Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Диссертация'
доктор педагогических наук, профессор, декан факультета культуры семьи и детства ФГБОУ ВПО «Санкт-Петербургский государственный университет культуры ...полностью>>
'Тезисы'
1. Сравнительный анализ себестоимости электроэнергии ОАО «Концерн Росэнергоатом» и зарубежных компаний электроэнергетики, эксплуатирующих атомные ста...полностью>>
'Документ'
2) виконання завдань і заходів, передбачених Державною цільовою програмою розвитку українського села на період до 2015 року, затвердженою постановою К...полностью>>
'Тематическое планирование'
Региональной программы для общеобразовательных учреждений 5-11 класс. Программно-методические материалы: Экология. 5-11 кл. /Сост. Е.В.Акифьйва. -Сар...полностью>>

Нортроп Фрай «Закат Европы»

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Это правда, его умозаключения бывает довольно трудно принять, а причина их появления  подводит нас к проблеме, с которой постоянно сталкивается литературный критик. Я где-то пытался показать, что это своего рода интеллектуальная  нечестность – называть чей-либо труд реакционным, независимо от собственных взглядов критика, поскольку реакционна в действительности книга или нет, может показать лишь то, каковы будут последствия от ее прочтения другими. Такой псевдокритик постоянно высматривает какую-нибудь черточку в подходе автора, относящуюся к содержанию книги или нет, которая бы позволила ему приклеить на него один из сочиненных на скорую руку ярлыков. Истинная критика гораздо более трудная и деликатная вещь, в особенности в литературе, где человек может быть великим поэтом и при этом немногим умнее идиота в ряде своих взглядов.

Во всяком случае, у многих значительных писателей мы обнаруживаем то воображение, которое и делает их значительными, а также еще что-то, назовем это «эго», ту часть  личности, которая пытается нечто сказать, утвердить, оспорить, впечатлить. Значительная часть критики вращается вокруг проблемы разделения двух этих составляющих. Мы знаем Элиота-поэта и Элиота-сноба; Паунда-поэта и Паунда-эксцентрика; Йейтса-поэта и Йейтса-позера; Лоуренса-поэта и Лоуренса-истерика. Оглянувшись, мы увидим Мильтона, Поупа, Блэйка, Шелли, Уитмена, чьи личностные черты столь отталкивающи для некоторых критиков, что они не могут по-настоящему критически подойти к их поэзии. В случае с такими писателями, находящимися на периферии литературы, как Шпенглер, задача отделения личности от ее творений еще более сложна и требует еще более терпения. В этом случае критики даже не удосуживаются сделать вид, что то, что им в действительности не по вкусу, заключено вовсе не в книге, а если даже и в ней, то это можно вполне рационально объяснить. По моему мнению, Шпенглер навсегда занял свое место в философии 20 века, но когда дело доходило до его репутации, он часто превращался в своего злейшего врага. И глупый и запутавшийся человек Шпенглер постоянно мешает истинному пророку и духовидцу.

Мы, возможно, усмотрим некоторую недолжную мотивацию в том, что написал Шпенглер, некоторое желание выиграть войну на интеллектуальном фронте, раз его не приняли в армию. Но это слишком просто – все объяснять лишь этим, хотя он и говорит в предисловии к исправленному изданию, что он написал то, что «с гордостью может назвать Немецкой философией» (курсив авторский). И это при том, что его книга как раз отрицает существование немецкой философии как таковой, утверждая реальность только философии европейской.

Как бы там ни было, всю свою жизнь он принадлежал к крайне правому политическому спектру, и оказался причастен той общей народной  дурости, которая сыграла столь важную роль в приходе Гитлера к власти. Гитлер на самом деле, символизирует нечто вроде Немезиды для Шпенглера-пророка, даже пусть Шпенглер и умер в 1936 году, до того, как Гитлер начал свой опустошающий и неумолимый поход. Исключая те случаи, когда у пророка есть какие-то необычайные источники информация, он, как правило, следуя добрым советам, анализирует лишь настоящее вместо того, чтобы предсказывать  будущее. Шпенглер хотел и ожидал немецкого вождя в духе Бисмарка и Прусской военной традиции, и он сомневался, действительно ли этот пискливый lumpen-Kuntsler был им. Он приветствовал нацистов в книге, английское название которой звучит как «Час решения» (The Hour of Decision) (1933) и которую нацисты, когда они стали ее читать, немедленно отовсюду изъяли. Но, в целом, его политическая позиция была достаточно близка к нацизму для того, чтобы он мог умереть в своей постели.

