Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
Используя таблицы, можно создавать такие эффекты, как верстка в несколько колонок, применение эффектов состыковки картинки и фона, тонкие линии на вс...полностью>>
'Методические указания'
Методические указания составлены в соответствии с рабочей программой учебной практики по ботанике, утверждённой кафедрой лесоводства ПГСХА. Содержат ...полностью>>
'Документ'
В предыдущих модулях экономического курса мы с Вами уже говорили о том, что проблемы, которые исследует экономическая наука, касаются, в первую очеред...полностью>>
'Автореферат'
Защита состоится 24 февраля 2010 г. в 16 часов на заседании диссертационного совета ДМ 521.003.02 при НАЧОУ ВПО «Современная гуманитарная академия» п...полностью>>

Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра славянской филологии

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

После романа «Лучшие годы…» Вивег не реже чем раз в год выпускал по одному, а то и по два произведения:

1993 г. – цикл литературных пародий «Мысли книголюба»

1994 г. – роман «Воспитание девушек в Чехии», который можно охарактеризовать как «роман в романе»

1996 г. – роман «Участники поездки»

1998 г. – роман «Летописцы отцовской любви»

1999 г. – цикл новелл «Рассказы о супружестве и сексе»

2000 г. – «Новые мысли книголюба»

2000 г. – цикл новелл «Шведские столы или мы – Мужчины»

2001 г. – «Женский роман»

2002 г. – роман «Лучшие годы с Клаусом» – обращение к жанру политической сатиры.

2003 г. – «История неверной Клары»

2003 г. – «На двух стульях»

Таким образом, имя Михала Вивега стало одним из самых известных в чешской литературе 1990-х годов.

В числе последних книг писателя – «Лучшие годы с Клаусом» (2002), которая явилась знаковым романом, благодаря стечению обстоятельств: Вивег писал роман о председателе чешского парламента Вацлаве Клаусе, а опубликовал его, когда Вацлав Клаус был кандидатом на пост президента. Это был период острой политической борьбы, поэтому книга привлекла к себе внимание не только критиков, но и читателей. Когда же Клаус был избран президентом, естественно, этот роман стал необычайно популярным.

Сам Клаус, как персонаж, в романе не присутствует, он фигурирует лишь как автор цитат, с которых начинается каждая глава романа. В них говорится обо всем: от положения цыган в Чехии, приватизации, клонировании до отношения к культурной жизни страны. Поэтому получается, что Клаус отстраненно, но присутствует во всех главах романа, даже если речь в них идет, например, о разногласиях между Квидо – главным героем – и его женой. Таким образом, из сопоставления жизни простых людей с цитатами Клауса рождается сатирический эффект.

Хотелось бы отметить, что в последних произведениях Вивега наблюдается тенденция к возвращению полюбившихся ему персонажей. Это касается, в частности, и «Мыслей книголюба», продолжение которых вышло в 2000 году под названием «Новые мысли книголюба», и романа «Лучшие годы псу под хвост» – его продолжением стал роман «Лучшие годы с Клаусом». Те же герои, то же место действия, с той лишь разницей, что события этого романа начинаются 20 ноября 1989 года, а заканчиваются в 2001 году. И естественно, всё, что происходило в стране в это десятилетие после «бархатной» революции, отразилось и на его героях. Например, дедушка Йозеф стал акционером, а когда акции сильно поднялись в цене, нашел в себе силы продать их. В банке ему дали за них 186790 крон, так что из банка он уже вышел капиталистом. Бабушка Вера стала скупать почти все разрекламированные по телевизору товары.

Если в романе «Лучшие годы псу под хвост» Квидо только формировался как писатель, то здесь показан уже первый успех героя после выхода романа «Лучшие годы псу под хвост», когда его стали все узнавать. Отдыхая в Хорватии, он продумывает свой следующий роман – «Участники поездки». И снова Вивег позволяет читателям наблюдать за процессом создания литературного произведения, как это было в предыдущих романах.

Сам текст романа уже дополнен не только цитатами Вацлава Клауса, но еще и выдержками из дневника дочери Квидо Анички.

Вивег в одном из своих интервью сказал:

«Я никогда не думаю при выборе темы и названия о прибыльном и хорошо продаваемом произведении. И, как сказал Иржи Кратохвил, нужно выбрать кем быть: Стивеном Кингом чешской литературы или настоящим писателем» (2).

Михал Вивег – автор, о творчестве которого спорят критики и произведения которого популярны не только в Чехии: они переведены на 16 языков мира. Он завоевал прочное место в новейшей чешской литературе.

Литература

1. Halada A. «Na kus řeči. Rozhovory...». Praha. 1996. S. 147.

2. Verecký Lad. Exhibicionista, který se umí pýřit // Magazín Mladé fronty Dnes. R. 10. Č. 116. 1999. S. 38-40.

Старикова Н.Н. (Москва). Ф. Прешерн И С.Л. Челаковский (к проблеме словенско-чешских литературных связей)

Выдающийся словенский поэт-романтик Франце Прешерн (1800–1849), вдохновенная лира которого впервые доказала, каким творческим потенциалом обладает маленький славянский народ – носитель уникального языка и древней культуры, впитывая опыт мировой поэтической традиции, вслушивался и в напевы славянской музы. Он был знаком с творчеством А. Мицкевича, Я. Коллара, С. Враза, вероятно также А.С. Пушкина и К.Г. Махи, участвовал в международной полемике о судьбах славянства. Личная дружба связывала Прешерна с чешским поэтом и ученым-филологом Ф.Л. Челаковским (1799–1852), первым из славянских современников заметившим и по достоинству оценившим дарование словенского коллеги (заметки Челаковского о стихах Прешерна, опубликованные в журнале «Časopis českého musea» в 1832 г., – самая первая литературоведческая работа, посвященная творчеству словенского поэта). Сближению двух выдающихся деятелей славянского возрождения помимо общности интересов и взаимной симпатии в немалой степени способствовало также сходство исторических судеб чехов и словенцев, сходство задач, стоявших перед чешской и словенской литературами.

Определяющей для литературного творчества Челаковского была ориентация на народную поэзию, в которой он видел незаменимый источник самобытного национального искусства. Он целенаправленно осваивал формы народной поэзии, собирал народные песни славян. Итогом этой подвижнической деятельности стало уникальное собрание «Славянских национальных песен» в трех томах (1822, 1825, 1827), включающее песни почти всех славянских народов, в том числе и двенадцать словенских.

Переписка, инициатором которой выступил Челаковский, велась по-словенски. Увлеченность чешского филолога и поэта славянским фольклором, его авторитет в этом вопросе, его книга, известная в Словении, – все это, безусловно, оказало на Прешерна, в ранние творческие годы довольно скептически относившегося к национальной фольклорной традиции, определенное влияние. Внимание к народному поэтическому творчеству подогревалось, конечно, и той популярностью, которой пользовалось народное искусство, прежде всего южнославянское, у таких европейских литераторов, как Гете, Мериме, Пушкин.

В начале 1830-х годов Прешерн сам обращается к фольклорному материалу. Первые четыре обработки словенских народных песен – «Красавица Вида», «Король Матьяж», «Рошлин и Верьянко», «Предостережение» – были опубликованы в третьем номере альманаха «Краньска чбелица». Влияние эстетики романтизма на идейную и художественную интерпретацию этих народных песен несомненно. Первоисточники интересны поэту в первую очередь с точки зрения архетипичности национальных сюжетов и образов, которые можно и должно приспосабливать к нуждам высокой литературы. Наиболее привлекательной оказалась для Прешерна тематика, связанная с мотивом женской любви, отсюда – обращение к трагически окрашенным любовным фабулам и интригам (в «Красавице Виде» – к истории молодицы, мучимой совестью из-за смерти брошенного ею больного младенца, в «Рошлине и Верьянко» – к теме преступной страсти, толкающей женщину в объятия убийцы собственного мужа и ребенка). В общей сложности среди прешерновских стихотворений есть около тридцати переложений народных песен.

В дальнейшем Прешерн принимал деятельное участие в проектах, пропагандирующих народное творчество словенцев. Осознав, как важны для неокрепшей литературы фольклорные первоисточники, он пытался по мере сил способствовать их опубликованию. Например, предвидя сложности с венской цензурой, он в 1833 году просил Челаковского помочь напечатать собрания словенских народных песен А. Смоле и М. Кастельца в Праге, а когда проект не удался, помогал поэту А. Грюну подготовить их немецкое издание. Позднее работал вместе с Э. Корытко над сборником «Словенские песни краинского народа» (1839–1844).

Тюрина А.А. (Москва). Из истории чешской литературной критики: предпосылки зарождения структурализма

В данной работе речь пойдет о национальных истоках зарождения структурализма, что связано с развитием в начале ХХ века в Европе принципиально нового видения литературы и искусства в целом, постепенного становления нового метода исследования художественного произведения. Так или иначе, многие чешские деятели культуры внесли свой вклад в формирование нового взгляда на искусство, но при этом можно выделить ряд наиболее значительных имен: Й. Дурдик, Ф.Кс. Шальда, О. Гостинский, О. Зих, Т.Г. Масарик и некоторые другие. Надо отметить, что назвать этих авторов критиками в традиционном смысле слова было бы не совсем точно, скорее все они занимались общими вопросами эстетики и искусства, и каждый из них пытался выработать системный подход к вопросам культуры, с помощью которого наиболее полно и глубоко раскрылись бы особенности и закономерности художественного мировоззрения.

К сожалению, систематизированно чешская критика в России не изучалась, на русский язык переведено ничтожно мало работ чешских ученых, упомянутых выше. Первым и на данный момент практически единственным человеком в российской научной среде, последовательно занимавшимся историей чешской критики, была Р.Р. Кузнецова. Задуманная ею «История чешской литературной критики», к сожалению, не получила полной реализации: в 2001 г. вышел только 1-й том учебного пособия для студентов, где освещаются теоретические аспекты понятия «литературная критика» и исследованы основные течения и персоналии чешской критики XIX в. Последняя глава посвящена Ф.Кс. Шальде.

Отдаленные отголоски будущего структурализма можно найти уже в деятельности Яна Неруды и «маевцев», в их борьбе за реалистическую литературу (1860–80-е гг.). Становление реализма в Чехии, как известно, было длительным и сложным процессом, что во многом связано с сильным влиянием национально-патриотических тенденций в чешском искусстве. Тогдашняя критика несколько односторонне судила о ценности художественного произведения, принимая во внимание лишь то, насколько отчетливо выражена у того или иного автора национальная идея. Тем самым вопрос о собственно художественной ценности произведения оказывался вторичным. Борьба за реализм порождала споры общеэстетического характера, где ставились вопросы о целях и понимании задач искусства. Первыми серьезными работами по эстетике были исследования одного из «маевцев» – Йозефа Дурдика, профессора философского факультета Карловского Университета с 1881 года, основателя Гербартовской школы в Чехии. Его работы «Всеобщая эстетика» (1875) и «Поэтика как эстетика поэтического искусства» носят синтезирующий характер. Автор делает акцент на форме и структуре как двух важнейших факторах при анализе художественного произведения.

Следующим этапом в формировании доструктуралистической мысли были деятельность Чешской Модерны и одного из ее активных участников и соавторов манифеста 1895 года Ф.Кс. Шальды. Конец XIX века знаменуется активным проникновением в чешскую литературу модернистских тенденций, пристальным вниманием к внутреннему миру человека, психологии его поступков. Акцент с проблематики общенационального окончательно смещается в область индивидуального. Можно сказать, что манифест Чешской Модерны письменно закрепил этот общий для чешской культуры мировоззренческий сдвиг, провозгласив «превыше всего индивидульность» и требуя: «будь самим собой и только собой!» Соответственно, новые тенденции в искусстве привносили новые способы подачи материала, а модернистские течения и вовсе требовали экспериментирования с формой (что было частью смыслового замысла). Все это меняет взгляд на форму, обнаруживая способность традиционно формальных элементов нести смысловую нагрузку.

В плоскости общих вопросов эстетики и искусства развитие этих тенденций можно проследить в работах О. Гостинского и его ученика О. Зиха.

В своих исследованиях Гостинский во многом приблизился к выводам, к которым позже пришли пражские структуралисты, а именно: к понятию функциональности и к концепции единства художественного произведения, взаимосвязи всех его элементов. Например, в статье «О художественном реализме» (1890) свое понимание реализма Гостинский выводит на примере двух эстетических категорий: прекрасного и правдивости. Что есть цель искусства: стремление к достижению абсолютной красоты или правдивое изображение действительности в ущерб прекрасному? Долгое время в искусстве категория прекрасного была наивысшей целью художника и правда воспринималась как «разрушительница красоты». Но если это так, рассуждает Гостинский, то и красоту можно воспринимать как «разрушительницу правды». Поэтому он настаивает на мнении, что нет превосходства идеалистического произведения над реалистическим, что художник должен выбрать те художественные средства, которые требуются для наилучшего разрешения поставленной им перед собой художественной задачи. Из всех факторов, влияющих на этот выбор, наиважнейший – это сам характер изображаемого предмета. И в этом заявлении видится принципиально новая тенденция – смещение внимания с личности автора, с внешней действительности на внутреннюю смысловую направленность произведения (позднее Я. Мукаржовский назовет это смысловым жестом и подробно разработает этот термин). Этот подход вылился в идею об имманентном развитии литературы, во внимание к внутреннему строению отдельного произведения.

О. Зих, как и его учитель Гостинский, выбрал предметом своего наиболее пристального научного внимания область драматургии и музыки. В начале своего научного пути Зих был сторонником психологической эстетики, однако постепенно он приходит к выводу, что объективные свойства художественного произведения не зависят от индивидуальной психологии. В последнем большом труде «Эстетика драматического искусства» он пытается постичь объективные законы построения драмы, увидеть ее как некое художественное единство всех факторов, влияющих на ее эстетическое восприятие.

Несомненно, для той научной высоты, которая была достигнута чешскими структуралистами в 30–40-е гг. XX в., влияния национальных исследователей в области теории искусства было недостаточно, и огромную роль в становлении структуралистической концепции Пражского лингвистического кружка сыграли работы женевского лингвиста Ф. де Соссюра, а также деятелей русской формальной школы. Но связь пражцев с национальной культурой и научной традицией огромна. Несомненно, данный период, который можно назвать преструктурализмом, требует пристального научного внимания, детального изучения для понимания специфики такого крупного явления, как чешский структурализм.

Фолина М. (Москва). Типы литературных персонажей в произведениях Милана Кундеры «Книга смеха и забвения», «Невыносимая легкость бытия» и Йозефа Шкворецкого «Чудо», «История инженера человеческих душ»

Эмигрантская литература составляет одну из трех ветвей чешской литературы 70–80 х годов ХХ века наряду с литературой официальной и самиздатовской. Она включает в себя огромное количество произведений, разнообразных по тематике, поэтике и, конечно же, степени таланта авторов.

Наиболее выдающимися фигурами в чешской эмигрантской литературе являются известные как в Чехии, так и за ее пределами, Йозеф Шкворецкий, основавший в Канаде издательство «Сиксти-ейт Паблишерс», и Милан Кундера, живущий во Франции. В рамках данного выступления остановимся на рассмотрении типов персонажей лишь четырех романов этих писателей: «Чудо» (1972), «История инженера человеческих душ» (1977) Йозефа Шкворецкого и «Книга смеха и забвения» (1979), «Невыносимая легкость бытия» (1984) Милана Кундеры.

Поэтика романов Кундеры и Шкворецкого различна. Романы Кундеры философичны, изображение реальной действительности соединяется в них с элементами фантастики. По сути, они представляют собой своеобразные миры, подчиненные определенным законам и принципам. Это – ни в коем случае не точное отображение действительности (общества, времени, исторических событий) и не индивидуалистический мир романа-исповеди, дневника. Это мир романного повествования, рожденного воображением автора, который ведет игру с читателем и наслаждается этим.

Произведения Шкворецкого в большей степени приближены к реальности. В связи с их поэтикой можно даже говорить об элементах автобиографизма. Особенностью стиля писателя является также сатирическое изображение действительности. Представляется интересным выявить, каким же образом различие творческих установок Шкворецкого и Кундеры проявляется в подходе к созданию персонажей их произведений?

Всех героев названных романов Кундеры можно разделить на три типа. К первому относятся реальные исторические фигуры, которые описываются с почти документальной точностью – будь то Готтвальд или Кафка («Книга смеха и забвения»), Бетховен, Сталин или Грубин («Невыносимая легкость бытия»). Способ, каким эти персонажи вводятся в повествование, можно было бы сравнить с исторической справкой. «Некоторые в отчаянии спасались от благосклонности режима, пытавшегося одарить их почестями и тем самым принудить встать на сторону новых правителей. Так, спасаясь от любви партии, умер поэт Франтишек Грубин. Министр культуры, от которого он отчаянно скрывался, настиг его уже лежавшим в гробу. Он произнес речь о его любви к Советскому Союзу. Возможно, этой нелепостью он хотел воскресить Грубина. Но мир был столь омерзителен, что никому не хотелось вставать из мертвых»1.

Эти образы появляются на втором, если не на третьем, плане и либо помогают Кундере вписать романное действие в общеевропейский контекст, представляя собой своего рода достоверный фон повествования, либо способствуют выявлению и оживлению авторских идей и рассуждений.

Ко второму типу относятся вымышленные герои. Каждый из персонажей воплощает в себе ту или иную авторскую идею или служит развитию сюжета. Они подчеркнуто подчинены прихотливому настроению писателя-творца. Так, например, в «Невыносимой легкости бытия» Кундера одного из коллег, случайно встреченного на улице, обозначает буквой С, не считая нужным дать ему имя (следует заметить, что писатель так поступает со многими персонажами и в других произведениях). Персонаж этот появляется в повествовании только для того, чтобы дополнить выдуманную писателем ситуацию, просто как деталь обстановки, и навсегда исчезает с окончанием эпизода.

«Проходные» образы у романиста, естественно, более схематичны, чем главные герои, процесс создания-выдумывания которых автор, впрочем, тоже не скрывает: «Противоположность “тяжесть – легкость” есть самая загадочная и самая многозначительная из всех противоположностей. Я думаю о Томаше уже много лет, но лишь в свете этих раздумий увидел его явственно. Увидел, как он стоит у окна своей квартиры, смотрит поверх двора на стены супротивного дома и не знает, что делать»2.

К третьей категории можно отнести один-единственный образ – лирическое «Я» романиста, – появляющийся в большей или в меньшей степени почти во всех его произведениях. Писатель по фамилии Кундера, эмигрировавший во Францию, живет, мыслит, придумывает, а подчас и действует на страницах «своих» романов наравне с вымышленными персонажами. Таким образом, Кундера намеренно обнажает процесс создания произведения, как бы приглашая читателя поразмышлять вместе с ним. Можно сказать, что для романиста сюжет представляет собой лишь отправную точку романных рефлексий, основной задачей которых является исследование жизни.

В отличие от Кундеры вымышленные герои Й. Шкворецкого приближены к реальности. Не случайно, главный герой большинства его произведений – Данни Смиржицкий – наделен многими автобиографическими чертами. Действие романов Шкворецкого происходит в маленьком вымышленном городке Костелец, в котором легко угадывается родной город писателя Наход, а биография героя похожа на биографию Шкворецкого. Как и его создатель Данни увлекается джазом, после войны заканчивает университ, занимается преподавательской, затем писательской деятельностью, а после 21 августа 1968 года оказывается в эмиграции. Однако Данни – отнюдь не копия автора, а лишь одна из его возможностей. Схожими приемами писатель пользуется и при создании других персонажей, беря за основу реально существовавшую личность, переименовывая ее и заставляя жить, действовать в своих произведениях согласно собственному усмотрению. Так, например, в поэте Недожиле легко узнается Ярослав Сейферт, а в «радикальном драматурге» Гейле – Вацлав Гавел. Остальные образы можно назвать собирательными, но в то же время они наделены характерными чертами, из-за чего современники писателя часто обижались (из-за ироничной манеры подачи героев и событий, свойственной Шкворецкому), узнавая то в одном, то в другом самих себя.

Различие типов персонажей у Кундеры и Шкворецкого неразрывно связано с внутренними установками каждого из писателей. Одно из главных, по нашему мнению, различий между ними состоит в том, что Шкворецкий пытается создать в своих произведениях иллюзию максимальной правдоподобности художественного мира. Он, несмотря на сатирический, а порой и шаржированный способ изображения, не нарушает рамок достоверности; изображая окружающую его действительность, он пытается ее осмыслить. Кундера же не только не стремится скрыть иллюзорность, выдуманность своих произведений, но всячески ее подчеркивает, предоставляя читателю возможность наслаждаться игрой его воображения.

Установки, стиль, тематика, типы персонажей этих двух выдающихся писателей разные, но они сходятся в главном: в том, что Кундера в одном из своих произведений обозначил как цель романа – поставить перед читателем какой-то вопрос, заставить людей задуматься. Благодаря высокому художественному мастерству, это им удается, что и позволило Кундере и Шковорецкому получить признание не только чешской, но и международной читательской общественности.

Литература

1. Кундера М. Невыносимая легкость бытия. Иностранная литература. 6.5, 1992. С. 102.

2. Там же. С. 6.

Шведова Н.В. (Москва). «Корни действительности, погруженные глубоко в пропасть сна» (надреалистическая поэзия Владимира Райсела)

Р.Р. Кузнецова много сил отдавала пропаганде чешской и словацкой литератур, поддержанию живых связей между деятелями культуры и науки. В бытность свою студентами и аспирантами мы неоднократно встречались на факультете с чешскими и словацкими писателями. Вела встречи Раиса Романовна. Гостем одного из мероприятий был словацкий поэт Владимир Райсел (Рейсел), в те годы – главный редактор журнала «Словенске погляды». Не самый значительный литератор послевоенных лет, он в конце 30-х–40-е годы проявил себя незаурядным талантом в русле словацкого сюрреализма (надреализма). Теоретик надреализма М. Бакош справедливо писал: «Четыре надреалистические книги Владимира Райсела, в которых он весьма эффективно помогал намечать путь развития надреализма, являются его важнейшим вкладом, с которым он ярко вписался в историю современной словацкой поэзии». [1. s. 136]

В. Райсел (р. 1919) рано определил свои приоритеты в поэзии и следовал им в собственном творчестве, переводах, литературоведческих работах. В словацкой поэзии он продолжал линию надреалиста Р. Фабри. В 1938 г. словацкий сюрреализм оформляется как движение, в 1939 г. получает свое «славянское» название. Из европейской поэзии на Райсела прежде всего воздействовали французская поэзия и чешский поэт В. Незвал. Словацкий поэт переводил Рембо, Аполлинера, Бретона, Супо, Элюара и др.

В 1939 г. вышел книжный дебют Райсела (третья книга надреализма), «Я вижу все дни и ночи». Его доминирующие темы – любовь и детство. Молодой поэт воспринимает окружающий мир как жестокий, несущий страдание и смерть. Любовь – это противоречивое, загадочное чувство, мучительно-прекрасное. В отличие от традиционной словацкой лирики, любовь у Райсела – телесная, чувственная, любовь-греза. Звучит в сборнике и тема поэзии. Райсел подчеркивает новизну и путеводность надреализма. Часто встречается у поэта образ сна. Райсел культивирует свободный стих без пунктуации, любит анафору.

Второй сборник, «Темная венера», составили стихи 1938–1940 гг., но вышел он только в 1967 г. Здесь почти безраздельно властвуют эротические мотивы, по-прежнему сопряженные как с наслаждением, так и с мучением, изобилующие образами печали, тревоги, насилия, смерти, конца света. Постоянный поэтический объект – тело женщины. Часто стихотворения строятся как обращение к любимой. У Райсела есть место и раздумьям о судьбе, жизни и смерти. Строкой из стихотворения названо данное сообщение. [2. s. 218] Эротические сны – преломление реальности, причем всеобъемлющей. Поэт становится первооткрывателем неизвестного. Кроме сплетения мотивов (упоение – тревога, эротика – судьба), для стихотворений цикла характерны эффектные начала и концовки.

Поэма «Нереальный город» (1943) стала второй опубликованной книгой Райсела. Написанная в свободной монтажной технике, поэма все же содержит законченную сюжетную линию: путешествие героя в осенне-зимнюю Прагу, прогулки по городу и отъезд, связанный с концом любовной истории. Райсел подчеркивает рефреном чувство ностальгии. Переживания героя просты и понятны: воспоминания, нынешние впечатления, любовь, неизбежность разлуки. Образность в поэме порой необычна, порой более традиционна.

Последняя книга надреалистического периода у Райсела – «Зеркало и за зеркалом» (1945). В ней собраны любовные стихи и антивоенный цикл. Хрупкая любовная лирика порой напоминает импрессионизм. Стихи второй части воссоздают ужасы войны, как у Р. Фабри или П. Горова. «Ты хотел услышать человеческий голос // И смерть откликается» («Огонь»). [2. s. 327] К концу книги стихи становятся ясными и лаконичными. Лирический герой однозначно приветствует перемены, связанные с освобождением, мечтает о новом, революционном мире.

На этой волне становится понятным и вполне естественным переход Райсела (и других надреалистов) в стан певцов социалистических преобразований в 50-е гг. Как и французские сюрреалисты и Незвал, поэты относились к левому движению, и им не понадобилось ломать мировоззрение в годы перемен. По-другому было с поэтикой. Надреализм как бы самоликвидировался. Важно подчеркнуть искренность, неконъюнктурность перехода на новые рельсы, о чем говорили ведущие словацкие ученые М. Томчик и М. Бакош. [1. s. 126-127] К 60-м годам эйфория рассеивается, наступает этап сложного возвращения к самим себе, к творческим истокам. Райсел в послевоенные годы публикует много сборников, в том числе и ранние произведения. Наиболее заметный его вклад в литературу состоялся, однако, в пору надреализма. Тогда его творчество было действительно новым словом, оригинальным по звучанию.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Московский государственный университет им. м. в

    Документ
    Научное филологическое издание «Славянский вестник» является продолжением публиковавшейся ранее в МГУ им. М. В. Ломоносова серии сборников «Славянская филология» и содержит статьи по проблемам славянских языков, литератур, межславянских
  2. М. В. Ломоносова Филологический факультет Кафедра истории русской литературы к проблеме «экономических» предпосылок «полифонического романа» Ф. М. Достоевского диплом

    Диплом
    2б. Контрпримеры: «высокооплачиваемые» авторы – «низкооплачиваемые» авторы. Общность литературной стратегии финансового успеха, различия в её реализации: случай Н.
  3. М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра русского устного народного творчества программ акурс а "русское устное народное творчество" Для государственных университетов Программа

    Программа
    Специфика фольклора как устного традиционного народного творчества. Фольклористика как наука со своим особенным предметом изучения. Ее положение в ряду смежных наук гуманитарного цикла: литературоведения, лингвистики, искусствоведения,
  4. Исследование (3)

    Исследование
    И 89 Исследование славянских языков и литератур в выс­шей школе: достижения и перспективы: Инфор­ма­цион­ные мате­риалы и тезисы докладов международной научной конференции / Под ред.
  5. Владимира Павловича Гудкова, известного слависта, одного из ведущих сербокроатистов в нашей стране. Встатья

    Статья
    Рас­поло­жение текста на некоторых страницах электронной версии по техническим причинам может не совпадать с расположением того же текста на страницах книжного издания.

Другие похожие документы..