Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Лекции'
Данный материал представляет собой развернутую версию семинара-презентации ФНР (Федерации Независимого Радиовещания) для звукорежиссеров, которую пров...полностью>>
'Рассказ'
Мы продолжаем рассказ о жизни падишаха Акбара, вошедшего в историю как Акбар Великий (1542–1605 гг.). Повествование первой книги «Акбар-наме» было ос...полностью>>
'Документ'
Аскеза представлена как экзистенциальный выбор человека, достигающего благодаря ей высшего духовного состояния. Проведен анализ основных смыслов, нап...полностью>>
'Закон'
Президент РФ (Администрация Президента РФ) регламентирует дея­тельность финансовой системы, подписывает Федеральный закон о бюджете,имеет право вето ...полностью>>

Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра славянской филологии

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Все болгарские критики, успевшие отреагировать на появление новых женских романов, отмечали их антитрадиционность – в самом широком смысле: новизну проблематики и поэтики, а также оригинальное использование мистического, иллюзорного, трансцендентного (причем показательно, что победу на поле сражения за душу героинь одерживает именно мистика, сказка, иллюзия).

Интересный факт: эти новые романы – вне болгарской традиции, вне болгарского канона. Как заметила М. Кирова, здесь «нет и намека на фольклорную образность и стилистику», нет и «реминисценций из мифологического арсенала балканского региона». Эти тексты «навязчиво отчуждены от болгарских традиций в прозе»3.

В рамках рассуждений о традиционности/нетрадиционности новой болгарской женской романистики принципиально важным представляется и вопрос о ее отношении к канону феминистскому, о связях с европейской «женской прозой». Так случилось, что с появлением этих романов болгарская «женская проза», проскочив в своем развитии этапы и феминистского радикализма, и идеологического эмансипаторства, и модного родового (гендерного) бунта, сразу вышла на позиции ПОСТ-феминизма – и это при очевидном отсутствии какой-либо традиции феминизма в женской прозе. К тому же эта проза, более или менее осознанно отказавшаяся от нормативных моделей традиционного эстетического и психологического переживания, характерного для феминистской литературы, обладает рядом особенностей, которые, как полагает М. Кирова, «выталкивают» ее за пределы расхожих представлений о «женской литературе» (это, в частности, «тихое» вызревание в болгарской женской прозе перемен, далекое от несколько инфантильной позы «бунтарского порыва», изначально свойственного феминистской литературе и так заметное, например, в «скандалах» очень агрессивной современной болгарской женской поэзии).

Да и повышенный интерес к особенностям «женского начала» и «женского письма» вполне мог быть самостоятельным, спонтанным и естественным у болгарок, память которых на генетическом уровне сохранила воспоминания о месте женщины в ориентальском балканском мире, о том, как трудно давалась ей свобода от непробиваемых (и к тому же подкрепленных реальной властью мужчин) стереотипов патриархальной цивилизации и патерналистских устоев общества, которые «тихо» или «агрессивно громко» разрушаются теперь, буквально на наших глазах.

В заключение заметим все же, что даже шумный и заслуженный успех болгарской «женской прозы» последних лет не дает нам права на ее вычленение из общего потока литературы. Да, у женщин-авторов есть свой «ареал» – свои темы, свои больные вопросы. Но их произведения, в конечном счете, вполне укладываются в общую, внушающую оптимизм панораму «всечеловеческой» литературы, вновь, на новом витке истории обратившейся к экзистенциальным вопросам Бытия.

Литература

1. Дойнов П. Литература в междувековието // Литературен вестник.20-26.03.2002.

2. Цит. по: /debat_bg.htm.

3. М. Кирова. В сянката на канона или женското писане на 90-те години // Литературен вестник.11.07-17.07.2001.

Ковтун Е.Н. (Москва). Эволюция восточноевропейской фантастики в последней трети XX в.