Эти его личные взгляды добавляются ко многим другим еще менее привлекательным элементам его риторики, сильно грешащей пророческим стилем: жестким, догматическим, предубежденным, уверенным в том, что история сделает все как он говорит, тем стилем, в котором чувствуется твердое намерение заставить читателя принять всю жесткость и мрачность его взгляда. У него мало юмора, хотя в избытке сурового сарказма и замечательного дара угрюмого красноречия. Он увлечен мрачным биологическим языком, называя человека «великолепным хищником», и значительная часть его образов заимствована из Халлоуина, с его глухими потусторонними звуками и душераздирающими вагнеровскими стонами о «темных» наступлениях природы и рока. Вот к примеру:

«С оформлением государства большая история тоже утихает, и утомленная, погружается в сон. Человек снова становится растением, привязываясь к земле, делаясь немым и терпеливым. Вневременная деревня и вечный крестьянин возникают вновь, рождая детей и бросая зерна в Мать Сыру Землю… Там, в их душах, свет-мир, мир Бога, блаженство седых монахов и отшельников, обретает действительность – но только там. Он открывает ту особую глубину в терпеливом перенесении страдания, которую исторический человек за тысячу лет своего становления никогда не знал. Только с концом Великой Истории святая, и тем не менее, Тварь, возникает снова. Это драма, чье благородство в ее бесцельности. Она столь же бесцельна, как и путь звезд, вращение Земли, чередование суши и моря, льда и девственного леса на ее лике. Мы можем восхищаться этим, можем сокрушаться – но не можем изменить того, что это есть».

Это возможно, не обычная поэзия, но, безусловно, в достаточной мере именно поэзия.

Но  странным образом здесь мы сталкиваемся с некоторыми более спорными элементами, также имеющими отношение к подобной риторике. Так, к примеру, Шпенглер хорошо знает,  что его доводы действительно не имеют ничего общего с концепцией «расы» и в своем «Часе решения» он пишет совершенно ясно – скажем, достаточно ясно – что он относится к нацисткой идее как к самоубийственному безумию. Но он не может не отметить, что евреи – это все же отдельная общность. Если бы он этого не сделал, то один из наиболее милых сердцу народных предрассудков был бы отправлен на свалку:

«Спиноза, еврей и, следовательно, духовно часть магической культуры, не мог вовсе принять фаустовскую идею силы, и в его системе ей не нашлось места. И поразительное доказательство тайной силы “корневых” идей можно усмотреть в том, что Генрих Герц, единственный еврей среди великих физиков недавнего прошлого, был также единственным, кто пытался решить проблему механики, полностью исключив представление о силе».

Согласно собственному учению Шпенглера, человек, живущий в 17 веке в Голландии, принадлежит к западному барокко вне зависимости от своей религиозной  и расовой принадлежности. Большинство современников Спинозы называли себя христианами, а христианство также «магическая» религия по Шпенглеру. Но, конечно, никогда не знаешь, когда подобный предрассудок пригодится. «Есть что-то глубинное в самом существе магической души, заставляющее еврея, как предпринимателя и инженера, стоять в стороне от самого создания машин и посвящать себя торговой стороне их производства». Эта ремарка следует в контексте критики Маркса. Как говорили нацисты, капитализм и коммунизм – в равной мере еврейские изобретения. Биологическая функция женщин – также благодатная тема для темной  символизации:

«Бесконечное становление постигается в идее Материнства. Женщина как мать суть Время и Судьба. Так же как мистический акт глубинного переживания лежит вне физических ощущений, пространства и мира, также через материнство телесный человек становится индивидуальным членом этого мира, в котором с этого момента он имеет определенное предназначение. Все символы Времени и Расстояния также суть символы материнства. Забота – это основное чувство будущего, а всякая забота есть забота материнская».

