Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
В роботі окреслено та проаналізовано основні проблеми нафтогазового комплексу України. Розроблено нову концепцію розвитку нафтовидобувної промисловос...полностью>>
'Документ'
Правила устройства электроустановок (ПУЭ) седьмого издания в связи с длительным сроком переработки выпускаются и вводятся в действие отдельными разде...полностью>>
'Диссертация'
Защита диссертации состоится «27» октября 2011 года в 16 часов 30 минут на заседании диссертационного совета Д 209.002.05 при Московском государствен...полностью>>
'Закон'
Модуль № 1 Интеллектуальная собственность, законодательство Республики Казахстан по охране интеллектуальной и промышленной собственности и международ...полностью>>

Юлий Макрон сокрытием сокрою роман в трех книгах

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

– Зачем?

– А чтобы крикнуть в лицо Господа: «Ты не можешь, не можешь так поступать с душой!..» Но они не крикнут. Они просто не попадут сюда.

Галут

– Вот так поздним вечером пятницы, перед самым сотворением Шабата согласились мы одеть человечество в одежды кожаные, – заключил Адам, – опустить его во тьму материи. Собственно, и тому, кому ныне надлежит прийти, нужно будет сделать нечто подобное...

– Кому надлежит прийти?..

– Его задача – и проще, и сложнее нашей! Наша была масштабнее, его – ювелирнее... Мы одели в одежды кожаные души всего человечества, ему предстоит одеть только Тору – Душу мира...

– Как? Ведь одежды кожаные – другое слово для плоти, для всего вот этого, – Мара ладошками провела от бедер вверх. – Как же можно Тору одеть плотью? Я не понимаю...

– Ну, сейчас у вас там вместо свитков входят в моду кодексы, – сказал Адам, – а их переплетают в деревянные крышки, обтянутые кожей, обитые бронзой и даже золотом, украшенные самоцветами...

– Ты смеешься надо мной, – надула губки Мара.

– Не мучай ребенка, – сказала Авива. – Считаешь, что это можно и нужно сказать – так скажи... а иначе чего и начинать было разговор, – примолвила она гораздо тише.

– Вы ведь знаете! – с надеждой переводила Мара глаза с Адама на Авиву и обратно. – Вы ведь все-все знаете! Почему вы мне не говорите?

– Всего я сказать не могу, – начал Адам, – ведь ты должна действовать там, и тебе дано знать лишь то, что не помешает действовать... Но кое-что... Видишь ли, пришло время, когда евреи будут разметаны по всему миру, погружены во тьму племен и народов...

– Как? – ахнула Мара, – разве Кнаан будет отнят?

– И Кнаан, и Храм...

– Да ведь он уже и так почти отнят! – заметила Авива. – В Храме давно хозяйничают цдуким1. Рим заглотил Иудею, как Левиафан – Иону! А не заглотил – так скоро заглотит.

– Но почему? Разве не сам хаШем отдал его нам?

– Кнаан – Кнааном, он вовеки ваш, – начал Адам, – но разве только он? Весь мир – Обетованная Земля Израиля. Господь втиснул в эту планету... в эту землю столько добра, сколько вообще возможно было втиснуть. О чем-то вы сейчас даже не подозреваете: слова «нефть», «уран», «тяжелая вода»... гм... и некоторые другие ничего не говорят вам. Но черви, которым ни до чего нет дела, кроме собственных удовольствий, могут источить сколько угодно сокровищ в труху еще до того, как речь зайдет о постановке материи на службу Всевышнему... Поэтому Закон должен быть доведен до каждого, – и в конечном счете весь мир будет его исполнять, хоть не вменится уже тогда это никому ни в заслугу, ни в праведность...

– Это сложно и непонятно, – заметила Авива, перебив Адама на полуслове; тот вопросительно на нее взглянул. – Ты знаешь, почему у вас так дорог тирийский пурпур? – обратилась она к Маре.

Та отрицательно качнула головой.

