Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Многие родители обеспокоены тем, что их ребенок сосет пальчик. Что это? Вредная привычка? Признак болезни? Или, может, баловство? Попробуем разобрать...полностью>>
'Документ'
В соответствии с приказом Главного управления МЧС России по ЯНАО, департамента образования ЯНАО, департамента по делам малочисленных народов Севера Я...полностью>>
'Документ'
1.1. Орендодавець передає, а Орендар приймає в операційну оренду основні засоби (назва основних засобів), що знаходиться за адресою загальною площею ...полностью>>
'Документ'
А 43 Актуальні проблеми професійної орієнтації та професійного навчання незайнятого населення в умовах фінансово-економічної кризи : зб. наук. праць ...полностью>>

За горизонтом истории (1)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Глава 6. Психологическое обоснование демократии по Гегелю-Кожеву-Фукуяме.

«Примерно 19 из 20 людей обладают естественным и неотчуждаемым правом не на свободу, которой они не могут распорядиться себе на пользу, а на покровительство и управление со стороны власть предержащих, или, иначе говоря, они наделены «естественным и неотчуждаемым правом быть рабами», которое только и обеспечивает им реальную возможность выживания и благополучного существования»

Дж. Фицхью23

«Что стоит на карте для людей во всем мире, от Испании и Аргентины до Венгрии и Польши, когда они свергают диктаторский режим и устанавливают либеральную демократию? До некоторой степени ответ состоит в чистом отрицании — отрицании ошибок и несправедливостей старого режима: люди хотят избавиться от ненавистных полковников или партийных бонз, которые угнетали их, или жить без постоянного страха ареста по произволу. Жители Восточной Европы или Советского Союза думают либо надеются, что достигнут капиталистического процветания, поскольку капитализм в умах многих тесно переплетен с демократией. Но, как мы уже видели, вполне возможно процветание без свободы, как было в Испании, Южной Корее или на Тайване под авторитарным режимом, однако этим странам мало было одного только процветания. Любая попытка изобразить импульс, лежащий в основе освободительных революций двадцатого столетия (иди, если на то пошло, любой освободительной революции, начиная, с американской и французской восемнадцатого века), как чисто экономический, будет в корне неполна. Механизм, созданный современной наукой, лишь частично и неудовлетворительно объясняет исторический процесс.»*

Фукуяма справедливо замечает, что процветание и свобода не связаны между собой. Не найдя оснований для возникновения демократии в экономике, и, по сути, доказав, что демократия возможна лишь как довесок к успешной экономике, что она вредоносна для экономики развивающихся, модернизирующихся стран, доказав также, что, впрочем, и для развитых государств она представляет собой тяжелое бремя, Фукуяма отправляется искать иные корни демократии:

«Но экономическая трактовка истории неполна и неудовлетворительна, потому что человек не является просто экономическим животным. В частности, эта трактовка бессильна объяснить, почему мы – демократы, то есть приверженцы принципа народного суверенитета и гарантий основных прав под управлением закона. По этой причине в части третьей этой книги мы обращаемся ко второму, параллельному аспекту исторического процесса, в котором учитывается человек в целом, а не только его экономическая ипостась. Для этой цели мы вернемся к Гегелю и его нематериалистическому взгляду на Историю, основанному на борьбе за признание.

Согласно Гегелю, люди, как животные, имеют естественные потребности и желания, направленные вовне, такие как еда, питье, жилье, а главное — самосохранение. Но человек фундаментально отличается от животных тем, что помимо этого он желает желаний других людей, то есть он желает быть «признан». В частности, он желает, чтобы его признавали человеком, то есть существом, имеющим определенное достоинство. Это достоинство прежде всего относится к его готовности рискнуть жизнью в борьбе всего лишь за престиж. Ибо только человек способен преодолеть свои самые глубинные животные инстинкты — главный среди которых инстинкт самосохранения — ради высших, абстрактных принципов и целей. Согласно Гегелю, дракой двух первобытных бойцов изначально движет жажда признания, желание, чтобы другие «признали» их людьми за то, что они рискуют жизнью в смертной схватке. Когда природный страх смерти заставляет одного из сражающихся покориться, возникают отношения хозяина и раба. Ставка в этой кровавой битве на заре истории — не еда, не жилье и не безопасность, а престиж в чистом виде. И в том, что цель битвы определена не биологией, Гегель видит первый проблеск человеческой свободы.

Жажда признания может поначалу показаться понятием незнакомым, но оно так же старо, как традиция западной политической философии, и является вполне известной стороной человеческой личности. Впервые она была описана в «Республике» Платона, когда он заметил, что у души есть три части: желающая часть, разумная часть и та часть, которую он назвал «тимос», или «духовность». Большая часть поведения человека может быть описана комбинацией первых двух составляющих, желания и рассудка: желание подвигает людей искать нечто вне себя самих, рассудок подсказывает лучшие способы это осуществить. Но кроме того, люди ищут признания своих достоинств или тех людей, предметов или принципов, в которые они эти достоинства вложили. Склонность вкладывать себя как некую ценность и требовать признания этой ценности мы на современном популярном языке назвали бы «самооценкой». Склонность ощущать самооценку исходит из той части души, которая называется «тимос». Эта склонность похожа на врожденное человеческое чувство справедливости. Люди считают, что они имеют определенную ценность, и когда с ними обращаются так, будто эта ценность меньше, чем они думают, они испытывают эмоцию, называемую гнев. Наоборот, когда человек не оправдывает представления о своей ценности, он испытывает стыд, а когда человека ценят согласно его самооценке, он испытывает гордость. Жажда признания и сопутствующие ей эмоции гнева, стыда и гордости - это важнейшие для политической жизни характеристики. Согласно Гегелю, именно они и движут исторический процесс.

По Гегелю, желание человека получить признание своего достоинства о самого начала истории вело его в кровавые смертельные битвы за престиж. В результате этих битв человеческое общество разделилось на класс господ, готовых рисковать своей жизнью, и класс рабов, которые уступали естественному страху смерти. Но отношения господства и рабства, принимавшие различные формы во всех обществах, основанных на неравенстве, во всех аристократических обществах, которыми характеризуется большая часть истории, абсолютно не могли удовлетворить жажду признания ни у господ, ни у рабов. Разумеется, раб вообще не признавался человеком ни в каком смысле. Но столь же ущербным было и признание, которым пользовался господин, потому что его признавали не другие господа, но рабы, которые не были вполне людьми. Неудовлетворенность этим недостаточным признанием, присущая аристократическим обществам, составляла «противоречие», являющееся движущей силой перехода к дальнейшим этапам.