В наших работах, посвященных проблемам художественного вымысла1, мы попытались выстроить схему функционирования и взаимодействия между собой – как в литературном процессе, так и в сознании авторов и читателей – различных типов «повествования о необы­чайном», т. е. литературы, описывающей то, «чего не бывает или вообще не может быть». Одним из «базовых» типов «повествования о необычайном» мы назвали фантастику в двух ее традиционных разновидностях: science fiction и fantasy. Наша концепция охватила период примерно с 1830-х гг. по 1960-е гг. – от первых научно-фантастических рассказов Э. По до расцвета творчества американских корифеев science fiction А. Азимова, Р. Брэдбери, А. Клар­ка и формирования в странах социалистического содружества мощной социально-фантасти­ческой традиции, представленной именами И. Ефремова, А. и Б. Стругацких, С. Лема и ме­нее известных авторов, таких как чешские фантасты Л. Соучек или О. Нефф.

В дальнейшем «классические» типы вымысла, и в том числе фантастика, претерпели значительные изменения. Суть их во многом связана с общими процессами развития литера­туры, с изменением ее роли и функций в нынешнем обществе.

В 1970–1980-х гг. эволюция фантастики была относительно плавной. В литературе СССР и большинства славянских стран преобладала, как и ранее, фантастика рационального типа, именуемая в тот период «научной» (НФ). На фоне первых полетов в космос и нарас­тающих темпов технического прогресса ее приоритет не подвергался сомнению. Однако уз­кое понимание художественных задач этого типа литературы, неприятие властями и крити­кой фантастических гипотез, хоть сколько-нибудь расходящихся с научной картиной мира, привело к попыткам наиболее талантливых авторов переосмыслить традиционную пробле­матику НФ, либо обратиться к иным вариантам «повествования о необычайном». Подъем переживала комическая, пародийная и социально-критическая фантастика. Возможности са­тирической условности, копирующей сюжеты и схемы иных типов вымысла, вскрывая их подчас ложную значимость, использовали, например, чешские фантасты поколения 1970-х гг.: О. Нефф, 3. Вольный, Я. Вейсс. В отечественной прозе штампы НФ подвергались сати­рической критике у И. Варшавского, А. и Б. Стругацких и других писателей.

Fantasy в 1970–1980-е гг. нередко обитала под крылом «фантастики для детей» или «сказочно-фантастической прозы» (повести Ю. Томина, романы В. Крапивина и К. Булыче­ва). Несколько иная тенденция – скрывать fantasy под маской science fiction – присутствовала в книгах В. Орлова «Альтист Данилов» и «Аптекарь» и в «Маске» С. Лема. Богатые возмож­ности открывал перед fantasy уход в сферу философской и мифологической условности. Она выступала в облике притчи и неомифа в творчестве Ч. Айтматова и А. Кима; в болгарской («Барьер», «Белый ящер», «Озерный мальчик» П. Вежинова), сербской (Д. Киш) и хорват­ской (П. Павличич) интеллектуальной прозе 1980-х гг. Иными словами, в 1970-1980-е гг. в СССР и странах Восточной Европы все более ощущалось тяготение писателей-фантастов к синкретичности, активному взаимопроникновению различных типов вымысла.

Окончательно тенденцию к синтезу выявили и закрепили 1990-е гг. Немалую роль в этом сыграла ставшая доступной восточнославянским литературам эстетика постмодерна. Фантастическая литература оказалась весьма чувствительна к постмодернизму в том числе потому, что его ведущий эстетический принцип заключается в моделировании вымышлен­ных миров с включением в них как мира реального, так и миров, ранее созданных человече­ским воображением. Постмодернизму свойственно принципиальное «стирание границ» меж­ду реальностью и вымыслом — точнее, мастерски созданная иллюзия их слияния. Автор-постмодернист внушает читателю: мир именно таков, как он представлен в данном тексте; мало того, чем парадоксальнее сюжет, тем более точно он воплощает реальность.

