Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Лекция'
По типам питания микроорганизмы делятся на несколько групп в зависимости от типа источника углерода и энергии, а также донора электронов. Организмы, ...полностью>>
'Документ'
"Слава Отцу и Сыну и Святому Духу" - вот слова, которые постоянно повторяются в Церкви. "Благословено Царство Отца и Сына и Святого Ду...полностью>>
'Программа'
Награждение победителей регионального конкурса лучших педагогических работников государственных и муниципальных образовательных учреждений, проводимог...полностью>>
'Документ'
1.1 Ці Норми розроблено відповідно до Закону України “Про охорону праці”, постанови Кабінету Міністрів України “Про затвердження Програми розвитку ви...полностью>>

Юлий Макрон сокрытием сокрою роман в трех книгах

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Небо – высокое и ясное, непривычного, но приятного зеленовато-голубого оттенка; в нем недвижно стоят башни кучевых облаков. Солнце окружено радужным нимбом.

Мара идет вниз по ручью. Заросли берез она с легкостью обходит. Потом начинается ельник. Пружинистые и колючие темно-зеленые лапы пахнут свежей хвоей, стволы украшены беловато-зелеными кружевами лишайников и прядями мха. А вот по обеим сторонам ручейка распахивается светлая полянка, заросшая малинником.

Увидев грозди спелых алых ягод, Мара хочет полакомиться. И тут же вокруг начинает твориться что-то несообразное. Из-под каждого листика тянутся, ползут, на глазах увеличиваясь в размерах, наливаясь соком, алея на глазах, роскошные грозди ягод. Переспевая, они лиловеют, чуть морхнут, а затем осыпаются, с шорохом падая наземь. Вот ягоды засыпают ее по колено; переступив с ноги на ногу, Мара слышит, как хлюпает под босой ногой скользкая каша...

А ягоды, пренебрегая законами природы, продолжают увеличиваться: малиновые шарики достигают размеров виноградных ягод, орехов, яблок, тыкв! Веточки и листики скрываются под невообразимой лавиной ягод. Переспевшая малина осыпается на землю, истекает соком; невероятная куча лакомства растет на глазах, Мара уже по горло стоит в липком сладком соке. Затем она задирает голову, но волны малинового моря смыкаются над ней. Сквозь зажмуренные веки проникает малиновый свет. Она делает несколько гребков, стараясь выплыть на поверхность, и понимает, что гигантские ягоды мешают плыть. Они превратились в скользких медуз, в осьминогов, они не липнут, а просто-таки присасываются к рукам, не давая шелохнуться... Легкие ее несколько раз судорожно сжимаются, желая вобрать в себя отсутствующий воздух. Малиновые солнца вспыхивают в глазах...

Потом, когда все кончилось, она не смогла вспомнить, сколько времени барахталась между жизнью и смертью. Воздуха! – требовала каждая клеточка ее тела, но вдохнуть она не смела, живо представляя, как в рот, в нос, заливая горло и легкие, убивая ее, хлынет приторный липкий сок... Наконец, не выдержав пытки, она согласилась умереть, – и с недоумением поняла, что вдохнула воздух...

Стоило ей успокоиться, и уровень малинового моря стал понижаться... Наконец последняя малиновая лужица, разочарованно всхлипнув, впиталась в почву.

«Вот так так! – думает Мара, обессиленно лежа на полянке среди кустиков малины, прикидывающихся невинными и гудящих от пчел. – Правду говорят, что желания творят мир... Но кто ж мог знать, что они творят его вот так сразу...»

***

У Мары на руках – липкий малиновый сок. Она идет к ручью, дабы омыться – и видит, что ее отражения нет в спокойной зеркальной заводи. Но она уже готова к этому. Впрочем, чуть помедлив, появляется и отражение...

Не торопясь, идет она дальше вдоль ручья. И вдруг замечает, что вода здесь – винно-красного цвета, и пахнет от нее именно вином.

На берегу ручья лежит существо в грязном кетонете, похожее на человека, но почему-то с козлиными ногами. Сатир неподвижен так давно, что на ногах его из соломинок и щепок сложен муравейник. Но он жив, грудь его колышется. Вот он шевельнулся. Похоже, что его тошнит. Рот его широко раскрывается и из него ползет в ручей слизистый лоскут эктоплазмы, сплошь усеянной розовыми пупырышками, под которыми змеятся синие вены. Эктоплазма заполняет складками дно ручейка и пульсирует, впитывая драгоценную влагу...

