Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Когда я сначала начал писать QuickReport, то целью было создание минимального редактора отчетов для небольшого проекта, написанного в Delphi. Но это с...полностью>>
'Памятка'
Маржинальная торговля (торговля с плечом) – операции по покупке ценных бумаг (далее ЦБ), проводимые Клиентом с использованием денежных средств Компан...полностью>>
'Документ'
Навчальна програма для поглибленого вивчення курсу «Географія України» завершує країнознавчий компонент базової географічної освіти вивченням природи...полностью>>
'Документ'
проведения интеллектуальных игр на знание основ избирательного права и процесса среди команд учащихся общеобразовательных учреждений Октябрьского окр...полностью>>

Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра славянской филологии

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Сопоставительное изучение словообразования славянских языков. М., 1987.

Кульпина В.Г. (Москва). К вопросу о местоимениях как средстве субституционной номинации и языковой категоризации

Говоря о функциях местоимений и кодируемых в сфере местоимений категориях, в качестве исходного мы принимаем положение о том, что кодируемые в языке категории являются семантически мотивированными. Исследователи могут обращаться к такой функции местоимений, как функция средства субституционной номинации, которая в свою очередь распадается на целый ряд подфункций: 1) анафорическую функцию, 2) катафорическую функцию, 3) дейктическую функцию, 4) функцию скрепления текста, 5) функцию взаимозаменяемости местоимений разных разрядов в речевой цепи, 6) функцию языковой категоризации внелингвистических объектов, и как следствие ее проявления – функции дифференциации и классификации языковых единиц.

В то время как анафорическая, катафорическая, дейктическая функции имеют богатую литературу предмета, а функция скрепления текста также неоднократно являлась объектом анализа, на две последние функции – взаимозаменяемости местоимений разных разрядов и языковой категоризации внелингвистических объектов, исследовательское внимание обычно не обращается.

Относительно функции взаимозаменяемости местоимений разных разрядов следует констатировать, что в дискурсивной цепи она релизуется постоянно и проявляется в постоянной взаимопревращаемости, взаимоперетекании и взаимопереплетении местоименных средств и в конечнм счете в их взаимозависимости. Постоянно проявляющимися корреляциями являются здесь корреляции на линии ‘личные местоимения – относительные и вопросительные местоимения’, ‘личные местоимения – наречные местоимения’, ‘указательные местоимения – предметные местоимения’ и т.п. В то же время все разряды местоимений – в силу реализации присущего им свойства полифункциональности, реализации с помощью одного и того же состава местоимений целого ряда функций, вовлечены в систему других полифункциональных средств, обслуживающих сферу отношений внутри предложений, сверхфразовых единств и целых текстов. Их функции могут быть схожи с функциями частиц, выражающих разные модальные и иллокутивные значения. Ср. пример употребления местоимения в дательном падеже в функции такой частицы, указывающей, в частности, на вовлечение собеседника – через местоимение 2-го лица, в процесс диалога: «Так он тебе и пришел! Жди!» В то же время местоимения вовлечены в сферу других средств субституционной номинации – наряду, например, а) с нарицательными существительными, обладающими более обобщенным по сравнению с исходным существительным или более конкретным по сравнению с ним значением, б) словосочетаниями существительных и местоименных (и других) прилагательных, в) с именами собственными, г) со средствами перифрастической номинации, в том числе ономастическими.

По поводу функции языковой категоризации внелингвистических объектов необходимо отметить, что местоимения не просто заменяют слова (словосочетания, предложения), а производят их категоризацию и дифференциацию. При этом категориальные семы включены в категории дифференциации (дробления), классификации объектов, обозначаемых теми или иными языковыми единицами. Заменяется не слово (или какая-то другая языковая единица), а определенный тип денотата и в конечном счете – определенный тип объекта. Обратимся, например, к польским местоимениям oni и one, дифференцирующим внелингвистические объекты на те, которые указывают на лиц мужского пола (через словоформу oni) в оппозиции к лицам женского пола, другим живым существам и неодушевленным предметам (через словоформу one); местоимения кто и что категоризируют объекты в плане их одушевленности / неодушевленности; местоимение там категоризирует обозначаемый им объект как связанный с понятием локативности – и так далее.

