Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
"Реклама - это платное, однонаправленное и несобственное обращение, осуществляемое через средства массовой информации и иные виды связи, которые...полностью>>
'Методические указания'
по изучению дисциплины «Теоретические основы электротехники» для студентов специальностей 050712 «Автоматизаций и управление», 050718 «Электроэнергет...полностью>>
'Учебно-методический комплекс'
П 24 Педагогика [Текст]: учебно-методический комплекс дисциплины «Теория обучения» / Автор-составитель: Е.Б. Манузина; Бийский пед. гос. ун-т им. В.М...полностью>>
'Документ'
Английский язык как средство национальной безопасности с условиях иностранных заимствований (на примере воздействия английских заимствований на лексик...полностью>>

Курсовая работа Тема: Образ А. С. Пушкина на страницах русской прозы XX века

Главная > Курсовая
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Предмет многолетних споров, как среди специалистов, так и среди людей далеких от литературы, - личная жизнь Пушкина, его отношения с прекрасным полом. И здесь мнения поляризуются.

5. Донжуан, сексуальный гигант. Начало этому мифу положил сам Пушкин, составивший свой “донжуанский список” (в альбоме Е.Н.Ушаковой), склонный к гривуазным шуткам в своих письмах. Глядя на данную проблему объективно, нельзя не признать, что по размаху похождений наш литературный гений все же уступает таким “рекордсменам” мирового уровня, как Дюма-отец или Мопассан. Личная жизнь Пушкина все-таки стала предметом интереса не сама по себе, а как пикантная сторона жизни великого человека.

6. Однолюб. И эту легенду о себе сотворил сам Пушкин, давший намек на некую “утаенную любовь”. На роль “единственной” биографами Пушкина выдвигались разные дамы: Мария Раевская (Волконская), Елизавета Воронцова, Каролина Собаньская... Юрий Тынянов10 в своем неоконченном романе “Пушкин”, а также в одной статье разрабатывал гипотезу, согласно которой поэт всю жизнь был влюблен в жену писателя и историка Николая Карамзина - Екатерину Андреевну (она была старше Пушкина на 19 лет). А автор книги “Донжуанский список Пушкина” П.Губер пришел в конце концов к выводу, что поэт “любил по-настоящему только свою музу”. Что ж, поскольку муза - существо мифологическое, то для мифа она вполне подходит.

Жить в России довольно грустно, и недостаток положительных эмоций мы часто компенсируем за счет литературы. В универсальном по содержанию творчестве Пушкина можно найти немало строк, которые в трудную минуту убеждают нас, что жить все-таки стоит. Отсюда -

7. Оптимист. В эпоху тоталитаризма этот миф эксплуатировался еще и в идеологических целях. “Светлый” Пушкин явно предпочитался печальному Лермонтову и тем, более мрачным Достоевскому и Блоку. В 1937 году помпезно отмечалась столетняя годовщина гибели поэта, и торжественные разговоры о его бессмертии призваны были отвлечь от возраставшей в стране смертности. Но внимательно читавшие Пушкина всегда находили у него и грустные строки. И биографию поэта пытались читать и интерпретировать как текст, как трагический сюжет. Многие заключили, что в последний год жизни Пушкин сам искал смерти, что в дуэльной истории он вел себя как самоубийца или уж во всяком случае

8. Пессимист.

Исключительной напряженности был в России всегда исполнен вопрос о вере и неверии, о религиозности и атеизме. Наиболее полно эту напряженность выразил Достоевский. Но Пушкин Достоевского не читал, а в вопросах веры занимал, как очень многие поэты, и как, пожалуй, большинство нормальных людей, непоследовательную позицию. Он позволял себе шутить над святынями, в юные годы сочинил кощунственную поэму “Гавриилиада”, где комически травестировал историю непорочного зачатия. Однако на отрицании высшего промысла поэт никогда не настаивал. В 1828 году Пушкин написал одно из самых грустных своих стихотворений, начинавшееся словами:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Глава русской православной церкви митрополит Филарет вступил с Пушкиным в спор, причем в стихах:

Не напрасно, не случайно,

Жизнь, ты с целью мне дана....

