Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Учебно-тематический план'
Программа, предназначенная для школьников средних учебных заведений с целью их ранней профессиональной ориентации в области общественного питания сос...полностью>>
'Календарно-тематический план'
физиотерапевтических процедур и ЛФК на разные органы и системы. Применение физиотерапевтических процедур при оздоровлении организма, профилактика и л...полностью>>
'Документ'
1897 году Куприн провел в Полесье Ровенского уезда, где служил управляющим имением. Наблюдения над своеобразным бытом местных крестьян, яркие впечатл...полностью>>
'Анализ'
Исследовательский холдинг «Ромир» провел опрос 6653 респондентов из 47 городов России по специфике пользования сотовой связью в международном роуминге...полностью>>

Предрассудки осени

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Предрассудки осени

Комната матери. Стиль обстановки достаточно эклектичный. В центре диван-уголок с декоративными подушками, вторая часть дивана застелена, ибо на ней мать спит. Позади дивана с правой стороны окно, на нём шторы. Прямо позади дивана дверь в коридор. Справа высокий цветок в кашпо. Слева от двери столик-комод с кассетным магнитофоном и проигрывателем. Вверху над комодом большой портрет женщины, напоминающей Софи Лорен. По обеим сторонам комода колонки. Напротив дивана, слева, журнальный столик, на котором лежат журналы и стоит радиотелефон. Слева У столика кресло. У стены комбинированный шкаф, в нём книги и посуда; рядом тумбочка с телевизором. Всё говорит о своеобразном вкусе женщины, любящей себя и простой быт, но телевизор, телефон, диван и кресло очень современны, всё остальное из прошлой жизни – жизни её семьи; шторы и цветок в кашпо – с налётом будуарности.

Сын одет просто, на нём футболка и джинсы. На матери красивый халат-платье.

Во время диалогов мать и сын передвигаются по комнате, сын присаживается на кресло, мать – на диван.

Действие первое

Занавес открывается.

На диване мать, сын на кресле, нога на ногу.

Мать: Поскольку ты не знаешь, кто твой отец, то тебе и необязательно знать, зачем я тебя родила.

Сын: Конечно, мама.

Мать: Тот или другой мужчина, ты же понимаешь, не имеет значения. Вы ведь все одинаковы.

Сын: Конечно, мама. Сверху и донизу. Исключая лысину.

Мать: Просто тебе повезло с производителем. В определенном возрасте даже лысина перестает быть знаком отличия и превращается в символ однообразия.

Сын: Весьма правдоподобное замечание, мама.

Мать: Ты можешь мамкать бесконечно, но вряд ли я сообщу тебе что-нибудь исключительное о твоем отце. А поскольку предмет обсуждения не стоит обсуждения, то и нечего о нем говорить.

Сын: Ах, мама, все было бы хорошо, но сей предмет разговора твоя инициатива.

Мать: Ты абсолютно прав, причиной твоего появления была моя инициатива.

Сын: Ну, понеслось. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Мать: Да, кстати, о чем ты? Ах, ну да, ты о моем климаксе…

Сын: Мама, да ты что? Да я даже и не …

Мать: А что ты так покраснел? Я в восторге от него.

Сын: От кого?

Мать: От н е г о.

Сын:

Мать: Я могу нести несусветную ахинею, а тебе не остается ничего другого, как списать свои обиды и прочие недоразумения на мою невменяемость.

Сын: А отчего ты уверена, что у тебя климакс?

Мать: Откровенный вопрос.

Сын: Не я первый…

Мать: Ну, понятно. Так вот, я перестала скучать.

Сын: Ба, да ты никогда и не скучала!

Мать: Я по-новому перестала скучать.

Сын: Это что-то новенькое.

Мать: Чем больше я становлюсь старенькой, тем больше мне хочется новенького.

Сын: Старенькой в 50 лет?!

Мать: Ну же, польсти мне. Все-таки я женщина, хоть и климактерическая.

Сын: Ты оригинальна и хороша собой.

Мать: Оригинально хороша собой… Мне приятно.

Сын: Я думаю, ты привыкла к таким комплиментам.

Мать: Я же сказала, я заново перестала скучать. Сперва я привыкла к ним, потом как-то странно отвыкла, и вот теперь снова хочу, но, ты знаешь, как-то по-другому. Хотя ты прав, комплиментов было много.

Сын: Псевдомужей тоже… было… гм несколько.

Мать: Не любить нельзя. И потом, их было не так уж и много.

Сын: А нынешний, какой по счету?

Мать: Не нуди. Их было не так много…, как тебе может показаться.

Сын: Ха-ха-ха!

Мать: Что “ха-ха-ха”! Ты же прекрасно знаешь, никто, за исключением твоего отца, не жил с нами в этой квартире. И в этом моя исключительная мудрость.

Сын: Даже не спорю.

Мать: Вот видишь.

Сын: Ты опять увиливаешь.

Мать: От кого? Куда?

Сын: Ты подменяешь один факт другим.

Мать: То есть?

Сын: Я сказал, их было … несколько, а ты отвечаешь: они не жили с нами. При чем здесь то и другое?

Мать: Н-да, действительно, неувязочка. На оригинальничанье не спишешь.

Сын: Не спишешь.

Мать: Спишем на климакс.

Сын: Мама!!!

Мать: А что, я тебе говорила, он меня устраивает. Да он мне просто подходит!

Сын: На колу мочало.

Мать: Ага, у мужчин он тоже бывает. А у таких зануд как ты протекает в особо острой форме. А ты зануда еще тот.

Сын: Я знаю.

Мать: Хотя хорош собой. И в этом тебе не откажешь. Ну, где твое ”я знаю”?

Сын: Не верю.