В связи с вышесказанным, рассмотрим, что подлежит субституции и что, собственно говоря, заменяется? Не конструкция, в которой употребляется существительное. Замещению подлежит существительное уже в новой конструкции, в той, в которой употреблено местоимение. А иначе невозможно понять, почему в одной конструкции существительное можно заменить местоимением, а в другой – нельзя. Фактически при замещении подразумевается тип объекта, обозначаемый данным существительным. И вот эта способность к категоризации языковых единиц представляет собой интегративную сему, общую для всех типов местоимений.

Таким образом, лексическое объединение класса местоимений зиждется, в частности, на способности местоимений выступать в качестве средства определенной категоризации языковых единиц в зависимости от типа денотата, обозначаемого данным языковым средством. Межчастеречные различия разных типов местоимений при такой объединительной платформе могут нивелироваться и рассматриваться как нерелевантные. При этом включение местоимений в одну часть речи обеспечивается непрерывностью семантического пространства, обеспечиваемого, в частности, высокой степенью обобщенности их словарного значения и наличием у всех местоимений семы языковой категоризации внелингвистических объектов, лексической и психологической обозримостью этого класса, функциональным сходством формирующих его местоименных единиц.

Сема субститутивности, хотя и не распространяется на все местоимения, тем не менее для прономинальных единиц она характерна, поэтому в докладе свойство субститутивности рассматривается в качестве субкатегориальной семы и как дифференциация общекатегориальной семы, представленной выше. Объединение класса местоимений по общности семантики – указательной, обобщенной, субститутивной и т.п. недостаточно в качестве основания для такого объединения.

Относительно границ класса местоимений необходимо отметить, что ряд исследователей значительно расширяет границы этого класса по сравнению с традиционным пониманием (Ср.: Пипер П. Заменички прилози у српскохрватском, руском и польском jезику (семантичка студиjа) / Институт за српскохрватски jезик. Београд, 1988. 189 с.). Более того, в современном языкознании имеются и такие точки зрения, что местоимения являются не закрытым классом, а открытым. Такая точка зрения представлена, в частности, в монографии польского исследователя Мирослава Банько „Области пересечения лексикографии и языкознания. Исследования о толковом словаре” (Bańko M. Z pogranicza leksykografii i językoznawstwa. Studia o słowniku jednojęzycznym / Wydział polonistyki Uniwersytertu Warszawskiego. Warszawa, 2001. 336 s.), который полагает, что невозможно полностью перечислить все элементы этого открытого класса и вводит внутри класса местоимений деление на типичные местоимения, менее типичные, а также на слова неместоименной природы (например, факт, вопрос), которые роднит с местоимениями функциональная общность.

Итак, объединение местоимений в один лексический класс осуществляется на основе общности категориальносй семы, признака межчастеречности, на основе феноменологически интенционального признака его выделения (который означает, в частности, и психологическую настроенность на выделение этого класса), определенную ограниченность лексического состава и т.п. Каждое местоимение самоценно и феноменально. На необходимость синтетизирующего подхода к местоимениям указывает, в частности, А. Кречмер (А. Кречмер. Семантика лица в славянских языках // Белорусский и другие славянские языки: семантика и прагматика: Материалы международной научной конференции Вторые Супруновские чтения. Минск, 28-29 сентября 2001 г. Минск: БГУ, 2002. 188 с.).