Пушкин смиренно принял это нравоучение и искренне раскаялся в грехе уныния, о чем поведал в гениальных стихах, обращенных - не к митрополиту, поднимайте выше, к самому Вседержителю:

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты,

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты

Твоим огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе серафима

В священном ужасе поэт.

В этих строк достаточно для того, чтобы отбросить популярный особенно в советской идеологии миф:

9. Атеист.

Но простой здравый смысл и совокупность созданных Пушкиным текстов упорно сопротивляются и противоположной крайности -

10. Религиозный поэт.

Такая концепция Пушкина получила широкое распространение в начале ХХ века, затем ее развивали литераторы и философы, жившие в эмиграции (один из этюдов Семена Франка так и называется - “Религиозность Пушкина”).

Русская религиозная эссеистика ценна и интересна сама по себе, Пушкин, как и другие русские классики, привлекаются здесь в качестве яркого иллюстративного материала к заранее заданным концепциям. Момент интерпретации, переосмысления доминирует здесь над моментом исследования, хотя прочтение Пушкина с религиозной точки зрения по-своему полезно для понимания смысловых оттенков многих произведений. В постсоветское время религиозное прочтение Пушкина переживает своего рода ренессанс: метафизические смыслы отыскиваются в любой строке, сама биография поэта нередко сравнивается с судьбой Христа: дуэль - это Голгофа, затем следует Воскресение. Эстетически это довольно красиво, но творцы этого мифа совершенно не учитывают, что “сравнение - не доказательство”, свои эссеистические допущения они объявляют абсолютной истиной. В отличие от религиозных философов серебряного века современные православные пушкинисты не приемлют инакомыслия. Это вновь ведет к схематическому обеднению Пушкина. А некоторые особенно ревностные адепты православия, недовольные тем, что Пушкин не вмещается в их догму, возвращаются к мифу № 9, причем в более угрожающей редакции: они обвиняют поэта не в атеизме, а в “сатанизме”, в служении дьяволу. Но это уже бред.

А вот на чем хотелось бы остановиться чуть подробнее - это на метаморфозе, происшедшей с одним из самых известных пушкинистов последнего времени - Валентином Непомнящим11. В шестидесятые-семидесятые годы его трактовки пушкинских текстов в духе христианского гуманизма звучали весьма свежо и убедительно противостояли официальному литературоведению. Но с какого-то момента В.Непомнящий начинает воспринимать религиозную интерпретацию Пушкина как единственно возможную, а свои собственные высказывания как истину в последней инстанции. Это стало вызывать опасения даже у единомышленников литературоведа, и, к примеру, Ирина Сурат в 1994 году уже отмечала, что В.Непомнящий “все чаще говорит о Пушкине языком проповеди”. Но добро бы проповедь - это жанр красивый, эмоциональный, доходчивый. А вот статья В.Непомнящего “Феномен Пушкина в свете очевидностей” (“Новый мир”, 1998, № 6) - это уже не проповедь, а директива. Написанная надлежащим суконно-бюрократическим языком. Воюя с ненавистными ему “мастерами “дискурса”, сам В.Непомнящий между тем впадает в такое наукообразное косноязычие, какого не встретишь даже у самых упертых поструктуралистов: “Контекстуальность - конститутивное качество бытия. Творческий дар тем больше, чем выше в нем мера контекстуальности. Пушкин - гений сплошного контекста...” По-русски это означает примерно следующее: “Масленость - масляное свойство масла. Масло тем масленее, чем выше в нем мера маслености...”