– А-а! Когда-то он был дешев, у плиштим2 даже пахари и пастухи красили рубахи этой краской. А теперь она – драгоценность: на пурпурную тогу имеет право только император, сенаторам разрешена лишь полоска по краю тоги. А почему? Нет больше ракушки-пурпурницы, переловили ее! Сейчас если тирийский рыбак найдет отмель с пурпурницей... Ого-го!

– И это только начало катастроф такого рода, – подтвердил Адам. – У вас нет больше времени – как, собственно, его и никогда не было и никогда не будет. Предвечный убедился, что часть задачи выполнена, что есть люди, которые свято соблюдают Закон и не утратят его при любых... гм... катастрофах – и он переходит к следующему этапу... «Лех-леха ме-арцеха...

– ...У-ми-моладтеха у-ми-бейт авиха»3, – подхватила Мара. – Но это же Аврааму было сказано?!

– Не-ет! – отрицательно покачал Адам указательным пальцем перед ее лицом. – Это вечная судьба евреев, – до самого прихода Машиаха...

– Вечная судьба? Это избранного-то народа?..

– Да, но для чего – избранного? Остерегись думать, что хаШему есть дело до вашего благополучия. «...Как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ва­ших», – сказал Он...

– Это неправильное понимание избранности – скольких оно еще погубит! – с горечью подхватывает Авива. – Предвечный заключил завет со Святым Народом? Да! Но зачем? Чтобы вы делали божье дело. А вы ничего не делаете и лишь твердите: «Мы – божий народ»! Да еще раскололись на семьдесят два толка, и каждый говорит: «Бог – только со мной; Он не с вами!» И сколько еще молодых народов подымется и воскликнет, не усвоив урока, преподносимого сегодня вам: «Gott mit uns»1... Но знай: столь же коротка и жестока будет расправа господня с ними, как ныне – с вами. Пойми или просто запомни: бог немедленно разрывает связь с тем народом, который в безумной гордыне начинает сам считать себя «народом-богоносцем». «Не таковы ли, как сыны ефиоплян, и вы для меня, сыны Израилевы? – восклицал от имени Творца Амос. – Не я ли вывел плиштим из Кафтора и арамлян – из Кира, подобно Израилю из земли Египетской?»

– Когда трюмы корабля полны зерном, – подтверждает Адам, – крысы думают, что купец заботится об их пропитании. А он просто везет пшеницу на базар. Крысы узнают об этом, когда пустеют трюмы. Не крысами вы должны быть, но матросами, но штурманами и капитанами, знать, куда и зачем идет корабль, вести его сквозь бури...

– «Израиль» – это не только евреи, – добавляет Авива. – Во всех народах мира рождаются праведники. «Израиль» – это те, кто знает Бога живого, и отказывается чтить любых идолов. «Израиль» – это те, кто избран думать о судьбах мира – и, в конечном счете, спасти его. И, спасши, получить на него право. Вы, – мысли Предвечного о мире, Его глаза и его пальцы, – вот в чем ваша избранность. И таковой она пребудет и в сыром крысином подвале, и на кресте, и на костре. Своими глазами – что означает Его глазами! – вы должны будете увидеть все, что возможно в этом мире, своими пальцами – ощупать. И на все яды найти противоядия, на все хитрости и уловки – защиту, на все тезисы – контраргументы...

– А думать человек не любит, – подхватил Адам. – ЯзÏки вообще не думают ни о чем, кроме своего желудка и конца, их ум – на службе извечному Червю, грызущему мир. Но и вы думать не хотите, отделываясь от Великого Служения пустыми жертвами, молитвами, обрядами и ритуалами, и очень нравитесь при этом самим себе. Как заставить вас думать?

– И как же?

– Оливка дает масло, лишь стиснутая в прессе маслобойки, – продолжила Авива. – Виноградные ягоды становятся вином, лишь когда истекут сладкой кровью, попав в точило, под ноги рабов и копыта ослов. Так и Израиль, подобно маслине и винограду, будет брошен ха-Шемом на поругание под ноги язычникам. Попадет в зависимость от полуобезьян, облеченных в виссон и золото, полуобезьян, которые, не охнув и даже не заметив того, будут втаптывать в грязь и тебя, и все дорогое тебе. Ощутит весь ужас такой зависимости. Весь мир станет для Израиля Гефсиманией2. Анусим3, будете вы рассеяны по лику земли – и только так вы научитесь думать, не сможете не думать! Как закваска будет брошен Израиль меж народами земли, пока не вскиснет все!