Лилич Г.А. (Санкт-Петербург). Несколько слов о ведущем отечественном богемисте послевоенных лет

Время не силах изгладить из памяти жизнерадостный, одухотворенный облик Александры Григорьевны Широковой… С годами же мы все яснее осознаем значимость ее роли в развитии нашей славистики и, в особенности, богемистики. Высоко оценивалось эта роль и чехословацкой научной общественностью. Так, в 1972 г. П. Адамец и Й. Влчек писали: «Ведущей личностью московской и вообще советской богемистики является профессор А.Г. Широкова, доктор филологических наук. Область ее научных интересов – это прежде всего чешский глагол (глагольный вид, категория многократности действий и др.), а также проблемы функциональных стилей чешского языка (соотношение литературной нормы и разговорно-обиходного языка и т.п.). Наряду с теоретическими трудами она создала и целый ряд учебников чешского языка для высшей школы. А.Г. Широкова редактирует чешский язык и чешскую культуру, выступает инициатором плодотворных контактов между «советской и нашей наукой» [1].

Ученые по-разному приходят в науку, и иногда находя «свое место» в ней только после долгих исканий. Научная же судьба А.Г. Широковой была как бы предопределена тем, что в годы аспирантуры (1940–1943) она занималась под руководством выдающегося слависта А.М. Селищева, и ее диссертация «находилась в русле традиций сравнительно-исторического языкознания, которые, не уступая натиску пресловутого «нового учения о языке», отстаивал А.М. Селищев [2].

Вступление А.Г. Широковой в богемистику было ознаменовано выполненным ею переводом первого обобщающего труда по современному чешскому языку – «Грамматика чешского литературного языка» Ф. Травничека [3]. Сделав доступным этот труд широкому кругу лингвистов, А.Г.Широкова несомненно способствовала возрождению в нашей науке активного интереса к общим проблемам славистики. И в дальнейшем А.Г. Широкова много делала для ознакомления наших ученых с достижениями чехословацкого языкознания, с наследием Пражского лингвистического кружка.

Особого рассмотрения заслуживают учебники чешского языка, созданные ею и учениками. На них, по существу, заложили свое языковое образование все богемисты нашей страны.

А.Г. Широкова продолжительное время, хотя и с перерывами, работала в научных центрах Праги, досконально изучила материалы богатейшей картотеки Института чешского языка Чехословацкой АН, которые стали надежной базой, как для ее докторской диссертации, так и для других исследований, неизменно актуальных и встречаемых с большим интересом.

Особенно хочется подчеркнуть то, что в 60-е годы А.Г. Широкова оказалась в «эпицентре» острой дискуссии о проблемах соотношения кодированного чешского литературного языка и исторически сложившегося своеобразного идиома, известного под трудно переводимым названием «obecná čeština». А.Г. Широкова способствовала тому, что обсуждение чешскими учеными этих вопросов было перенесено на страницы журнала «Вопросы языкознания» [4], и это в значительной мере активизировало дискуссию. А.Г. Широкова прозорливо оценила теоретическую значимость чешских языковых процессов. Время подтвердило подходы, развиваемые школой А.Г. Широковой, в особенности, работами Г.П. Нещименко, в которых подчеркнуто, что «чешская языковая ситуация в силу своей специфичности может служить тем контрастным фоном, благодаря которому можно увидеть в новом свете целый ряд важных социолингвистических проблем, в том числе и таких, в отношении которых уже, казалось бы, сложилось однозначное мнение» [5].

Глубокое видение проблем и оригинальность проявляется в каждой работе А.Г. Широковой. Новаторскими можно назвать ее исследования в области глагольного вида (категория многократности чешского глагола), подходы к изучению синсемантических частей речи; изяществом и отточенностью отличается одна из последних ее статей, посвященная происхождению чешских фамилий-прозвищ [6].

И, конечно же, А.Г. Широкова оставила нам в наследство свои интересные идеи в области сопоставительного изучения современных славянских языков. Несомненно, они будут востребованы и учениками ее учеников.

Литература

1. Adamec P., Vlček J. Několik orientačních údajů o sovětské jazykovědné bohemistice posledních let/ Československo-sovětské vztahy. I. Universita Karlova – Praha, 1972. S. 161.