Гегель считал, что это противоречие, неотъемлемое от отношений господства и подчинения, было преодолено в результате французской революции и (следовало бы добавить) Американской революции. Эти демократические революции сняли различие между хозяином и рабом, сделали рабов хозяевами самих себя и установили принципы суверенитета народа и главенства закона. Внутренне неравные признания хозяев и рабов заменены признанием универсальным и взаимным, где за каждым гражданином признается человеческое достоинство всеми другими гражданами и где это достоинство признается и государством путем предоставления прав

Такая вот длинная цитата. Вслед за Платоном Фукуяма выделяет некую дополнительную составляющую человеческого сознания. Однако он не задается вопросом, о том, насколько эта модель соответствует реальности и не нуждается ли она в дополнениях. Введя для объяснения демократии некий дополнительный элемент и получив таким образом стройную теорию, он провоцирует нас продолжить его игру и посмотреть, нельзя ли для увеличения адекватности данной теории попытаться ввести и другие дополнительные элементы. В свое время так было, к примеру, с открытием планет - вычисления противоречили наблюдениям и это противоречие привело к открытию новых планет «на кончике пера».

Соответствует ли модель «Платона-Фукуямы» реальности, полностью ли она описывает все происходящие в сознании людей процессы, объясняющие их мотивацию?

Полагаю – нет. Самооценка появляется у человека в возрасте нескольких лет. Но разве только лишь гнев, гордость и стыд сопутствуют ему в жизни? У человека множество других стимулов, которые появляются в более взрослом возрасте. В связи с этим, полагаю, в зависимости от того, какие конкретно стимулы являются главными в мотивации того или иного человека, можно судить о степени его «взрослости».

Автор восхищается первобытными бойцами, вступающими в бессмысленный бой за признание, но сам он вряд ли повел бы себя подобным образом. Причем, конечно, вовсе не из-за трусости. Пример с доисторическими бойцами соответствует периоду пубертатной юношеской активности. Взрослые люди – морально и умственно взрослые - не нуждаются в подобных доказательствах собственной значимости. У них появляются другие стимулы.

По Фукуяме движущей силой является гордыня и желание самоутвердиться за счет другого, но не могу с ним в этом согласиться – подражая Фукуяме, выдвину утверждение, что людьми движет сочувствие более сильного к слабому, жалость более развитого к менее развитому, то, что у буддистов именуется сострадание, а у христиан – милосердие и любовь к ближнему.

К сожалению, не у всех людей соответствующий этому душевный орган оказывается достаточно развит, однако моя гипотеза о подобной «четвертой части души» ничем не хуже используемой Фукуямой концепции Платона. Если у души есть три части, то почему не обнаружить в ней и четвертую, тем более, что эти три части недостаточно полно способны объяснить поведение человека – с помощью теории Платона-Фукуямы о трех частях души можно более-менее объяснить поведение подростка, но мотивации морально и умственно взрослых людей не смогут поместиться в рамки данной теории.

К этому и другим слабым местам теории Фукуямы (несмотря на свою слабость, эта теория, благодаря оригинальному углу зрения, под которым она рассматривает явления, смогла поставить ряд интереснейших вопросов и обратить наше внимание на ряд важных проблем) более подробно вернемся далее, а пока слово автору рассматриваемой книги. Разберем вместе с ним более подробно ряд моментов его теории.

«После американской и французской революций Гегель утверждал, что история подходит к концу, потому что желание, питавшее политический процесс — борьба за признание, — теперь в обществе, характеризуемом универсальным и взаимным признанием, удовлетворено. Никакая другая организация социальных институтов не в состоянии это желание удовлетворить, и, следовательно, никакие дальнейшие исторические изменения невозможны.»

Говоря о конце истории, Фукуяма торопится повторить ошибку Гегеля. История не подошла к концу «после американской и французской революции», не подошла она к концу и в настоящий исторический период. Но об этом подробнее в других частях книги.

«Таким образом, борьба за признание может дать нам недостающее звено между либеральной экономикой и либеральной политикой, которое отсутствует в экономических рассмотрениях части второй. Желание и рассудок вместе — этого достаточно, чтобы объяснить процесс индустриализации и вообще значительную часть экономической жизни. Но они никак не объясняют стремление к либеральной демократии, которая полностью порождается «тимосом», той частью души, которая требует признания. Общественные изменения, сопровождающие развитую индустриализацию, в частности универсальное образование, очевидно, освобождают некоторую потребность в признании, которая отсутствует у людей бедных и менее образованных. По мере роста стандартов жизни, когда население станет более космополитичным и лучше образованным, когда общество в целом достигнет большего равенства условий, люди начнут требовать не просто больше богатств, но и признания. Если бы в людях не было ничего, кроме желаний и рассудка, их бы вполне устраивала жизнь в таких рыночно ориентированных автократиях, как франкистская Испания, Южная Корея или Бразилия под властью военных. Но есть еще диктуемая «тимосом» гордость собственной ценностью, и она заставляет людей требовать демократического правительства, которое будет обращаться с ними, как со взрослыми, а не как с детьми, признавая их самостоятельность как свободных личностей. Коммунизм в наше время проигрывает либеральной демократии, поскольку он создает весьма ущербную форму признания.»*

Или потому что не учел таких низменных страстей, как гордыня и таких распространенных человеческих качеств, как неумение стратегически мыслить и банальную глупость. Что касается требования «обращаться с ними, как со взрослыми, а не как с детьми», замечу, что такие требования более характерны как раз для детей в период взросления, которые сами еще не уверены в своей взрослости.