Вот почему постмодернизм чувствителен к необычайному в самых разных его проявле­ниях, но более всего – к самой причудливой фантастике, переходящей в фантасмагорию и гротеск, к непосредственному соседству в тексте обыденных реалий с событиями и превра­щениями, буквально «не лезущими ни в какие ворота» (романы В. Пелевина, Д. Липскерова, М. Айваза, И. Кратохвила). Фантастика «естественна» в художественном мире постмодер­низма, а фантасмагория и гротеск представляют собой высшие степени воплощения художе­ственного вымысла. Вот почему мы находим их и у предшественников этого литературного течения («У королев не бывает ног» В. Неффа), и у корифеев «элитарной» постмодернист­ской прозы («Хазарский словарь» М. Павича), и в его более «массовой», авантюрно-развлекательной разновидности (Макс Фрай).

Из ведущего принципа постмодернизма – игры с реальностью и вымыслом на про­странстве художественного текста – неизбежно вытекает сознательное неразличение в рам­ках данной эстетики отдельных типов вторичной условности. Характерные для science fiction и fantasy, сказки и мифа, сатирического и философского иносказания приемы писатель-постмодернист с шокирующей читателя смелостью употребляет совокупно, «смешивая жан­ры». Однако подобная совокупность рождает новые смыслы, и читатель, способный сми­риться с полной невероятностью описанного, получает неожиданное удовольствие.

Настораживает лишь то, что «повествование о необычайном», на наш взгляд, не терпит «полного бессмыслия», одной лишь самоценной и самодостаточной художественной игры. Степень зависимости от «идеи» в фантастике является более высокой, нежели в остальной литературе. Ведь сущность любого «повествования о необычайном» – иносказание; подра­зумеваемое в каждом из его типов оказывается важнее того, что изображено непосредствен­но в тексте. Вот почему даже в эпоху крушения социальных идеалов восточноевропейской фантастике не уйти от трудного поиска достойных осмысления проблем.

Литература

1. Ковтун Е. Н. Поэтика необычайного: Художественные миры фантастики, волшебной сказки, утопии, притчи и мифа (На материале европейской литературы первой половины XX века). М, 1999; Карел Чапек и социальная фантастика XX столетия. М., 1998 и др.

Копыстянская Н.Ф. (Львов). Раиса Романовна Кузнецова в пространстве литературоведения

Передо мной на столе разложены книги Раисы Романовны, большой стопкой лежат оттиски ее статей. Все – с добрыми, нежными словами дарственных надписей, напоминающих о том, как я радовалась, получив каждую из них, и как они мне нужны и дороги.

Просматриваю книгу за книгой и снова преклоняюсь перед исследовательским талантом и невероятным трудолюбием этой хрупкой и сильной женщины. Знаю, что даже в самые тяжелые для нее периоды, каких в ее жизни было немало, она продолжала настойчиво трудиться. Это был поистине научный подвиг и дар богемистике, всем, кто занимался, занимается или будет заниматься проблемами развития чешской литературы. В 70–80-е годы появление каждой из шести книг Раисы Кузнецовой было научным событием и событием в педагогике. Книги выходили тысячными тиражами и быстро расходились. Они «работали» и как историко-литературные исследования, и как пособия по изучению чешской литературы. Каждая из них знакомила с большим пластом чешского романа XX столетия, рассмотренного в аспекте традиций и в контексте новаторских исканий в мировой литературе. А в 1987 г. студенты и преподаватели получили новый подарок – учебник, которого им так недоставало, – «История чешской литературы».

Научная, теоретическая и практическая ценность этих книг для своего времени бесспорна. Однако, попробуем поставить вопрос об их пригодности и актуальности для нашего времени, то есть времени, когда часто с такой бездумной легкостью в погоне за новыми методиками и сенсационными открытиями огульно отвергается все созданное прежде, когда люди порой не задумываются над тем, «что такое хорошо» и «что такое плохо» и как сделать так, чтобы сохранить все, что было хорошего.

Раиса Романовна – очень добросовестный ученый. Она изучает, исследует, старается критически осмыслить множество материалов и вводит это все в научный обиход как уже готовые системно упорядоченные сведения, которые значительно облегчают труд последующих исследователей литературы – и не только чешской. Каждое явление она рассматривает как часть общего социально-исторического развития и общего литературного процесса. Книги Раисы Романовны густо «заселены»: в них тесно от имен писателей, из которых не все даются крупным планом, хотя все они внутри этого многоликого контекста. Ей это удавалось потому, что она владела искусством проникновения в тонкую ткань художественного образа и одновременно синтеза обобщения. Современный молодой исследователь и педагог многому может научиться у нее в плане методики анализа и интерпретации произведения.