Сатир поднимает выцветшие глаза, видит Мару и поспешно, словно язык, втягивает свой удивительный лоскут:

– Долбаная пустыня! – восклицает он. – Долбаные миражи! Когда только все это кончится!

Лоб, лицо, руки его мокры от пота, на кетонете проступают темные пятна.

– Какая пустыня? – вежливо уточняет Мара.

– А ты что, сама не видишь? – таращится на нее сатир.

Слово «пустыня» удивляет Мару. Она хочет узнать, она спрашивает, и в итоге долгого и путаного разговора, в котором одна сторона строит развернутые предположения, а другая отделывается репликами вроде «Ну!», «Ясный день» или «Понятное дело!», выясняется следующее. Никакого леса. Никаких березок. Вокруг – раскаленная песчаная пустыня, залитая знойным солнцем, пустыня вели­кая и страшная, где змеи ядовитые и скорпионы, где жажда и нет воды. Жар донимает, пот выступает. Среди барханов – руины разоренных харчевен, битые амфоры из-под вина и сикера. Текут ручьи, реки, плещутся озера этих напитков и еще чего-то, прозрачного, как вода, но ошеломительно крепкого. Это недавно виденное чудо столь поразило существо, что оно само связало несколько слов подряд: «По виду, короче, вода, а запах, вкус – как у крепчайшего вина! Представляешь? Он воду превратил в вино!» В пивных ручьях плавает соленая тарань, на берегах водочных рек растут ма-а-аленькие соленые огурчики в зеленых пупырышках. Кое-где попадаются коньячные родники: на их берегах растут кустики лимона с желтыми плодами, своей восхитительной шершавой прохладой похожие на грудочки десятилетних девочек...

На горизонте громоздятся горы гигантских бочек и амфор – из них бьют струи всех мыслимых и немыслимых напитков...

«Он силой жажды сам себе создал этот мираж», – думает Мара и идет дальше.

– Стой! – ревет ей вслед сатир. – Ты что ж, вот так и уйдешь?

– Так и уйду, – равнодушно говорит Мара.

– А поговорить? – восклицает он, делая попытки подняться.

Отойдя довольно далеко, Мара оборачивается. Ручей, где лежал сатир, вышел из берегов, но это не вино: низинка залита черной кипящей смолой, вспухающей радужно-голубоватыми пузырями...

***

Вдали, там, где ручей впадает в неоглядное море, высится город, обнесенный высокими белокаменными стенами. Над стенами поднимаются шпили и купола дворцов, вьются длинные и яркие флаги-полотнища, взлетают шары и звезды, полыхает радужное сияние. А вокруг города, вздымая клубы пыли, скачут и строятся в шеренги крохотные отсюда фигурки; сверкают доспехи, копья, флажки, слышатся звуки труб, гортанные выкрики...

– Что это? – думает она. Но спросить не у кого.

Маре вдруг представляется, что в ее вроде бы случайных встречах на самом деле нет ничего случайного, что кто-то с любопытством наблюдает за ней (как человек смотрит за странствиями таракана на кухонном столе). И тут же солнце становится черной дырой зрачка, облака обращаются в радужку фантастических расцветок, небесная синева белеет и становится роговицей с красновато-желтыми жилками... Небосвод теперь – гигантский глаз; Мара, набравшись наглости, подмигивает ему. Глаз с некоторым изумлением, но нельзя сказать, чтобы неодобрительно, мигает ей в ответ, закрывается и исчезает.

***

Тут ее и нашел паучок.

– Как ты умудрилась потеряться на ровном месте?

– Это ты меня бросил! – возмутилась Мара. Впрочем, возмутиться-то она возмутилась, но и обрадовалась тоже. В этом невероятном мире даже знакомый паучок может показаться другом.

– Я сяду тебе на воротник, чтобы ты больше не терялась, – заметил паучок.

– Что там происходит? – кивнула Мара на нарядный город, окруженный войсками.

– Это? А! Патриоты снова крепость Тур осадили...

– Патриоты?

– Ну, есть тут такие: свет белый им не мил, а только дай живота своего за Родину положить. Или за веру. Неймется людям. Сколько себя помню, все время ее осаждают. Ходят, ходят кругами, поля вытаптывают, предместья все давно пожгли, разорили... Утром осадят, к вечеру глядь – дальше, чем утром были...