В.Непомнящий одержим странной манией - не только поставить Пушкина выше всех русских художников слова, но и сколотить для любимого поэта такой пьедестал, где он был бы вознесен над всей литературой, над всеми ее мировыми гениями, всякими там ихними шекспирами. Для этого, естественно, нет нужды тщательно изучать шекспиров и прочих дантов. Поставив перед собой сверхнаучную задачу, В.Непомнящий решает ее сверхлегчайшим образом - щедрым употреблением эпитетов, начинающихся морфемой “сверх”: “Феномен Пушкина опирается на сверххудожественную, сверхкультурную причину - она же и цель, - по которой именно этому гению определены то место и та роль в национальной культуре, в сознании и истории народа, какие никакому другому гению - по крайней мере в христианскую эру не выпадали; и не оттого, что у других народов не находилось, так сказать, достойного, а потому, что нигде более, кроме России, не было нужды в таком месте, в такой роли а стало быть, подобном гении”. Если распутать процитированный тавтологический “наворот”, получится примерно следующее: Пушкин уникален, потому что он русский гений, а Россия уникальна потому, что у нее есть Пушкин. В.Непомнящий в подобных речах предстает даже не как фанатик, а как спортивный “фанат”, выкрикающий, правда, не “Спартак - чемпион!”, а “Пушкин - чемпион!” Это уже не религиозность, а экстатическая гордыня, идолопоклонство, языческое сотворение кумира.

“Задание же России есть вопрос религиозный, поэтому секуляризованная перспектива феномен Пушкина вместить не может”, - так завершает В.Непомнящий свою статью. Бедный Пушкин этих научных словес понять не смог бы ни за что. Для Александра Сергеевича, а также для простого русского народа, на авторитет которого В.Непомнящий часто ссылается, но с которым на общем, человеческом языке говорить не желает, поясним: ученый хотел здесь сказать, что Пушкина люди светские и неверующие по-настоящему понять не могут. Спорить с подобными догматами бесполезно. Есть люди, которые маму, родину и Пушкина любят за то, что они у них - лучшие в мире, а есть люди, которые маму, родину и Пушкина любят за то, что они просто единственные - не в ущерб другим мамам, родинам и великим национальным поэтам. Выразим лишь робкое предположение, что Пушкин хотел видеть своими читателями именно этих скромных людей, а не амбициозных “фанатов”, гордо тычущих пальцами в его “прославленный портрет”.

С предыдущей антиномической парой мифов тесно связано и следующее противопоставление:

Пророк, учитель.

Поэт par exellence, эстет.

Для подтверждения мифа № 11 используется буквальное, неметафорическое прочтение знаменитого стихотворения “Пророк”, миф № 12 иллюстрируется столь же буквальным прочтением таких стихотворений, как “Поэт и толпа”, “Поэту” (“Поэт, не дорожи любовию народной...”). Для самого Пушкина, однако, как будто и не было противоречия. В творческом завещании поэта - стихотворении “Я памятник себе воздвиг нерукотворный” (1836) эти две концепции уживаются совершенно гармонично.

Наверное, для творчества нужны два контрастных импульса: с одной стороны - чувство ничем не ограниченной свободы, стремление к эстетической самодостаточности, стихия творческой игры, с другой стороны - ощущение необходимости долга, метафизической задачи, желание служить высокой цели, лежащей вне искусства. Из несходства и борьбы этих импульсов и рождается поэтическое слово. А интерпретаторы, как правило, видят только одну сторону и гиперболизируют ее, не думая, что в принципе любой текст может быть интерпретирован и как утилитарное поучение, пророчество, и как самодовлеющая эстетическая ценность.

Следующий миф – номер тринадцать. Это непарный, сугубо индивидуальный миф о свободном и легком Пушкине - миф Абрама Терца, близкий мифу № 12, но поданный не рассудочно, а игрово: именно так “чертова” дюжина относится к дюжине обыкновенной.