И для нас уже неудивительно, что ибсеновская «Нора» это «типичный образ провинциала, сведенного с ума чтением». То есть, если бы Нора действительно отозвалась на Zeigeist и прониклась сознанием того, что она есть Время и Судьба, она бы не занялась столь неженственным делом, как чтение книг, но осталась бы неграмотной, беременной и погруженный в заботы о своем кукольном доме.

Слову «упадок» тоже придается совершенно ненужная ценностная  окраска. Строго говоря, если верить Шпенглеру, западное искусство не становится ни лучше, ни хуже при смене Средневековья Возрождением, а затем Барокко: оно просто становится старше. Но Шпенглеру надо привести к упадку, исчерпать его возможности, потому что ему хочется, чтобы современники его, по крайней мере, немецкие, посвятили себя тому, чего требует от них культурный век, то есть, век техники, национал-социализма и военщины:

«Я бы скорее предпочел сотворенные человеческим разумом прекрасные формы быстрого парохода, стальной конструкции, точность токарного станка, изящество и утонченность многих химических и оптических процессов, чем все происки и изыски нынешних «искусств и ремесел», не исключая архитектуры и живописи. Я предпочитаю один римский водопровод всем римским дворцам и статуям…»

Римляне, которые построили водопровод и пережили чудовищные резню и чистки также дали миру Лукреция, Вергилия, Овидия, Горация и Катулла. Ни одно из этих имен не значится в списке литературы Шпенглера (кроме Горация, благодаря вежливости переводчика). Он бы сказал, вслед за упомянутыми выше эллинистами, что латинская поэзия – это лишь бесплодное повторение греческой поэзии. Но ведь это было не так. Но, конечно, для него и ему подобных слово «упадок» это легкий способ отмести все, что непонятно и раздражает в современном искусстве. Когда книга Шпенглера была издана, модным мифом был миф прогрессистский, и шпенглеровские доводы, что технический прогресс можно вполне рассматривать как закупоривание культурных артерий, были очень полезны как противовес. Но их польза, так же как и множества других вещей в истории, исчерпала свои возможности теперь, когда эта сторона технической цивилизации стала очевидна всем.

После всего, что было сказано и еще больше умолчено ввиду очевидности, все же остается неоспоримым, что очень немногие книги, по моим наблюдениям, способны так же как книга Шпенглера расширять кругозор и воспламенять воображение. Смелость его скачущей фантазии, калейдоскопический характер, которую обретают факты, когда он сваливает их вместе, чувство неразделимости человеческой мысли и культуры, которые предстают перед читателем в своей целостности, ощущение того, что шоры времени и пространства спадают со внутреннего взора, когда о греческих скульпторах говорится как о современниках европейских  композиторов – все это создает феномен, не так-то просто воспроизводимый.

Я открыл его для себя, когда был студентом последнего курса, и, думаю, это лучшее время, чтобы читать Шпенглера, потому что его замах слишком велик и далек, а его специфические суждения слишком часто не на то направлены. Некоторые из его сравнительных пассажей, такие как сопоставление цветов в европейской живописи и  европейской музыки читаются просто как поток вольных ассоциаций.  Всякий критик легко может назвать эти сравнения абсурдом или мистической белибердой.  Но Шпенглер обладает способностью захватывать воображение читателя, на что подобного сорта критики не способны, и он переживет их всех, даже если все они правы.

Самая известная философия истории после Шпенглера принадлежит Арнольду Тойнби, чья книга The Study of History (Постижение Истории) увидела свет, когда Шпенглер был еще жив. У Тойнби 21 культура вместо шпенглеровских семи или восьми, и двадцать из них проходят шпенглеровскую схему юности, зрелости, упадка (вместе с «временами несчастий») и растворения. Но двадцать первая – это собственно тоинбианская западная культура, и она-то как раз и отличается: принять, что она повторит путь всех прочих, значит впасть в «фатализм», именно в то, что он и критикует у Шпенглера.