2. Гудков В.П. Александра Григорьевна Широкова // Вестник Московского университета. Сер. 9 Филология. 1998. № 6. С. 178.

3. Травничек Ф. Грамматика чешского литературного языка. Ч. 1. Фонетика-словообра­зова­ние-морфология / Пер. с чешск. и словарь А.Г. Широковой / Под ред. Н.А. Кондрашова. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1950. 467 с.

4. Сгалл П. Обиходно-разговорный чешский язык // Вопросы языкознания, 1960, № 2. С. 11-12.

5. Нещименко Г.П. Языковая ситуация в славянских странах. Опыт описания. Анализ концепций. М.: Наука, 2003. С. 174.

6. Широкова А.Г. Фамилии-прозвища отглагольного происхождения в чешском языке // Славянская филология. Межвуз. Сборник. Вып. VIII. Памяти профессора Ю.С. Маслова. СПб.: Изд-во С.-Петербургс. ун-та, 1999. С. 98-196.

7. К вопросу об «обиходно-разговорном» чешском языке и его отношении к литературному чешскому языку // Вопросы языкознания. 1961, № 1. С. 44-54.

Лифанов К.В. (Москва). Об одном аспекте формирования словарного состава словацкого литературного языка

Как известно, словарный состав современного словацкого литературного языка содержит значительное количество слов чешского происхождения. При этом они настолько хорошо освоены словацким литературным языком, что не осознаются его носителями как заимствования и не включаются в словари лексики иностранного происхождения, см., например, [Ivanová-Šalingová, Maníková 1979]. В качестве примеров заимствований из чешского языка П. Ондрус приводит в частности такие слова, как dôverník, nepretržitý, zložitý, námietka, posudzovať, rastlina, prvok, zlúčenina, štvorec, trojuholník и т.д. Указанный автор отмечает, что особенно интенсивно процесс заимствования происходил со времен гуситских войн вплоть до начала XIX века, когда чешский язык вплоть до возникновения словацкого литературного языка выполнял функцию литературного языка у словаков [Ondrus, Horecký, Furdík 1980: 193]. Заметим, однако, что все названные слова в чешском литературном языке звучат иначе. В приведенной (среднесловацкой) огласовке они заимствованы быть не могли, поскольку словацкая письменность доштуровского периода имела преимущественно западнословацкий характер [Lifanov 2002]. Более позднее изменение огласовки этих слов не может быть объяснено простой фонетической адаптацией, поскольку почти во всех случаях, за исключением, пожалуй, лишь слов, содержащих звук ř, их произнесение не создает каких-либо сложностей словакам. Кроме того, не ясным остается также вопрос, какой словацкий идиом заимствовал названные слова. Сомнительно, что они стали составной частью лексики словацких диалектов. А между тем, подобные слова составляют огромный массив лексики. Как отмечает Л. Дюрович, в современном словацком литературном языке функционируют тысячи слов чешского происхождения, а в целом ряде случаев чешское или словацкое происхождение слова установить невозможно [Brtáň, Ďurovič 1999: 455].

