истории — не еда, не жилье и не безопасность, а престиж в чистом виде. И в том, что цель битвы определена не биологией, Гегель видит первый проблеск человеческой свободы.

Жажда признания может поначалу показаться понятием незнакомым, но оно так же старо, как традиция западной политической философии, и является вполне известной стороной человеческой личности. Впервые она была описана в «Республике» Платона, когда он заметил, что у души есть три части: желающая часть, разумная часть и та часть, которую он назвал «тимос», или «духовность». Большая часть поведения человека может быть описана комбинацией первых двух составляющих, желания и рассудка: желание подвигает людей искать нечто вне себя самих, рассудок подсказывает лучшие способы это осуществить. Но кроме того, люди ищут признания своих достоинств или тех людей, предметов или принципов, в которые они эти достоинства вложили. Склонность вкладывать себя как некую ценность и требовать признания этой ценности мы на современном популярном языке назвали бы «самооценкой». Склонность ощущать самооценку исходит из той части души, которая называется «тимос». Эта склонность похожа на врожденное человеческое чувство справедливости. Люди считают, что они имеют определенную ценность, и когда с ними обращаются так, будто эта ценность меньше, чем они думают, они испытывают эмоцию, называемую гнев. Наоборот, когда человек не оправдывает представления о своей ценности, он испытывает стыд, а когда человека ценят согласно его самооценке, он испытывает гордость. Жажда признания и сопутствующие ей эмоции гнева, стыда и гордости - это важнейшие для политической жизни характеристики. Согласно Гегелю, именно они и движут исторический процесс.

По Гегелю, желание человека получить признание своего достоинства о самого начала истории вело его в кровавые смертельные битвы за престиж. В результате этих битв человеческое общество разделилось на класс господ, готовых рисковать своей жизнью, и класс рабов, которые уступали естественному страху смерти. Но отношения господства и рабства, принимавшие различные формы во всех обществах, основанных на неравенстве, во всех аристократических обществах, которыми характеризуется большая часть истории, абсолютно не могли удовлетворить жажду признания ни у господ, ни у рабов. Разумеется, раб вообще не признавался человеком ни в каком смысле. Но столь же ущербным было и признание, которым пользовался господин, потому что его признавали не другие господа, но рабы, которые не были вполне людьми. Неудовлетворенность этим недостаточным признанием, присущая аристократическим обществам, составляла «противоречие», являющееся движущей силой перехода к дальнейшим этапам.

Гегель считал, что это противоречие, неотъемлемое от отношений господства и подчинения, было преодолено в результате французской революции и (следовало бы добавить) Американской революции. Эти демократические революции сняли различие между хозяином и рабом, сделали рабов хозяевами самих себя и установили принципы суверенитета народа и главенства закона. Внутренне неравные признания хозяев и рабов заменены признанием универсальным и взаимным, где за каждым гражданином признается человеческое достоинство всеми другими гражданами и где это достоинство признается и государством путем предоставления прав

Такая вот длинная цитата. Вслед за Платоном Фукуяма выделяет некую дополнительную составляющую человеческого сознания. Однако он не задается вопросом, о том, насколько эта модель соответствует реальности и не нуждается ли она в дополнениях. Введя для объяснения демократии некий дополнительный элемент и получив таким образом стройную теорию, он провоцирует нас продолжить его игру и посмотреть, нельзя ли для увеличения адекватности данной теории попытаться ввести и другие дополнительные элементы. В свое время так было, к примеру, с открытием планет - вычисления противоречили наблюдениям и это противоречие привело к открытию новых планет «на кончике пера».

Соответствует ли модель «Платона-Фукуямы» реальности, полностью ли она описывает все происходящие в сознании людей процессы, объясняющие их мотивацию?

Полагаю – нет. Самооценка появляется у человека в возрасте нескольких лет. Но разве только лишь гнев, гордость и стыд сопутствуют ему в жизни? У человека множество других стимулов, которые появляются в более взрослом возрасте. В связи с этим, полагаю, в зависимости от того, какие конкретно стимулы являются главными в мотивации того или иного человека, можно судить о степени его «взрослости».

Автор восхищается первобытными бойцами, вступающими в бессмысленный бой за признание, но сам он вряд ли повел бы себя подобным образом. Причем, конечно, вовсе не из-за трусости. Пример с доисторическими бойцами соответствует периоду пубертатной юношеской активности. Взрослые люди – морально и умственно взрослые - не нуждаются в подобных доказательствах собственной значимости. У них появляются другие стимулы.

По Фукуяме движущей силой является гордыня и желание самоутвердиться за счет другого, но не могу с ним в этом согласиться – подражая Фукуяме, выдвину утверждение, что людьми движет сочувствие более сильного к слабому, жалость более развитого к менее развитому, то, что у буддистов именуется сострадание, а у христиан – милосердие и любовь к ближнему.

К сожалению, не у всех людей соответствующий этому душевный орган оказывается достаточно развит, однако моя гипотеза о подобной «четвертой части души» ничем не хуже используемой Фукуямой концепции Платона. Если у души есть три части, то почему не обнаружить в ней и четвертую, тем более, что эти три части недостаточно полно способны объяснить поведение человека – с помощью теории Платона-Фукуямы о трех частях души можно более-менее объяснить поведение подростка, но мотивации морально и умственно взрослых людей не смогут поместиться в рамки данной теории.

К этому и другим слабым местам теории Фукуямы (несмотря на свою слабость, эта теория, благодаря оригинальному углу зрения, под которым она рассматривает явления, смогла поставить ряд интереснейших вопросов и обратить наше внимание на ряд важных проблем) более подробно вернемся далее, а пока слово автору рассматриваемой книги. Разберем вместе с ним более подробно ряд моментов его теории.