Особое внимание хочется обратить на очень большую и до выхода книг Р.Р. Кузнецовой (например, книги «Чешский межвоенный роман. Эволюция жанра и стиля») во многом недоступную документальную информацию. Работая в разных чехословацких архивах, просматривая подшивки газет и журналы 20–30-х годов XX в., она предоставила последующим исследователям старательно подобранный систематизированный материал. Документы, изложение фактов, если они не извращены, имеют то преимущество, что они сохраняют объективную научную ценность даже тогда, когда не принимается их авторская интерпретация. Современные исследователи получили из книг Р.Р. Кузнецовой большой, готовый материал и стимулы для его изучения. Они, конечно, могут, и даже обязательно будут, его рассматривать иначе, чем это делала в те годы профессор Кузнецова. Однако им уже не надо его разыскивать, по крупицам собирать. И еще очень важный момент: какой бы новой информацией они не располагали, если они обратятся к этому материалу, они уже не смогут представлять простым то, что было необыкновенно сложным, запутанным и трагическим в этой своей сложности.

Характерный для исследований Раисы Романовны – интерес к становлению и динамике развития разного типа романа в тесной взаимозависимости с общественными условиями, историческими событиями, политической и литературной обстановкой.

Труды профессора Кузнецовой заняли свое почетное место среди работ по теории литературы. В них всегда сочетается историко-литературное исследование с постановкой теоретических вопросов, причем самых насущных для развития литературоведения. Они привносят в их решение новое, не исследованное ранее с такой полнотой, и тем самым открывают путь для учеников и последователей. Один из них – вопросы генологии. Восприняв термин и концепцию романа-эпопеи от А.В. Чичерина, Р.Р. Кузнецова предложила свой вариант его применения для исследования чешской литературы в книге «Становление романа-эпопеи нового типа в чешской прозе», поставив ряд очень важных теоретических вопросов.

Большое научное значение имеет рассмотрение ею на конкретном художественном материале взаимодействия жанрово-стилевых структур. Сама постановка и предлагаемое решение проблемы связи эволюции жанра с эволюцией стиля, их взаимозависимости была новаторской. Это было новое слово в решении весьма актуального вопроса о взаимообогащении жанров в рамках одного рода, в данном случае – эпоса, а также межродового или межвидового словесного творчества. В этом аспекте рассмотрено новое для XX века явления взаимодействие публицистики и беллетристики, появление очерка-репортажа, впитавшего в себя некоторые черты художественной прозы, разновидностей романа, широко обратившегося к возможностям публицистики, взаимовлияние малых жанров и романа и т.п.

Не обошла вниманием Р.Р. Кузнецова и исследование функций художественного времени и пространства.

Пожалуй, любимым ее детищем был роман-баллада. Она ввела этот термин, что вызвало довольно острую полемику, отстаивала это жанровое сочетание романа и баллады, обратившись к произведениям В. Ванчуры, К. Нового, И. Ольбрахта, М. Майеровой, Я. Глазаровой и др. писателей 30-х годов в книге для меня лично особо интересной и ценной – «Чешский межвоенный роман. Эволюция жанра и стиля», а позже, показав это на ряде произведений чешской и словацкой литературы новейшего времени в книге «Роман 70–80-х годов в Чехословакии».

Многое еще следовало бы отметить в трудах этого вдумчивого, талантливого, преданного науке исследователя. Я не представляю себе серьезного научного изучения литературы XX века без обращения к ее трудам, к ее методике изучения текста, стиля, жанра, отдельных приемов.

Я принадлежу к тем людям, которым Раиса Романовна сделала очень много добра, и мне хочется сказать о том, что мы должны быть ей благодарны за то, что она просто была в нашей жизни.