– А это что такое вообще, – повела она вокруг руками. – Где мы?

– Это – Мир Формирования (Олам ха-Йецира), – буркнул он.

– А что это – Мир Формирования?

– Ну... Это как изнанка того мира. Мир чувств, страстей, эмоций. Ты вышивать умеешь? Там – аккуратный рисунок...

– Ничего себе аккуратный...

– Или, скажем так, более-менее аккуратный. А здесь – узелки, невнятица, торчащие концы, путаница разноцветных ниток. Растоптанная нежность, оболганная вера, попранная надежда, ненависть, ярость, месть, все, что люди не успели сделать там, все, что они завещали завтрашнему дню, их мечты и грезы... Не думай, что в этом мире нет законов; они столь же жестки и неотвратимы, как и в том, но они... другие.

– Это вроде сна, что ли?

Паучок неопределенно шевельнулся, видимо, желая пожать плечами. Мара засмеялась:

– А почему тогда все такое... ну, настоящее...

– Не правда ли?! – восхитился паучок. – Все как настоящее, да? Сном этот мир кажется только из того. А тот, наоборот, кажется сном отсюда...

– А на самом деле?

– А на самом деле они все – сны...

– Все? А еще какие миры бывают?

– Выше этого – Мир Мысли (Олам ха-Бриа). Ты ужаснешься, попав туда: там не будут ничего тебе знакомого. Шары, сферы, плоскости, пучки разноцветных струн и струй от одного конца Вселенной до другого... И почти нет людей – я разумею, в той форме, в какой ты привыкла их видеть. Разве что иногда встретишь чудовище с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз... Есть и еще миры... Но Адам избрал для всех вас тот мир, и вы полюбили его, а то, от чего отпали, что отвергли, то перестали видеть и знать. Лишь новым избранием можно сделать видимыми и любимыми невидимые и отвергнутые вещи...

– А чем один мир лучше другого?

– Это как на чей вкус. В этом, как и в нижнем, ты можешь любить. Сочувствовать. Ненавидеть. Изменить одну-две судьбы. Может, три. Шесть! О реб Хананье, нищем мудреце, рассказывают, что взмолился он, чтобы помог ему Предвечный справиться с нищетой, – и что ж, получил золотую ножку от столика... А потом в откровении увидел себя здесь, – за золотым столиком, у которого не хватало этой самой ножки... Кто-то из здешних пожалел его...

– Ну? А в Мире Мысли?

– Там ты можешь изменить судьбы народов. Но там нужно думать...

Мара помолчала.

– А куда мы идем?

– Видишь, вон горы – там, на самой вершине, где и дышать тяжело, дворец паучьего императора. Нам туда.

– А почему паучьего?

Паучок, в той мере, в какой у него это получилось, смерил ее уничтожающим взглядом:

– Ты ведь, кажется, в императорские жены собралась?

– Ну?

– Император – это власть. А власть – это паутина.

– Почему?

– Потому что потому! Есть предсказание, – снизошел до объяснений паучок, – что перед концом времен весь мир окутает паутина без паука, незримая, но блистающая, подобно молнии, от одного края неба до другого. И тогда придет Машиах. Он явится и сразу всем, и каждому в отдельности, и с каждым будет говорить на его языке, и каждый увидит его так, как захочет увидеть... И все это – благодаря Всемирной Паутине...

– Ничего не понимаю!

– Здесь тоже мало кто понимает. Или вообще никто. Но предсказание есть. И потому дворец власти – это паучий дворец...

– А чье это предсказание?

– Кажется, Адама... – неуверенно сказал паучок. – Но и у Иова оно есть1. И у Псалмопевца2...

– Я хочу поговорить с Адамом, – заявила Мара. – А потом с Иовом и с Давидом...

– Хочешь, так и поговори.

– А ты меня отведи!

– А ты его позови, – возразил паучок. – Если ты та, за кого себя принимаешь, то Адам знает об этом и непременно явится!

– Адам! – негромко крикнула Мара в сторону налитого зноем горизонта. – Адам! Можно тебя увидеть?

Адам

Земля невдалеке вспучилась, раскрошилась дымящимися комьями, и из нее поднялась каменная скала, сплошь покрытая красной глиной. Она обрела очертания замшелого человека с седой бородой; он потянулся и открыл глаза.