Для того чтобы понять причину такого положения вещей, необходимо обратиться к истории формирования словацкого литературного языка. Напомним, что еще в период средневековья словаки стали использовать чешский в качестве своего литературного языка. Иными словами, словаки заимствовали не отдельные слова чешского происхождения, а весь его словарный состав. В дальнейшем, однако, чешский литературный язык в Словакии стал изменяться таким образом, что он все более отдалялся от чешского литературного языка на его исконной этнической территории. Постепенно словаки стали осознавать специфику своего родного языка, однако это происходило не комплексно, а на уровне его отдельных фонетических и морфологических элементов. При этом сложившийся на практике принцип замены при создании текстов чешских элементов словацкими, как правило, не распространялся на словарный состав словацкого литературного языка. В середине XIX в. реализация названного принципа практически совпала с языковой практикой Л. Штура. Будучи сторонником философии Гегеля, он различал дух языка, определяющий его форму, и материю, являющуюся лишь его оболочкой и имеющую второстепенное значение. Первую, по мнению Л. Штура, составляют фонетика и грамматика, а вторую – словарный состав [Pauliny 1971: 455]. На практике же это означало преемственность лексического фонда кодифицированного им словацкого литературного языка с литературным языком предшествующего периода и не являлось препятствием для новых прямых заимствований из чешского и использования словообразовательных моделей последнего для создания новых слов [см. Gadányi 1994]. Замена генетически чешских слов словацкими, таким образом, затронула преимущественно уровень бытовой лексики, но практически не распространилась на их уже существующие дериваты, которые лишь приобрели словацкую огласовку. В результате в словацком литературном произошел разрыв словообразовательных цепочек, сохранившихся в чешском, причем из словацкого литературного языка, как правило, выпадало слово, которое в этой цепочке являлось исходным. Вследствие этого при значительном сходстве и даже совпадении лексического состава словацкого и чешского литературных языков между ними возникло существенное различие на морфематическом уровне, поскольку первый характеризует большое количество связанных корней. В качестве примера приведем слова otázka ‘вопрос’, otáznik ‘вопросительный знак’, dotazník ‘анкета’ при отсутствии глагола *tázať sa (слов. pýtať sa) или слов posluchačслушатель’, poslucháreň ‘аудитория’, sluchový ‘слуховой’ при практическом отсутствии глагола *(po)slúchať (слов. počúvať) в значении ‘слушать’ 1. При этом, однако, полного совпадения производных слов с тем же самым корнем или использованных словообразовательных моделей между чешским и словацким языками не наблюдается. Ср. примеры: чеш. tázací (veta) – слов. opýtovacia (veta) ‘вопросительное (предложение)’, чеш. sluchátko – слов. slúchadlo ‘телефонная трубка’.

В более позднее время словарный состав словацкого литературного языка чешского происхождения подвергался определенным изменениям по мере осознания словаками этого факта, причем независимо от того, содержало ли конкретное слово какой-либо формальный показатель, указывающий на его чешское происхождение или нет. Так, например, еще в 40-е гг. XX в. употреблялось слово vonkov ‘сельская местность’, позже вытесненное мадьяризмом vidiek, или слово zemedelstvo ‘сельское хозяйство’, замененное словацким неологизмом poľnohospodárstvo. Тем не менее, многие генетические богемизмы продолжают функционировать в словацком литературном языке до настоящего времени и не осознаются словами иноязычного происхождения.

Литература

Brtáň R., Ďurovič Ľ. Ku vzniku pojmu „reč československá“ (Posledný text prof. Ruda Brtáňa) // Slovenská literatúra, 47. Č. 6, 2000. S. 443-457.

Gadányi K. Очерки истории славянской дериватологии эпохи национально-культурного возрождения в XIX веке // Australian Slavonic and East European Studies, 8, № 1. С. 1-26.

Ivanová–Šalingová M., Maníková Z. Slovník cudzích slov. Bratislava, 1979.

Lifanov K. Hierarchia kultúrnych jazykov v slovenských písomnostiach predkodifikačného obdobia // Slovenská reč, 67. Č. 1, 2002. S. 19-29.

Ondrus P., Horecký J., Furdík J. Súčasný slovenský spisovný jazyk. Lexikológia. Bratislava, 1980.

Pauliny E. Dejiny spisovnej slovenčiny. I. Od začiatkov až po Ľudovíta Štúra. Bratislava, 1971.

Маслова А.Ю. (Саранск). Эмотивные высказывания со значением утверждения / отрицания в русском и сербском языках

В современной лингвистике важное место занимает проблема вербального выражения эмоций человека.