– Должен Народ пасть в плавильную печь, – снова заговорил Адам, – в глубины мирового зла, чтобы очиститься там, подобно расплавленному серебру, от шлаков и изгари, от любой своей скверны, от всех своих скверн. От гордыни. Кто возвышает себя, тот унижен будет. От нетерпимости, гневливости, неумения искать согласия и компромиссов. Царство, разделившееся в себе, не устоит. От замкнутости. Должен Израиль отыскать в пучинах зла все нецоцот, искры чистоты, святости и мудрости, не упустив ни единой, и принять все их в себя. Да мало ли от чего еще! И тогда на реке Времени начнется ледоход, наступит время тхият ха-метим4, и Израиль изнутри откроет врата зла и выведет на свет Божий освобожденный мир. Так он умрет – и так он воскреснет!

– Умрет... Воскреснет... – прерывисто вздохнула Мара и коснулась лба кончиками пальцев в извечном жесте непонимания.

Авива ласково погладила ее по волосам:

– Он все правильно говорит. Слушай, девочка...

– Вопрос с галутом – решен; очень скоро Народ будет лишен и Храма, и царства. Но остался другой вопрос: переживет ли Народ это падение? Не уничтожат ли язÏки и Тору, и его, когда он жалкими кучками будет разбросан среди них?

Слово и плоть

– Поломали мы здесь себе головы, скажу я тебе! – продолжал Адам. – Выходило одно: чтобы Народ остался в живых, Тору также нужно опустить во тьму язÏков, среди которых он будет разметан. И так, чтобы она при этом не пострадала. Но народы уже отвергли Тору. Как же снова предложить им ее, но так, чтобы они не сумели отказаться? – прямо спросил он у Мары.

– Ну, и как же? – замялась она. – Я не знаю...

– Как дают детям горькое лекарство? Прячут его в сладкой облатке, дают запить медовым сиропом или разбавленным винцом. Как бабочка переживает зиму? Спрятавшись в теплый кокон. Поэтому должен прийти некто... Не как вождь Народа – Народу уже не нужны вожди, у него достаточно ума и скепсиса, они умеют думать, – а как Хранитель Торы. Он должен будет вручить народам Тору, спрятав ее в сладкую облатку, такую, которая всем им понравится, окажется для них удобной и привычной. И в то же время он укутает смысл Закона в прочный кокон, так, чтобы не пострадал он от болтливости и кощунства невежд... Тот, кому надлежит прийти, явит миру образ подвига, предстоящего Израилю, но не прямо, а в загадке и иносказании... Старое и доброе вино Торы он перельет в новые мехи...

– Кожаные? – невольно улыбнулась Мара.

– Кожаные! – подтвердил Адам без улыбки. – Из собственной кожи...

Он замолчал. Мара испуганно вскинула глаза:

– Что значит «из собственной»? Что с ним случится?..

– Что? Ну, как это обычно бывает? Подвиг его, как, собственно, и мой, на долгие-долгие века сочтут грехом, – и как раз те, для кого он старался... Скажут: соблазнял Народ, пытался свести Израиля с пути...

– Не слушай этого болтуна, – вмешалась Авива, перебив Адама и с состраданием поглядывая на Мару. – Первосвященником по чину Мельхиседека назовут его. И все получится. Те, о которых сказал Адамушка, идущие широкой дорогой, в этом качестве его и примут. Поставят над собой царя по собственному выбору, по желанию сердец своих, как сказано в книге Шмуэля. И он, подобно Шаулю, пощадившему Агага, заменит божественное понимание добра иным, решив, что может быть милосерднее Всевышнего. Потому-то у него будут миллионы и миллионы поклонников, век за веком прославляющих и чтящих его... И хоть язÏки найдут поводы все это время терзать Народ, – и главным поводом будет отказ Народа верить в сказанное о нем, – но самого страшного все же удастся избежать... Народ уцелеет!