«Писавший в двадцатом столетии великий интерпретатор Гегеля Александр Кожев (Kojeve) решительно заявлял, что история закончилась, поскольку то, что он называл «универсальное и однородное государство», а мы понимаем как либеральную демократию, определенно разрешило вопрос о признании путем замены отношений господина и раба универсальным и равным признанием. То, что искал на протяжении всей истории человек, то, что двигало ранее шагами истории, — это признание. В современном мире он его наконец нашел и «полностью удовлетворен». Это заявление Кожев сделал серьезно, и оно заслуживает, чтобы мы его тоже приняли всерьез. Потому что главной задачей политики за все тысячелетия людской истории можно считать попытки решить проблему признания. Признание — центральная проблема политики, потому что жажда признания является истоком тирании, империализма и стремления к господству. Но, несмотря на эту темную сторону, жажду признания нельзя просто выбросить из политической жизни, потому что одновременно она есть психологический фундамент таких политических добродетелей, как храбрость, дух гражданственности и справедливость. Любая политическая группа не может не использовать жажду признания, в то же самое время защищая себя от ее деструктивных последствий. В современном конституционном правительстве найдена формула, в которой все признаны, и тем не менее предотвращено возникновение тирании, и такой режим должен получить специальное отличие за стабильность и долговечность среди всех возникавших на земле режимов.»

Фукуяма поднимает интересную проблему. Мы не можем отметать какой-то источник мотиваций только тем, что обнаруживаем его примитивность, хотя момент осознания примитивности также важен – полагаю, что необходимо понимать, что у каждого источника мотивации есть свои границы, лишь в пределах которых они могут обуславливать поведение человека и что есть другие источники мотиваций, как и более примитивные, так и более сложные. Примитивные и грубые источники мотиваций, в принципе, способны обуславливать поведение людей тем сильнее, чем они примитивнее – ведь наиболее простое соответственно и наиболее доступно. Гордыня и жажда признания проявляется уже в возрасте нескольких лет, а более высокие мотивации представляют собой плод гораздо более длительного развития и у многих людей вообще могут не проявиться.

«Но является ли признание, доступное жителям современных либеральных демократий, полностью удовлетворительным? Отдаленное будущее либеральных демократий и альтернатив, которые могут возникнуть когда-нибудь, зависит прежде всего от ответа на этот вопрос… Левые скажут, что универсальное признание в либеральных демократиях по необходимости неполно, поскольку капитализм создает экономическое неравенство и требует разделения труда, которое ipso facto влечет за собой неравное признание. В этом отношении даже абсолютное процветание нации не дает решения, потому что всегда будут существовать люди относительно бедные, в которых сограждане не будут видеть людей. Иными словами, либеральная демократия, продолжает признавать равных людей неравным образом.

Второе и, на мой взгляд, более существенное критическое замечание об универсальном признании исходит от правых, глубоко обеспокоенных нивелирующим эффектом, созданным приверженностью Французской революции к равенству. Наиболее блестящим выразителем взглядов правых в философии был Фридрих Ницше, чьи взгляды в некоторых отношениях предвосхитил великий наблюдатель демократических обществ Алексис де Токвиль. Ницше считал, что современная Демократия есть не освобождение бывших рабов, а безоговорочная победа раба и рабского духа. Типичным гражданином либеральной демократии является «последний человек», который, будучи вышколен основателями современного либерализма, оставил гордую веру в собственное превосходящее достоинство ради комфортабельного самосохранения. Либеральная демократия порождает «людей без груди», состоящих из желаний и рассудка, но не имеющих «тимоса», умело находящих новые способы удовлетворять сонмы мелких желаний путем расчета долговременной выгоды для себя. Последний человек не имеет желания быть признанным более великим, чем другие, а без такого желания невозможны достижения. Довольный Своим счастьем, неспособный ощутить какой бы то ни было стыд за неумение подняться над своими желаниями, последний человек перестает быть человеком.»*

«…Следуя мыслям Ницше, мы вынуждены задать следующий вопрос: разве человек, который полностью удовлетворен всего лишь универсальным и равным признанием, не является чем-то меньшим, чем человек, — объектом презрения, «последним человеком» без стремления и вдохновения? Разве не заложено в человеческой личности некоторое сознательное стремление к борьбе, опасности, риску и дерзновению, и разве не останется эта сторона нереализованной в «мире и процветании» современной либеральной демократии? Разве для некоторых людей удовлетворенность не требует признания по самой сути своей неравного? И разве не составляет жажда неравного признания основу живой жизни не только в былых аристократических сообществах, но и в современных либеральных демократиях? Не будет ли само выживание этих демократий в некоторой степени зависеть от того, насколько их граждане стремятся быть признанными не равными другим, а выше других? И не может ли этот страх превращения в презренного «последнего человека» повести людей по новым, непредвиденным путям, пусть даже эти пути приведут туда, где снова человек станет бестиальным «первым человеком», ведущим кровавые битвы за престиж, только теперь — современным оружием?»

По моему мнению в этом моменте рассуждений Фукуямы имеет место путаница в понятиях и неправильная оценка явлений. Признание, которое дает государство, лежит совершенно в иной плоскости относительно того признания, которое дают друг другу люди. Эти два вида признания каждое важно для человека, но важны они по разному. Об этом я постараюсь сказать далее в комментариях к более соответствующим цитатам из рассматриваемого труда.

Что касается рассуждений о том, что люди, которым достаточно государственного признания, это не настоящие люди, а настоящими являются те, которые нуждаются в искусственно создаваемом неравенстве, то это рассуждения подобны рассуждениям детей о жизни взрослых. Проходит время и дворовые хулиганы, совершавшие бессмысленные «подвиги» во имя признания в глазах сверстников, становятся солидными людьми и с улыбкой вспоминают дела и мысли свои молодости. Впрочем, не все, конечно, некоторые отстают, оставаясь на разных стадиях взросления.

Для того, чтобы лучше разобраться в идеях Фукуямы, необходимо вместе с ним «вернуться к Гегелю — философу, который первый откликнулся на призыв Канта и написал то, что во многих отношениях остается до сих пор наиболее серьезной Универсальной Историей», а точнее, по словам Фукуямы, к Гегелю в интерпретации Кожева (по определению автора: «синтетический философ по имени Гегель-Кожев»):

«Как трактует Александр Кожев, Гегель дает нам альтернативный «механизм» для понимания исторического процесса — механизм, основанный на «борьбе за признание». Хотя нет необходимости отбрасывать экономический взгляд на историю, «признание» позволяет нам восстановить полностью нематериалистическую диалектику истории, которая куда богаче в понимании побудительных мотивов людей, нежели ее марксистская версия, или чем социологическая традиция, восходящая к Марксу.»