Автор ставит перед собой как бы литературоведческую задачу, возбуждающую у читателя ожидание детального, обоснованного, объективного повествования, – задачу найти ответ на вопрос, в чем величие Пушкина, – а пишет о своем герое настолько субъектно ярко, что книга, как художественное произведение, рождает в представлении читателя образ Пушкина-Поэта. Терцевский Пушкин, включая в себя или оспаривая какие-либо грани "Пушкина других", оказывается в целом неповторимым и, естественно, вызывающим в той или иной степени несогласие читателей: ведь, по словам Ю.Дружникова, "образованный человек в России знает Пушкина лучше, чем самого себя".

Когда читатель открывает "Прогулки с Пушкиным", его встречает, с одной стороны, повествование от авторского "мы", с другой – непосредственно к нему обращенные вопросы: "... да так ли уж велик ваш Пушкин, и чем, в самом деле, он знаменит за вычетом десятка-другого ловко скроенных пьес, про которые ничего не скажешь, кроме того, что они ловко сшиты?". Иногда на вопрос тут же дается ответ: "Итак, что останется от расхожих анекдотов о Пушкине, если их немного почистить, освободив от скабрезного хлама? Oстанутся все те же неистребимые бакенбарды (от них ему уже никогда не отделаться), тросточка, шляпа...".

Нацеленное на оппонента повествование заставляет читателя включаться в разговор и тут же слышать реакцию на свои робкие реплики. "До Пушкина почти не было легких стихов", пишет Терц. Читатель еще мысленно вспоминает, чье и что бы назвать, чтобы опровергнуть столь категоричное заявление, а Терц уже делает уступку: "Ну – Батюшков. Ну Жуковский. И то спотыкаемся". Вопросно-ответная форма повествования, конечно, признак диалогизации текста, но текст при этом остается монологом, потому что реально говорит одна сторона. Такая форма повествования настраивает увидеть за всеми словами и оборотами речи, если это не цитата, одного человека с определенными взглядами – автора.

Авторский голос Терца может быть безошибочно узнан по преклонению перед Поэтом, которое звучит как во всех приведенных отрывках, так и в других, лишенных полемической остроты и, может быть, поэтому особенно проникновенных: "Пушкин чаще всего любит то, о чем пишет, а так как он писал обо всем, не найти в мире более доброжелательного писателя. Его общительность и отзывчивость, его доверие и слияние с промыслом либо вызваны благоволением, либо выводят это чувство из глубин души на волю с той же святой простотой, с какой посылается свет на землю – равно для праведных и грешных".

Вообще, о каком бы качестве Пушкина ни писал Терц, он идеализирует это свойство и доводит его до максимального развития, до предела, так что у читателя уже голова кружится от высот и не хватает фантазии все представить. И это при том, что рассказ затевается каждый раз с неглавного, даже вроде бы не имеющего непосредственного отношения к поэзии. "Легкость" поначалу воспринимается почти как легкомыслие, но незаментно для читателя штрихами биографии и стихами Пушкина возводится до гениального мастерства. "Любовь", казалось бы, подменена флиртом, но он оборачивается все новыми и новыми гранями и восходит не только до любви, но и до идеальной высоты – способа поэтического мировосприятия. Наиболее же парадоксально рассмотрено главное, по мнению Терца, качество великого поэта – свобода творчества. Такое впечатление, что все мыслимые и немыслимые признаки этого понятия собраны Терцем, чтобы вознестись вместе с кумиром Пушкиным до свободы любого самозванца, царя, наконец, ветра.

Размышления Терца оригинальны, неожиданны, но вместе с тем они строятся в постоянной перекличке с мнениями других, часто неназванных пушкиноведов: то – в согласии, то – в возражении, то – в переосмыслении.