– И в сказанном тоже не будет ничего страшного! – добавил Адам. – Рассказывают, что во времена Моше некий пастух молился: «О, Господи, я хотел бы быть Твоим рабом! С радостью я мыл бы Твои ноги и целовал их, приносил бы Тебе молоко и сыр от моего стада!» Услыхал эти слова Моше и сказал с гневом: «Ты богохульник. Бог бесплотен, – не нужно мыть ему ноги, не нужно его кормить». Но пастух не мог представить Бога без тела, а после слов Моше не смог больше молиться и впал в безверие и тоску. И сказал Бог Моше: «Зачем ты лишил Меня одного из верных рабов Моих? Скажи ему – пусть молится, как прежде молился. Слова ничего не значат. Я вижу сердца людей...»

Мара растерянно переводила глаза с Адама на Авиву и обратно, она ничего не понимала в путанице их слов:

– Так в чем же грех?..

– «Будет он освяще­нием и камнем преткновения, и скалою соб­лазна для обоих домов Израиля, петлею и сетью для жителей Иерусалима. И многие из них преткнутся и упадут, и разобьются, и запутаются в сети, и будут уловлены»0... Камень, который отвергнут зиждущие, подберут другие, и на нем станут строить свое, новое здание; с пеной у рта будут они доказывать, что сказанное о нем – истина, в нее надо просто и несомненно верить. Другие не менее яростно станут утверждать что сказанное о нем невероятно и потому невозможно. Эти спорщики выплеснут ребенка вместе с водой... Весь спор будет о словах, никто даже не заикнется о том, что сделано Пришедшим. Ни те, ни другие не заметят сути его деяния в течение веков и веков!

– Ни те, ни другие?

– Не являл Предвечный после дарования Торы более великого чуда, чем это сокрытие, это всеобщее помрачение умов и взоров!

– А если кто поймет, в чем тут дело?

– Понимать – пожалуйста, понимай. Но разгласить понимание до времени – все равно, что произнести Шем хаМефораш, тайное имя Бога. Нечестивец, который осмелится написать такую книгу, на себе узнает, что такое пульса де-нура1; сама книга никем не будет понята, не будет переписана, а переписанная – сожжена рукой палача. И это правильно – ведь до срока поставленная в ряд с книгами Доброй Вести, она взорвала бы мир. До времени никто не должен постичь сути деяния Пришедшего. Иначе... деяние окажется напрасным, миссия его будет сорвана...

– И в чем же эта миссия состоит? Я хочу сказать – что он сделает?

– Но я же сказал, – удивился Адам. – Ты что, совсем плохая?

– Нет, беленькая и пушистая, – смущенно возразила Мара. – Это, главное я поняла – он сделает, что язÏки будут и читать, и чтить Тору, он сплетет вокруг нее кокон из слов и споров, и тем спасет от уничтожения и ее, и Народ! Но я хочу знать, что именно он для этого сделает!

Адам отвел глаза. Мара перевела глаза на Авиву – но та тоже понуро и виновато отвернула лицо.

– И это я говорил, – пробормотал Адам. – Он облечет Слово своей живой, теплой и болящей плотью...

– Такова общая судьба сынов человеческих, – успокаивающим тоном начала Авива, чем только усилила тревогу Мары. – Все они неизбежно проходят долиной смертной тени, чтобы попасть сюда. И тот, кто говорит, что умирать на костре страшнее, чем в бою, а на кресте – мучительнее, чем от подагры в мягкой постели, – тот просто ничего не знает о смерти...

– Хорошо. Хорошо, – тихо сказала Мара. – Я поняла. Он пойдет на какую-то ужасную... – она вновь прерывисто вздохнула, – муку... а Народ все же не примет его. Славословия чужих не в счет... Но когда-нибудь Народ все же разберется?.. – с надеждой подняла Мара глаза к громыхающей горе.

– Разумеется! В конце концов истина, которую ты узнала сегодня, откроется всем, будет признана всеми, пожар споров угаснет, имена спорщиков забудутся, и лишь он, как головня, будет выхвачен из этого пламени. Ведь это о нем сказано чрез Захарию: «смотри, Я снял с тебя вину твою и облекаю тебя в одежды торжественные»0...