Почему именно к Гегелю:

«Можно было бы подумать, что для раскрытия истинного значения либерализма необходимо вернуться в еще более ранние времена, к мыслям тех философов, которые и послужили первоисточником либерализма, — Гоббсу и Локку, поскольку наиболее старые и устойчивые либеральные сообщества англосаксонской традиции, например Англия, Соединенные Штаты или Канада, обычно осознают себя в терминах Локка. Мы действительно будем возвращаться к Гоббсу и Локку, но Гегель представляет для нас особый интерес по двум причинам. Во-первых, он дает нам понимание либерализма более благородное, чем Гоббс и Локк. Дело в том, что практически одновременно с провозглашением локковского либерализма возникла некая неловкость, связанная с им порожденным обществом, возникла одновременно с прототипическим порождением этого общества — буржуа. Эту неловкость можно проследить до единственного морального фактора: буржуа прежде всего занят собственным материальным благосостоянием и не является носителем ни гражданственного духа, ни доблести, ни преданности более широкой общности, его окружающей. Короче говоря, буржуа эгоистичен, и эгоизм частного лица был сердцевиной критики либерализма что со стороны левых марксистского окраса, что со стороны аристократически - республиканских правых. Гегель же; в противоположность Гоббсу и Локку, дает нам самопонимание либерального общества, основанное на неэгоистичной стороне человеческой личности, и пытается сохранить эту сторону как основу современного политического проекта. Достигает ли он при этом успеха — еще будет видно»

«Вторая причина вернуться к Гегелю состоит в том, что понимание истории как «борьбы за признание» на самом деле весьма полезно и дает новую точку зрения на современный мир. Мы, жители либерально-демократических стран, настолько привыкли искать причины потока событий только в экономике, сами настолько обуржуазились в своём восприятии, что нас весьма удивляет, когда удается заметить, насколько полностью не экономической является почти вся политическая жизнь. У нас даже не хватает общего словаря, чтобы говорить о гордой и напористой стороне человеческой натуры, которая и лежит в основе почти всех войн и политических конфликтов.»

Идеи «синтетического философа» по Фукуяме:

«Борьба за признание» — концепция столь же древняя, сколь сама политическая философия, и относится к явлению, пограничному с политической жизнью как таковой. В настоящие дни термин этот кажется несколько странным и незнакомым, но это лишь из-за успешной «экономизации» нашего мышления в течение последних четырехсот лет. И все же свидетельства «борьбы за признание» окружают нас со всех сторон, и именно она лежит в основе современных движений за либеральные права, где бы они ни происходили — в Советском Союзе, Восточной Европе, Южной Африке, Латинской Америке или даже в самих Соединенных Штатах.

Чтобы раскрыть смысл «борьбы за признание», необходимо понять гегелевскую концепцию человека или человеческой природы. Для тех ранних современных философов, которые были предшественниками Гегеля, вопрос о человеческой природе представлялся как описание Первого Человека, то есть человека «в естественном состоянии». Гоббс, Локк и Руссо никогда не делали попыток понять естественное состояние как эмпирическое или историческое описание первобытного человека — для них это был скорее мысленный эксперимент: удалить те аспекты человеческой личности, которые являются продуктами условности (как, например, то, что человек является итальянцем, или аристократом, или буддистом), и выявить те характеристики, которые свойственны человеку как человеку.

Гегель отрицал, что у него есть учение о естественном состоянии, и на самом деле отверг бы концепцию человеческой природы как постоянной и неизменной. Для него человек свободен и индетерминирован, а потому способен создавать свою собственную природу в течение исторического времени. И все же этот процесс исторического самосозидания имеет начальную точку, которая по всем параметрам может считаться учением о естественном состоянии. В «Феноменологии духа» Гегель описывает первобытного «первого человека», живущего в начале истории, и философские функции этого человека неотличимы от «человека в естественном состоянии» Гоббса, Локка и Руссо. То есть «первый человек» — это прототипическое человеческое существо, обладающее теми фундаментальными человеческими свойствами, которые существовали до создания гражданского общества и исторического процесса.

«Первый человек» Гегеля имеет некоторые общие с животными желания, такие как потребность в еде, сне, крове, и прежде всего — сохранении собственной жизни. В этих пределах он является частью естественного, или физического мира. Но «первый человек» Гегеля радикально отличается от животного тем, что желает не только реальных, «позитивных» предметов (бифштекс, меховая одежда для тепла, кров для жилья), но и предметов совершенно нематериальных. И превыше всего желает он желаний других людей— то есть хочет, чтобы другие его признавали. Разумеется, для Гегеля индивидуум не мог обрести самосознание, то есть осознать себя как отдельное человеческое существо без признания со стороны других человеческих существ. Иными словами, человек с самого начала являлся существом общественным: его собственное ощущение самоценности и идентичности тесно связано с оценкой, которую присваивают ему другие. В основе своей он, как сформулировал Дэвид Ризман, «ориентирован на других». Хотя животные и демонстрируют общественное поведение, оно инстинктивно и направлено на взаимное удовлетворение естественных потребностей. Дельфин или обезьяна желают рыбу или банан, а не желания других дельфинов или обезьян. Как объясняет Кожев, лишь человек может желать «предмет полностью бесполезный с биологической точки зрения (например, медаль или вражеское знамя)»; и желает он эти предметы не ради них самих, а потому, что они желанны другим людям.

Но «первый человек» Гегеля отличается от животного и в другом, куда более фундаментальном смысле. Он хочет не только, чтобы другие его признали, он хочет, чтобы его признали человеком. И то, что составляет идентичность человека как человека, наиболее фундаментальное и присущее лишь человеку свойство — это способность человека рисковать собственной жизнью. Столкновение «первого человека» с другими людьми ведет к беспощадной борьбе, в которой один участник старается, рискуя собственной жизнью, заставить другого «признать» его. Человек есть в основе своей животное, «ориентированное на других» и общественное, но его социабельность ведет не в мирное гражданское общество, а ввергает в смертный бой ради всего лишь престижа. Эта «кровавая битва» может иметь один из трех исходов. Она может привести к смерти обоих бойцов, в результате чего сама жизнь, естественная и человеческая, заканчивается. Она может привести к смерти одного из бойцов, в результате чего уцелевший остается неудовлетворенным, ибо нет более другого человеческого сознания, которое могло бы его признать. Или, наконец, битва может закончиться отношениями господина и раба, когда один из бойцов решает принять рабскую жизнь, чтобы не рисковать насильственной смертью. После этого господин удовлетворен, поскольку рискнул жизнью и получил за это признание от другого человеческого существа. Изначальные взаимодействия между «первыми людьми» гегелевского естественного состояния столь же насильственны, сколь в гоббсовском естественном состоянии или локковском состоянии войны, но порождают не общественный договор или иные формы мирного гражданского общества, но в высшей степени неравноправные отношения господина и раба.