– Кто звал меня? – раскатился гулкий голос.

– Я, – отзывается Мара. – А почему ты такой?

– Я такой, каким ты меня ожидала увидеть, – заметил он. – В этом мире по-другому не бывает. Ну, и чего ж ты от меня хочешь?

– А почему ты не спрашиваешь, кто я такая?

– Потому что знаю.

– А чего мне от тебя надо не знаешь, да?

– Ха! Ха! Ха! – гулко рокочет скала-Адам. – Ты хочешь спросить о Всемирной Паутине. Я тыщи лет ждал этого разговора – есть несколько слов для твоего сына...

– У меня нет сына! – возражает Мара.

– Дело наживное, – не смутилась скала. – Ибо, подобно любой и каждой женщине, пойдешь ты путем всей земли, и скажешь, взяв новорожденного на руки: «Обрела я человека с Господом». И добавишь: «Се – пророческий Глагол мой к миру Грядущему!» Ты ведь собираешься стать супругой императора?

– А есть здесь хоть кто-нибудь, кто еще не знает этого? – почти обижается Мара.

– Ну, ну! – гудит скала. – Без него никак! Ты непременно должна его родить!

– Может, и выкормить? И воспитать? И на ноги поставить?

– В том-то и дело. – Скала неуловимо для глаза переформировывается, принимая более удобную, ленивую позу, и в голосе ее начинают звучать эпические нотки, словно она былину сказывает:

– Всемирная Паутина – одно из двенадцати чудес, сотворенных Предвечным...

– В пятницу вечером? – хлопает в ладоши Мара. – Посох Моше, червь Шамир, колодец... Но я знаю только десять...

– То-то, – подтверждает скала, – знаешь!.. Не все ты знаешь! За каждое из этих чудес мы за малым не переругались с Предвечным. Только по поводу трех у нас было полное взаимопонимание. И одно из них – Всемирная Паутина...

– Переругались с Предвечным? – раскрывает рот Мара.

– Я сказал – чуть не переругались! – уточняет скала. – В конце концов мы нашли компромиссы. Вам, теперешним, и в голову не придет возражать Предвечному! Вы все на цырлочках перед ним...

Гора шевельнулась так, что это можно было принять за пожатие плеч, и мрачно отвернулась.

– А разве можно... с Ним ссориться?

– Не только можно, но и нужно! Но не ссориться, а спорить. Ведь и ты, и вы все – Его мысли, мысли об улучшении мира, и если вы не будете настаивать на своей точности и истинности, – мысль эту заглушат другие, и она пройдет для Него незамеченной. А может быть, в ней – самонужнейшая истина? А? Это, спрашиваю я, не грех?

Мара потупилась:

– И что, если не настаивать?

– Да ничего! На пергамене, в который на базаре завернули селедку, пьяный дурак увидит ненужные ему строки... И все. Между тем как пойми человечество эти строки – и оно получило бы иную историю, возможно, менее кровавую.

– А возможно, и более?

– Возможно, и более...

Большим пальцем ноги Мара начертила в пыли «алеф»:

– А твой грех какой был?

– Вот еще слово придумали! – возмутилась скала. – Грех, грех, – а что за грех, не знаешь. Не было никакого греха! Мы с Авивой и детьми первыми из людей опустились в тот мир, и опустились не по своеволию или капризу, но исполняя замысел Предвечного!.. Это был подвиг, а не грех! У вас в Книге сказано: «смертью умрешь», но это чтобы вам было понятнее; на самом деле низвергаться отсюда, из неизреченного света, туда, во тьму материального бытия, – страшнее, чем там, у вас, опускаться в могилу!.. Здесь душу кладут в гроб тела, – а там, у вас, в дольнем мире это называют рождением.

– А нельзя было остаться здесь?

– Остаться? – удивилась скала-Адам. – Спроси еще, нельзя ли было Предвечному вообще не затеваться с Творением... Ведь этот мир – чисто духовный, а тот – материальный. И что га-Мемалех Коль Альмин1 ни устраивал в том – твердь и звезды, гадов морских и птиц небесных – он все никак не мог изнутри согреть материю...

– То есть вынести ее сюда? – не могла уразуметь Мара.

– Да нет! Глина и есть глина, она в любом случае останется там. У савана нет карманов.

– А что ж тогда?