Споры о “Прогулках с Пушкиным” утихли, Андрей Синявский ушел из жизни и сделался фигурой не скандальной, а историко-литературной. Абрам же Терц открыт для новых нападок, однако думаем, что для новых читателей Пушкина он станет не острой приправой к хрестоматийному классику, а спокойно воспринимаемой культурной игрой. В итоге про Пушкина там сказано: “Гулять с ним можно”. Если наши дети и внуки будут гулять с Пушкиным - то чего еще можно желать с истинно культурных позиций? Гуляя с Пушкиным по Дубровлагу, Синявский не знал, что они оба - постмодернисты, что “Прогулки” торят дорогу новому мифу:

14. Пушкин - постмодернист. Этот миф, начиная с “Пушкинского дома” и по сей день творит Андрей Битов, апеллируя к не слишком обширной, но зато достаточно конкретной интеллигентной аудитории, с которой можно говорить намеками и подтекстами, рассчитывая на хорошее знание собеседниками и текстов Пушкина, и его биографии. При некоторой суховатой книжности таких изобретений, как памятник зайцу (который перебежал Пушкину дорогу к декабристам) или декламация Битовым черновика “Стихов, сочиненных ночью во время бессонницы” под аккомпанемент джаза, - все эти игры, по-нашему, идут репутации классика только на пользу.

Мифы № 13 и № 14 получились у нас не противоположными, как остальные пары, а близкими. Они оба не претендуют на принудительно-тоталитарное внедрение и распространение, не тщатся подменить реального Пушкина, а существуют только в соотношении с ним. Это отчетливо авторские мифы.

Не всегда, однако, художники слова признают, что их индивидуальный “Мой Пушкин” несет в себе больше автопортретности, чем сходства с оригиналом. Поэты чаще склонны гиперболически объявлять “своего” Пушкина всеобщим.

Отсюда еще одна антитеза:

15. Новатор, авангардист.

16. Традиционалист.

Поэты смотрятся в Пушкина, как в зеркало. Маяковский и Цветаева12, естественно, видели в Пушкине авангардиста, дерзкого нарушителя канонов. В его поэзии, его личности М. И. Цветаева видит освобождающее начало, стихию свободы. Нельзя не считаться с её убеждением: поэт – дитя стихии, а стихия – всегда бунт, восстание против слежавшегося, окаменелого, пережившего себя. Когда Марина Цветаева писала об А. С. Пушкине, она твёрдой рукой стирала с него «хрестоматийный глянец». По-настоящему, в полный голос, Марина Цветаева сказала о своем А. С. Пушкине в замечательном стихотворном цикле, который был опубликован в эмигрантском парижском журнале «Современные записки» в юбилейном «пушкинском» 1937 году. Стихи, составившие этот цикл, были написаны в 1931 году, но в связи с юбилеем, как видно, дописывались - об этом свидетельствуют строчки: К Пушкинскому юбилею Тоже речь произнесём… Более консервативные литераторы видят в Пушкине надежную “классическую” антитезу модернистским “выкрутасам”. Какому же полюсу принадлежит Пушкин? И тому, и другому. Он и классик и романтик, и новатор и канонизатор. Главное, что он успел за свою относительно короткую жизнь пройти весь круг эстетического разнообразия (что, кстати, показано в большой статье Юрия Тынянова “Пушкин” - самой немифологичной работе на эту трудную тему).

В последнее время ослабевает интенсивность споров о политической позиции Пушкина. А ведь когда-то на первом плане была конкуренция мифов:

17. Декабрист, революционер (вариант: демократ).

18. Монархист, консерватор (вариант: аристократ).

Один список литературы по данному вопросу занял бы десятки страниц. В 1937 году Георгий Федотов опубликовал в Париже эссе “Певец империи и свободы”. Как следует уже из названия, Пушкин предстает в трактовке оригинального философа и тем и другим, и номером 17 и номером 18. А может быть, он не был ни тем ни другим? К такому взгляду очень располагает нынешняя русская действительность, когда у нас нет империи, но нет и свободы, когда свою бесплодность обнаружили и революционность и политический консерватизм.

19. Космополит, западник.

20. Патриот, выразитель “русской идеи”.