А теперь решай сама, будешь ли ты супругой римского императора...

– Так Пришедший будет моим сыном? – замерла Мара.

– Разве я сказал это? – уклончиво ответил Адам, пожимая плечами. – Впрочем, каждая мать вправе мечтать о счастье сына... На-ка, возьми на память...

Он кидает ей камешек и она ловко подхватывает его. Почти необработанный продолговатый кусочек пегматита, письменного гранита, «еврейского камня». Светлыми кристаллами кварца на фоне темного шпата выложено здесь тайное имя Предвечного, и ни один мастер, ни одна человечья рука не касалась его...

– А теперь иди. Я устал. Мы устали.

И замшелый человек с седой бородой, похожий на каменную скалу, покрытую красной глиной, человек, явившийся из подземных темнот, раскрошился в дымящиеся комья, а их словно всосала в себя земля. Трещины закрылись, и через мгновение этот участок степи ничем не отличался от других, лишь дикий камень, покрытый пятнами лишайника-золотянки, намекал, что здесь, возможно, когда-то в вечности был человек... А следом и Авива, бросив Маре прощальную сочувственную улыбку и осторожно помахав самыми кончиками пальцев, обратилась в холмик, заросший полынью, зверобоем и дельфиниумом, над которыми жужжали мохнатые шмели...

Мара в костюме скифской наездницы – в кожаных штанах и куртке – стоит на кургане среди родной прииорданской степи, и на нее, на море ковыля и полыни низвергается водопад нежащего зноя... Рядом всхрапывает конь. Мара держит его повод. Южный горизонт мреет в сизоватом пыльном мареве, там перегоняют отары овец...

На надгробии старом

Слов неведомых вязь.

Топчут степи отары,

Над минувшим смеясь...

Чья, в бессменном дозоре

Здесь осталась тоска

Путь к Последнему Морю

Не сумев отыскать?

Немы камни и кости

Лишь по трещинам смог

Свесить мягкие космы

Фиолетовый мох,

Да у ног обелиска

Рядом с мертвым – жива

Разлохматила листья

Золотая трава...

<<<u<<<<<

Глава 5. МУХИ В ПАУТИНЕ

На Родосе об Ицхаке бен Давиде думали, что он – скромный судовладелец, сдающий фелуки в аренду рыбакам. Но он имел гранильную и камнерезную мастерские в Ур-шоломе и держал две ювелирные лавки – в Кесарии и Эфесе. Поднялся он на поставках лазурита, небесно-голубого камня, рождающегося на Крыше Мира. И не кому-нибудь поставлял он его, а самому Гордусу – для облицовки Храма. Точнее, Аристобулу, его домоправителю. Нарезáл на пластины, шлифовал... Гордус, много и размашисто строивший, высоко оценил разворотливость и качество работ нового подрядчика...

Бен Давид собрался открыть еще одну лавку – на Родосе, в важнейшем, после Ур-шолома и Александрии, восточном центре Империи. Для того и приехал сюда: присматривался к обстановке, вникал в ситуацию. И тут-то брат его, Иоаким, владелец необъятных отар на Левобережье, в Гавлонтиде, попросил что-нибудь сделать для дочери. У нее стало похрипывать в груди. Лекари единодушно рекомендовали морской воздух, и Ицхак бен Давид с удовольствием взял ее с собой на Родос: он любил племянницу.

И вот нá тебе – сам наследник престола Империи положил на нее глаз. Ситуация не из простых. Бен Давид не знал, куда бросаться, за что хвататься: и с Иоакимом советоваться надо, и с партнером своим коммерческим новые обстоятельства согласовать, – а что, если удастся добиться заказов на поставку полированного поделочного камня в Рим? Ого-го! А как насчет сапфиров, жемчуга, растущих в морской глубине красных кораллов, таинственного белого нефрита с самого края мира? То-то и оно!