– Внести дух туда! Чтобы красная глина вела себя там, как должно, и возносила молитвы, как положено! Чтобы каждый камешек лежал там на своем месте. Не осветить материю, не вывести к свету, – а заставить ее светиться саму, и так, чтобы она вся целиком служила Предвечному. Чтоб стала жизнь прекрасной песнею!.. Не только сложить здания из камней, рассечь море кораблями и перекинуть мосты через реки, – но и солнце, и планеты подвесить светильниками человеку в его Небесном Доме. И, в конечном счете – выбить пыль из Вселенной, ковром бросить ее под ноги человеку и в его лице – Всевышнему.

– Так вот зачем была дана Тора! – ахнула Мара.

– Не торопись с легковесными суждениями! – предупредил Адам. – До Торы еще далеко. Сначала Он подумал обо мне: «Вайомер Элохим нашах адам...»2 Ведь кто такой я, на самом деле? Я – первая мысль Предвечного о Человеке, о том, кто мог бы не просто проникнуть в мир материи, но свершить кидуш га-хомер1, зажечь ее, заставить стремиться к Нему... Вот в этом мире я и возник – йеш ме-айн, нечто из ничего...

Гора-Адам широко развела руками. Загрохотали посыпавшиеся камни.

Мара дождалась, пока смолк и грохот, и поднятое им эхо, а тогда крикнула:

– Но здесь очень даже неплохо! Здесь, я бы сказала, настоящий Ган Эден2...

– Всем поначалу так кажется, – возразила скала. – И мне тоже казалось. Все было великолепно: моря кишели рыбой, благоухали луга, зеленели леса, мы с Авивой ели восхитительные плоды, придумывая для них новые формы и вкусы, плескались в хрустальной воде, спали на гагачьем пуху, вдыхали нежнейшие ароматы... Приступили к изготовлению новых творений по образу и подобию своему, как было велено Предвечным, и не было у Авивы ни мучительных родов, ни девятимесячной беременности... Все, чего ни захоти, вот оно. Нюхай цветочки, усыпай пляжи самоцветами, как поначалу делала Авива, да возноси хвалы Всевышнему...

– Ну? – не понимала Мара. – Я бы и не против...

– Тут алкаши по винным речкам лежат – они тоже не против. Они с ужасом думают, что отведенный им год кончится, и придется вновь отправляться в тот мир...

– А почему был против ты?

– Выяснилось некое прискорбное обстоятельство... Впрочем, вот, кажется, Авива появляется, она тебе лучше расскажет...

Авива

Мара давно уже присматривалась к находившемуся рядом бугорку, нежной своей выпуклостью неуловимо напоминавшему девичью грудь. Он зыбится, словно в его сыровато-влажной тьме раскручиваются, шевелятся травинки и корешки. Надуваются ростки, на их нежно-зеленых кончиках появляются бутоны, и вдруг неслышно лопаются, то один, то другой, расправляя лепестки, невестой к венцу распахиваясь перед солнечными лучами. Жужжат пчелы и шмели, добывая пыльцу...

Да бугор ли это? Он ведь дышит!..

И точно: нежно выгибается плечо в тонком ковыльном пушку, над ним поднимается девичья шея, голова... Выйдя из земли по плечи, она стеблем изгибает руку, поправляя волосы... В смутной темноте подмышки засинели колокольчики и лесная фиалка, оттуда пахнуло мускусом и духом пробуждающейся земли...

– Явилась, – с некоторым самодовольством прогромыхала скала-Адам холму-Авиве. – Ишь, руками-то размахалась, не видишь, гостья у нас дорогая... Скажи-ка ей, что было нехорошо в том, изначальном, мире...

Авива покойно опустила руки на луговую зелень, улыбнулась сначала Адаму, потом Маре – у той что-то теплое и пушистое шевельнулось в груди от этой нежной улыбки, от очаровательного женского лица. А потом Мара поняла, что это не Авива придирчиво рассматривает ее, а она сама с удовольствием глядит на тонкую девичью – свою! – фигурку в ладном кетонете, сидящую на зеленом лугу, опершись на руку и подогнув ноги на одну сторону... Кто здесь Авива, а кто – Мара? Она тряхнула головой, и убедилась, что Мара – это все же она сама...

– Ни он, ни я не ощущали счастья, вот в чем дело, – просто и спокойно, словно продолжая разговор с давней знакомой, начала Авива нежным и глубоким, грудным голосом. – Господь уверял: замысел Творения в том, чтобы упоить мир безмерным и ошеломительным счастьем. И, действительно, каскады его любви ниспадали на нас по задуманному, мы видели, мы понимали это – а счастья не было!