«После американской и французской революций Гегель утверждал, что история подходит к концу, потому что желание, питавшее политический процесс — борьба за признание, — теперь в обществе, характеризуемом универсальным и взаимным признанием, удовлетворено. Никакая другая организация социальных институтов не в состоянии это желание удовлетворить, и, следовательно, никакие дальнейшие исторические изменения невозможны.»

Говоря о конце истории, Фукуяма торопится повторить ошибку Гегеля. История не подошла к концу «после американской и французской революции», не подошла она к концу и в настоящий исторический период. Но об этом подробнее в других частях книги.

«Таким образом, борьба за признание может дать нам недостающее звено между либеральной экономикой и либеральной политикой, которое отсутствует в экономических рассмотрениях части второй. Желание и рассудок вместе — этого достаточно, чтобы объяснить процесс индустриализации и вообще значительную часть экономической жизни. Но они никак не объясняют стремление к либеральной демократии, которая полностью порождается «тимосом», той частью души, которая требует признания. Общественные изменения, сопровождающие развитую индустриализацию, в частности универсальное образование, очевидно, освобождают некоторую потребность в признании, которая отсутствует у людей бедных и менее образованных. По мере роста стандартов жизни, когда население станет более космополитичным и лучше образованным, когда общество в целом достигнет большего равенства условий, люди начнут требовать не просто больше богатств, но и признания. Если бы в людях не было ничего, кроме желаний и рассудка, их бы вполне устраивала жизнь в таких рыночно ориентированных автократиях, как франкистская Испания, Южная Корея или Бразилия под властью военных. Но есть еще диктуемая «тимосом» гордость собственной ценностью, и она заставляет людей требовать демократического правительства, которое будет обращаться с ними, как со взрослыми, а не как с детьми, признавая их самостоятельность как свободных личностей. Коммунизм в наше время проигрывает либеральной демократии, поскольку он создает весьма ущербную форму признания.»*

Или потому что не учел таких низменных страстей, как гордыня и таких распространенных человеческих качеств, как неумение стратегически мыслить и банальную глупость. Что касается требования «обращаться с ними, как со взрослыми, а не как с детьми», замечу, что такие требования более характерны как раз для детей в период взросления, которые сами еще не уверены в своей взрослости.

«Писавший в двадцатом столетии великий интерпретатор Гегеля Александр Кожев (Kojeve) решительно заявлял, что история закончилась, поскольку то, что он называл «универсальное и однородное государство», а мы понимаем как либеральную демократию, определенно разрешило вопрос о признании путем замены отношений господина и раба универсальным и равным признанием. То, что искал на протяжении всей истории человек, то, что двигало ранее шагами истории, — это признание. В современном мире он его наконец нашел и «полностью удовлетворен». Это заявление Кожев сделал серьезно, и оно заслуживает, чтобы мы его тоже приняли всерьез. Потому что главной задачей политики за все тысячелетия людской истории можно считать попытки решить проблему признания. Признание — центральная проблема политики, потому что жажда признания является истоком тирании, империализма и стремления к господству. Но, несмотря на эту темную сторону, жажду признания нельзя просто выбросить из политической жизни, потому что одновременно она есть психологический фундамент таких политических добродетелей, как храбрость, дух гражданственности и справедливость. Любая политическая группа не может не использовать жажду признания, в то же самое время защищая себя от ее деструктивных последствий. В современном конституционном правительстве найдена формула, в которой все признаны, и тем не менее предотвращено возникновение тирании, и такой режим должен получить специальное отличие за стабильность и долговечность среди всех возникавших на земле режимов.»

Фукуяма поднимает интересную проблему. Мы не можем отметать какой-то источник мотиваций только тем, что обнаруживаем его примитивность, хотя момент осознания примитивности также важен – полагаю, что необходимо понимать, что у каждого источника мотивации есть свои границы, лишь в пределах которых они могут обуславливать поведение человека и что есть другие источники мотиваций, как и более примитивные, так и более сложные. Примитивные и грубые источники мотиваций, в принципе, способны обуславливать поведение людей тем сильнее, чем они примитивнее – ведь наиболее простое соответственно и наиболее доступно. Гордыня и жажда признания проявляется уже в возрасте нескольких лет, а более высокие мотивации представляют собой плод гораздо более длительного развития и у многих людей вообще могут не проявиться.

«Но является ли признание, доступное жителям современных либеральных демократий, полностью удовлетворительным? Отдаленное будущее либеральных демократий и альтернатив, которые могут возникнуть когда-нибудь, зависит прежде всего от ответа на этот вопрос… Левые скажут, что универсальное признание в либеральных демократиях по необходимости неполно, поскольку капитализм создает экономическое неравенство и требует разделения труда, которое ipso facto влечет за собой неравное признание. В этом отношении даже абсолютное процветание нации не дает решения, потому что всегда будут существовать люди относительно бедные, в которых сограждане не будут видеть людей. Иными словами, либеральная демократия, продолжает признавать равных людей неравным образом.

Второе и, на мой взгляд, более существенное критическое замечание об универсальном признании исходит от правых, глубоко обеспокоенных нивелирующим эффектом, созданным приверженностью Французской революции к равенству. Наиболее блестящим выразителем взглядов правых в философии был Фридрих Ницше, чьи взгляды в некоторых отношениях предвосхитил великий наблюдатель демократических обществ Алексис де Токвиль. Ницше считал, что современная Демократия есть не освобождение бывших рабов, а безоговорочная победа раба и рабского духа. Типичным гражданином либеральной демократии является «последний человек», который, будучи вышколен основателями современного либерализма, оставил гордую веру в собственное превосходящее достоинство ради комфортабельного самосохранения. Либеральная демократия порождает «людей без груди», состоящих из желаний и рассудка, но не имеющих «тимоса», умело находящих новые способы удовлетворять сонмы мелких желаний путем расчета долговременной выгоды для себя. Последний человек не имеет желания быть признанным более великим, чем другие, а без такого желания невозможны достижения. Довольный Своим счастьем, неспособный ощутить какой бы то ни было стыд за неумение подняться над своими желаниями, последний человек перестает быть человеком.»*