Для Гегеля, как для Маркса, первобытное общество было разделено на общественные классы. Но Гегель в отличие от Маркса считал, что наиболее существенные классовые различия основаны не на экономической роли — например, один землевладелец, а другой крестьянин, — но на отношении индивидуума к насильственной смерти. Общество делится на господ, готовых рисковать своей жизнью, и рабов, которые этого не хотят. Гегелевское понимание раннего классового расслоения, вероятно, точнее марксовского. Многие традиционные аристократические общества изначально возникли из «воинских этосов» кочевых племен, завоевывавших более мирные народы за счёт своей беспощадности, жестокости и храбрости. После завоевания господа в последующих поколениях владели имениями и играли экономическую роль землевладельцев, взимающий подати или дань с «рабов»-крестьян, которыми управляли. Но воинский этос — чувство врожденного превосходства, основанное на готовности к смертельному риску — оставался ядром культуры аристократического общества по всему миру еще долго после того, как годы мира и лени приводили к вырождению этих аристократов в изнеженных и женоподобных придворных.»*

Мы обращаемся к проблеме «зла». Выход из поля законности и нормы всегда был соблазнителен для человека. Но делать из тех, кто поддался соблазну, некий идеал «сверхчеловека» - полагаю, не стоит. В наше время подобные герои не становятся господами, или становятся, но ненадолго. «Украл – выпил – в тюрьму» - вот путь современного сверхчеловека.

Прошли те времена, безвозвратно канули в историю, когда «не убий» и «не укради» Христа звучало сенсационно и непривычно. В настоящее время нормальный человек не только не желает быть чьим-то рабом, но и не желает быть господином. Несвободен на самом деле не только раб – несвободен и господин, в наше время свобода действительно стала высшим благом, но заботясь о своей свободе, современный человек не склонен, по большому счету, покупать свою свободу ценой чужой. И это морально, и лишь это правильно.

«Многие из рассуждений Гегеля о раннем человеке прозвучат очень странно для современного слуха, в особенности его указание на готовность и желание смертельного риска в бою как на самую основную человеческую черту. Разве не является желание рисковать жизнью просто первобытным обычаем, давно ушедшим из мира вместе с дуэлями и кровной местью? В нашем мире еще есть люди, которые мотаются по свезу, рискуя жизнью в кровавых битвах ради имени, знамени или шмоток, но они в основном принадлежат к бандам и носят название вроде «Кровавые» или «Волки», зарабатывают на жизнь торговлей наркотиками или живут в странах вроде Афганистана. В каком смысле человек, готовый убивать и погибать ради чего-то чисто символического, ради престижа или признания, может считаться в большей степени человеком, нежели тот, кто разумно шарахается от вызова и ограничивается мирной подачей иска в суд?»

На этот вопрос Фукуямы ответ очень прост – разница между двумя этими типами в их, с позволения сказать, «уровне взрослости». Это не значит, что трус выше по уровню, чем храбрец. Как говорилось раньше – «в жизни всегда есть место подвигу» (и увы слишком часто), вопрос в том, что интеллектуально и морально взрослый человек не будет рисковать бессмысленно, не будет рисковать ради эфемерного признания – такой способ добиться признания свидетельство морально-интеллектуальной неразвитости, детскости. Взрослому человеку не нужно признание купленное ценой чьего-то унижения. И он не нуждается в признании тех, кто ниже его по уровню, если вообще нуждается в чьем-либо. Какое такому человеку дело до чужого мнения? Конечно приятно, когда тебя уважают, но если ради достижения такого уважения человек не готов как-то изменить свое поведение (а с какой стати он должен это делать?), то уважение других людей оказывается на определенных стадиях взросления низведено до положения забавной, но по большому счету ненужной безделушки. Взрослый человек, конечно же готов рискнуть, если это будет действительно необходимо, но количество свидетелей его удали и удобство их расположения для наблюдения за совершаемым им подвигом будут интересовать его не больше, чем взрослого интересуют игры детей.

«По определению Гоббса, любой человек, действиям которого не мешают физические ограничения, будет считаться «свободным». Но в тех пределах, в которых человек имеет физическую или животную природу, он не может быть рассматриваем иначе, как набор потребностей, инстинктов, желаний и страстей, взаимодействующих весьма сложным, но в конечном счете механическим образом, который и определяет поведение личности. Таким образом, голодный и промерзший человек, разыскивающий пищу и кров для удовлетворения естественных потребностей, свободен не более чем медведь или даже камень: он просто более сложная машина, запрограммированная более сложным набором правил. И тот факт, что в своем поиске еды и крова он не встречает физических ограничений, создает лишь видимость, но не реальность свободы.

Великая политическая работа Гоббса «Левиафан» начинается .именно с такого описания человека как невероятно сложной машины. Он разбивает человеческую натуру на ряд основных страстей, таких как радость, боль, страх, надежда,, негодование и честолюбие, которых, по его мнению, достаточно, чтобы разными их сочетаниями полностью определялось и объяснялось поведение человека. Таким образом, получается, что в конечном счете Гоббс не верит в то, что человек свободен в смысле наличия возможности морального выбора. Он может в своем поведении быть более или менее рациональным, но эта рациональность просто обслуживает конечные цели, поставленные природой, — например, самосохранение. А природа может, в свою очередь, быть полностью определена законами материи и информации, то есть законами, недавно обнаруженными сэром Исааком Ньютоном.

Гегель, напротив, начинает с полностью иного понимания человека. Человек не только не определяется своей животной или физической природой, но сама человеческая суть состоит в способности преодолевать или отменять животную природу. Он свободен не только в формальном смысле Гоббса (отсутствие физических ограничений), но и в метафизическом смысле, поскольку он в корне индетерминирован по природе. Здесь имеется в виду и его собственная природа, и природная среда, его окружающая, и законы природы. Короче говоря, он способен на истинно моральный выбор, то есть на выбор между двумя образами действий не просто на основании большей полезности одного по сравнению с другим, не просто в результате победы одного набора страстей над другими, но в силу внутренней свободы создавать собственные правила и держаться их. Специфическое достоинство человека заключается не в превосходящей способности к расчету, которое превращает его в машину более умную, чем низшие животные, но именно в этой способности к свободному моральному выбору.»