Иуда бен Езекия из Гамалы, его деловой партнер, был некоронованным властителем Гавлонтиды (или Голанских высот, как еще называли эти территории): возглавив, по смерти отца, отчаянных, на все готовых борцов, которых называли кнаим1, мстители, он, в частности, контролировал всю контрабанду через северную границу Иудеи. У бен Давида задачи были иные: мытари на Кесарийской таможне, морские перевозки, реализация...

Иудею он посещал часто, ездить туда, за вычетом риска морского путешествия, было для него чистым удовольствием. Тем более, что близился Песах, а этот праздник бен Давид, хоть и был иессеем, предпочитал проводить в Ур-шоломе.

– Поедешь со мной, Мара?

– Ну, как я оставлю его? – сказала она, тяжко вздохнув.

И бен Давид, тоже со вздохом, кивнул головой: да, сейчас нужно, чтобы она оставалась на Родосе... Он верил племяннице, знал, что она, твердая, чистая, как лезвие клинка, вовек не сделает ничего стыдного – лучше умрет...

***

С запада вплотную к Ям ха-Мэлах подступает высокогорная пустыня Негев. Вся она – призрак, все в ней словно бы не на самом деле: бесконечные волны каменного моря, щебенка которых словно тихо похрустывает в час заката; призрачные скалы-останцы в черном глянце «пустынного загара», останавливающие ночные звезды; белые полупрозрачные окатыши-сверкачи на тропе, которые дают яркую вспышку, если ударить их один о другой; беловатая от солевых выцветов, завернувшаяся в тонкие рулончики глина на местах высохших луж; несущиеся неведомо куда шары перекати-поля... Именно на это обиталище злых духов обрушились в давние времена потоки огня и серы, – и до сих пор льются они на него.

Нужно пройти много фарсангов, чтобы найти не вполне выжженную степь, задержать взгляд на паутинке, запутавшейся в сухом кустарнике, мерцающей над желтовато-бурой травой, услышать шелест высохших зарослей тамариска и стрекот кузнечиков. Все это будет непременно в низинке, там, где на глубине в несколько десятков локтей под почвой медленно цедится невесть откуда взявшаяся вода. А если вы не уклонились от караванного пути и к тому же вам везет, то где-то рядом окажется и колодец, непременно закрытый, подобно могильной пещере, широкой каменной плитой, чтобы не испарялась вода, и ветер не заносил ее мусором...

Так плоскогорье выглядит «наверху», вплоть до самого моря, к которому оно обрывается крутым скалистым уступом. Но оно изрезано множеством речных долин, а в них все совсем не так. Если найти тропу, которая позволит по почти отвесному склону опустится в долину, вы попадете в другой, нижний мир, мир, где журчит прохладная вода, где шелестит ветер в кронах дубов и теревинфов. В меловых бортах ущелий чернеют дыры природных пещер, и многие из них, особенно ближе к северу, где в горько-соленое море впадает Иордан, обитаемы, образуя порой целые поселки. Здесь живут отшельники-иессеи.

В одном из таких пещерных городков, Бейт-Лехеме1, родовом гнезде бен Давида и была назначена встреча. Близ устья Кедрона, у самого Соленого моря прятался от недружелюбных глаз этот городок. Попасть в него можно было лишь по козьим тропкам, вьющимся по скалистому обрыву сверху, с караванного пути. Бейт-Лехемом – «Домом Хлеба» – именовался он не только потому, что жизнь здесь была сравнительно сытной, но и в память другого поселка, прежней Евфраты, «Плодоносной», где в свое время в семействе Иессея родился Давид ха-Мелех.

***

– Ну, ах ве хавер2, вот Гай Цезарь и окончательно наложил лапу на парфянскую границу. Мы теперь не пограничная страна, а внутренняя провинция империи. Ма шломха?3

Так почти с порога, едва коснувшись мезузы, восклицает Иуда бен Езекия из Гавлона, входя в жилище Ицхака бен Давида. Глаза его поблескивают, борода, черная с заметной проседью, задиристо топорщится. Следом за ним порог переступает Иоаким, строгий, насупленный, в длинном, до пят шерстяном плаще, шапке из овчин и с пастушеским посохом в руке, с которым никогда не расстается. Последним входит Цадок из священнического рода; он с симпатией относится к иессеям, что не мешает ему оставаться последовательным прушим (фарисеем). Иессеи не раз предлагали ему покаяться, очиститься и войти в «истинный народ Божий», но каждый раз он лишь смущенно покашливал.

Бен Давид уже знает эту новость. Гай, племянник Августа, второе лицо после него на Востоке, только что распорядился «в целях охраны купеческих караванов и споспешествования процветанию римской торговли» разместить воинские части на всех торговых путях, уводивших за парфянскую границу – где центурию, где – манипул, а где и когорту. Гордус, сгнивавший заживо и лечивший свои страшные трупные язвы в горячих ключах Каллирои4, завизировал его решение. Дальнейшее было нетрудно представить – вскоре на колодцах, у караванных троп, близ крохотных селений начнется строительство лагерей – широко, с размахом, как и все у римлян.

Кесарийские мытари места себе не находили: портовую таможню впоследствии, когда все устаканится, предполагалось расформировать, а их самих отправить «на усиление» в эти новые пропускные пункты. Кругля глаза, они рассказывали об ужасах пустыни, зное, песчаных барханах, безводье, змеях и скорпионах – и осторожно, с оглядкой шептались о «несвоевременности и нецелесообразности» этого решения высшей власти.

– Чему удивляться? – замечает бен Давид. – Рим год за годом шел именно к этому.

Действительно, Десятиградие, где Помпей более полувека назад поселил своих легионариев-ветеранов, отняло почти все Левобережье, закрыло восточную границу. Набатея вот уже тридцать лет римский протекторат, хоть ее властители, носящие странный титул «араты» постоянно конфликтуют то с Иудеей, то с самим Римом. Химьяр сокрушен Римом двадцать лет назад: юг полностью закрыт. Но теперь будет закрыт и север, и так уже давно полуконтрабандный. И если бы только это! Все чаще синские шелка, индские смарагды и яхонты, слоновая кость и благовония, нишапурская фируза, – прибывают в Иудею во вьюках, принадлежавших римским эквитам. И при сборе налогов им предоставляют льготы, для иудеев недоступные...

– Распыление сил на самой границе вроде и не беспокоит его! – продолжает бен Езекия из Гавлона, не в силах удержать печальный ход своих мыслей. – Собирать подать все равно безопаснее, чем завоевывать и грабить города...

***

– Что с Марой? – не дослушивает Гавлонита Иоаким, садясь к столу и устраивая посох между колен. Лоб его пересекают глубокие коричневые морщины, глаза поблескивают из под густых бровей, неотрывно впившись в бен Давида.

– Она здорова и благополучна. Никаких хрипов – поправляется и хорошеет, – с некоторым смущением, как заученный урок, бормочет бен Давид. – Хотя куда ей еще хорошеть?..

– Почему не приехала? – еще строже продолжает Иоаким.

– Видишь ли, – запинается бен Давид.

– Вижу. Знаю! Ты свел ее с наследником римского престола!

– Я не делал этого. Но если уж так случилось, значит, это угодно Предвечному! – возражает бен Давид. – И волос с головы не упадет без его воли! «И как же быстро расходятся слухи!» – с некоторой досадой, но без удивления отмечает он про себя.

– Ты губишь ее! – возгремел Иоаким. – Ее не виню, она еще совсем девчонка, хоть мы и справили ее бат-мицву. Но ты, ты! Как она вступит в брак с необрезанным? Каково ей будет обнажаться перед семенем Амалика? А есть некошерные блюда? А нарушать Шабат?..

– Кто тебе сказал, что она нарушает Шабат? А с кошером – у него там только птичьего молока нет!..

– «От винограда Содомского виноград их, – гневно возражает Иоаким, – и с полей Гоморрских ягоды их – ягоды ядовитые, гроздья горькие у них. Жало драконов вино их, и жесточайший яд аспидов...»

– Не горячись, – вступает в разговор Цадок. – Брак, говоришь ты? Но была ведь Эстер при Ахашвероше!

– А Ирина при Птолемее, Клеопатра при Цезаре, при Антонии, – радуется поддержке бен Давид. – А Мариамма при Ироде?

– Иудифь при Олоферне, наконец! – подхватывает Иуда бен Езекия, усмехнувшись. – Царица на римском престоле, – это, я вам скажу!..

И он крутит головой, словно не в силах представить себе все возможности, проистекающие из такого обстоятельства.

– Все они поплатились головами, – громыхает еще раз Иоаким, но в голосе его нет прежней уверенности. Он вопросительно переводит взгляд с одного собеседника на другого. – Или почти все...

– Тов лаамут бе’ад арцейну1, – горячо восклицает бен Езекия из Гавлона. – Чтó смерть? Разве не горше смерти видеть, как гибнет твоя страна? Разве не сказано было Эстер: «Если ты промолчишь в это время, то свобода и избавление придет для иудеев из другого места, а ты и дом отца твоего погибнете»?

– Грех, совершенный во имя Бога, превыше исполнения заповеди не во имя Бога, – добавляет бен Давид. – Кто может знать, не из ее ли рук придет спасение Израилю, не из ее ли благословенного чрева?!

Он сам не знает, как выговорились, откуда пришли в его речь эти неожиданные слова, и несколько смущается. Но аргумент этот неожиданно глубоко потрясает Иоакима, буквально сражает его. Он жует губами, откидывается на стуле, морщины на его лбу несколько расправляются, только глаза все еще посверкивают из-под бровей.

– А что, может, действительно предложить Тиберию помощь? – начинает Гавлонит. – Глядишь, потом, когда придет к власти, и отменит это решение Гая... Да мало ли, что еще может он отменить?.. Или утвердить...

– Если еще придет, – замечает бен Давид. – Наша-то крошка его в иудаизм обращать взялась! Представляешь: еврей – император Рима!

Гавлонит оценивающе хмыкает, словно сказанное не сразу до него дошло, а Цадок сразу раскатисто хохочет. Бен Давид поддерживает его, а глядя на них, неожиданно тонко смеется и Иоаким, трясется всеми складками пастушеского плаща, постукивая посохом по полу. Глядя на это, Гавлонит просто закатывается хохотом, взмахивая руками и хлопая себя по бедрам:

– Еврей – император Рима! Ну, ты скажешь, так скажешь!

– Это уже не император, это – Машиах! – подтверждает бен Давид, с трудом находя места для слов в сотрясавших его пароксизмах смеха.

Цадок укоризненно качает головой: не переходи границ!

Между тем из внутренних помещений раздается шарканье и покашливание, и на пороге является старичок, серебристо-седой и легонький, как облачко хлопчатной ваты.

– Вы не против, если к нам присоединится Шимон бен Филипп? – сквозь смех спрашивает у беседующих бен Давид.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Фрэнсис Бэкон. Великое восстановление наук

    Документ
    Те же, кто вступил на противоположный путь и утверждал, что решительно ничего нельзя познать, пришли ли они к этому убеждению из ненависти к древним софистам, либо по причине отсутствия стойкости духа, или даже вследствие обладания
  2. Народом на востоке эгейского мира

    Реферат
    через который прошли многие малоазийские города - Ми-лет, города эгейского региона - Лесбос, Хиос, Самос, влиятельные полисы - Мегары, Коринф, Афины, Сиракузы и другие, завершился установлением режима личной власти Часто тирания была
  3. Фрэнсис бэкон сочинения в двух то мах том 2

    Книга
    Те, кто осмелился говорить о природе как об исследованном уже предмете,— делали ли они это из самоуверенности или из тщеславия и привычки поучать — нанесли величайший ущерб философии и наукам.
  4. Святое может признать только святой

    Документ
    Ничего не дается людям просто так — для наслаждения, для веселого времяпрепровождения и пустого развлечения. Все дается Богом для учебы, для совершенствования души, для самопознания, для работы над собой и приобретения конкретных качеств характера.
  5. Бореев Георгий – Пришельцы из Шамбалы

    Книга
    Взрывной характер развития наземных цивилизаций от полетов древнего человека в Космос до полной его деградации в очередном каменном веке подводит к мысли о существовании некого руководства извне.

Другие похожие документы..