Проявление эмоций на уровне высказывания главным образом связывается с его коммуникативным характером, синтаксической структурой, смысловым членением. В связи с этим ключевым вопросом научной дискуссии является проблема выделения особого коммуника­тив­ного типа высказываний, предназначенных для выражения эмоцио­нального состояния или эмоционального отношения говорящего к действительности.

Исходя из положения об органическом единстве в процессе познания интеллектуального и эмоционального (Л.С. Выготский, С.Л. Ру­бин­штейн, А.Н. Леонтьев) и учитывая, что эмоциональная оценка составляет неотъемлемую часть содержания любого предложения-высказыва­ния, как эмотивные следует квалифицировать лишь такие высказывания, которые характеризуются доминированием эмоционального плана содержания над интеллектуальным. Специфика эмотивных высказываний выявляется при их сопоставлении с эмоционально-нейтральными высказываниями.

Все эмотивные высказывания обладают теми или иными формальными признаками, отражающими особенности их синтаксических моделей. Одной из особенностей разговорной речи любого языка является наличие в ней нечленимых предложений-высказываний, под которыми понимаются построения с индивидуальными отношениями компонентов и с индивидуальной семантикой.

Генетическое родство, общность русского и сербского языков обусловили наличие в них целого ряда близких по содержанию и структуре типов эмотивных высказываний. В то же время имеется ряд отличий в эмотивных высказываниях двух славянских языков (русского и сербского).

Для эмотивного синтаксиса и для изучения специфики языка в сравнительно-сопоставительном аспекте большой интерес представляют высказывания, не выражающие суждения (т.е. с неноминативной семантикой). В русистике применительно к таким высказываниям используется термин “коммуникема”.

Коммуникема – это коммуникативная непредикативная единица синтаксиса, представляющая собой слово или сочетание слов, грамматически нечленимая, характеризующаяся наличием модусной пропозиции, нерасчлененно выражающая определенное непонятийное содержание, не воспроизводящая структурной схемы предложения и не являющаяся их регулярной реализацией, служащая реакцией на различного рода факты объективной действительности и выполняющая в языке прагматические функции.

При сопоставлении эмотивных высказываний в русском и сербском языках выделяются группы эмотивных высказываний, внутри которых наблюдаются функциональные аналоги среди фразеологизированных синтаксических конструкций и коммуникем. Состав и объем коммуникем и регулярно воспроизводимых фразеологизированных синтаксических конструкций исследователями определяется по-разному, поскольку проблема их содержания является одним из наиболее сложных вопросов. Рассмотрим группу эмотивных высказываний, объединенных по функционально-семантическому принципу: выражение утверждения / отрицания.

В русском языке уверенное утверждение выражается фразеологизированными конструкциями, содержащими, как правило, составные частицы как же (– Церковь есть? – А как же! Есть. Шолохов), еще бы, которая в определенных синтаксических построениях может придавать высказыванию ироничный оттенок

Аналогами при переводе на сербский язык выступают наречия со значением утверждения, согласия: dakako, dabome, naravno, svakako, sigurno; глагол в безличной форме razume se, сочетания kako da ne, nego što; перевод фразеологизированной конструкции А то нет! возможен посредством вопросительных конструкций Zar ne? Zar nije tako? Nije li tako?. Убедительность и усиление воздействия на слушателя увеличивает использование в обоих языках междометий.

В русском языке в ряде конструкций степень экспрессивности высказывания может повышаться за счет повтора смыслового глагола в утверждающей части высказывания. Этот глагол ставится в форме инфинитива (чаще с отрицанием) и сочетается с вышеуказанными частицами. При сопоставлении с сербским языком наблюдается регулярное соответствие: Zašto (kako) + da- конструкция смыслового глагола с отрицанием (… и уже купил в наших краях три порядочных имения… Еще бы ему не покупать! Чехов … i već je u našoj okolini kupio tri povelika imanja… – Zašto da ne kupi!).