Мы познакомились с ней в летней школе в 1960 г., когда я впервые приехала в Прагу. Ко мне подошла стройная, красивая, безупречно элегантная (такой она оставалась всю жизнь) дама и предложила пойти с ней в Институт чешской литературы. Раиса Романовна познакомила меня с некоторыми сотрудниками института, в частности с Л. Лантовой (у меня имеется наша фотография, сделанная в кабинете Л. Лантовой), повела в библиотеку. Так для меня открылась очень важная, наверное главная, черта характера этой замечательной женщины – редкая доброжелательность, готовность помочь, посоветовать, поддержать, поделиться своими знаниями, своими материалами, подсказать, приобщить к своим научным связям, что так важно для молодого, да и не только молодого ученого. Практически в каждом письме Раисы Романовны были указания на какой-нибудь труд, произведение, на которые мне стоит обратить внимание, ведь так сложилось, что наши научные увлечения, направление наших научных исканий были близки, а иногда и совпадали, например интерес к явлению, которое Раиса Романовна назвала «роман-баллада», а я несколько позже – «балладной прозой». Имя Раисы Романовны Кузнецовой я буду всегда произносить с глубокой благодарностью и любовью.

Кузьмук Е.В. (Москва). «Преступление без наказания» в романах «Честность с собой» В. Винниченко и «Вальдшнепы» М. Хвылевого

Известный исследователь творчества В.В. Винниченко В.Е. Пан­чен­ко писал: «на поиск аналогий и сопоставлений “провоцирует” само творчество Винниченко», он «как явление украинской литературы не может быть “разгадан” вне его многочисленных творческих увлечений и отталкиваний, которые предполагали как освоение, трансформацию чужого опыта, так и полемику с ним»1. В полной мере это заявление касается одного из «заглавных» романов Винниченко «Честность с собой», особенно в аспекте осознания понятия «преступление». Это понятие не поддается корректной расшифровке вне контекста романа «Преступление и наказание», на текст которого герои романа «Честность с собой» ссылаются как на общеизвестный культурный факт, существующий в сознании друг друга, а для автора, естественно, и в сознании читателя.

В центре романа «Честность с собой» – апробация «новой морали». Суть этой новой морали сводится, с одной стороны, к отказу от фарисейства (главный принцип отражен в заглавии рассматриваемого произведения), но, с другой стороны, – к переступлению через общепринятые нормы, к моральной вседозволенности тогда, когда она честно(!) осмысливается человеком как единственно выгодная, подходящая для него самого. Главный герой романа Мирон Александрович Купченко, живя по этому принципу, экспериментирует со своей жизнью, «проверяет себя» (отсылка к эксперименту Родиона Раскольникова) и пытается экспериментировать с жизнью других людей (Тарас Щербина, Вера, Наталья и др.), вовлекая их в контекст своих жизненных понятий.

Преступление с точки зрения Мирона Купченко – основного поборника принципа «честности с собой» – перестает быть преступлением тогда, когда мысль, чувство и поступок находятся в человеке в полном согласии, когда он понимает и чувствует, что делает что-то необходимое ему самому и не считает это действие и свои мысли преступлением. Опыт Раскольникова видится Мирону как неудачный, он убеждает Тараса: «Доведите мысль о воре до самого конца, то есть когда мысль о подлости будет только смешна. Но до тех пор, пока сами считаете подлостью, ни за что не делайте, хоть бы действительно пришлось умирать. Слышите? Очень скверно потом будет. Вспомните хоть Раскольникова из Достоевского. Человек осмелился на преступление. А тут именно преступления и не должно быть»2.

Таким образом, если в романе Достоевского акцент в большей степени приходился на наказание после преступления, которое и приводило героя к пониманию совершенного им и переосмыслению собственной жизни, то в романе Винниченко основной акцент приходится на понимание самого преступления как не-преступления в рамках торжества «новой морали», принципа «честности с собой», доказательством чему может служить ницшеанский финал романа, в котором побеждают немногие сильные, «пройдя» по жизни слабых и разрушив ее без каких-либо угрызений совести в духе «философии жизни» Ницше.