Таким образом, он развивает теорию «вызовов и ответов», позволяющую ему использовать механическую метафору вместо органической на стадии, соответствующей упадку, и говорить вместо этого о поломке. Но сама последовательность зарождения, роста, поломки и дезинтеграции кажется у Тойнби еще более путанной, чем последовательная органическая модель Шпенглера. Он начинает обсуждать причины поломки в начале четвертого тома, содержащего критику Шпенглера явно недобросовестного характера. Он говорит, что слишком рано делать выводы о том, вступила ли Западная культура в стадию «несчастий», хотя как раз об этом можно было говорить в 1939 году. Он говорит, что Шпенглер «фаталист», а это, как мы уже видели, совершенно неуместно, а также утверждает, что Шпенглер относится к метафоре как к факту.

Однако всякий целостный взгляд на историю такого рода, включая и взгляд Тойнби, является и должен являться метафорическим. Посмотрев на страницу содержания книги самого Тойнби, можно обнаружить «Немезиду творчества», «ересь и палингенез», «отступление и возвращение», и если это не метафоры, в таком случае, я не знаю, что значит это слово. Похоже, что он также полагает, что игнорирование шпенглеровского различения между предначертанным и случайным даст человеку чувство большей свободы, поскольку усилит роль случайных факторов в истории. В книгах Тойнби самих по себе, конечно, много ценного и интересного, но как критик Шпенглера он явно не преуспел. За исключением одного момента.

Этот момент связан с переходом классической культуры в европейскую. Он говорит, что когда культура умирает, она образует внутренний и внешний пролетариат. Пролетариат поздней Римской Империи – это «хлебно-зрелищные» толпы Рима и других больших городов, а ее внешний пролетариат – это готы и вандалы, прорывающиеся с периферии Империи. Одна из этих двух форм пролетариата возникла во «Вселенской Церкви», которая сыграла роль могилы для старой культуры и утробы для новой. Шпенглер так же говорит о «второй религиозности», которая входит в культуру на ее последних стадиях; видимо, это одна из наиболее полезных и плодотворных его идей. Но о пролетариате Тойнби он думает просто как о толпе: «Масса – это конец, радикальное ничто». Он не заметил как связи раннего христианства с пролетариатом, так и удивительную способность первого к объединению.

Мне кажется, Тойнби дает более разумное объяснение исторической роли христианства в этот период, чем Шпенглер. Он игнорирует шпенглеровскую «магическую» промежуточную культуру, хотя его подход и не обязательно отвергает ее: просто он указывает на нечто иное, что также происходило, на другие стороны тех событий, и, кроме того, на процесс, которому тоже подошли бы «пещерные» образы, ассоциирующиеся у Шпенглера с Византийской культурой. Его теория помогает, кроме того, объяснить и нечто очень важное из того, что упустил Шпенглер.

В западной культуре бытует странная идея – рассматривать себя как возрожденную культуру классической древности. В ее «весенний» период ее поэты затрачивали колоссальные усилия, чтобы воспроизвести видения Овидия и Вергилия; в своей политической жизни западная культура вращалась вокруг теории возродившегося Августа, христианизированного Римского императора. Почему центральная мифологическая фигура  английской литературы – это король Артур, чье реальное существование весьма и весьма сомнительно? В лучшем случае, он был просто одним из кельтских вождей, совершавшим время от времени набеги на саксов, и который, конечно же, в конце концов, победил. Почему бы не сделать такой фигурой, скажем, короля Альфреда, бывшего по-настоящему великим человеком  и чье историческое существование не подвергается сомнению? Когда мы читаем у Джеффри Монмаута, что Артур покорил войска Рима и вспоминаем, что его товарищем по такого рода балладам был Карл Великий, у нас появляется ключ: Артур - это прототип христианского Цезаря, святого Римского императора.

Образ возродившейся классической культуры достигает своего апогея в Ренессансе, что, собственно, и значит «возрождение» классицизма. Очень важно для нас, что Шпенглер не понял смысла Ренессанса, которое он считал не-германской паузой в развитии германской готики в германское барокко. Он также, похоже, не знает, до какой степени именно эта идея владела умами -  едва не до беспамятства – длинной вереницы германских писателей, от Винкельманна через Гёльдерлина до Ницше и Георга, из которых двух последних, разумеется, Шпенглер знал хорошо. Конечно, теория смерти и возрождения Тойнби придает больше цикличности истории, чем признавал за ней Шпенглер. Вико часто рассматривается как предтеча Шпенглера, хотя у меня нет сведений, чтобы Шпенглер вообще читал его. Но Тойнби подводит нас гораздо ближе к тому, что Вико понимал под «ricorso», чем когда-либо Шпенглер.