У Ницше, цитаты из творчества которого столь любит использовать Фукуяма, есть интересная мысль по этому поводу смысл которой в том, что даже то, что делается отдельными людьми во вред обществу, в более общем плане все равно идет виду на пользу. Таким образом, деятельность человека оказывается обусловлена полезностью для общества и человек в любом случае несвободен от требований собственного вида, который использует его в любом случае – либо по доброй воле, либо против таковой (при этом у такого злодея будет иллюзия того, что он идет против собственного вида и полностью свободен). Эта мысль может показаться спорной, но некое здравое зерно в ней несомненно присутствует – вид в целом использует любые движения составляющих его индивидуумов себе на пользу. Подобно муравейнику, человеческие общества имеют своих «рабочих» и своих «солдат», но в отличии от муравейника структура человеческих обществ более сложна. Можно представить такую схему - в обществе имеются разные уровни существования, находящиеся на которых люди руководствуются разными источниками мотиваций. Чем уровень ниже, тем источники мотивации проще и тем меньше свободы, чем выше – тем больше свободы и сложнее мотивации. Люди разных уровней плохо понимают друг друга (особенно затруднено понимание «снизу вверх»). Попытки «освобождения» путем движения вниз, к более примитивным страстям и мотивациям приводят к росту обусловленности поведения и несвободы. Рассуждения, на которые опирается Фукуяма, основаны на точке зрения из положения достаточно низкого уровня человеческого развития.

Приведенная мной схема может показаться оправдывающей несправедливое строение обществ, но она не оправдывает его, а только описывает. Несправедливость, хаотичность, проблемы человеческих обществ проистекают от недостаточной развитости людей их составляющих. В отличии от муравейника, который производит готовых и неспособных к изменениям специализированных особей, человеческие существа (а вместе с ними и общества в целом) способны к прогрессу и способны подниматься, развиваясь. Общество тем или иным образом извлечет пользу из действий своих людей (разве что только его способность сопротивляться хаосу не окажется разрушена), но любое общество заинтересовано в росте уровня своих людей, без которого его прогресс невозможен.

Человек свободен в своем выборе, но его свобода тем больше, чем выше его «уровень взросления». Для взрослого человека забавно понимание свободы ребенком, как и его желания и стремления, со временем человек перерастает свои проблемы и свои желания и каждое такое преодоление повышает и его свободу и его полезность для общества.

«Но откуда мы знаем, что человек свободен в этом более глубинном смысле? Ведь определенно, что во многих случаях человеческий выбор задается фактически просто расчетом эгоистических интересов, направленных не более, чем на удовлетворение животных желаний или страстей. Например, человек может воздерживаться от кражи яблока из сада соседа не из моральных соображений, но из страха возмездия более сурового, чем его теперешний голод, или потому что знает: сосед вскоре уедет, и все яблоки ему и так достанутся. То, что он способен на подобные расчеты, ни в какой степени не делает, его менее детерминированным своими природными инстинктами — в данном случае голодом, — чем любое животное, которое просто схватит яблоко.

Гегель не отрицает, что у человека есть животная сторона или конечная и детерминированная природа: он должен есть и спать. Но он также демонстративно способен на действия, полностью противоречащие его природным инстинктам, и противоречащим не ради удовлетворения каких-то высших или более сильных инстинктов, но -- в некотором смысле — ради самого такого противоречия. Вот почему воля рискнуть жизнью в битве всего лишь ради престижа играет такую роль в гегелевском подходе к истории. Ибо, рискуя жизнью, человек доказывает, что может действовать вопреки самому сильному и основному инстинкту — инстинкту самосохранения. Как формулирует Кожев, человеческое желание человека должно возобладать над его животным желанием самосохранения. И вот почему так важно, что первобытная битва на заре истории велась ради чистого престижа, или очевидной безделушки — такой как медаль или знамя, — обозначающей признание. Причина, по которой я сражаюсь, — заставить другого признать факт, что я готов рисковать жизнью, и в силу этого я — свободный и подлинный человек. Если бы эта кровавая битва велась ради какой-то цели (или, как сказали бы мы, современные буржуи, вышколенные Гоббсом и Локком, «ради разумной, цели»), такой как защита своей семьи или приобретение земли и имущества противника, то битва велась бы просто ради удовлетворения какой-то животной потребности. На самом деле многие низшие животные способны рисковать жизнью в бою во имя, скажем, защиты собственного потомства или расширения территории, где можно добывать пищу, В подобном случае это поведение инстинктивно детерминировано и существует ради эволюционной цели выживания вида. И только человек способен вступать в кровавый бой ради единственной цели — показать, что он презирает жизнь, что он не просто сложная машина или «раб страстей»; короче говоря: что у него есть специфически человеческое достоинство, поскольку он свободен.»*

Продолжение описания мотиваций подростка в пубертатный период - интеллектуально и морально взрослый человек не нуждается ни в «демонстративности», ни во мнениях других людей.

«Гоббс выводит принципы права и справедливости из собственной характеристики человека в естественном состоянии. Естественное состояние по Гоббсу есть «вывод из Страстей», и оно могло никогда не существовать как общий этап истории человечества, но латентно существует повсюду, где распадается гражданское общество, — и выходит на поверхность в таких местах, как, например, Ливан после падения страны в гражданскую войну в середине семидесятых. Как и кровавая битва Гегеля, естественное состояние Гоббса описано, чтобы высветить состояние человека, возникающее из взаимодействия наиболее постоянных и основных человеческих страстей.

Сходство между гоббсовским «естественным состоянием» и гегелевской кровавой битвой поразительно. Прежде всего и то, и другое характеризуется крайней степенью насилия: первичная общественная реальность — это не любовь или согласие, но война «всех против всех». И хотя Гоббс не пользуется термином «борьба за признание», ставки в его исходной войне всех против всех по сути те же, что и у Гегеля»

Интересно то, что пытаясь найти некий общий для всех людей стандарт человека, философы совершают ошибку, поскольку люди различны. В данном случае речь можно вести о разных уровнях развития. Людей, находящихся на определенном уровне, лишь то, что Фукуяма называет «признанием со стороны государства» может избавить от состояния хаоса, который они автоматически создают, где бы ни находились.