Экспрессивное отрицание, несогласие и в русском, и в сербском языке выражается при помощи фразеологизированных синтаксических конструкций. Часто при переводе эти конструкции имеют регулярные соответствия.

В языках наблюдается параллельное употребление

1) коммуникем – аналогов;

2) фразеологизированных конструкций – эквивалентов;

3) фразеологизированных конструкций – аналогов; фразеологизированных конструкций (в русском языке) – воспроизведение смысла (в сербском языке): Следует отметить, что так же, как и при выражении утверждения, в обоих языках используются риторически вопросительные конструкции (часто с повтором смыслового глагола в ответной реплике). При этом русские выражения обладают более ярко выраженным фразеологически связанным значением, так как при переводе на сербский язык ряда конструкций, например, с частицами где (уж) / куда уж + личное местоимение, используются вопросительные слова, передающие смысл высказывания.

При выражения несогласия, отрицания, возможно, с оттенком иронии, категоричности широко распространены экспрессивно-ироничные синтаксические конструкции со значением, противопо­ложным по знаку форме высказывания.

Необходимо обратить внимание на полисемичность русских конструкций, используемых при выражении как отрицания, так и утверждения. Например, с частицей как же. В сербском языке, согласно данным словарей, разным языковым ситуациям, как правило, соответствуют разные фразеологизированные конструкции, например, утверждение kako da ne; отрицание ma kakvi.

Мельниченко М.О. (Санкт-Петербург). у истоков сравнительно-сопоставительного изучения чешской и русской фонетики

Сопоставление чешских и русских звуков восходит к первым опытам передачи русских слов и словоформ средствами латинской графики и связано с именем великого чешского слависта Й. Добровского [Крбец, Лопушанская 1989]. Ему принадлежит и первое практическое пособие для изучения русского языка чехами, написанное по-немецки и изданное в Праге в 1799 году. Характерно, что непосредственным импульсом для создания этого пособия была практическая цель: облегчить общение чехов с русскими солдатами, проходившими через Чехию во время наполеоновских войн [Dobrovský 1953]. Кроме основных грамматических сведений о русском языке, поданных в пособии с опорой на основе сходства и аналогии с чешским языком, в нем содержались и два словарика: немецко-русский и русско-чешский, отражавших лексику, необходимую для бытового общения. Эти материалы дают представление и о становлении транслитерации в передаче русских слов латинской графикой, используемой в чешском языке.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Московский государственный университет им. м. в

    Документ
    Научное филологическое издание «Славянский вестник» является продолжением публиковавшейся ранее в МГУ им. М. В. Ломоносова серии сборников «Славянская филология» и содержит статьи по проблемам славянских языков, литератур, межславянских
  2. М. В. Ломоносова Филологический факультет Кафедра истории русской литературы к проблеме «экономических» предпосылок «полифонического романа» Ф. М. Достоевского диплом

    Диплом
    2б. Контрпримеры: «высокооплачиваемые» авторы – «низкооплачиваемые» авторы. Общность литературной стратегии финансового успеха, различия в её реализации: случай Н.
  3. М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра русского устного народного творчества программ акурс а "русское устное народное творчество" Для государственных университетов Программа

    Программа
    Специфика фольклора как устного традиционного народного творчества. Фольклористика как наука со своим особенным предметом изучения. Ее положение в ряду смежных наук гуманитарного цикла: литературоведения, лингвистики, искусствоведения,
  4. Исследование (3)

    Исследование
    И 89 Исследование славянских языков и литератур в выс­шей школе: достижения и перспективы: Инфор­ма­цион­ные мате­риалы и тезисы докладов международной научной конференции / Под ред.
  5. Владимира Павловича Гудкова, известного слависта, одного из ведущих сербокроатистов в нашей стране. Встатья

    Статья
    Рас­поло­жение текста на некоторых страницах электронной версии по техническим причинам может не совпадать с расположением того же текста на страницах книжного издания.

Другие похожие документы..