Если одна культура может воссоздать другую подобным образом, в таком случае нам следует навсегда отказаться от того, что и так представляется мне совершенно неприемлемым у Шпенглера, а именно его утверждение, что всякая культура – это монада без окон, и по-настоящему не может испытывать влияние другой культуры. «Для истинно русского главный посыл дарвинизма так же бессмыслен, как и учение Коперника для истинного араба». Это замечание может быть своего рода предчувствием появления лысенковщины в сталинской России, но в целом такие утверждения просто абсурдны: в мире множество арабов, прекрасно знающих, что Земля вращается вокруг Солнца, и при этом они вполне настоящие.

В действительности наука – это непреодолимое препятствие для шпенглеровского культурного солипсизма. При том, что разные культуры порождают разные научные картины мира, совершенно очевидно, что при этом в них имеется  некая часть, вполне переводимая на язык другой культуры, так что основные научные принципы равно понятны китайцам и индийцам, немцам и американцам. Такая наука могла бы даже создать и мировую общекультурную шкалу.  Нетрудно заметить, что Шпенглер бросает беспокойные взгляды на то, что он называет «безжалостно циничной гипотезой теории относительности». Он пытается, конечно, рассматривать ее как «исчерпывающую возможности» европейской культуры, и все же, он как будто не вполне уверен, что эйнштейновская теория времени удовольствуется миром пространства и не посягнет на его темную епархию экзистенциализма.

Вне зависимости от этого, быть может, уже сам тот факт, что Западная культура распространилась по всему миру, значит нечто большее, чем просто способность к экспансии, которую Шпенглер приписывает фаустовскому духу. Если наука – это универсальная структура знания, она в состоянии помочь человечеству вырваться из тесных культурно-групповых границ. Шпенглер, конечно же, полагает, что это несбыточная мечта, и настаивает на том, чтобы люди Азии и Африки даже и не интересовались западной наукой или техникой, кроме, разве, как средством для разрушения западного мира. Но сегодня Маркс гораздо более популярный пророк, чем Шпенглер, и причина его популярности в том, что он делает упор на чем-то едином, универсальном для всех на земле. Факторы, подобные эксплуатации труда, были всегда и всюду если и не менее значимы, то, во всяком случае, менее могущественны в истории, чем столкновение цивилизаций. Теперь их значимость возрастает, как возрастает и могущество. Промышленная революция привносит новый фактор в миропорядок, который уже не может быть полностью вписан в диалектику отдельных «культур», как бы важны они ни были в прошлом. Вопрос о том, выживет западная цивилизация, деградирует, или отомрет вовсе, уже устарел, потому что мир пытается перерасти саму концепцию «цивилизации» и выйти в совершенно иное измерение.

Если переход от смерти одной культуры (классической) к жизни другой культуры (европейской) уже случился однажды в истории, нечто подобное произойдет и в наши дни, хотя теперь переход будет уже к чему-то большему, чем иная культура. Последняя включает три крупных периода человеческого существования: период первобытного общества, естественной культуры, третий же период только начинается. Шпенглер, как мы видели, высмеивает трех-эпохальный взгляд на историю, состоящую из античности, Средних веков и современности, и не без большой доли справедливости. Он также замечает, что представление о трех эпохах всегда обладало большой властью над умами людей фаустовской культуры, начиная с Иоахима Флорского в 13 веке. И возможно, что то, что теперь начинает оформляться, и есть подлинный «Третий Рейх», который нацисты превратили в такую жуткую пародию.

Примеры шпенглеровского видения истории повсюду: в неутомимо перемещающихся огромных людских массах, в жестокости и переполненности наших почти неуправляемых городов, в сильном этическом чувстве в некоторых обществах, которые Шпенглер сравнивает с буддистами в Индии и стоиками в Риме, уравновешиваемых диктатурами и полицейскими государствами в других, во «второй религиозности», вдохновляемой восточными культами и тому подобным, в грубости и пошлости наших повседневных форм развлечения, в потворстве телесным страстям, имеющим аналог в римском культе бань, в стремительной смене мод и стилей в искусстве, отвлекающих нас от их внутренней пустоты. И будет безумием делать вид, что все это не есть черты старения культуры. Будет еще большим безумием недооценить непобедимую инерцию общества, которая влечет ко все большему упадку, отбросить свободу, требующую ответственности,  и выпасть из истории. То, что Шпенглер предсказал, уже происходит в очень значительной степени. И хотя Шпенглер один из наших подлинных пророков, он предвидел не все: происходит и другое, в местах, все еще требующих нашей энергии, нашей верности долгу, и еще не отмеченных печатью конца.

Карл Ясперс(Karl Jaspers) (1883-1969), немецкий философ-экзистенциалист, психолог, культуролог. Родился 23 февраля 1883 в Ольденбурге (Германия), изучал право в Гейдельбергском и Мюнхенском университетах, медицину в Берлинском, Гёттингенском и Гейдельбергском университетах. В 1909 получил право заниматься медицинской практикой. В 1909-1915 работал ассистентом врача в университетской психиатрической клинике. В 1916 был назначен ассистентом по психологии, в 1920 ассистентом по философии, а в 1921 профессором философии Гейдельбергского университета. Брак с еврейкой в 1910 и политические убеждения привели к его отстранению при национал-социалистах от всех административных обязанностей в 1933 и от преподавательской деятельности в 1937. В 1938 была запрещена публикация трудов философа. Ясперс остался в Гейдельберге и много времени посвятил изучению Библии. После войны (1945) был восстановлен в должности, открыто высказывал в университете свои взгляды по таким вопросам, как вина немцев и угроза ядерной войны. Известны радиовыступления по проблемам политики, а также на философские темы. В послевоенное время Ясперс становится одним из духовных лидеров Германии. Пытался провести идею денацификации университетов. В 1949 стал профессором философии Базельского университета (Швейцария), в 1961 отказался от преподавания и посвятил себя науке и публицистике. Умер Ясперс в Базеле 26 февраля 1969.

В отличие от популярной в Европе первой половины XX в. теории культурных циклов, немецкий философ Карл Ясперс (1883—1969) предполагал единое происхождение человечества и единую историю культуры. Критикуя метод Шпенглера, Ясперс утверждал, что он позволяет лишь истолковывать явления духовной жизни, стили в искусстве или типы «настроений», однако не дает возможности установить законы. Кроме того, Ясперс обращал внимание на неправомерность биологических аналогов, которые широко используются в шпенглеровской концепции культурных типов, вследствие чего история приобретает фаталистический характер.

Он также отвергал и материалистическое толкование истории марксизмом, утверждая, что в истории культуры значительную роль играют не экономические факторы, а духовные. Таким образом, полемизируя с К. Марксом, Ясперс отстаивает приоритет «духовной составляющей» в истории культуры, а в полемике со Шпенглером утверждает ее единство. Однако научно доказать это положение, по мнению Ясперса, невозможно. Допущение этого единства он называет постулатом веры. Отсюда ясно, что таким образом Ясперс четко заявляет о своей приверженности в объяснении культурно-исторического процесса к религиозной традиции. История, по Ясперсу, имеет свое начало и свое смысловое завершение. Ее движение определяется силой Провидения. Таким образом, Ясперс возвращается к линейной схеме истории культуры.

Рисуя схему мировой истории, К. Ясперс выделяет четыре гетерогенных периода:

прометеевская эпоха, эпоха великих культур древности, эпоха духовной основы человеческого бытия (осевое время) и эпоха развития техники. «Человек четыре раза как бы отправляется от новой основы. Сначала от доистории, от едва доступной нашему постижению прометеевской эпохи (возникновение речи, орудий труда, умения пользоваться огнем), когда он только становится человеком. Во втором случае от возникновения великих культур древности. В третьем — от осевого времени, когда полностью формируется подлинный человек в его духовной открытости миру. В четвертом — от научно-технической эпохи, чье преобразующее воздействие мы испытываем на себе».