– Скажи, скажи ей! – одобрительно поддакнул Адам.

– Горькими оказались для нас райские плоды: были они «хлебом стыда», ибо достались нам незаслуженно. Мучились мы стыдом и скукой, топча ногами никчемные алмазные россыпи, и ничем, кроме пустых слов, не могли воздать должной чести Создателю. И тогда он, – она кивнула на Адама, – спросил Господа: «В этом, что ли, мире жить потомкам моим?»

– Это ты, ты спросила! Ты первая поняла, в чем дело.

– Поняла, и сказала тебе! А спрашивал ты.

– Ну, может быть, может быть, – примирительно проворчал Адам.

– И ответил Господь ему: «Давай подумаем вместе, хорош ли этот мир. Ибо нет вам радости в нем. И я спрашиваю: почему?» – И взмолился Адам к Нему: «Господи! Слишком явно твое присутствие здесь!»...

– А вот это уже ты взмолилась! Это тебе было стыдно предаваться радостям со мной, ибо, говорила ты, мы везде у Него на виду...

– Пусть будет так, – кивнула Авива. – И взмолились тогда мы: «Господи! Наши дела в этом мире ровно ничего не стоят в сравнении с твоими; в собственных глазах мы ничего не значим в сравнении с Тобой. Если ты хочешь, чтобы мы ощутили полную и искреннюю радость, чтобы мы стали, как тобой задумано, подобными богам, – удали нас из этого мира, дай нам иной, где Ты был бы дальше, а мы чувствовали бы себя хоть чем-нибудь на самом деле, ибо в этом мы – только Твои сновидения».

– Ну да, как-то вот так... – пробормотал Адам. – Что буквально так – не поручусь, но смысл, но эта уважительность... Да-да, все так и было! Мне, правду сказать, хотелось крикнуть Ему: «Да оставишь ты нас в покое, наконец, со всей своей мудростью и предусмотрительностью!»

– И ахнул Господь, – продолжала Авива. – «Другие ангелы каждый божий день меня лицезреют – и счастливы без ума! А эти!»

– Он сказал: «Наглецы!» – добавил Адам. – Он сказал: «Это бунт! Где мои брабантские манжеты?! Розоватые...»

– Не говорил он так! – перебила его Авива. – Наше желание уйти от Него тоже было частью Его замысла. Это тебе потом придумали, – про бунт, про восстание ангелов, пошедших за тобой, и прочие нелепости... Чтоб было интереснее... И сколько тех ангелов пошло? Я да Каин, да Хевель... Да еще эта стерва Лилит...

– А что такое «брабантские манжеты», – спросила Мара.

– Выбирай выражения, с ребенком говоришь, – заметила Авива. – Они это только через два тысячелетия узнают...

<<<u<<<<<



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Фрэнсис Бэкон. Великое восстановление наук

    Документ
    Те же, кто вступил на противоположный путь и утверждал, что решительно ничего нельзя познать, пришли ли они к этому убеждению из ненависти к древним софистам, либо по причине отсутствия стойкости духа, или даже вследствие обладания
  2. Народом на востоке эгейского мира

    Реферат
    через который прошли многие малоазийские города - Ми-лет, города эгейского региона - Лесбос, Хиос, Самос, влиятельные полисы - Мегары, Коринф, Афины, Сиракузы и другие, завершился установлением режима личной власти Часто тирания была
  3. Фрэнсис бэкон сочинения в двух то мах том 2

    Книга
    Те, кто осмелился говорить о природе как об исследованном уже предмете,— делали ли они это из самоуверенности или из тщеславия и привычки поучать — нанесли величайший ущерб философии и наукам.
  4. Святое может признать только святой

    Документ
    Ничего не дается людям просто так — для наслаждения, для веселого времяпрепровождения и пустого развлечения. Все дается Богом для учебы, для совершенствования души, для самопознания, для работы над собой и приобретения конкретных качеств характера.
  5. Бореев Георгий – Пришельцы из Шамбалы

    Книга
    Взрывной характер развития наземных цивилизаций от полетов древнего человека в Космос до полной его деградации в очередном каменном веке подводит к мысли о существовании некого руководства извне.

Другие похожие документы..