«…Следуя мыслям Ницше, мы вынуждены задать следующий вопрос: разве человек, который полностью удовлетворен всего лишь универсальным и равным признанием, не является чем-то меньшим, чем человек, — объектом презрения, «последним человеком» без стремления и вдохновения? Разве не заложено в человеческой личности некоторое сознательное стремление к борьбе, опасности, риску и дерзновению, и разве не останется эта сторона нереализованной в «мире и процветании» современной либеральной демократии? Разве для некоторых людей удовлетворенность не требует признания по самой сути своей неравного? И разве не составляет жажда неравного признания основу живой жизни не только в былых аристократических сообществах, но и в современных либеральных демократиях? Не будет ли само выживание этих демократий в некоторой степени зависеть от того, насколько их граждане стремятся быть признанными не равными другим, а выше других? И не может ли этот страх превращения в презренного «последнего человека» повести людей по новым, непредвиденным путям, пусть даже эти пути приведут туда, где снова человек станет бестиальным «первым человеком», ведущим кровавые битвы за престиж, только теперь — современным оружием?»

По моему мнению в этом моменте рассуждений Фукуямы имеет место путаница в понятиях и неправильная оценка явлений. Признание, которое дает государство, лежит совершенно в иной плоскости относительно того признания, которое дают друг другу люди. Эти два вида признания каждое важно для человека, но важны они по разному. Об этом я постараюсь сказать далее в комментариях к более соответствующим цитатам из рассматриваемого труда.

Что касается рассуждений о том, что люди, которым достаточно государственного признания, это не настоящие люди, а настоящими являются те, которые нуждаются в искусственно создаваемом неравенстве, то это рассуждения подобны рассуждениям детей о жизни взрослых. Проходит время и дворовые хулиганы, совершавшие бессмысленные «подвиги» во имя признания в глазах сверстников, становятся солидными людьми и с улыбкой вспоминают дела и мысли свои молодости. Впрочем, не все, конечно, некоторые отстают, оставаясь на разных стадиях взросления.

Для того, чтобы лучше разобраться в идеях Фукуямы, необходимо вместе с ним «вернуться к Гегелю — философу, который первый откликнулся на призыв Канта и написал то, что во многих отношениях остается до сих пор наиболее серьезной Универсальной Историей», а точнее, по словам Фукуямы, к Гегелю в интерпретации Кожева (по определению автора: «синтетический философ по имени Гегель-Кожев»):

«Как трактует Александр Кожев, Гегель дает нам альтернативный «механизм» для понимания исторического процесса — механизм, основанный на «борьбе за признание». Хотя нет необходимости отбрасывать экономический взгляд на историю, «признание» позволяет нам восстановить полностью нематериалистическую диалектику истории, которая куда богаче в понимании побудительных мотивов людей, нежели ее марксистская версия, или чем социологическая традиция, восходящая к Марксу.»

Почему именно к Гегелю:

«Можно было бы подумать, что для раскрытия истинного значения либерализма необходимо вернуться в еще более ранние времена, к мыслям тех философов, которые и послужили первоисточником либерализма, — Гоббсу и Локку, поскольку наиболее старые и устойчивые либеральные сообщества англосаксонской традиции, например Англия, Соединенные Штаты или Канада, обычно осознают себя в терминах Локка. Мы действительно будем возвращаться к Гоббсу и Локку, но Гегель представляет для нас особый интерес по двум причинам. Во-первых, он дает нам понимание либерализма более благородное, чем Гоббс и Локк. Дело в том, что практически одновременно с провозглашением локковского либерализма возникла некая неловкость, связанная с им порожденным обществом, возникла одновременно с прототипическим порождением этого общества — буржуа. Эту неловкость можно проследить до единственного морального фактора: буржуа прежде всего занят собственным материальным благосостоянием и не является носителем ни гражданственного духа, ни доблести, ни преданности более широкой общности, его окружающей. Короче говоря, буржуа эгоистичен, и эгоизм частного лица был сердцевиной критики либерализма что со стороны левых марксистского окраса, что со стороны аристократически - республиканских правых. Гегель же; в противоположность Гоббсу и Локку, дает нам самопонимание либерального общества, основанное на неэгоистичной стороне человеческой личности, и пытается сохранить эту сторону как основу современного политического проекта. Достигает ли он при этом успеха — еще будет видно»

«Вторая причина вернуться к Гегелю состоит в том, что понимание истории как «борьбы за признание» на самом деле весьма полезно и дает новую точку зрения на современный мир. Мы, жители либерально-демократических стран, настолько привыкли искать причины потока событий только в экономике, сами настолько обуржуазились в своём восприятии, что нас весьма удивляет, когда удается заметить, насколько полностью не экономической является почти вся политическая жизнь. У нас даже не хватает общего словаря, чтобы говорить о гордой и напористой стороне человеческой натуры, которая и лежит в основе почти всех войн и политических конфликтов.»

Идеи «синтетического философа» по Фукуяме:

«Борьба за признание» — концепция столь же древняя, сколь сама политическая философия, и относится к явлению, пограничному с политической жизнью как таковой. В настоящие дни термин этот кажется несколько странным и незнакомым, но это лишь из-за успешной «экономизации» нашего мышления в течение последних четырехсот лет. И все же свидетельства «борьбы за признание» окружают нас со всех сторон, и именно она лежит в основе современных движений за либеральные права, где бы они ни происходили — в Советском Союзе, Восточной Европе, Южной Африке, Латинской Америке или даже в самих Соединенных Штатах.