Мать: То есть?

Сын: Я тебе не верю.

Мать: Ты не веришь тому, что я могла родить красавца?

Сын: Как ты умеешь расставить акценты! Или давно не было комплиментов?

Мать: Женщине всегда нужны комплименты. Дуракам кажется, что они, я о комплиментах, всегда должны быть одни и те же, умные же мужчины, а их не бывает …

Сын: А как же я ?!

Мать: Умные же мужчины понимают, что комплиментарить надо по-разному. В моем возрасте, конечно, приятно услышать что-нибудь хорошее о себе лично, но когда о твоем дитя , когда оно превращается в эдакую прелесть, говорят как о красавце, для женщины, для умной женщины, а умных женщин много, во всяком случае, больше, чем умных мужчин …

Сын: Их же, то есть, нас же совсем нет.

Мать: Тем паче. Так вот, умной женщине моего археологического возраста такой комплимент лучше любого другого. Ну, ты ведь у меня, правда, красавец! Неужели тебе об этом никто никогда не говорил?

Сын: Говорили. Просто, я не верю.

Мать: Бойся кокетства. Оно есть самолюбование и манерность. Сиречь дурновкусие.

Сын: Что тебя так взволновал мой экстерьер?

Мать: А что? Ты же говорил мне комплименты, вот и я тебе говорю.

Сын: Ты меня пугаешь. Это … климакс?

Мать: Нет! Это жажда любви!

Сын: Оп-ля! Ты влюблена!

Мать: В собственного сына!

Сын: Оп-ля! Карлсон прилетел!

Мать: Ха-ха-ха! Пошел он в зад, твой Карлсон. Я просто рада, что ты у меня есть!

Сын: Так у тебя были мысли об аборте?

Мать: Когда, сейчас? Ты меня пугаешь!

Сын: Не сейчас, 27 лет назад.

Мать: Ты что, с ума сошел?! Я тебя любила уже в себе,.. хотя и не хотела.

Сын: Хотя и не хотела, хотела не хотя, нехотя хотела. Я ничего не понял.

Мать: Куда тебе, ты ж хорош собой.

Сын: Ну, так объясни.

Мать: Объясняю. Любовь не вечна, и я понимала это уже тогда, в свои 23. Ходила брюхатой, любила тебя и понимала, что отца у тебя не будет.

Сын: При живом-то папочке, твоем единоверном супруге.

Мать: Вот-вот. Имела на то право. Моя любовь, что хочу, то и делаю

Сын: Так можно говорить о безответной любви. А вы друг друга-то любили?

Мать: Ну да. И очень сильно.

Сын: Тогда я ничего не понимаю.

Мать: Просто, я знала, что разлюблю его.

Сын: Почему?

Мать: Потому что любить надо много.

Сын: А как долго?

Мать: Гм. Не знаю. Пожалуй, что… Пожалуй, что, честно, не знаю. А что?

Сын: Как “что”? Разве любовь это не ответственность перед тем, кого любишь?

Мать: Пожалуй…

Сын: И не ответственность за того, кого любишь?

Мать: Пожалуй…

Сын: Это в своем роде даже какое-то рабство, а?

Мать: Пожалуй…

Сын: Что ты заладила “пожалуй”!

Мать: Пожа… ой, сын, это, наверное…

Оба: Климакс!

Сын: Приехали.

Мать: У тебя.

Сын: Что?!

Мать: Он самый.

Сын: Почему это?

Мать: Потому что занудствуешь.

Сын: Я знаю, что я зануда.

Мать: Тебя спасает только одно.

Сын: Я знаю, что ты скажешь.

Мать: Ну?

Сын: Мой экстерьер.

Мать: Все-таки ты – мой сын.

Сын: Ага-увы.

Мать: Твой производитель был собою красив, высок, строен, умен, насколько это для мужчины возможно, а я всегда была довольно безответственна.

Сын: По тому порядку, что у нас в квартире, этого не скажешь.

Мать: Боже мой, не смешивай уют и безответственность! Они не влияют друг на друга. Можно любить комфорт, в общении и в быту, и позволять себе эдакую милую безответственность. И потом, ты же знаешь, я не терплю лишних вещей в доме. Отсутствие вещей – вопрос практичности: убирать легче – пыль протер, полы отшвабрил и voila. И не дай бог, кто-нибудь подарит очередную вазу или бессчетный салатник. В лучшем случае передарю, в худшем – мусоропровод в доме есть. Что я тебе рассказываю? Ты и сам все видишь.

Сын (одобрительно мычит): Вот так мы поступаем со знаками уважения.

Мать: С какими знаками уважения?

Сын: С салатниками.

Мать: Это не знаки уважения. Это объявление войны моему вкусу. Послушай, что я делаю людям плохого? Представляешь, как надо оскорбить человека, чтобы он ответил тебе салатником?! Я способна на такое?

Сын: На оскорбление?

Мать: Да.

Сын: Нет.

Мать: Вот видишь. Я сто раз говорила, на том и стою: лучший подарок – цветок и коробок спичек. Цветок глаз радует, коробок спичек душу греет. Нет более ничтожной вещи, отсутствие которой так часто мешает: не деньги кончаются в доме быстрее всего – спички и только спички.

Сын: Это потому что я курю?

Мать: Оттого что ты куришь, заканчиваются быстрее деньги и мое терпение, спички тут ни при чем.

Сын: Ой, мама!..

Мать: Не верещи как девица “ой, мама!”, ты должен тьфукать или там еще что-нибудь.

Сын: Тьфу блин.

Мать: Вот.

Сын: Ты говорила о своей безответственности.

Мать: В самом деле. Можешь мне не верить, но я никогда не опаздывала на свидания и никогда не крутила два романа сразу, и никогда никого не имела про запас. Увы. Честная девочка была, правда?

Сын: Да кто тебя знает.

Мать: А отца твоего я страшно любила. Вначале.

Сын: А дальше случилась милая безответстсвенность?

Мать (одобрительно мычит).

Сын: Понятно.

Мать: Да ничего ты не понял. Я ему ни разу не изменила.

Сын: Вначале или потом?

Мать: Ой, я не помню!

Сын: Ха-ха-ха, ты всегда непредсказуема!

Мать: Непредсказуема медсестра со шприцем, а я всегда очевидно таинственна.

Сын: Ой! (хохочет)

Мать: Остановись, подгузник промочишь. Господи, какое дурацкое слово – подгузник. Ты только послушай – под-гуз-ник.

Сын: Слово как слово.

Мать: Это значит, под гузно, кстати, в детстве у тебя была такая восхитительная попка. Целую ее бывало, целую.

Сын (вертится, делая вид, что рассматривает себя сзади): А сейчас она что, подурнела?

Мать: Нет, сейчас она уже просто не попка. Она превратилась в ж… Ну, да ладно, так мне продолжать или я спать пойду?

Сын: Нетушки, продолжай.

Мать: О.К.(Пауза). Стало быть, с чего начать… Ах да, любила… В самом деле, очень сильно любила. Без стихов, конечно, я к ним не склонна, без всякой там музыки в голове, без иной белиберды про вечное и наподобие “подари мне звезду”, просто любила и баста. Самец он был красивый. Почему “был”, он и есть…

Сын: Ага, то есть живехонек.

Мать: Ну да.

Сын: Где обретается?

Мать: Откуда ж я знаю? Может, где и рядом.

Сын: Ну-ну.

Мать: Не нукай, а то пришпорю коня к Морфею, останешься без вечерней сказки.

Сын: Простите, Арина Родионовна.

Мать (не обращая внимания): Был красивый… Да что я заладила одно и то же! В общем, симпатичный, ты в него. Обнимать его было приятно. А ну-ка, иди сюда, я тебя обниму!

Сын: Маман, вы озверели!

Сын: Ма, осторожно, я боюсь щекотки ой, а-а, ха-ха-ха!

Сцена борьбы.

Сын лежит на кровати, приходит в себя, икает.

Сын: Теперь-то мне вдомёк, в кого я такой маразматик.

Мать: И заметь, это лучшее, что в тебе есть.

Сын: А худшее?

Мать: Занудство, я же сказала.

Сын: Ну, это от папа, я полагаю.

Мать: От папа (задумчиво)? Нет, от папа у тебя намечающийся алкоголизм.

Сын: Что?!

Мать: И это точно.

Сын: Мать, ты не видала на своём веку алкоголиков!

Мать: Во-первых, мне не сто лет. А во-вторых, видала.

Сын: Где бы?

Мать: Ха, а ваш папа!?

Сын: А чего любила тогда?

Мать: Хотела и любила.

Сын: Ага, любила.

Мать: Ага, хотела.

Сын: Слушай, твоя откровенность …

Мать: Ну да …

Сын: Намёки твои …

Мать: Та-ак …

Сын: В конце концов, тебе же 50 …

Мать: Что?!!

Сын: А чего такого? Я сказал что-то непристойное?

Мать: Ну, ты, братец, и наха-ал!..

Сын: Что-то случилось?

Мать: Да, непоправимое. Ты оскорбил собственную мать.

Сын: Вот, ты знаешь, не хотел. Само как-то получилось.

Мать: Ничего нового. У вас, у алкоголиков, нет ни уважения, ни самоуважения.

Сын: Я не алкоголик.

Мать: Так будешь им!

Сын: Зачем?

Мать: А ты себя спроси.

Сын: Я спать пошёл.

Собирается уходить.

Мать: Нет, стой. Отвечай, на кой ляд по две бутылки пива в день выпиваешь?

Сын: Что, по две маленькие бутылочки пива?

Мать: Да, по две крохотулечные бутылёшечки пива.

Сын: А что такого?

Мать: Ничего. Что и требовалось доказать. У вас в бюро все алкоголики, а ты среди них самый космогонический алкаш.

Сын: Ага-ага, а у тебя на работе всё девственницы с детьми. Либо венеры бородатые.

Мать: Стоп. Сядь. А вот с этого места поподробнее.

Сын садится.

Мать: Так, девственницы с детьми - это понятно, а вот бородатые венеры, это ты, никак, про наших мужчин.

Сын: Точно, точно – про ваших научных полубаб.

Мать пожимает плечами.

Мать: Ты думаешь, они все того?

Сын: Чего?

Мать: Ну, то есть, питают интерес к себе подобным.

Сын: Понятия не имею.

Мать: Нет, ты, наверняка, что-то знаешь.

Сын: Да ничего я не знаю.

Мать: Ладно, вернёмся к этому вопросу чуть позже.

Сын: Не хочу я к нему возвращаться!

Мать: Ша, моё беби! Давай сначала разберёмся с пивом.

Сын: Ну?

Мать: Любовь, любовь.… Куда она только девается?

Сын: Это твой монолог о пиве?

Мать: Не перебивай, я вспоминаю. Для тебя же. Твоего блага ради.

Сын покорно кивает головой.

Мать: Пиво тут в самом деле не при чём.

Сын удивлённо смотрит на мать.

Мать: Я о другом, конечно же. Тут кое-что понеприятнее, мой маленький принц. Когда он, понимаешь? он, твой муж, твоя любовь, отец твоего ребёнка, сидит в кресле беспомощный, жалкий – пьянющий, в драбадан пьянющий! – сам как ребёнок, а по губам текут слюни, и он мычит чего-то там, мямлит, то ли поёт, то ли рыдает, то ли давится соплями, а ты смотришь на него и сама, как ребёнок, плачешь, плачешь от беспомощности, плачешь от того, что вот он, твой любимый, к которому бегала на свидания, с которым мечтала целоваться, которого хотела любить, сейчас просто животное, неразумное и мерзкое, сидит и пускает пузыри изо рта, вот тут-то, я тебе скажу, и конец всему. Тьфу, вспомнила!

Сын: Папа закладывали?

Мать: Папа? Закладывали? Душу он мою чёрт знает куда заложил! А вот про терпение забыл. Жрали твои папа, жрали как мотоцикл бензин жрёт!

Сын: Тогда ещё были мотоциклы?

Мать: Ты о моей древности?

Сын: Нет, я о противоалкогольной пропаганде.

Мать: А что, неплохо сказала.

Сын: Угу.

Мать: Да пей ты своё пиво, ничего против не имею, довольно приятный напиток…

Сын: Ой, мать!..

Мать: … если не сильно крепкое, да с сыром, да с оливками – объедение; бывает, с девчонками в охоточку…

Сын: Мам, ты просто королева нелогичности.

Мать: Скорее, принцесса климакса – пустозвонная, взбалмошная, капризная, вся в волнах то жара, то холода. Знаешь оперетту “Принцесса цирка”? ничего ты, конечно, не знаешь, так про меня тоже оперетту сочинить можно – “Принцесса этого самого дела”. Уверяю тебя, будет пользоваться бешеным спросом, не у молодёжи, конечно.

Сын: Естественно, у тетёх только и голубых.

Мать: О, ты сам на эту тему вышел!

Сын (с непониманием будто и укоризненно): На какую тему, мам?

Мать: Ту, к которой должны были вернуться.

Сын: Никуда мы не должны были вернуться.

Мать: Но-но-но, успокойся, я же не про Борю Моесеева, я, скорее, про Элтона Джона, ха-ха-ха! Пойми, я умна и в состоянии сделать разграничения.

Сын: Мам!..

Мать: Не красней. Что тут такого? О чём запретном мы говорим? Я же образованна, начитанна, продвинута, как ты говоришь,..

Сын: Продвинута, особенно сегодня. Просто двинута.

Мать: Не груби, я тебя рожала. Так вот, современна, бывала за границей, за бугром, как всё ещё выражаются мои коллеги, говорю на двух языках, и мой последний любовник моложе меня, симпатичен и при деньгах…

Сын: А вот теперь ты испытываешь моё терпение.

Мать: То есть, ты хочешь сказать, я подвергаю тебя терпению?

Сын: Супер сказано.

Мать: То есть, ты хочешь сказать, что я, твоя родная мать, намеренно тебя мучаю?

Сын: Ну, я…

Мать: Ну ты и мужик!

Сын: А кто же я?..

Мать: Что ты знаешь о терпении? Терпение - это какие-то путы любви, это просто-таки тенета этой самой любви …

Сын (картинно хватаясь за голову): Проще, мама! Тене что?

Мать: Как что? Силки, или какое-нибудь там неудобство, несвобода, одним словом.

Сын: Силки? А-а …

Мать: Что “а-а”?! Кого я родила? Олуха царя небесного.

Сын: Чтобы родить, нужны двое. Нам на уроках биологии в школе рассказывали.

Мать: Ну и что интересного тебе там сообщили?

Сын: Ничего, чего б ты не знала. Нужно, чтобы мальчик встретил девочку, подарил ей букетик ..

Мать: Заболеваний?

Сын: Это зависит от вкусов мальчика.

Мать: Нет, это зависит от чистоплотности девочки.

Сын: Пусть так, только не перебивай.

Мать: Ну.

Сын: Потом они сходили бы в кино.

Мать: Так. Сколько раз?

Сын: У всех по-разному, мама. Кто-то один раз сходит, а кто-то и два.

Мать: И два едва.

Сын: Полтора, если хочешь.

Мать: Это что же, на второй раз уже в кинотеатре?

Сын: Случается и такое, не перебивай.

Мать: О.К., продолжай.

Сын: Потом они начнут долго и нудно перезваниваться каждый день, болтая ни о чём: вот так стоят у телефона по полтора часа и несут полный бред …

Мать: Ты неправильно произносишь слово “bread”, не смягчай “р”, и никаких русских “е”.

Сын: Я не о хлебе насущном, мама.

Мать: Общение есть хлеб для двух любящих голодных душ. Запомни.

Сын: Сейчас спать пойду.

Мать: Только попробуй. Я слушаю.

Сын: Курлыкают они, мурлыкают: и кто чего сказал, и кто чего спросил, и кто с кем, и почему завтра я тебя не увижу, и почему у тебя голос такой грустный стал – ну, полный маразм! А сами тем временем никак дождаться не могут какого-нибудь нового года или восьмого марта, чтобы у них всё получилось.

Мать: Получилось это?

Сын: Скрещивание.

Мать: Опыление, олух!

Сын: Оплодотворение.

Мать: Коитус.

Сын: Соитие.

Мать (с деланным удивлением) : Ба-атюшки, никак книжку какую прочитал?!

Сын: Сам не знаю, откуда вылезло.

Мать: Так, ну и дальше что у них там?

Сын: После оплодотворения?

Мать: Соития, шмель ты дикий! Жужжать научился, а про что жужжишь, сам не понимаешь!

Сын: То есть?

Мать: То бишь, сперва соитие, а уж потом, коль мальчик в аптеку не заглянул, оплодотворение.

Сын: Ладно, предположим, не заглянул.

Мать: И произошло оплодотворение.

Сын: Да.

Мать: Дальше.

Сын: Что дальше? Вот и всё.

Мать: И всего-то?

Сын: Нет, ну там женятся, если что.

Мать: А если не “что”?

Сын: Да в кино ходят!

Мать: Ну, это навряд ли. Двумя праздниками в году сыт не будешь.

Сын: Не беспокойся, друзья помогут.

Мать: Угу. В общем, если не поженятся, то поматросил и бросил.

Сын: Или поматросила и бросила.

Мать: И такое случается. И вполне справедливо.

Сын: Справедливо-несправедливо, а меня выродили двое: ты и папа.

Мать: И?..

Сын: Я к разговору о терпении.

Мать: Так?

Сын: Вы что, не догоняете, маман?

Мать: Догоняют на троих, когда выпили меньше, чем смогли, а я не врубаюсь.

Сын: Ну и лексикончик у вас, матушка, ну просто рок-н-ролл. А, грешила в юности рок-н-ролльчиком?

Мать: Ты что, с ума сошёл?! Я Пугачёву любила, “АББУ”.

Сын: Ну-ну, где “АВВА”, там и ”Алиса”. А-а?

Мать: Чадо моё, ты когда считать научишься?! Не было тогда никакой “Алисы”, не было. “АВВА” была. У них хоть и слова незнакомые были, так всё понятно было, а у этих и слова знакомые, а всё непонятно, о чём. Да и не модные они уже.

Сын: Мать, я сейчас помру!..

Мать: Я, то есть, к тому: причём здесь “Алиса” и терпение? И причём здесь “Алиса”, которую ты никогда не слушал?!

Сын: Так, к слову пришлось. На “а” начинается.

Мать: Фанфарон.

Сын: Сейчас, подожди, в словаре посмотрю.

Мать: Не утруждайся. Болтун, трепло, пустозвон. Интеллектуальный спекулянт.

Сын: С таким количеством заболеваний не живут.

Мать: Это всё про одно диагноз. Разные наименования некоторого отсутствия вот тут вот. (Бьёт себя пальцем по голове.)

Сын: Так вот я и веду разговор: откуда оно, это отсутствие? Не от тебя же? Я полагаю, что это …

Мать: Да нет, он умный был.

Сын: Ага!

Мать: Да, в компаниях его всегда любили и привечали. И сейчас, поди, привечают.

Сын: Так от кого ж во мне отсутствие-то?

Мать: Мутация.

Сын: Пойду в словаре посмотрю.

Мать: Не ври, Бога ради, у тебя по биологии пятёрка была.

Сын: Повторение - мать учения. Сама видишь, в терминах путаюсь.

Мать: Да нет, не только в терминах. Давай уж, колись: чего про терпение заговорил?

Сын (неуверенно): Ну, я, это… Как бы тебе сказать?

Мать с картинным удивлением смотрит на сына.

Сын (начиная подыгрывать матери): Э-э, ну, то бишь …

Мать: Так-так-так!..

Сын: То есть, вот …

Мать: Ага!..

Сын: Ну и вообще …

Мать: О, точно!

Сын: Ну, ты же понимаешь?..

Мать: Господи, как удачно сказано!

Сын: И потом …

Мать: Прекрасная мысль!

Сын: Стало быть …

Мать: Зачем я с ним развелась?

Сын картинно же аплодирует и шлёт матери воздушные поцелуи.

Мать: А что, необходим повод, чтобы развестись?

Сын: По меньшей мере, да.

Мать: И этим вам пудрил мозги учитель биологии?

Сын: Да хоть и этим.

Мать (помолчав): Я всегда считала нашу систему образования выше половых предрассудков. Господи, как я ошибалась!..

Сын: Не поминай имя Господа всуе.

Мать (критически глядя на сына): Мне нечего сказать на это.

Сын: На что?

Мать (разделяя слога): На это.

Сын: У нас сегодня передача “Про это”?

Мать: Нет, у нас сегодня передача “Жду тебя”.

Сын (утвердительно): Ага.

Мать: Вот-вот. (Помомлчав). Одним словом, про развод. Про “АББУ” мы поговорили, так?

Сын: Ну, естественно, о чём там говорить.

Мать: О, мальчик мой, ты много не знаешь!

Сын: Между прочим, не спорю. Но ведь, понимаешь, незнание тоже мудрость.

Мать: Батюшки!..

Сын: Да, а кое-где даже написано: во многия знания многие печали.

Мать умилённо ударяет в ладоши.

Мать: Да ты что! А дважды два – четыре.

Сын: А Гагарин – первый космонавт Земли.

Мать: А Волга впадает в Каспийское море.

Сын: А Москва – столица нашей родины.

Мать: Лошади кушают овёс.

Сын: От работы кони дохнут.

Мать: Жизнь – театр, и люди в нём актёры.

Сын: А Солженицын – великий русский писатель.

Мать: Стоп!!!

Сын изображает удивление.

Сын: А что?

Мать: Меру знать надо. Фанфарон.

Сын: Вы, матушка, нынче что-то больно уж ругачая. Всё какими-то иностранными словами бросаетесь.

Мать: Воспитываю и образовываю.

Сын: Так ведь раньше воспитывать и образовывать надо было.

Мать: Да всё некогда было.

Сын: Да чем же вы всё таким занимались?

Мать: Да всё жила, знаете ли.

Сын: Да с кем вам всё жилось-то?

Мать: Да всё с папочкой вашим.

Сын: И как жилось-то?

Мать: Да хреноватенько.

Сын: Пил, говорите?

Мать: Бухал.

Сын: С зелёным змием дружил?

Мать: Не то слово – в любовниках состояли.

Сын: И долго ли?

Мать: Да пока терпела.

Сын: Не терпеливая вы, матушка.

Мать: Слушай, эх, и надоел ты мне!

Сын: Вот именно сейчас и надоел?

Мать: Вот прямо сейчас и надоел.

Сын: А я думал, раньше.

Мать (помедлив, удивлённо): Когда?

Сын: Как родился.

Мать (выдержав паузу, обращаясь в сторону зала): Нынче у нас что, четверг? Считай, пятница уже. Перетрудился. Головой прихворнул (стучит по виску).

Сын: Ничего, завтра расслаблюсь.

Мать: Вечер трудной недели?

Сын: Вечер трудной недели.

Мать: Пивко, компания?

Сын: О-очень много пивка, и о-очень маленькая компания.

Мать: Водка, закуска?

Сын: О-очень много водки …

Мать: … и крайне мало закуски. Сын: … и о-очень мало закуски.

Мать: Н-да, и вот он, русский менталитет.

Сын: Куда уж нам до вашего, иностранного!

Мать: Не заводись.

Сын: Не завожусь.

Мать: А чего кипятишься?

Сын: Я кипячусь?! Да нет. Просто, не у всех любовники за границами.

Мать: Что, жалко? (В сторону зала) Что-то не пойму, кто чьё терпение испытывает.

Сын: Ты - моё.

Мать переводит удивлённый взгляд из зала на сына.

Мать: Так.

Сын: Вместо того, чтоб нормально объяснить, зачем ты с моим … этим развелась, объяснить богатым русским языком, ты начинаешь …

Мать: … словоблудствовать.

Сын: Во-во.

Мать: Ну и зануда ты!..

Сын: Это уже было.

Мать: Любимый мой, начнём с того, что у меня там (делает рукою небрежный жест в сторону) любовников не было и нет.

Сын: Ага!

Мать: Ей-богу!

Сын: А чего теряешься-то?

Мать: Да я не теряюсь. Я изменять не умею. И никогда не умела.

Сын: Кому?

Мать: Сперва папочке твоему, а потом … и другим.

Сын: С папочкой, предположим, понятно: жена ведь была. А с другими-то?

Мать: Так ведь и они тоже люди. Хоть и другие. И у них собственнические инстинкты развиты, и их аппетиты уважать надо.

Сын: Это ты говоришь?!

Мать: Нет, Редьярд Киплинг.

Сын: Мама, может, ты и Маленький принц какой …

Мать: Это Экзюпери.

Сын: … Знаю; но чтобы ты стала эдакой рабыней Изаурой, я это себе плохо представляю.

Мать: Ты знаешь, я себе тоже.

Сын: Тогда чего ты мне мозги пудришь? Я ничего не понимаю.

Мать: Я тоже. Я же говорю, я в климаксе.

Сын кивает головой.

Мать: Ты, кстати, тоже.

Сын: Чего?

Мать: У тебя климакс. У тебя идёт переоценка ценностей.

Сын (беря руки матери в свои): Мама.

Мать: Да, сыночек.

Сын: Много работы было?

Мать (со вздохом): Было.

Сын: Головка бобо?

Мать: Бобо иногда.

Сын: Понимаю.

Мать: А то иногда ещё как начнёт кружиться…

Сын сочувственно качает головой.

Мать: …ног под собой не чувствуешь. У тебя так же?

Сын (вскакивая на ноги): Мать, да ты чего?!

Мать: А что? У всех мужчин в тридцать первый климакс.

Сын: Мне ещё нет тридцати!

Мать: Ну и что? Будет.

Сын: Вот когда будет, тогда и будет.

Мать: Ты чего перепугался? Сядь, успокойся. Я тебе про терпение расскажу.

Сын: Что-то не верится.

Мать: Терпение, только терпение.

Сын: Ну и?

Мать делает неопределённые жесты, словно собираясь с мыслями. Сын ждёт.

Мать: В этот милый, я бы сказала интимный, вечер тебе хочется узнать, отчего я разрушила семью?

Сын: Если и не разрушила, то несколько поубавила.

Мать: Лишила главы семейства.

Сын: Главою, в любом случае, была бы ты.

Мать: Но в сердце льстец всегда отыщет уголок. Хотя кто знает, может, ты и не льстишь.

Сын: Не льщу. Пора понять, что в характере твоего сына есть два неоспоримых достоинства: первое – девственный интеллект, и второе – умение говорить правду и только правду. Вот.

Мать: Верность первого утверждения влечёт за собой безусловность второго. Аминь.

Сын: Начинай.

Мать: Начинаю.

Мать неожиданно начинает хохотать.

Сын: Что, опять климакс?

Мать: Нет, причуды памяти.

Сын: Это имеет какое-то отношение к твоему повествованию, которое никак не начнётся?

Мать: Абсолютно никакого.

Сын: Тогда ничего не желаю знать.

Мать: Ну, послушай, это же смешно!

Сын: Не верю.

Мать: Ну, пожалуйста!

Сын: Ладно, только быстро.

Мать: Мне всё это напомнило сцену из “Весёлой вдовы”, где Ганна графу Даниле говорит “Начинайте”, а он ей в ответ ”Начинаю”. Забавно, правда?

Мать смотрит на сына. Тот с делано холодным недоумением смотрит на неё.

Мать (словно извиняясь): Ну, хорошо.

Пауза.

Мать: А-ам …

Сын: И?

Мать: Э-э …

Сын: Да ты что?!

Мать: То есть …

Сын: Вот это да!

Сын аплодирует.

Мать: Ну, гм …

Сын: Мама, повтори ещё раз! Не верю собственным ушам!

Мать: Тьфу!..

Сын: Не может быть!

Мать (говорит, чеканя слов): Очень даже может быть.

Сын в недоумении смотрит на мать.

Сын: Что может быть?

Мать: Всё, что захочешь. Вот чего ты хочешь?

Сын: Правды.

Мать: Получишь правду.

Сын: А когда?

Мать: Вот прямо сейчас.

Сын: Начинай.

Мать: Начинаю.

Сын: Итак?

Мать: “АББА”!

Сын: О-о-о, нет!..

Мать: Ша, дите мое, я говорю.

Сын торжественно и покорно опускается на колени перед матерью, склоняет голову. Звучит “FernandoABBA.

Мать: Звёзды, море, золотой песок, пальмы – ах!.. Известно ли тебе, что вода в кастрюле закипает быстрей, если в неё бросить соль?

Сын смотрит на мать, ничего не понимая.

Мать: Никогда не солила воду, когда готовила ему суп или рис. Чтобы он дольше оставался со мною на кухне. Чтобы я могла с ним поговорить. Чтобы я могла налюбоваться им.

Сын молчит.

Мать: Он мне: “Не забудь посолить.” А я ему: ”Угу”. Он мне: “А что, соли у тебя дома нет?” А я ему: “Из солонки посыпь”. И сидит красивый, стройный. Ест. А я спиною готова видеть все его жесты, я все его взгляды затылком ловлю. А он такой …

Сын пытается что-то сказать. Мать продолжает.

Мать: Он такой … мачо. И вот однажды родителей дома нет, и я чувствую: вот сейчас что-то будет.

Сын краснеет.

Мать: Боязно, страшно. Хочется.

Сын: Ты про меня?

Мать: Нет, тебя мы в другой раз зачали.

Звучит “Andante” ABBA.

Мать: Тогда я была девушкой, хоть и опрометчивой и страстной, но всё же скромной. Довольно благоразумной. В разумных пределах. Саган читала, но курсы кройки и шитья не посещала.

На мгновение замолкает, словно улавливая какой-то аромат, запрокидывает голову.

Мать: Сидит, ест, слегка небритый, пахнет дурацким одеколоном … Ненавижу запахов на мужчине. Но так всё притягательно. Мурашки по спине, в ногах жар, и вдруг, словно ноги подкашиваются, - чуть ни в обморок падаешь: сейчас, сейчас, хочу быть с ним!..

Сын: Ма-ать!..

Звучит “WaterlooABBA.

Мать: Да!

Сын, открыв рот, продолжает смотреть на мать; силится что-то сказать.

Мать: Запомни, у каждой женщины есть свой Ватерлоо! Когда она проигрывает и побеждает!

Сын (придя в себя; скептически): Ага, свой Сталинград.

Мать (выдержав короткую паузу, без тени смущения, отчётливо, снисходительно глядя на сына): Вот под тем-то Ватерлоо я и потеряла свой Сталинград.

Пауза.

Сын: Ну и как?

Мать: Что “как”? Битва проходила с переменным успехом.

Сын: А-а…

Мать (перебивая сына): Но победила женственность и мудрость в моём лице.

Сын: Не сомневаюсь.

Мать: Во всём приходится быть сильной. Даже в любви.

Сын: Да кто от тебя требует такой жертвы?!

Мать: Мир. Вселенная. Президент.

Сын: Это-то тут причём?

Мать: При том, что мужик.

Сын: И что?

Мать: А тоже, наверное, проигрывать любит. Во всяком случае, твоему папа проигрывать понравилось.

Сын: Допроигрывался.

Мать оценивающе смотрит на сына.

Мать: Да, ничего контрибуция получилась.

Сын: Я старался.

Мать: Чего?! Все девять месяцев думала, соню рожу. Хоть бы раз оттуда какую-нибудь претензию высказал.

Сын: А меня всё устраивало.

Мать: Конечно, в такой роскоши жить – ни тебе проблем, ни тебе забот, не жизнь, а сказка. А ты и зачни сама, и выноси, и выкорми ещё.

Сын: Так я не просил меня, того…

Мать: Чучело, жизнь стоит того, чтобы в неё родиться! Неблагодарный. Да я и не прошу от тебя благодарности, ибо правильно сказано: Пусть левая рука не ведает, куда полезла правая.

Сын: Да нет, я тебе благодарен и вполне всем доволен.

Мать: Точно доволен? Ты уверен? Может быть, тебе чего-то не хватает?

Сын (непонимающе трясёт головой): Бр-р, чего не хватает?

Мать: Тепла не хватает. Так можно в ЖЭК позвонить и потребовать, чтоб прибавили отопления. Или денег не хватает. Так сходи к боссу, попроси повышения. Или ласки не хватает. Купи себе мягкий пуловер. Ещё один.

Сын: Матушка, мне всего хватает, даже тебя, с избытком.

Мать (довольным тоном): Та-ак!..

Сын: Мне одного не хватает: твоего ответа на мой вопрос.

Мать: Странно, разве я не отвечаю на него?

Сын: Не-а, не очень.

Мать: Хорошо. Итак, мы поженились. Кстати, я не была беременной, просто, надоело в гости друг к другу ходить. Захотелось уюта и совместного бытия.

Сын: Кому захотелось?

Мать: Нам захотелось.

Сын: А может быть, тебе?

Мать смотрит на сына долго, словно ищет в нём что-то смешное.

Мать: Ты меня сегодня извести хочешь своим занудством?

Сын: Мама, умоляю, продолжай! Всё, был не прав, слушаю внимательно.

Мать (подняв указательный палец вверх): То-то же.

Пауза.

Мать: Кстати, я-то тебе рассказала про свой Сталинград, а ты мне про свой никогда не рассказывал.

Сын: Мама!..

Мать: Нет, я ничего такого, ничего особенного не думаю, что естественно, то без предрассудков.

Сын: Мама, я тебя умоляю …

Мать (перебивая сына): Вот именно, я твоя мать. Мне положено знать всё. Хорошо, если хочешь, вернёмся к этой теме позже.

Сын: Да не вернёмся мы к ней!..

Мать (по-детски обиженно): Почему?..

Сын: Ну …

Мать: Постой, ты, что, … девственник?

Сын молчит, не зная, что сказать.

Мать: Ты, что, не ведаешь плотских утех?

Сын: Мам, я тебя умоляю! Всё я ведаю! Всё у меня работает, и всем я доволен.

Мать: С какой периодичностью ты доволен?

Сын: Я доволен всегда.

Мать: Ах ты Марлон Брандо! Ведь ты же мечта какой-нибудь старой толстой миллионерши! Из Германии или Голландии.

Сын: Я не знаю немецкого и голландского.

Мать: Не сомневаюсь. Зато тебе знаком язык джунглей, а это главное.

Сын: Тьфу! Ты будешь отвечать на мой вопрос, или я спать пошёл?

Мать: Стой! Продолжаю.

Сын: Всё, до первого замечания.

Мать: Хорошо.

Пауза.

Мать: Поженились мы, стали жить у моих родителей.

Сын: Угу.

Мать: Довольно скоренько ты наметился. И начались проблемы.

Сын: Ну, конечно. Что, кроме проблем, я мог принести в молодую семью?

Мать: Будешь ехидничать, я спать пойду. У любой семьи есть свои проблемы. Тем более, у молодой. Тем более, когда все учатся и работают. А что ты думаешь – приходилось работать, поскольку, хоть мама с папой мои и не против были меня содержать, папа довольно сильно болел. Я старалась их не обременять.

Сын: А папа-мама папы?

Мать: Во-первых, у него ещё сестра была. А папа, дед твой, с их стороны, и это во-вторых, любил, знаешь ли, то, что любил твой папа.

Сын: Проигрывать?

Мать: Если бы! Он был лучшим гроссмейстером в бутылочных боях.

Сын: Опля!

Мать: А ты думал, вот такая у тебя родословная. Так что опасаюсь я за вручение тебе переходящего красного знамени.

Сын: Пока что-то не вручили.

Мать: Лиха беда начало. Пойдёшь ещё по городам и весям России стучать в зелёный барабан и требовать социальной справедливости.

Сын: Дедушка-то воинственным что ли был?

Мать: Бр-р, фу! Как начнёт прав всяческих выпрашивать: и это ему не то, и это ему не эдак, у того зарплата выше, у того квартира больше. Надоест, видеть, бывало, не могу. Нытик, зануда, алкаш. А ведь живучий какой! Мой отец так и умер не вот тебе в каких летах, а этому хоть бы хны – на утро как огурец: оделся и на роботу, несправедливость за всеми подмечать. Вечером опять блаженненький. Свекровь жалко было. А если по чести, и та занудой была.

Сын: Мам, людей любить надо.

Мать: Любить надо действенной любовью. И любить надо своё в себе и своё в чужих, тогда, может, и справедливость будет. А может, не будет.

Сын: Вот-вот, не забудь, что мы говорим о справедливости.

Мать: С чего бы это? Мы говорим о терпении. Вернее, я говорю, а ты слушаешь и мешаешь мне говорить.

Сын: Ладно, пусть так. Теперь, по крайней мере, я знаю, в кого я такой, как ты ни скажешь, зануда.

Мать: Естественно, не в меня.

Сын изображает жесты бурного согласия.

Мать: Одним словом, сняли мы комнату в квартире с хозяйкой, она была мелкой начальницей на работе у мамы, не замужем. Вот у неё мы тебя и выродили. То есть, родился ты, конечно, в роддоме, а принесли тебя туда. Имя дали.

Сын: Спасибо.

Мать: А что, не нравится?

Сын: Нравится.

Мать: То-то же. Человеком тебя по жизни назначили и стали радоваться.

Сын: Только что делать, не сказали.

Мать: Как что делать? Жить и нас радовать.

Сын: И как, радовал?

Мать: Очень

Сын: Ага, поэтому в интернат сдали.

Мать: Ну, во-первых, не сдали, а отдали. Что ты, мешок картошки что ли в соцсоревновании? А, во-вторых, деваться некуда было. Поскольку, хоть ты и спокойный был, а хозяйка нас с тобой не сильно жаловала. Поэтому пока не подрос, она ещё терпела, а подрос и говорить начал, пришлось сначала по бабушкам сдавать, а потом, делать нечего, в интернат отдали. Так ты там всего два с половиной года и пробыл. Вот, тоже мне, травма на всю жизнь! И, в-третьих, по выходным мы тебя забирали домой.

Сын: А как вышел я из интернату, глядь, а бати-то и нет! Стоило отлучиться на два с половиной года.

Мать: Тут уж извини – сердцу можно сколько угодно приказывать, а с мозгами не договоришься, они своего требуют. Оттерпела-отлюбила.

Сын: Некоторые всю жизнь терпят, и бати из семей не пропадают. А ты пять лет еле вытерпела …

Мать (перебивая сына): Чего?!.

Сын: Ну, шесть.

Мать: Чего б я с ним потом делала-то?!

Сын: В смысле, когда делала бы?

Мать: Да потом делала бы, после этих пяти-шести лет.

Сын: Жила б. С гордо поднятой головой несла бы высокое звание русской бабы.

Мать: Так ведь титек не хватило согнуться. Скромна я спереди, сам видишь.

Сын: Нормальная у тебя экипировка, не переживай …

Мать (перебивая сына): