Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Кодекс'
На основании статей 12, 132 Конституции Российской Федерации, статей 3, 9 Бюджетного кодекса Российской Федерации и руководствуясь статьей 21 Устава ...полностью>>
'Документ'
* Расчёт стоимости производится по объёму текста оригинала с пробелами в случае, если оригинал предоставлен в формате MSWord или ином текстовом формат...полностью>>
'Документ'
В настоящей книге мною собраны из самых разных источников многочисленные факты и документы о необычных проявлениях загадочных сверхвозможностей челове...полностью>>
'Лекция'
Слово арбовирусы расшифровывается так: arthropod, borne, animal viruses - в переводе вирусы животных переносимые членистоногими. Название нейровирусы...полностью>>

Программа: И. В. Михутина, д и. н., Инслав ран. Украинское национальное движение и проблема формирования гражданского общества, вторая половина XIX начало XX вв

Главная > Программа
Сохрани ссылку в одной из сетей:

А.В. Михайлюк:

У Деникина были сложные взаимоотношения с украинским движением. Были и попытки заигрывания. А Украинская Галицкая армия переходила и на сторону Деникина, и на сторону Красной Армии. Сам же А.И. Деникин, как известно, поддерживал концепцию «единой и неделимой России».

В.И. Марочко:

Стосовно терміну "українська революція". Ваша думка, можливо це якась абсолютизація територіального аспекту й зневага функціонального, тобто термін українська революція, на вашу думку, стосуеться до територіального альбо функціональному аспекту? Адже термін "український" містить у собі й полiэтничнiсть и багатство політичних альтернат.

А.В. Михайлюк:

Термін «українська революція» використовувався у контексті політичного, як Ви говорите, «функціонального явища», а не територіального. Слово «Україна» і «український» в данному випадку досить сильно політизоване.

В.И. Марочко:

І друге питання стосовно селянства. Селяни не прийшло в нації. Я думаю, що селянство України становило 2/3 населення і йому не треба було нікуди ходити. Стосовно національних ознак. Яка Ваша точка зору? 

А.В. Михайлюк:

Стосовно національних ознак - це окреме питання. Нацією, націоналізмом, національним називаються часто різні субстанції. Тут я також підтримуюся конструктивістського підходу. Національна ідея не є ідеєю мас, вона є продуктом елітарної свідомості. Створення нації являє собою результат свідомої діяльності представників еліти. «Українство, – відзначає В.Липинський, по природі своїй є рухом верхів» (Липинський В. Листи до братів-хліборобів. Про ідею і організацію українського монархізму //Повн. зібр. творів, архів, студії. К.; Філадельфія, 1995.- Т. 6. Кн. 1. C. XXIV). Український рух складала і представляла, головним чином, «національно свідома» інтелігенція і так звана «напівінтелігенція», як це визнають сучасні українські і західні дослідники. Інтелігенція намагалася внести в селянство національну свідомість. Селянство ж, будучи носієм етнічних особливостей, не могло їх відрефлектувати, як і взагалі самостійно виробити якусь ідеологію. Селянству, дійсно, «не треба було нікуди ходити». Воно було етносом, а не нацією. Селянський «націоналізм», якщо можна його так назвати, мав іншу природу. Він мав швидше антисемітське та антипольське забарвлення, ніж антиросійське. Під час революції 1905-1907 рр., православно-монархічні чорносотенні ідеї знаходили широку підтримку серед українського селянства, особливо на Правобережжі. Архієпіскоп Антоній (Храповицький) розгорнув там активну діяльність, хоча чорносотенцем він не був.  

В. И. Марочко:

Учора й сьогодні часто використовують термін етнос, етнос, етнос. Земські статистицi в другій половині 19 в. особливо в 20 в. цей термін не використоували як функціональний. Ми абсолютизували теоретичний інструментарій що зробили його чимсь реальним, реальним відносеннем. Чи можна використовувати термін «нація» або «етнос» лише, як термін, але не як реальна відносiна? 

А.В. Михайлюк:

Нація – це «уявлена спiльнота», за визначенням Бенедикта Андерсона. І селянство це також «уявлена спiльнота». Селянство – це така ж соціально сконструйована категорія, як і клас чи нація. Саме поняття «селянство» є соціологічною абстракцією, ідеально-типовою конструкцією. 

В.И. Мироненко:

Александр Владимирович, я все-таки не понял Вашу точку зрения, была ли украинская революция как таковая. Если мы соглашаемся, что украинская революция – это факт, то было ли в ней какое-то социальное содержание, или только национальное?

А.В. Михайлюк:

Я сразу говорил, что украинская революция – это определенное движение, руководимое украинской интеллигенцией. Ей надо отдать должное: она смогла повести за собой определенные массы, добиться весьма значительных результатов и стать важным фактором в революционных событиях не только на территории Украины, но и вообще в Российской империи. Но это именно определенное политическое движение, соединившее в себе национальные и социальные лозунги. В Центральной раде были революционные партии: украинские эсеры, украинские социал-демократы - революционные романтики.  

В.Ф. Верстюк:

По поводу термина «Украинская революция». Мы говорили с Солдатенком и он говорит: да, это мы сами придумали. Я посмотрел Булдакова, он употребляет этот термин без кавычек. Но вопрос мой не в этом. Вы сказали, что «украинская революция» – это понятие, введенное в литературу диаспорой. Это случайно или осознано? Это понятие, которое употреблялось уже во время революционных событий. Иными словами, это органический, не кабинетный термин.

А.В. Михайлюк:

Да, этот термин употребляли деятели того времени, М.С.Грушевский и прочие.  

М.В. Дмитриев:

Было национальное движение, Центральная Рада, партии, которые соединяли социальные и национальные требования. Однако унаследованное от прежнего чтения литературы впечатление - это то, что большое количество большевиков происходили из Мелитополя, Екатеринослава, Одессы, и большевизм было органично общероссийским движением, в котором бок о бок выступают русские, украинцы, евреи, «русские» немцы, татары и т. д.

Равным образом у меня сложилось такое впечатление, что на Украине просоциалистическое движение крестьянских масс, возглавленное и эсерами и большевиками, было типологически чрезвычайно сходно с аналогичными движениями в России, также как и контрреволюционное движение на Украине и в России. Поэтому я не понимаю, как украинские коллеги отделяют украинские социально-революционное и контрреволюционное движение от аналогичных российских движений? Не кажется Вам, что их почти невозможно разграничить, ни территориально, ни типологически? Какие критерии они при этом используют те, кто отделяют украинскую революцию ( как и контрреволюцию) – от русских?

А. В. Михайлюк:

Что касается крестьянского движения, то я тут не вижу какого-либо особого различия. Оно подходит под определение В. Булдакова «патологии смуты». Я мог бы даже применить здесь бахтинскую концепции карнавализации. Крестьяне были дезориентированы, не понимали, что происходит. По многочисленным свидетельствам, крестьяне восприняли события конца февраля – начала марта 1917 г. как «вторую Пасху» (революционные события почти совпали с празднованием Пасхи, которая в этом году была очень ранней). Везде господствовала атмосфера праздника. Проводились сельские сходы, разного рода собрания, митинги, крестные ходы, в которых активное участие принимало духовенство. В некоторых местах устраивались митинги-ходы с иконами, красными флагами и царскими портретами. Крах царской власти был в глазах народа не просто крахом особенной формы государственности, которую можно заменить на другую, а крахом государственности вообще. Происходила десакрализация власти, когда не действуют никакие законы. Наиболее характерным для этого периода является почти повсеместное пробуждение острой ненависти к полицейским властям, полиция из села очень быстро исчезла. Сельское население осталось «без начальства». Крестьянство достаточно поздно «пробудилось» к активным действиям, которые могли иметь политические последствия, и это «пробуждение» было вызвано, прежде всего, внешними факторами. Значительная роль в «пробуждении» села в это время принадлежит интеллигенции. За влияние на крестьян повели борьбу разные политические партии. Однако интеллигенция очень скоро теряет свое влияние на крестьянство.

Я. Грицак считает, что у крестьян была политическая программа, я считаю, что у каждого села была своя «программа», и каждый раз она менялась в зависимости от изменения ситуации. К крестьянству вообще не применимо понятие «политическое поведение», крестьян надо изучать с неполитической стороны. И это характерно не только для русского или украинского крестьянства. Теодор Шанин в свое время писал, что слова и символы русского крестьянства были бы гораздо более поняты представителям крестьян других стран, чем своих же образованных классов. Я могу сказать, что это касается и Украины. Ителлигенция, хотя бы и «національно-свідома», была чужда крестьянству. Об этом писал И. Нагаевский и другие авторы.  

Дискуссия по первым трём докладам.

О.В. Билый:

Я хочу зробити кілька зауважень по так званому міфологічному часу. Загалом буде така революція, в якої буде свій міфологічний час, свій пантеон, свої герої, тобто революція формулює свій сімволічний ряд. Це було й із французькою революцією, де була апеляція до мови республіканського Риму, це було й з російською революцією, де роль сакрального часу відіграла Французька революція, її герої символізувалися й героiзувалися.. Далее. Мені здається, що пошерна концепція Андерсена про уявлюване спiльльноти часто механічно вітворивуєтся й застосовується як методологічна унiверсалiя. Тим часом, на мою думку, вона є глибоко вражливою. Спільноти не можуть бути уявлювані; уявлювані можуть бути інституцii. Спільнота - це така фатальність, яку індивід уявити не може. У принципі не може представити. У деякому сенсі американськi методологи історії бувають схильні до позитивістського спрощення ситуації коли на неї треба було б дивитися більш широко. Я хочу сказати кілька слів про українську революцію. Її символічний ряд створювався в контексті національної революції. Соціальна складова на мій погляд менше й менш цікава, тому що тільки через символічний ряд можна зрозуміти ту пропозицію майбутні чи перспективу. Так було з американською революцією, символ якої артикулировалися федералістами й ця революція теж була національною. І ми повинні про це говорити, більш того маємо говорити про очевидність міфології. Тут створюється таке враження, що існує нiби сакрализованна об'єктивність як ідеал науки 19 сторіччя. Але такої науки вже давно не існує! Гусcерль у своїй критиці європейських наук уже давно поховав цей міф про об'єктивність. Не існує об'єктивної науки, взагалі не існує. І науки взагалі не існує, у тому розумінні, у якому ми проводимо свої ритуали. Є відповідний діалог. У діалозі формулюються відповідні позиції. Діалог наближає нас до основних підтекстiв нашей розмови. В основі поддектов нашої розмови - це категоричне невозменя сучасноі Россиею, подіі що сталоося в 1991 р. Це засаднича причина. Друге - це наше небожання відмовитося від своєї держави. Це сакральні змісти, які латентно присутні у всіх наших дискусіях. Тут пари слів про інститут Затуліна. Він ідеолог спеціальних програм і проектів, у яких не бачать України не тільки як партнера, але й взагалі дивляться на неї з позицій військових технологій, як південний фланг. Треба закрити південний фланг - так звучить сучасний ідеологічний дискурс. Мі якось незрозумилу приховываемо цю складову нашого діалогу, розмови. Давайте говорити про основний, я говорю про суть речей.

Здається, у доповіді Віктора Івановича Мироненко про це буде сказано докладно. І тоді ми зможемо знайти точки зiткнення, бо у нас е, можна сказати, меж нами відбувается сромизлива інформаційна війна. Це інформаційна при чем на основе исторического инструментария. Давайте будемо відповідальними в діалозі, як це практикується в західноєвропейській раціоналістичній традиції.

М.В. Дмитриев:

Я хотел бы отметить, что хотя наша встреча задумана как околонаучная, научно-публицистическая, это все-таки совершенно не значит, что мы ведем информационную войну. Другое дело, что полемические обертона совершенно неизбежны.

Я хотел бы сделать ещё одну ремарку. Мы пытаемся увидеть, как научные данные отражаются или искажаются в том образе истории, который создают жураналисты и историки-публицисты… И эти научные данные об истории России и Украины мы все-таки должны отделить от ненаучных данных. Извините, но предисловие Михаила Смолина к переизданию Щеголева, как и книга Щеголева сегодня стоят вне науки. Это публицистика, которая науку не отражает. В общем-то и переизданная недавно книга Н.И. Ульянова уже не имеет к науке отношения. И многие выступления наших публицистов в настоящее время, претендуя на научность, остаются вне науки… Задача и замысел нашей встречи, повторю, состоит в том, что мы ненаучное отделяем от научного, и, с другой стороны, пытаемся показать, когда публицистика конфликтует с наукой, а когда – в самом деле науку опирается… И, может быть, нам удалось бы также показать, что именно происходит с общей исторической памятью в украинском и российском обществах…

Тут я позволю себе сказать Олегу Васильевичу о моем несогласии насчет того, что науки не существует. Во-первых, кое-какие очевидные вещи известны и без всякой науки. Был завод «Арсенал» в Киеве, была Центральная Рада, были декреты большевиков, Гражданская война, была цепь этих событий?! Разве мы не может это изучать, оттого что все это дано, якобы, в каких-то невероятных символических рядах? Или мы все-таки можем сказать что-то определенное относительно ряда событий, процессов и структур в истории Украины и России?

В.И. Мироненко:

Я убежден, что всеми нами движет желание облегчить выход России и Украины из того состояния, в котором они оказались, в котором они находились на протяжении большей части прошлого столетия, как мне кажется, в силу не проясненных причин, в эпицентре социального взрыва. Природа этого взрыва, как я уже сказал, до конца не прояснена. Вообще меня тревожит, что вся проблематика, связанная с этим взрывом, который будем ли мы называть его российской революцией или украинской, она как некая Атлантида в нашей российской и украинской историографии погрузилась в пучину и не привлекает внимания. Мне нравится это фраза Максимилиана Робеспьера, что люди не любят вооруженных миссионеров. Еще одна мысль в связи с этим. Я был поражен, что в школе Анналов хронологические рамки Французской революции раздвинуты далеко за привычные для нас 1789-1793 гг. и достигают рубежа формирования Третьей Французской республики (2-ая половина 19 в.). думая об этом, нередко приходило в голову, что и на события 20 в. в России, в СССР, приведшие в конечном счете к созданию современной России и Украины, можно взглянуть как на целостный и длительный процесс? При таком подходе открывались новые ракурсы и некоторые трудные вопросы находили свои ответы. Я не могу согласиться с мнением Олега Васильевича, что поведение современной политической России определяется категорическим неприятием того, что произошло в 1991 г. Об этом я буду говорить в своем докладе. Именно России принадлежит бесспорный приоритет провозглашения суверенитета и открытие этого процесса, который, по мнению многих исследователей, будет определять весь 21 век и мы получим в 2 - 3 раза больше независимых государств. Я думаю, что политическое поведение России мотивируется не столько неприятием самого факта произошедшего в 1991 году, а скорее разрывом между тем, как представляли российские руководители, шедшие на этот шаг, и, соглашаясь с инициативой Л. Кравчука, и тем, что случилось в дальнейшем. Но это мотивировка не главная.

Л.А. Зашкильняк:

Я с удовольствием выслушал очень интересные доклады. О них можно говорить сутками. Но вначале я поддержу Олега Васильевича в его определении науки как культурной деятельности. Безусловно, всякие вербальные и невербальные репрезентации в конечном итоге являются культурными феноменами и отличаются только тем, что одни вербализуются в парадигмальном дискурсе науки, другие в публицистике, третьи в литературе и.т.д. Наука – это в целом продукт культуры, и с этим надо считаться. Но я не согласен с Олегом Васильевичем в том, что этносы, нации и другие социальные общности не являются «представляемыми» общностями, поскольку в принципе любая общность возникает, функционирует, распадается или трансформируется в пределах идентичности. Пока человек идентифицирует себя с той или иной группой, группа существует. И не имеет значения, социальная ли она, этническая или национальная. Это теоретические рассуждения. Но если перейти к практике, я поддержу Владислава Федоровича Верстюка в том мнении, что каждая общность вырабатывает свои легитимизационные принципы и в этом отношении Украина и Россия, Польша, Германия или Франция не разнятся. Взгляды французских историков, публицистов и политиков никогда не могут быть такими же, как взгляды немецких ученых. Они всегда будут конкурировать, никогда не сойдутся, так как у них разные исходные позиции, объекты, ценности. Я экстраполирую это на наши русско-украинские отношения. У нас различные исходные позиции. Мы оцениваем историю Украины, России, Восточной и Центральной Европы с позиции объекта, т.е. с позиции Украины или украинского народа, с позиций выработанных культурных ценностей, иерархии ценностей. Эти ценности не отбросишь, они уже выработаны общностью, чьи самые ранние исторические песни датируются 12-13 вв., а язык – 14-15 веками; во Львове вышел «Словник староукраiнськоi мови 14-15 ст.», т.е. он тоже идентифицируется тем же периодом. Именно поэтому, взгляды украинской и российской стороны не должны быть враждебными, они просто должны быть разными. Исходя из опыта дискуссий с польскими историками, в которых я участвую уже 13 лет, могу сказать, что они показывают, что мы можем сближаться, но в конечном итоге те исходные позиции, которые мы занимаем, не позволяют нам прийти к одному единому мнению. Два человека, муж и жена, не могут смотреть на свою совместную жизнь одинаково, так что же говорить про историков.

В.В. Ищенко:

У меня короткая реплика. Я хотел ответить Владиславу Федоровичу по поводу одного сюжета в его докладе. Но тут выступал Леонид Зашкильняк, и мне хочется сказать, что оценивать исторические события надо с позиций исторической правды, а не с позиций какой-то общности или структуры. Почему обязательно украинский и российский историк должны смотреть на одно событие по-разному лишь только из-за того, что один украинец, а другой русский? Это мне непонятно. Что касается всей дискуссии, мне импонирует, что идет разговор в плоскости науки, это отрадно, так как в последнее время историческая наука, исторические события и факты становятся заложниками политики и идеологии. Нам надо говорить на нашем профессиональном языке. И самое главное ради чего я попросил слово. Владислав Федорович упомянул «Историю России», которая была переведена на украинский язык и издана в Киеве и вызвала пререкания, что по многим сюжетам там не нашлось места Украине. Я хочу сказать, что это было сделано сознательно; делались две параллельные книги – «История России» для украинского читателя и «История Украины» для российского и заранее было оговорено, что украинского читателя надо было знакомить с российской историей и меньше уделять региональным компонентам.

И.И. Колесник:

Уважаемые коллеги! Я хотела сказать несколько слов относительно понимания науки. Леонид Афанасьевич сказал, что наука – это культурная деятельность, которая не претендует на поиск истины. Но мне кажется, что наука представляет собой деятельность по созданию абстракций и концепций и использованию их. В связи с этим я хотела поспорить с Олегом Васильевичем по поду того, что один человек не может представить воображаемое сообщество. Воображаемое сообщество, нация – это и есть абстракция, концепт. И мы все здесь апеллируем концептами и в ряду этих концептов относится национальное движение, национализм, национальное возрождение. Тут Владиславом Федоровичем была использована интересная метафора о том, что российское украиноведение представляет собой виридливою детину. Это область знания, которая находится в процессе становления. Мне кажется, было бы хорошо, чтобы это становление было связано с элементами теоретизации эмпирического знания, в частности что касается, национального движения.

Национальное возрождение – это такой же концепт, абстракция, условность, как и нация, революция, как у Вебера народ, религия, город. Это все концепты, не базовая реальность. У В. Кораблинского есть весьма удачное определение национального возрождения, который представляет собой сложный социально-культурный феномен, включающий в себя одновременно национальную идеологию, надгосударственную идею и национальное движение. Национальная идеология имеет свои уровни и этапы: мягкий национализм времен Драгоманова, самостийность конца 19 в. и интегральный национализм 20-х гг. 20 в. Национальное движение имеет свою специфику на Днепре и на западе Украины. Отличия заключаются в том, что на Днепре оно было инициировано снизу, интеллигенцией, культурными слоями, пресловутыми культурными харизматическими кланами. Движение автономизма является предпосылкой романтических импульсов в Харькове; затем национальное движение возникает на Западе. Последнее было инициировано еще реформами Иосифа II. Это интересные сюжеты для обсуждения с российскими коллегами в плане теоретизации таких концептов, как национальное движение и национальное возрождение.

М.В. Дмитриев:

Я хотел бы сделать ещё несколько ремарок. Одна из них касается того, о чем говорил Владислав Федорович, когда характеризовал российскую украинистику. Я не могу с ним согласиться в его кардинальном выводе. Владислав Федорович (видимо, из вежловости, по соображениям операционального удобства) сказал, что российская украинистика бурно и быстро развивается, - но это, конечно, увы, иллюзия. Мы бьемся-колотимся в Центре украинистики и белорусистики МГУ с 1990 г., чтобы у нас хоть что-то получалось в МГУ…Позднее к этому подключалась Академия наук, но создание российской украинистики идёт крайне медленными темпами. Надо признать, что пока анализировать российскую украинистику невозможно, так как анализировать нечего. Есть отдельные авторы, но никаких школ и групп не сложилось. Авторы придерживаются совершенно противоположных взглядов на одни и те же вопросы; можно сравнить хотя бы Миллера и Марчукова. Но российской украинистики у нас пока еще нет.

И вопрос к Леониду Афанасьевичу. Сказанное им часто звучит. Я понимаю, что можно мириться с печальной данностью, что все историки пишут на заказ государства или в соответствии с готовой идеологией; или, как тут говорили, принимают государство как данность и поэтому видят национальную историю как целостность. Но мне совершенно непонятно и даже загадочно мнение, будто мы судим о украинской и русской истории с позиций выбранных культурных ценностей, и при этом эти ценности представляются как разные в украинском и российском научном сообществе. Объясните, пожалуйста, в чем Вам видятся различия в культурных ценностях и аксиологических ориентациях, которыми руководствуются, по Вашему мнению, историки России и Украины?

Л.А. Зашкильняк:

Я маю на увазi тi цiнностi, які сформульовані й вiдкладенi як стереотипи в українській нацiональній свiдомостi упродовж народження і тривалого розвитку цього етносу-народу-нацii. В цілому вони якби узагальнюють ті життєвi стосунки, котрі складалися між украiнцями й українським селянством протягом вікiв. Й зокрема йдется про iерархiею тих цiнностеi: первше це особиста свобода, iндивидуалiзм, й iнше цiнностi, яке вони вибудоване в iерархичноi структуре, яки видбитi в культуре, в традицiях  й звычаях украiнського народу. Найкраще их описали романтики. Но я хочу сказати те, що кожде мисленне е   стереотипне. Ви, я, всi мают певне культурнее стереотипи, цiннiстне орiентацii, iнше свiдомистне вимири, котрi пiдсвiдоме неусвядомлено рухает нашою думкою й як не дивно языком. Я дозволю собi сказати про творчiсть А.И. Мiллера, моего шановного коллегi, прiятеля. Мiллер в росiйськоi iсторiографii така бiла ворона, яка сприятно, нормально, объективно вiдноситися  до Украiни, нацiонального руху. Ще недавно часо посекртити з'явилося кілька статей, написаних декількома українськими авторами, зокрема Андрій Портнов, який проаналізував твори А. Міллера й прекрасно встановив, що, незважаючи на всі його бажання й прагнення до об'єктивності, у ньому повністю й однозначно підсвідомо є присутні стереотип великодержавнiсті, великоруськiсти, цi архаїчні стереотипи, які перебувають у великій кількості й серед українців. Ці архаїчні стереотипи, про яких уже говорилося, були вироблені трвалими спивиснуванням спивжиттям у межах імперії. Навіть отут на підсвідомому рівні цей стереотип впливає на роботи А. Міллера й для нього, про що говорив Владислав Федорович, простежується volens nolens у багатьох росіян, російських істориків і ми не повинні зацевенити, ми повинні їх ухвалювати як нормальну життєву ситуацію…

В.И. Мироненко:

Не могу с Вами согласиться относительно работ Алексея Миллера. Мне кажется надо искать не в ментальных и интеллектуальных стереотипах, но в методологии. Миллер строго следует определённому методу исследования, и только поэтому подпадает под эту характеристику.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Иджи, стереотипы, предрассудки, пропагандистские клише, создаваемые сегодня мифы в центре докладов и дискуссий наряду с собственно исследовательскими сюжетами

    Доклад
    Коллоквиум является этапом осуществления программы «Украина и Россия: история и образ истории» (информация – на сайте Центра украинистики и белорусистики МГУ – )

Другие похожие документы..