Чтобы раскрыть смысл «борьбы за признание», необходимо понять гегелевскую концепцию человека или человеческой природы. Для тех ранних современных философов, которые были предшественниками Гегеля, вопрос о человеческой природе представлялся как описание Первого Человека, то есть человека «в естественном состоянии». Гоббс, Локк и Руссо никогда не делали попыток понять естественное состояние как эмпирическое или историческое описание первобытного человека — для них это был скорее мысленный эксперимент: удалить те аспекты человеческой личности, которые являются продуктами условности (как, например, то, что человек является итальянцем, или аристократом, или буддистом), и выявить те характеристики, которые свойственны человеку как человеку.

Гегель отрицал, что у него есть учение о естественном состоянии, и на самом деле отверг бы концепцию человеческой природы как постоянной и неизменной. Для него человек свободен и индетерминирован, а потому способен создавать свою собственную природу в течение исторического времени. И все же этот процесс исторического самосозидания имеет начальную точку, которая по всем параметрам может считаться учением о естественном состоянии. В «Феноменологии духа» Гегель описывает первобытного «первого человека», живущего в начале истории, и философские функции этого человека неотличимы от «человека в естественном состоянии» Гоббса, Локка и Руссо. То есть «первый человек» — это прототипическое человеческое существо, обладающее теми фундаментальными человеческими свойствами, которые существовали до создания гражданского общества и исторического процесса.

«Первый человек» Гегеля имеет некоторые общие с животными желания, такие как потребность в еде, сне, крове, и прежде всего — сохранении собственной жизни. В этих пределах он является частью естественного, или физического мира. Но «первый человек» Гегеля радикально отличается от животного тем, что желает не только реальных, «позитивных» предметов (бифштекс, меховая одежда для тепла, кров для жилья), но и предметов совершенно нематериальных. И превыше всего желает он желаний других людей— то есть хочет, чтобы другие его признавали. Разумеется, для Гегеля индивидуум не мог обрести самосознание, то есть осознать себя как отдельное человеческое существо без признания со стороны других человеческих существ. Иными словами, человек с самого начала являлся существом общественным: его собственное ощущение самоценности и идентичности тесно связано с оценкой, которую присваивают ему другие. В основе своей он, как сформулировал Дэвид Ризман, «ориентирован на других». Хотя животные и демонстрируют общественное поведение, оно инстинктивно и направлено на взаимное удовлетворение естественных потребностей. Дельфин или обезьяна желают рыбу или банан, а не желания других дельфинов или обезьян. Как объясняет Кожев, лишь человек может желать «предмет полностью бесполезный с биологической точки зрения (например, медаль или вражеское знамя)»; и желает он эти предметы не ради них самих, а потому, что они желанны другим людям.

Но «первый человек» Гегеля отличается от животного и в другом, куда более фундаментальном смысле. Он хочет не только, чтобы другие его признали, он хочет, чтобы его признали человеком. И то, что составляет идентичность человека как человека, наиболее фундаментальное и присущее лишь человеку свойство — это способность человека рисковать собственной жизнью. Столкновение «первого человека» с другими людьми ведет к беспощадной борьбе, в которой один участник старается, рискуя собственной жизнью, заставить другого «признать» его. Человек есть в основе своей животное, «ориентированное на других» и общественное, но его социабельность ведет не в мирное гражданское общество, а ввергает в смертный бой ради всего лишь престижа. Эта «кровавая битва» может иметь один из трех исходов. Она может привести к смерти обоих бойцов, в результате чего сама жизнь, естественная и человеческая, заканчивается. Она может привести к смерти одного из бойцов, в результате чего уцелевший остается неудовлетворенным, ибо нет более другого человеческого сознания, которое могло бы его признать. Или, наконец, битва может закончиться отношениями господина и раба, когда один из бойцов решает принять рабскую жизнь, чтобы не рисковать насильственной смертью. После этого господин удовлетворен, поскольку рискнул жизнью и получил за это признание от другого человеческого существа. Изначальные взаимодействия между «первыми людьми» гегелевского естественного состояния столь же насильственны, сколь в гоббсовском естественном состоянии или локковском состоянии войны, но порождают не общественный договор или иные формы мирного гражданского общества, но в высшей степени неравноправные отношения господина и раба.

Для Гегеля, как для Маркса, первобытное общество было разделено на общественные классы. Но Гегель в отличие от Маркса считал, что наиболее существенные классовые различия основаны не на экономической роли — например, один землевладелец, а другой крестьянин, — но на отношении индивидуума к насильственной смерти. Общество делится на господ, готовых рисковать своей жизнью, и рабов, которые этого не хотят. Гегелевское понимание раннего классового расслоения, вероятно, точнее марксовского. Многие традиционные аристократические общества изначально возникли из «воинских этосов» кочевых племен, завоевывавших более мирные народы за счёт своей беспощадности, жестокости и храбрости. После завоевания господа в последующих поколениях владели имениями и играли экономическую роль землевладельцев, взимающий подати или дань с «рабов»-крестьян, которыми управляли. Но воинский этос — чувство врожденного превосходства, основанное на готовности к смертельному риску — оставался ядром культуры аристократического общества по всему миру еще долго после того, как годы мира и лени приводили к вырождению этих аристократов в изнеженных и женоподобных придворных.»*

Мы обращаемся к проблеме «зла». Выход из поля законности и нормы всегда был соблазнителен для человека. Но делать из тех, кто поддался соблазну, некий идеал «сверхчеловека» - полагаю, не стоит. В наше время подобные герои не становятся господами, или становятся, но ненадолго. «Украл – выпил – в тюрьму» - вот путь современного сверхчеловека.

Прошли те времена, безвозвратно канули в историю, когда «не убий» и «не укради» Христа звучало сенсационно и непривычно. В настоящее время нормальный человек не только не желает быть чьим-то рабом, но и не желает быть господином. Несвободен на самом деле не только раб – несвободен и господин, в наше время свобода действительно стала высшим благом, но заботясь о своей свободе, современный человек не склонен, по большому счету, покупать свою свободу ценой чужой. И это морально, и лишь это правильно.