В незаконченном романе М. Хвилевого «Вальдшнепы» герои также активно дискутируют о морали и преступлении, причем преступлением в этом случае является не подлость, не обман, не воровство, не супружеская измена, как в «Честности с собой», а наибольшее преступление против человека – убийство.

Главный герой романа Дмитрий Карамазов уже совершил убийство какого-то «очень близкого человека» (авторская отсылка к новелле М. Хвилевого «Я(романтика)») во имя революции и ее идеалов. Он убежден в том, что только через убийство можно прийти к полному социальному очищению и что такое убийство (сознательное во имя социальных идеалов) не считает преступлением.

Собственно говоря, это тот же принцип «честности с собой», но «работающий» не на отдельную личность и ее интересы, а на одну социальную группу с ее интересами, выраженными в главных «идеях». Правда, если в романе Винниченко торжество этого принципа безоговорочно, то в «Вальдшнепах» Дмитирий Карамазов, находящийся в стадии внутреннего перехода от одной завладевший им идеи (социальной) к другой (идее национального возрождения), никак не может привести в равновесие поступки, мысли и чувства: нет в нем чувства ненависти к ближним. Как аргумент в споре приводится один из героев Достоевского – Алеша Карамазов, чей опыт по воплощению в жизнь идеи «любви к дальним» опять-таки признается неудачным, поскольку главной трудностью в жизни для его однофамильца из романа «Вальдшнепы» является ненависть к ближним, у каждого из которых «бывает, знаешь, такая человеческая улыбка и такое, знаешь, милое и красивое лицо, будто прекрасная Богоматерь смотрит»3. Правда, активное влияние Аглаи (проповедницы идеи национального возрождения принципа «ненависти к ближним»), а, главное, того чувства, которое Дмитрий испытывает к ней, могло и привести героя этого незаконченного романа к равновесию мысли, чувства и поступка.

Таким образом, в этом произведении Хвылевого, как и в романе Винниченко «Честность с собой», «центр тяжести» смещается, по сравнению с романами Достоевского, на изображение «новой морали», характеризующейся не столько попытками даже не оправдать преступление, сколько построить такой антимир (хотя бы внутри себя), в котором преступление не является преступлением.

Литература

1. Панченко В. Є. Творчiсть Володимира Винниченка 1902–1920 рр. у генетичних i типологiчних зв’язках з європейськими лiтературами: Автореферат … доктора фiлол. наук Київ, 1998 С. 2.

2. Винниченко В. Забытая книга. («Честность с собой», «Записки курносого Мефистофеля»). М., 1991 С. 115.

3. Хвильовий М. Новели, оповiдання. «Повiсть про санаторiйну зону». «Вальдшнепи» роман. Поетични твори. Памфлети. Київ, 1995.

Машкова А.Г. (Москва). Раиса Романовна Кузнецова – преподаватель и ученый

Имя профессора Раисы Романовны Кузнецовой не отделимо от истории кафедры славянской филологии филологического факультета МГУ. Выпускница этого факультета, она более полувека (1949–2001) преподавала чешскую, а в первые годы и словацкую литературы, подготовив сотни богемистов и словакистов. Многие из них стали видными учеными, деятелями культуры, преподавателями. Талантливый педагог Р.Р. Кузнецова щедро раздавала свои знания ученикам, а ее способность пробудить в них интерес к изучаемому предмету, привить любовь к чешской литературе, культуре, стране способствовала формированию высококвалифицированных специалистов. Раиса Романовна была человеком, увлеченным своим делом, которое стало смыслом всей ее жизни. И эта увлеченность передавалась студентам, аспирантам – всем кто, так или иначе, соприкасался с ней по работе.

Обучая студентов, она никогда не переставала учиться сама. Многократные поездки в Чехословакию, работа с архивными материалами, встречи, беседы с чешскими специалистами – литературоведами, критиками, писателями – все это не только стимулировало ее интерес к чешской литературе, но и формировало ее как педагога и ученого. Раису Романовну хорошо знали и ценили в Чехословакии, восхищались ее необычайной заинтересованностью в изучении чешской литературы, ее трудолюбием, самоотверженностью, постоянным творческим поиском. Лекции, которые она читала в Карловом университете (Прага), в университете Т.Г. Масарика (Брно), в университете Я.А. Коменского (Братислава) неизменно пользовались большим успехом, вызывали интерес студенческой аудитории, преподавателей, коллег.