Хаос и беззаконие представляют собой выход многих за рамки Нормы. Хаос первичен и общества слишком легко соскальзывают в него. Нужны направленные и скоординированные усилия многих людей, чтобы не допустить скатывания общества в Хаос или выведения его из этого состояния, но для того, чтобы общество вошло в это состояние – можно ничего не делать, достаточно равнодушия или слабости общества.

Государство в данном случае оказывается подобным учителю, которому стоит лишь на минуту выйти из класса, как там начинается «битва за признание» причем «всех против всех». Люди на определенной стадии развития оказываются неспособны находиться в рамках Нормы в отсутствии некоего центра власти и «признания» со стороны – внутри своего коллектива они пока неспособны произвести это самое «признание» в достаточном количестве.

«Таким образом, мы находим в природе человека три основные причины войны: во-первых, соперничество; во-вторых, недоверие; в-третьих, жажду славы... [это третье заставляет людей нападать] из-за пустяков вроде: слова, улыбки, из-за несогласия во мнении и других проявлений неуважения, непосредственно ли по их адресу, или по адресу их родни, друзей, их народа, сословия или имени».

Согласно Гоббсу, люди могут сражаться из-за необходимого, но чаще они сражаются из-за «ерунды» — другими словами, за признание. Великий материалист Гоббс кончает описанием, «первого человека» в терминах, не слишком отличающихся от терминов идеалиста Гегеля. То есть страсть, прежде всего и главным образом ввергающая людей в войну всех против всех, не есть жадность к материальному приобретению, но стремление к удовлетворению гордости и тщеславия немногих честолюбцев. Для Гегеля «желание желания» или поиск «признания» могут быть поняты не иначе как очередная людская страсть, которую мы называем «гордость» или «самоуважением (когда одобряем), либо «суетность», «тщеславие» или «amoure-propre» (когда осуждаем).

На мой взгляд это явление лучше описывается христианским термином «гордыня».

«Кроме того, оба философа понимают, что инстинкт самосохранения есть в некотором смысле наиболее сильная и наиболее общая естественная страсть. Для Гоббса этот инстинкт вместе с «вещами, которые необходимы для удобной жизни», есть страсть, наиболее сильно склоняющая человека к миру. И Гегель, и Гоббс в первобытной битве видят фундаментальное противоречие между: с одной стороны, гордостью человека или желанием признания, которые заставляют его рисковать жизнью в битве за престиж, а с другой стороны — его страхом перед насильственной смертью, который склоняет смириться и принять жизнь раба в обмен на мир и безопасность. И наконец, Гоббс признает точку зрения Гегеля о том, что эта кровавая битва исторически приводит к отношениям господина и раба, когда один из воюющих из страха за свою жизнь подчиняется другому. Для Гоббса господство хозяев над рабами есть деспотизм, условие, которое не выводит человека из естественного состояния, поскольку рабы служат господам лишь под неявной угрозой силы.

Где Гегель и Гоббс фундаментально расходятся — это там, где англосаксонская традиция либерализма совершает свой решительный поворот, то есть в относительных моральных весах, придаваемых страстям гордости или тщеславия («признанию»), с одной стороны, и страху перед насильственной смертью — с другой. Гегель, как мы видели, считает, что воля рисковать жизнью в схватке за чистый престиж и есть в некотором смысле то, что делает человека человеком, основа человеческой свободы. Гегель в конечном счете не «одобряет» неравные отношения хозяина и раба и отлично знает, что они и примитивны, и подразумевают угнетение. Но он понимает, что это — необходимый этап истории человечества, в котором обе части классового уравнения, хозяева и рабы, сохраняют некое важное человеческое свойство. Самосознание хозяина для него в определенном смысле выше и человечнее, чем самосознание раба, потому что раб, покоряясь из страха смерти, не поднимается над своей животной природой и потому менее свободен, чем хозяин. Другими словами, Гегель находит нечто похвальное с моральной точки зрения в гордости аристократа-воина, который по своей воле рискует жизнью, и нечто недостойное в самосознании раба, который прежде всего стремится к самосохранению.»

Человек, признающий другого человека рабом, автоматически включается в пирамиду отношений господин – раб и становится подчиненным по отношению к кому-нибудь еще – ведь если есть кто-то ниже, то найдется и тот, кто выше. Для нормального современного человека равно неприемлемы ни тот ни другой типы.

«С другой стороны, Гоббс не находит никаких моральных оправданий гордости (точнее, тщеславию) аристократа-хозяина. И действительно, это желание сражаться за «ерунду» вроде медали или знамени и является источником всяческого насилия и несчастий человека в естественном состояний. Для него сильнейшей из человеческих страстей является страх насильственной смерти, а сильнейшим моральным императивом — «законом природы»— сохранение собственной жизни индивидуума. Самосохранение есть фундаментальный моральный факт: все концепции справедливости и права для Гоббса основаны на рациональной цели — самосохранении, в то время как несправедливость и кривда — это то, что ведет к насилию, войне и смерти.

Главенство страха смерти — вот что приводит Гоббса к современному либеральному государству. В естественном состоянии, до установления положительного закона и правления, «естественным правом» каждого является охрана собственного существования, и оно дает человеку право применять для этой цели любые средства, которые он сочтет нужными, в том числе и насилие. Если у людей нет общего хозяина, неизбежным результатом явится война всех против всех. Средством от анархии является правительство, созданное на базе общественного договора, в котором человек соглашается «сложить с себя это право на все и довольствоваться лишь той свободой по отношению к другим, какую предоставляет им по отношению к себе». Единственным источником легитимности государства является его способность защищать и охранять те права, которыми пользуются индивидуумы как люди. Для Гоббса основным правом человека является право на жизнь, то есть право каждого человека на охрану его физического существования, и единственным легитимным правительством будет то, которое может адекватно охранять жизнь и предотвратить возвращение войны всех против всех.