«Многие из рассуждений Гегеля о раннем человеке прозвучат очень странно для современного слуха, в особенности его указание на готовность и желание смертельного риска в бою как на самую основную человеческую черту. Разве не является желание рисковать жизнью просто первобытным обычаем, давно ушедшим из мира вместе с дуэлями и кровной местью? В нашем мире еще есть люди, которые мотаются по свезу, рискуя жизнью в кровавых битвах ради имени, знамени или шмоток, но они в основном принадлежат к бандам и носят название вроде «Кровавые» или «Волки», зарабатывают на жизнь торговлей наркотиками или живут в странах вроде Афганистана. В каком смысле человек, готовый убивать и погибать ради чего-то чисто символического, ради престижа или признания, может считаться в большей степени человеком, нежели тот, кто разумно шарахается от вызова и ограничивается мирной подачей иска в суд?»

На этот вопрос Фукуямы ответ очень прост – разница между двумя этими типами в их, с позволения сказать, «уровне взрослости». Это не значит, что трус выше по уровню, чем храбрец. Как говорилось раньше – «в жизни всегда есть место подвигу» (и увы слишком часто), вопрос в том, что интеллектуально и морально взрослый человек не будет рисковать бессмысленно, не будет рисковать ради эфемерного признания – такой способ добиться признания свидетельство морально-интеллектуальной неразвитости, детскости. Взрослому человеку не нужно признание купленное ценой чьего-то унижения. И он не нуждается в признании тех, кто ниже его по уровню, если вообще нуждается в чьем-либо. Какое такому человеку дело до чужого мнения? Конечно приятно, когда тебя уважают, но если ради достижения такого уважения человек не готов как-то изменить свое поведение (а с какой стати он должен это делать?), то уважение других людей оказывается на определенных стадиях взросления низведено до положения забавной, но по большому счету ненужной безделушки. Взрослый человек, конечно же готов рискнуть, если это будет действительно необходимо, но количество свидетелей его удали и удобство их расположения для наблюдения за совершаемым им подвигом будут интересовать его не больше, чем взрослого интересуют игры детей.

«По определению Гоббса, любой человек, действиям которого не мешают физические ограничения, будет считаться «свободным». Но в тех пределах, в которых человек имеет физическую или животную природу, он не может быть рассматриваем иначе, как набор потребностей, инстинктов, желаний и страстей, взаимодействующих весьма сложным, но в конечном счете механическим образом, который и определяет поведение личности. Таким образом, голодный и промерзший человек, разыскивающий пищу и кров для удовлетворения естественных потребностей, свободен не более чем медведь или даже камень: он просто более сложная машина, запрограммированная более сложным набором правил. И тот факт, что в своем поиске еды и крова он не встречает физических ограничений, создает лишь видимость, но не реальность свободы.

Великая политическая работа Гоббса «Левиафан» начинается .именно с такого описания человека как невероятно сложной машины. Он разбивает человеческую натуру на ряд основных страстей, таких как радость, боль, страх, надежда,, негодование и честолюбие, которых, по его мнению, достаточно, чтобы разными их сочетаниями полностью определялось и объяснялось поведение человека. Таким образом, получается, что в конечном счете Гоббс не верит в то, что человек свободен в смысле наличия возможности морального выбора. Он может в своем поведении быть более или менее рациональным, но эта рациональность просто обслуживает конечные цели, поставленные природой, — например, самосохранение. А природа может, в свою очередь, быть полностью определена законами материи и информации, то есть законами, недавно обнаруженными сэром Исааком Ньютоном.

Гегель, напротив, начинает с полностью иного понимания человека. Человек не только не определяется своей животной или физической природой, но сама человеческая суть состоит в способности преодолевать или отменять животную природу. Он свободен не только в формальном смысле Гоббса (отсутствие физических ограничений), но и в метафизическом смысле, поскольку он в корне индетерминирован по природе. Здесь имеется в виду и его собственная природа, и природная среда, его окружающая, и законы природы. Короче говоря, он способен на истинно моральный выбор, то есть на выбор между двумя образами действий не просто на основании большей полезности одного по сравнению с другим, не просто в результате победы одного набора страстей над другими, но в силу внутренней свободы создавать собственные правила и держаться их. Специфическое достоинство человека заключается не в превосходящей способности к расчету, которое превращает его в машину более умную, чем низшие животные, но именно в этой способности к свободному моральному выбору.»

У Ницше, цитаты из творчества которого столь любит использовать Фукуяма, есть интересная мысль по этому поводу смысл которой в том, что даже то, что делается отдельными людьми во вред обществу, в более общем плане все равно идет виду на пользу. Таким образом, деятельность человека оказывается обусловлена полезностью для общества и человек в любом случае несвободен от требований собственного вида, который использует его в любом случае – либо по доброй воле, либо против таковой (при этом у такого злодея будет иллюзия того, что он идет против собственного вида и полностью свободен). Эта мысль может показаться спорной, но некое здравое зерно в ней несомненно присутствует – вид в целом использует любые движения составляющих его индивидуумов себе на пользу. Подобно муравейнику, человеческие общества имеют своих «рабочих» и своих «солдат», но в отличии от муравейника структура человеческих обществ более сложна. Можно представить такую схему - в обществе имеются разные уровни существования, находящиеся на которых люди руководствуются разными источниками мотиваций. Чем уровень ниже, тем источники мотивации проще и тем меньше свободы, чем выше – тем больше свободы и сложнее мотивации. Люди разных уровней плохо понимают друг друга (особенно затруднено понимание «снизу вверх»). Попытки «освобождения» путем движения вниз, к более примитивным страстям и мотивациям приводят к росту обусловленности поведения и несвободы. Рассуждения, на которые опирается Фукуяма, основаны на точке зрения из положения достаточно низкого уровня человеческого развития.