Значителен вклад Р.Р. Кузнецовой в советскую и российскую славистическую науку. Свои первые научные труды она опубликовала в конце 40-х годов. Среди них была монография о Юлиусе Фучике, переведенная на китайский язык. Интересы Р.Р. Кузнецовой как ученого лежали в области литературы ХХ века. Особое место в ее жизни и научной деятельности занимала классик чешской литературы писательница Мария Майерова, с которой ее связывала многолетняя дружба. Творчеству М. Майеровой посвящена ее кандидатская диссертация, а также монография «Мария Майерова» (1982). В этой книге кроме основательного изучения творчества писательницы и его места в литературном процессе ХХ столетия, анализа отдельных произведений автор поделился своими впечатлениями и воспоминаниями об этой незаурядной личности.

Итогом многолетнего труда Р.Р. Кузнецовой стали ее книги о чешском межвоенном романе («Становление романа-эпопеи нового типа в чешской прозе», 1975 и «Чешский межвоенный роман. Эволюция жанра и стиля», 1980), написанные на основе докторской диссертации. В поле зрения исследователя – творчество таких писателей как К. Чапек, В. Ванчура, М. Пуйманова, М. Майерова, Я. Кратохвил, К. Новый, Б. Кличка, Я. Глазарова, К. Конрад и др. Многие из них были мало изучены или совсем не известны не только в СССР, но и в Чехословакии. Именно в этих, а затем и последующих трудах Раиса Романовна проявила себя как вдумчивый, талантливый исследователь, основным достоинством которого является опора на текст и одновременно способность к обобщению. Детально, скрупулезно анализируя структуру художественных произведений, поэтику творчества писателей, она, опираясь на этот анализ, шла дальше – к выявлению специфики литературного процесса, а также к серьезным выводам теоретического характера. В первую очередь это касается таких проблем, как жанр и стиль. Особый интерес представляет исследованная в ее работах проблема синкретичности жанровой формы романа, его диффузности. Значителен вклад Р.Р. Кузнецовой в изучение традиционного жанра романа-эпопеи, который в новых исторических условиях претерпел значительные изменения. Именно Раиса Романовна впервые выявила и определила балладные признаки в романе, а затем ввела в обиход термин «роман-баллада», вызвавший в свое время немало споров и активно используемый в настоящее время литературоведами разных стран.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Московский государственный университет им. м. в

    Документ
    Научное филологическое издание «Славянский вестник» является продолжением публиковавшейся ранее в МГУ им. М. В. Ломоносова серии сборников «Славянская филология» и содержит статьи по проблемам славянских языков, литератур, межславянских
  2. М. В. Ломоносова Филологический факультет Кафедра истории русской литературы к проблеме «экономических» предпосылок «полифонического романа» Ф. М. Достоевского диплом

    Диплом
    2б. Контрпримеры: «высокооплачиваемые» авторы – «низкооплачиваемые» авторы. Общность литературной стратегии финансового успеха, различия в её реализации: случай Н.
  3. М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра русского устного народного творчества программ акурс а "русское устное народное творчество" Для государственных университетов Программа

    Программа
    Специфика фольклора как устного традиционного народного творчества. Фольклористика как наука со своим особенным предметом изучения. Ее положение в ряду смежных наук гуманитарного цикла: литературоведения, лингвистики, искусствоведения,
  4. Исследование (3)

    Исследование
    И 89 Исследование славянских языков и литератур в выс­шей школе: достижения и перспективы: Инфор­ма­цион­ные мате­риалы и тезисы докладов международной научной конференции / Под ред.
  5. Владимира Павловича Гудкова, известного слависта, одного из ведущих сербокроатистов в нашей стране. Встатья

    Статья
    Рас­поло­жение текста на некоторых страницах электронной версии по техническим причинам может не совпадать с расположением того же текста на страницах книжного издания.

Другие похожие документы..