Сначала эти мифы жили порознь, потом объединились. Их мирное сосуществование продемонстрировала знаменитая речь Достоевского о Пушкине 1880 года. Повторив гиперболу Гоголя “чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа”, изругав глядящего на Запад Онегина и расхвалив по-настоящему русскую Татьяну, Достоевский объявил главной чертой Пушкина (а заодно и всего русского народа) “всемирную отзывчивость”. Такое решение, лестное для каждого русского и в то же время свободное от националистического угара, устроило, кажется, абсолютно всех. В этом эклектическом мифе мы продолжаем жить сегодня, надеясь с помощью в высшей степени национального Пушкина приобщиться к всемирной гармонии.

Наконец мы подошли к главному пункту пушкинской мифологии. Мир Пушкина включает для нас на равных все его тексты и текст его жизненной судьбы. И хотя сам поэт в стихотворении “Поэт” (1828) пытался провести отчетливую границу между частной жизнью художника (“И меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он”) и творческим озарение (“Но лишь божественный глагол...”), русский менталитет не принял такого противопоставления. Мы читаем, перечитываем и обсуждаем единый текст “Пушкин”, включающий стихотворения, поэмы, роман в стихах и романы любовные, прозаические повести и истории, приключившиеся с их автором, “маленькие трагедии” и большую трагедию, завершившуюся дуэлью и гибелью.

Новые поколения русских, услышав о Пушкине в школе, приходя в музей на набережной Мойки в Петербурге, переживают судьбу Пушкина как судьбу близкого родственника. Это искренне переживание более полутора веков питает фаталистический миф -

21. Пушкин - жертва обстоятельств, рока.

И всегда в противовес ему выдвигается противоположная концепция:

22. Пушкин прожил свою жизнь именно так, как следовало ее прожить.

Последний миф имеет двоякую аргументацию. Одна - религиозная: судьба Пушкина - “Провидение Божие” (Владимир Соловьев), его смерть - “катарсис” и “апофеоз” (Сергей Булгаков). Другая аргументация - светская, эстетическая: Пушкин создал “не только совершенно неповторимое искусство слова, но и совершенно неповторимое искусство жизни” (Юрий Лотман). Отстаивая эту свою концепцию, Лотман в письме к своему коллеге Б.Егорову подчеркивал: “Пушкин видится мне победителем, счастливцем, а не мучеником”. Мысль прекрасная, вдохновляющая, и, хотя она едва ли доказуема строго логически и научна, этот красивый, светлый миф достоин того, чтобы именно им закончить наш обзор.

Но нам не избежать вопроса о том, как соотносится реальный Пушкин с пушкинской мифологией? Наверное, Пушкин есть мера, с которой мы подходим ко всей русской литературе, к решению принципиальных эстетических вопросов. Универсальность творческого и жанрового диапазона поэта, его тематики и поэтики, сделала именно Пушкина точкой отсчета, равноудаленной от крайних полюсов. И для адекватного восприятия неисчислимых мифов о Пушкине не может быть другой меры, кроме самого Пушкина. Если мир мифов о Пушкине представить как шар, как глобус, то Пушкин окажется в самом центре этого шара, неизменно на равном расстоянии от антиномически враждующих точек зрения, на одинаковой дистанции от всех мифов - прошлых, настоящих и будущих. Впрочем, допускаем, что и эта модель - тоже миф.

Заключение

Наверное, нет другого русского человека, чью бы жизнь уже два века так прилежно рассматривали под всеми мыслимыми углами, с различных точек зрения. Исписаны тонны бумаги, с десятков симпозиумов на сотни конференций летает рой пушкиноведов, миллионными тиражами изданы труды. На протяжении двухсот лет Пушкина цитируют все - и даже ленивый. Русский человек с малолетства знает, что чем меньше женщину мы любим, тем больше..., а также, у нас у всех дядя честных правил, даже если дяди нет.

Образ Пушкина уже давно затмил самого Пушкина. Его творчество давно стало поводом, оправданием для самостоятельного существования мифа гармонии. Дилетантское и профессиональное слежение за образом Пушкина, за ростом его послежизненного гения переросло в массовое приобщение к тайне образцовой жизни.