Приведенная мной схема может показаться оправдывающей несправедливое строение обществ, но она не оправдывает его, а только описывает. Несправедливость, хаотичность, проблемы человеческих обществ проистекают от недостаточной развитости людей их составляющих. В отличии от муравейника, который производит готовых и неспособных к изменениям специализированных особей, человеческие существа (а вместе с ними и общества в целом) способны к прогрессу и способны подниматься, развиваясь. Общество тем или иным образом извлечет пользу из действий своих людей (разве что только его способность сопротивляться хаосу не окажется разрушена), но любое общество заинтересовано в росте уровня своих людей, без которого его прогресс невозможен.

Человек свободен в своем выборе, но его свобода тем больше, чем выше его «уровень взросления». Для взрослого человека забавно понимание свободы ребенком, как и его желания и стремления, со временем человек перерастает свои проблемы и свои желания и каждое такое преодоление повышает и его свободу и его полезность для общества.

«Но откуда мы знаем, что человек свободен в этом более глубинном смысле? Ведь определенно, что во многих случаях человеческий выбор задается фактически просто расчетом эгоистических интересов, направленных не более, чем на удовлетворение животных желаний или страстей. Например, человек может воздерживаться от кражи яблока из сада соседа не из моральных соображений, но из страха возмездия более сурового, чем его теперешний голод, или потому что знает: сосед вскоре уедет, и все яблоки ему и так достанутся. То, что он способен на подобные расчеты, ни в какой степени не делает, его менее детерминированным своими природными инстинктами — в данном случае голодом, — чем любое животное, которое просто схватит яблоко.

Гегель не отрицает, что у человека есть животная сторона или конечная и детерминированная природа: он должен есть и спать. Но он также демонстративно способен на действия, полностью противоречащие его природным инстинктам, и противоречащим не ради удовлетворения каких-то высших или более сильных инстинктов, но -- в некотором смысле — ради самого такого противоречия. Вот почему воля рискнуть жизнью в битве всего лишь ради престижа играет такую роль в гегелевском подходе к истории. Ибо, рискуя жизнью, человек доказывает, что может действовать вопреки самому сильному и основному инстинкту — инстинкту самосохранения. Как формулирует Кожев, человеческое желание человека должно возобладать над его животным желанием самосохранения. И вот почему так важно, что первобытная битва на заре истории велась ради чистого престижа, или очевидной безделушки — такой как медаль или знамя, — обозначающей признание. Причина, по которой я сражаюсь, — заставить другого признать факт, что я готов рисковать жизнью, и в силу этого я — свободный и подлинный человек. Если бы эта кровавая битва велась ради какой-то цели (или, как сказали бы мы, современные буржуи, вышколенные Гоббсом и Локком, «ради разумной, цели»), такой как защита своей семьи или приобретение земли и имущества противника, то битва велась бы просто ради удовлетворения какой-то животной потребности. На самом деле многие низшие животные способны рисковать жизнью в бою во имя, скажем, защиты собственного потомства или расширения территории, где можно добывать пищу, В подобном случае это поведение инстинктивно детерминировано и существует ради эволюционной цели выживания вида. И только человек способен вступать в кровавый бой ради единственной цели — показать, что он презирает жизнь, что он не просто сложная машина или «раб страстей»; короче говоря: что у него есть специфически человеческое достоинство, поскольку он свободен.»*

Продолжение описания мотиваций подростка в пубертатный период - интеллектуально и морально взрослый человек не нуждается ни в «демонстративности», ни во мнениях других людей.

«Гоббс выводит принципы права и справедливости из собственной характеристики человека в естественном состоянии. Естественное состояние по Гоббсу есть «вывод из Страстей», и оно могло никогда не существовать как общий этап истории человечества, но латентно существует повсюду, где распадается гражданское общество, — и выходит на поверхность в таких местах, как, например, Ливан после падения страны в гражданскую войну в середине семидесятых. Как и кровавая битва Гегеля, естественное состояние Гоббса описано, чтобы высветить состояние человека, возникающее из взаимодействия наиболее постоянных и основных человеческих страстей.

Сходство между гоббсовским «естественным состоянием» и гегелевской кровавой битвой поразительно. Прежде всего и то, и другое характеризуется крайней степенью насилия: первичная общественная реальность — это не любовь или согласие, но война «всех против всех». И хотя Гоббс не пользуется термином «борьба за признание», ставки в его исходной войне всех против всех по сути те же, что и у Гегеля»

Интересно то, что пытаясь найти некий общий для всех людей стандарт человека, философы совершают ошибку, поскольку люди различны. В данном случае речь можно вести о разных уровнях развития. Людей, находящихся на определенном уровне, лишь то, что Фукуяма называет «признанием со стороны государства» может избавить от состояния хаоса, который они автоматически создают, где бы ни находились.

Хаос и беззаконие представляют собой выход многих за рамки Нормы. Хаос первичен и общества слишком легко соскальзывают в него. Нужны направленные и скоординированные усилия многих людей, чтобы не допустить скатывания общества в Хаос или выведения его из этого состояния, но для того, чтобы общество вошло в это состояние – можно ничего не делать, достаточно равнодушия или слабости общества.

Государство в данном случае оказывается подобным учителю, которому стоит лишь на минуту выйти из класса, как там начинается «битва за признание» причем «всех против всех». Люди на определенной стадии развития оказываются неспособны находиться в рамках Нормы в отсутствии некоего центра власти и «признания» со стороны – внутри своего коллектива они пока неспособны произвести это самое «признание» в достаточном количестве.

«Таким образом, мы находим в природе человека три основные причины войны: во-первых, соперничество; во-вторых, недоверие; в-третьих, жажду славы... [это третье заставляет людей нападать] из-за пустяков вроде: слова, улыбки, из-за несогласия во мнении и других проявлений неуважения, непосредственно ли по их адресу, или по адресу их родни, друзей, их народа, сословия или имени».

Согласно Гоббсу, люди могут сражаться из-за необходимого, но чаще они сражаются из-за «ерунды» — другими словами, за признание. Великий материалист Гоббс кончает описанием, «первого человека» в терминах, не слишком отличающихся от терминов идеалиста Гегеля. То есть страсть, прежде всего и главным образом ввергающая людей в войну всех против всех, не есть жадность к материальному приобретению, но стремление к удовлетворению гордости и тщеславия немногих честолюбцев. Для Гегеля «желание желания» или поиск «признания» могут быть поняты не иначе как очередная людская страсть, которую мы называем «гордость» или «самоуважением (когда одобряем), либо «суетность», «тщеславие» или «amoure-propre» (когда осуждаем).

На мой взгляд это явление лучше описывается христианским термином «гордыня».

«Кроме того, оба философа понимают, что инстинкт самосохранения есть в некотором смысле наиболее сильная и наиболее общая естественная страсть. Для Гоббса этот инстинкт вместе с «вещами, которые необходимы для удобной жизни», есть страсть, наиболее сильно склоняющая человека к миру. И Гегель, и Гоббс в первобытной битве видят фундаментальное противоречие между: с одной стороны, гордостью человека или желанием признания, которые заставляют его рисковать жизнью в битве за престиж, а с другой стороны — его страхом перед насильственной смертью, который склоняет смириться и принять жизнь раба в обмен на мир и безопасность. И наконец, Гоббс признает точку зрения Гегеля о том, что эта кровавая битва исторически приводит к отношениям господина и раба, когда один из воюющих из страха за свою жизнь подчиняется другому. Для Гоббса господство хозяев над рабами есть деспотизм, условие, которое не выводит человека из естественного состояния, поскольку рабы служат господам лишь под неявной угрозой силы.

Где Гегель и Гоббс фундаментально расходятся — это там, где англосаксонская традиция либерализма совершает свой решительный поворот, то есть в относительных моральных весах, придаваемых страстям гордости или тщеславия («признанию»), с одной стороны, и страху перед насильственной смертью — с другой. Гегель, как мы видели, считает, что воля рисковать жизнью в схватке за чистый престиж и есть в некотором смысле то, что делает человека человеком, основа человеческой свободы. Гегель в конечном счете не «одобряет» неравные отношения хозяина и раба и отлично знает, что они и примитивны, и подразумевают угнетение. Но он понимает, что это — необходимый этап истории человечества, в котором обе части классового уравнения, хозяева и рабы, сохраняют некое важное человеческое свойство. Самосознание хозяина для него в определенном смысле выше и человечнее, чем самосознание раба, потому что раб, покоряясь из страха смерти, не поднимается над своей животной природой и потому менее свободен, чем хозяин. Другими словами, Гегель находит нечто похвальное с моральной точки зрения в гордости аристократа-воина, который по своей воле рискует жизнью, и нечто недостойное в самосознании раба, который прежде всего стремится к самосохранению.»

Человек, признающий другого человека рабом, автоматически включается в пирамиду отношений господин – раб и становится подчиненным по отношению к кому-нибудь еще – ведь если есть кто-то ниже, то найдется и тот, кто выше. Для нормального современного человека равно неприемлемы ни тот ни другой типы.

«С другой стороны, Гоббс не находит никаких моральных оправданий гордости (точнее, тщеславию) аристократа-хозяина. И действительно, это желание сражаться за «ерунду» вроде медали или знамени и является источником всяческого насилия и несчастий человека в естественном состояний. Для него сильнейшей из человеческих страстей является страх насильственной смерти, а сильнейшим моральным императивом — «законом природы»— сохранение собственной жизни индивидуума. Самосохранение есть фундаментальный моральный факт: все концепции справедливости и права для Гоббса основаны на рациональной цели — самосохранении, в то время как несправедливость и кривда — это то, что ведет к насилию, войне и смерти.

Главенство страха смерти — вот что приводит Гоббса к современному либеральному государству. В естественном состоянии, до установления положительного закона и правления, «естественным правом» каждого является охрана собственного существования, и оно дает человеку право применять для этой цели любые средства, которые он сочтет нужными, в том числе и насилие. Если у людей нет общего хозяина, неизбежным результатом явится война всех против всех. Средством от анархии является правительство, созданное на базе общественного договора, в котором человек соглашается «сложить с себя это право на все и довольствоваться лишь той свободой по отношению к другим, какую предоставляет им по отношению к себе». Единственным источником легитимности государства является его способность защищать и охранять те права, которыми пользуются индивидуумы как люди. Для Гоббса основным правом человека является право на жизнь, то есть право каждого человека на охрану его физического существования, и единственным легитимным правительством будет то, которое может адекватно охранять жизнь и предотвратить возвращение войны всех против всех.

Однако мир и охрана права на жизнь бесплатно не даются. Основой общественного договора по Гоббсу является соглашение, что люди взамен охраны своей жизни поступаются, своей неправедной гордостью и тщеславием. Иными словами, Гоббс требует, чтобы люди прекратили борьбу за признание, в частности, борьбу за признание себя высшими на основе того, что они готовы рисковать жизнью в битве за престиж. Ту сторону человеческого характера, которая заставляет -человека показывать, что он выше других, стараться доминировать, потому что его доблесть выше, благородный характер, который борется против своих «слишком человеческих» ограничений, следует убедить в безумии подобной гордости. Поэтому либеральная традиция, исходящая от Гоббса, явным образом направлена на тех немногих, кто стремится преодолеть свою «животную» натуру, и ограничивает этих людей во имя страсти, составляющей наименьший общий знаменатель человека — самосохранение. И конечно, знаменатель этот общий не только для людей, но и для «низших» животных. В противоположность Гегелю, Гоббс считает, что желание признания и презрение к «всего лишь» жизни есть не начало свободы человека, а источник его несчастья. Отсюда и название прославленной работы Гоббса: объясняя, что «Бог наделил Левиафана великой силой и назвал его Царем Гордых», Гоббс сравнивает свое государство с Левиафаном, поскольку он есть «Царь всех детей гордости». Левиафан не удовлетворяет свою гордость, но смиряет ее.

Расстояние от Гоббса до «духа 1776 года» и до современной либеральной демократии очень невелико. Гоббс верил в абсолютную суверенность монарха не из-за какого-либо наследственного права королей, но потому что считал, будто в монарха может быть вложено нечто вроде народного согласия. Согласие управляемых, считал он, может быть получено не только как сегодня, с помощью свободных, тайных, многопартийных выборов на основе всеобщего избирательного права, но и некоторым молчаливым образом, выраженным в желании граждан жить под конкретным правлением и подчиняться его законам. Для Гоббса существует очень четкая разница между деспотизмом и легитимным правлением, хотя со стороны может показаться, что это одно и то же (поскольку и то, и другое имеет форму абсолютной монархии): легитимный правитель получает согласие народа, а деспот — нет. Предпочтение правления одного человека парламентской или демократической форме правления связано с верой Гоббса в необходимость сильного правительства для подавления гордых, а не с тем, что он отрицал принцип суверенности народа как таковой.»*

Согласно Гоббсу, люди нуждаются во внешнем авторитете, в «учителе» из приведенного мной выше примера. Понятно, что средний уровень людей намного возрос со времен Гоббса и требования к источнику внешнего авторитета значительно изменились. Как утверждает Инглхарт:

«Общество постмодерна характеризуется упадком иерархических институтов и жестких социальных норм и расширением сферы индивидуального выбора и массового участия.»

«Уровень взрослости» людей возрос вместе с уровнем образованием и достижением большинством экономической самостоятельности и эти новые люди оказались гораздо менее склонны к подчинению и гораздо менее нуждающимися во внешнем авторитете:

«Все общества нуждаются в какой-либо легитимирующей формуле власти: реше­ния их лидеров только в том случае не опираются исключительно на принуждение, когда они воспринимаются как легитимные. Одной из центральных компонент мо­дернизации был сдвиг от религиозной к рационально-бюрократической власти, оп­равдываемой претензиями на то, что правящие институты содействуют общему благу.

Важной же компонентой сдвига постмодерна является сдвиг, отвращающий и от религиозной, и от бюрократической власти и приводящий к снижению значимости любых видов власти и авторитета.»

Инглхарт отмечает, что переход к модернизации сопровождался ужесточением власти, усилением ее авторитета. Добавлю от себя, что люди эпохи модерна нуждались в этом усилении власти в том числе и для избавления их от хаоса в отношениях друг с другом. Но в настоящее время потребность во внешнем авторитете все более слабеет. Ученики выросли, многие превзошли своих одряхлевших учителей. Но вернемся к рассуждениям Фукуямы:

«Слабость аргументов Гоббса в том, что легитимные монархи имеют тенденцию сползать к деспотизму.»

Слабость аргументов Фукуямы – в том, что либеральные демократии имеют тенденцию сползать в олигархическую псевдодемократию.

«Без институциональных механизмов регистрации народного согласия (вроде выборов) иногда трудно заключить, обладает ли данный конкретный монарх народным согласием.»

Часто и с выборами не легче.

«Поэтому Джону Локку было относительно просто модифицировать учение Гоббса о монархическом суверенитете в учение о суверенитете парламентском или представительном, основанном на правлении большинства. Локк соглашался с Гоббсом, что самосохранение есть самая основная страсть и что право на жизнь есть право фундаментальное, от которого происходят все остальные. Хотя взгляд на естественное состояние у него не такой жесткий, как у Гоббса, он согласен, что это состояние склонно вырождаться в состояние войны или анархии и что легитимное правительство возникает из потребности защитить человека от его же насилия

Да, за ребенком надо присматривать, чтобы не поранился, но когда уже не отдельные люди, но целые общества начинают перерастать свои правительства, это говорит о том, что впереди отнюдь не «Конец Истории», а начало процесса значительных перемен.

Ознакомившись в общих чертах с концепцией, предложенной Фукуямой, в следующих главах перейдем к ее более подробному разбору.

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. За горизонтом истории (2)

    Документ
    Однажды, по дороге с работы, мне довелось наблюдать следующую картину – на маленькой карусели, которая обычно постоянно простаивала пустой, кружился мальчик.
  2. История зарубежной социологии. Добреньков В. И., Кравченко А. И

    Документ
    Нередко студенты задают вопрос: зачем нам изучать историю социологии, знать то, что навсегда ушло в прошлое и в текущей деятельности вряд ли пригодится? Не лучше ли сразу начать с изучения методики и принципов разработки социальных технологий,
  3. И визионер, рассказывает в этой книге воистину "алхимическом романе" историю амазонской экспедиции по поиску таинственных шаманских галлюциногенных снадобий

    Рассказ
    Теренс Маккенна, оригинальный мыслитель и визионер, рассказывает в этой книге - воистину "алхимическом романе" - историю амазонской экспедиции по поиску таинственных шаманских галлюциногенных снадобий.
  4. История будущего VII космическое семейство стоун роберт хайнлайн

    Документ
    Им обоим было по пятнадцать, но Кастор был на двадцать минут старше брата. - Я всегда верю в лучшее, дедуля. Неплохо бы тебе последовать моему примеру.
  5. За последнее десятилетие выросло целое поколение людей, понятия не имеющих, что такое «стройотряд». Убольшинства нынешних студентов это слово не вызовет ничего, кроме недоумения; некоторые, впрочем, переспросят

    Документ
    За последнее десятилетие выросло целое поколение людей, понятия не имеющих, что такое «стройотряд». У большинства нынешних студентов это слово не вызовет ничего, кроме недоумения; некоторые, впрочем, переспросят.

Другие похожие документы..