Однако мир и охрана права на жизнь бесплатно не даются. Основой общественного договора по Гоббсу является соглашение, что люди взамен охраны своей жизни поступаются, своей неправедной гордостью и тщеславием. Иными словами, Гоббс требует, чтобы люди прекратили борьбу за признание, в частности, борьбу за признание себя высшими на основе того, что они готовы рисковать жизнью в битве за престиж. Ту сторону человеческого характера, которая заставляет -человека показывать, что он выше других, стараться доминировать, потому что его доблесть выше, благородный характер, который борется против своих «слишком человеческих» ограничений, следует убедить в безумии подобной гордости. Поэтому либеральная традиция, исходящая от Гоббса, явным образом направлена на тех немногих, кто стремится преодолеть свою «животную» натуру, и ограничивает этих людей во имя страсти, составляющей наименьший общий знаменатель человека — самосохранение. И конечно, знаменатель этот общий не только для людей, но и для «низших» животных. В противоположность Гегелю, Гоббс считает, что желание признания и презрение к «всего лишь» жизни есть не начало свободы человека, а источник его несчастья. Отсюда и название прославленной работы Гоббса: объясняя, что «Бог наделил Левиафана великой силой и назвал его Царем Гордых», Гоббс сравнивает свое государство с Левиафаном, поскольку он есть «Царь всех детей гордости». Левиафан не удовлетворяет свою гордость, но смиряет ее.

Расстояние от Гоббса до «духа 1776 года» и до современной либеральной демократии очень невелико. Гоббс верил в абсолютную суверенность монарха не из-за какого-либо наследственного права королей, но потому что считал, будто в монарха может быть вложено нечто вроде народного согласия. Согласие управляемых, считал он, может быть получено не только как сегодня, с помощью свободных, тайных, многопартийных выборов на основе всеобщего избирательного права, но и некоторым молчаливым образом, выраженным в желании граждан жить под конкретным правлением и подчиняться его законам. Для Гоббса существует очень четкая разница между деспотизмом и легитимным правлением, хотя со стороны может показаться, что это одно и то же (поскольку и то, и другое имеет форму абсолютной монархии): легитимный правитель получает согласие народа, а деспот — нет. Предпочтение правления одного человека парламентской или демократической форме правления связано с верой Гоббса в необходимость сильного правительства для подавления гордых, а не с тем, что он отрицал принцип суверенности народа как таковой.»*

Согласно Гоббсу, люди нуждаются во внешнем авторитете, в «учителе» из приведенного мной выше примера. Понятно, что средний уровень людей намного возрос со времен Гоббса и требования к источнику внешнего авторитета значительно изменились. Как утверждает Инглхарт:

«Общество постмодерна характеризуется упадком иерархических институтов и жестких социальных норм и расширением сферы индивидуального выбора и массового участия.»

«Уровень взрослости» людей возрос вместе с уровнем образованием и достижением большинством экономической самостоятельности и эти новые люди оказались гораздо менее склонны к подчинению и гораздо менее нуждающимися во внешнем авторитете:

«Все общества нуждаются в какой-либо легитимирующей формуле власти: реше­ния их лидеров только в том случае не опираются исключительно на принуждение, когда они воспринимаются как легитимные. Одной из центральных компонент мо­дернизации был сдвиг от религиозной к рационально-бюрократической власти, оп­равдываемой претензиями на то, что правящие институты содействуют общему благу.

Важной же компонентой сдвига постмодерна является сдвиг, отвращающий и от религиозной, и от бюрократической власти и приводящий к снижению значимости любых видов власти и авторитета.»

Инглхарт отмечает, что переход к модернизации сопровождался ужесточением власти, усилением ее авторитета. Добавлю от себя, что люди эпохи модерна нуждались в этом усилении власти в том числе и для избавления их от хаоса в отношениях друг с другом. Но в настоящее время потребность во внешнем авторитете все более слабеет. Ученики выросли, многие превзошли своих одряхлевших учителей. Но вернемся к рассуждениям Фукуямы:

«Слабость аргументов Гоббса в том, что легитимные монархи имеют тенденцию сползать к деспотизму.»

Слабость аргументов Фукуямы – в том, что либеральные демократии имеют тенденцию сползать в олигархическую псевдодемократию.

«Без институциональных механизмов регистрации народного согласия (вроде выборов) иногда трудно заключить, обладает ли данный конкретный монарх народным согласием.»

Часто и с выборами не легче.

«Поэтому Джону Локку было относительно просто модифицировать учение Гоббса о монархическом суверенитете в учение о суверенитете парламентском или представительном, основанном на правлении большинства. Локк соглашался с Гоббсом, что самосохранение есть самая основная страсть и что право на жизнь есть право фундаментальное, от которого происходят все остальные. Хотя взгляд на естественное состояние у него не такой жесткий, как у Гоббса, он согласен, что это состояние склонно вырождаться в состояние войны или анархии и что легитимное правительство возникает из потребности защитить человека от его же насилия

Да, за ребенком надо присматривать, чтобы не поранился, но когда уже не отдельные люди, но целые общества начинают перерастать свои правительства, это говорит о том, что впереди отнюдь не «Конец Истории», а начало процесса значительных перемен.

Ознакомившись в общих чертах с концепцией, предложенной Фукуямой, в следующих главах перейдем к ее более подробному разбору.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. За горизонтом истории (2)

    Документ
    Однажды, по дороге с работы, мне довелось наблюдать следующую картину – на маленькой карусели, которая обычно постоянно простаивала пустой, кружился мальчик.
  2. История зарубежной социологии. Добреньков В. И., Кравченко А. И

    Документ
    Нередко студенты задают вопрос: зачем нам изучать историю социологии, знать то, что навсегда ушло в прошлое и в текущей деятельности вряд ли пригодится? Не лучше ли сразу начать с изучения методики и принципов разработки социальных технологий,
  3. И визионер, рассказывает в этой книге воистину "алхимическом романе" историю амазонской экспедиции по поиску таинственных шаманских галлюциногенных снадобий

    Рассказ
    Теренс Маккенна, оригинальный мыслитель и визионер, рассказывает в этой книге - воистину "алхимическом романе" - историю амазонской экспедиции по поиску таинственных шаманских галлюциногенных снадобий.
  4. История будущего VII космическое семейство стоун роберт хайнлайн

    Документ
    Им обоим было по пятнадцать, но Кастор был на двадцать минут старше брата. - Я всегда верю в лучшее, дедуля. Неплохо бы тебе последовать моему примеру.
  5. За последнее десятилетие выросло целое поколение людей, понятия не имеющих, что такое «стройотряд». Убольшинства нынешних студентов это слово не вызовет ничего, кроме недоумения; некоторые, впрочем, переспросят

    Документ
    За последнее десятилетие выросло целое поколение людей, понятия не имеющих, что такое «стройотряд». У большинства нынешних студентов это слово не вызовет ничего, кроме недоумения; некоторые, впрочем, переспросят.

Другие похожие документы..