Прометеевская эпоха составляет, согласно Ясперсу, доисторию человечества, собственно, история началась лишь около 5000 лет до н.э. В доисторическую эпоху происходило «становление основных конституитивных свойств человеческого бытия», формирование человека «как вида со всеми его привычными склонностями и свойствами», закладывался фундамент человеческого бытия, его сущностная основа. К этому, по сути дела, «докультурному» периоду относится «первое становление человека». Отвечая на вопрос, что же явилось существенным в превращении доисторического человека в человека культуры, Ясперс выделяет «использование огня и орудий», «появление речи», «способы формирующего человека насилия над самим собой» (например, табу), «образование групп и сообществ», «жизнь, формируемую мифами». Начало истории, т. е. уже собственно культурного развития, К. Ясперс относит к тому времени, «как существует передача опыта».

Второй период, выделяемый Ясперсом,—это великие исторические культуры древности. Они возникли почти одновременно в трех областях земного шара. «Это, во-первых, шумеро-вавилонская и египетская культуры и эгейский мир с 4000 г. до н. э. во-вторых, доарийская культура долины Инда 3-го тысячелетия (связанная с Шумером) и в-третьих, архаический мир Китая 2-го тысячелетия до н. э.». Чертами, характеризующими данный культурный тип, выступают наличие письменности и «специфической технической рационализации».

Третий период — осевое время. Период «осевого времени» является, по мнению Ясперса, центральным в истории человечества. Это эпоха духовного основоположения всех мировых культур. «Эту ось мировой истории, — писал-Ясперс, — следует отнести ко времени около 500 лет до н. э., к тому духовному процессу, который шел между 800 и 200 гг. до н. э. Тогда произошел самый резкий поворот в истории. Появился человек такого типа, который сохранился и по сей день. В эту эпоху были разработаны основные категории, которыми мы мыслим по сей день, заложены основы мировых религий, и сегодня определяющие жизнь людей».

Это духовное основоположение человечества происходило одновременно и независимо в Китае, Индии, Персии, Палестине, Греции. Тогда жили Конфуций и Лао-цзы, возникли упанишады, проповедовали Будда, Заратустра, выступали пророки Илия, Исайя, Иеремия и Второ-исайя; это время философов Парменида, Гераклита, Платона, поэта Гомера, трагиков фукидида и Архимеда. Их творчество, проповеди и учения «сводятся к тому, что человек осознает бытие в целом, самого себя и свои границы. Перед ним открывается ужас мира и собственная беспомощность. Стоя над пропастью, он ставит радикальные вопросы, требует освобождения и спасения. Осознавая свои границы, он ставит перед собой высшие цели, познает абсолютность в глубинах самосознания и в ясности трансцендентного мира».

Осевое время по Ясперсу, — это время рождения мировых религий, пришедших на смену мифологическому сознанию. Почти одновременно на Земле, независимо друг от друга, образовалось несколько внутренне родственных духовных центров. Основное, что сближало их и, следовательно, являлось главной характеристикой осевого времени — это прорыв мифологического миросозерцания, составляющего духовную основу доосевых культур. Человек как бы впервые пробудился к ясному отчетливому мышлению, возникло недоверие к непосредственному эмпирическому опыту, а также рационализация отношения к миру и к себе подобным.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Міністерство освіти І науки України Полтавський національний педагогічний університет

    Документ
    Проблеми сучасної філології: лінгвістика, літературознавство, лінгводидактика : зб. наук. пр. / [за ред. проф. Валюх З.О.]. – Полтава: ПНПУ імені В.Г. Короленка, 2010.
  2. И. А. Василенко политическая глобалистика рекомендовано Министерством образования Российской Федерации в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений Москва • Логос • 2000 Федеральная программа

    Программа
    Освещаются предмет и основные проблемы политической глобалистики. Раскрывается научное значение цивилизационной парадигмы в глобальном политическом анализе.
  3. «Открытое общество»

    Документ
    Рекомендовано Министерством общего и профессионального образования Российской Федерации в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений,
  4. А. С. Панарин (введение, разд. I, гл. 1-4) (ответственный редактор); профессор

    Документ
    Рекомендовано Министерством общего и профессионального образования Российской Федерации в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений,
  5. Программа курса «Философия истории» 204 Введение в философию истории 204 Раздел I современные проблемы философии истории 204

    Программа курса
    Рекомендовано Министерством общего и профессионального образования Российской Федерации в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений,

Другие похожие документы..