С другой стороны - бесконечность различных интерпретационных занятий уже говорит не только о Пушкине, и не столько об образе Пушкина, сколько о загадке человеческой уникальности вообще.

Нам кажется, что поэт – автор особого восприятия мира, в его стихах нет никаких действующих лиц, кроме самого автора, который ушел, подобно китайскому художнику в свою картину, в размер стиха, слился с его вечным ритмом. Превзойдя себя, поэзию, царя, родину, историю, оставив этот координатный отсчет, поэт нашел достойное вместилище своему гению - природу, мир, космос. Оказалось, потенциальность его творчества и вдохновения равна вселенной. И что любая часть этой вселенной равноправна и вечна, что нет у нее ни пространства, ни времени - она везде и всегда, она тотальное все и абсолютное ничто...

Нам остался лишь его образ. В известном смысле, "пустой ритуал", который обнаруживает пустоту, создает пустоту. Каждый волен говорить о ней все что угодно. В своей работе мы попытались систематизировать различные литературные мнения двадцатого века в толковании образа Пушкина.

Список литературы

  1. Анненков П.В. Материалы для биографии А.С. Пушкина. М., 1984.

  2. Вересаев В.В. Пушкин в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников. Т.1. - Спб: Лениздат, 1995.

  3. Долинин А.С. Пушкин и Гоголь: К вопросу об их личных взаимоотношениях // Пушкинский сборник памяти проф. С.А.Венгерова. Пушкинист IV. М.-Пг., ГИЗ, 1922.

  4. Зинедуллина М. В. Пушкинский миф в конце ХХ века. – Челябинск, 2001.

  5. Карпушкина Л. А. Образ Пушкина в русской литературе XIX – нач. ХХ веков. Автореф.дис. на соиск. учён. степени канд. филолог. наук. - М., 2000.

  6. Муравьёва О.С.Образ Пушкина: исторические метаморфозы // Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1999.

  7. Мусатов В. В. Пушкинская традиция в русской поэзии I пол. XX века/ Рос. гос. гуманит. ун – т. – М. : изд. центр РГТУ, 1998.

  8. Непомнящий В. С. Пушкин. Избранные работы 1960–х – 1990–х гг. – М.; «Жизнь и мысль», 2001.

  9. Оксман Ю.Г. От "Капитанской дочки" А.С. Пушкина до "Записок охотника" И.С. Тургенева. Саратов, 1959.

  10. Орлов В. М. Сильная вещь – поэзия. - М., «Сов. писатель», 1981. /Вст. ст. к кн. М. Цветаевой «Мой Пушкин».

  11. Пушкин в русской поэзии. Сост. С. Фомин. Под ред. И. Уткина, изд. «Художественная литература», М., 1936.

  12. Пушкин и поэтический язык XX века: сб. ст, посвящ. 200 – летию со дня рождения А. С. Пушкина/Рос. акад. наук. Ин – т рус. яз им. В. В. Виноградова; /отв. ред. Фатеева Н. А./- М.: Наука, 1999.

  13. Розанов И. Пушкин в поэзии его современников. «Литературное наследство», т. 16-18, 1934.

  14. Сураш Ирина. О старом академизме и новой русской пушкинистике. Новый мир. 1997, N 12.

  15. Тригорин А. Образ Пушкина в русской поэзии. «Литературный Донбасс», 1937, № 1-2.

  16. Трушкина А.В. Пушкин в художественной системе эмигрантской лирики Георгия Иванова // Национальный гений и пути русской культуры: Пушкин, Платонов, Набоков в конце XX века. Омск, 1999.

  17. Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

  18. Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. М.: Советский писатель, 1965.

  19. Фридлендер Г. М. Пушкин. Достоевский. Серебряный век. - Спб.; «Наука», 1995.

  20. Хармс Д. Горло бредит бритвою: Случаи, рассказы, дневниковые записи // Глагол. - 1991. - №4.

  21. Хармс Даниил. Меня называют капуцином. Некоторые произведения Даниила Ивановича Хармса/ Сост., вст.статья и подготовка текстов А.Г.Герасимовой. М.: МП «Каравенто», 1993.

  22. Хармс Д. Полное собрание сочинений в 4-х томах/ Вст.статья, подг.текста и комментарии В.Н.Сажина. СПб.: Академический проект, 1997.

  23. Цветаева М. И. Мой Пушкин: /Сборник/ Марина Цветаева; /Вст. ст. В. Орлова;/. – М.; «Сов. писатель», 1981.

1 Карпушкина Л. А. Образ Пушкина в русской литературе XIX – нач. ХХ веков. Автореф.дис. на соиск. учён. степени канд. филолог. наук. - М., 2000.

2 Сураш Ирина. О старом академизме и новой русской пушкинистике. Новый мир. 1997, N 12.

3 Муравьёва О.С.Образ Пушкина: исторические метаморфозы // Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1999.

4 Зинедуллина М. В. Пушкинский миф в конце ХХ века. – Челябинск, 2001.

5 Пушкин в русской поэзии. Сост. С. Фомин. Под ред. И. Уткина, изд. «Художественная литература», М., 1936.

6 Муравьёва О.С.Образ Пушкина: исторические метаморфозы // Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1999.

7 Карпушкина Л. А. Образ Пушкина в русской литературе XIX – нач. ХХ веков. Автореф.дис. на соиск. учён. степени канд. филолог. наук. - М., 2000.

8 Хармс Д. Полное собрание сочинений в 4-х томах/ Вст.статья, подг.текста и комментарии В.Н.Сажина. СПб.: Академический проект, 1997.

9 Хармс Д. Горло бредит бритвою: Случаи, рассказы, дневниковые записи // Глагол. - 1991. - №4.

10 Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. М.: Советский писатель, 1965.

11 Непомнящий В. С. Пушкин. Избранные работы 1960–х – 1990–х гг. – М.; «Жизнь и мысль», 2001.

12 Цветаева М. И. Мой Пушкин: /Сборник/ Марина Цветаева; /Вст. ст. В. Орлова;/. – М.; «Сов. писатель», 1981.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Курсовая работа по истории культуры План работы

    Курсовая
    В предлагаемой работе рассматривается одна из основных проблем в истории русской культуры XVIII века (практически каждая страна сталкивается, и сталкивалась с той же проблемой в ходе своего развития).
  2. О курсовой работе

    Курсовая
    Курсовая работа по стилистике — завершающая письмен­ная работа по изучаемому предмету, выполняемая в 7 семест­ре. Контрольные работы № 1 — № 4 — подготовительные эта­пы курсовой.
  3. Русская компьютерная и квантитативная лингвистика Способы различения простого и сложного предложения при автоматическом анализе текстов

    Документ
    При автоматическом анализе текстов возможны случаи, когда возникают трудности в определении, является ли то или иное предложение сложным или простым с однородными членами.
  4. Программа дисциплины «История русской литературы XVIII века» цикл гос впо опд входит в число обязательных дисциплин федерального компонента к следующим образовательным профессиональным программам подготовки специалистов

    Программа дисциплины
    разработана Гридневой Л.Н., к.ф.н., доцентом кафедры русской и зарубежной литературы, Чимиричкиной М.В., аспирантом кафедры русской и зарубежной литературы.
  5. Русская доктрина андрей Кобяков Виталий Аверьянов Владимир Кучеренко (Максим Калашников) и другие. Оглавление введение

    Документ
    ВВЕДЕНИЕЗАЧЕМ МЫ СОЗДАЕМ ДОКТРИНУВ ЧЕМ НАШ ШАНС?ОБРЕСТИ СЕБЯЛОЖНАЯ СТАБИЛЬНОСТЬСТЯГИВАНИЕ СМЫСЛОКРАТИИНЕ ДАТЬ “ЗАКРЫТЬ ЛАВОЧКУ”СЕТЕВАЯ СВЯТАЯ РУСЬЧАСТЬ I.

Другие похожие документы..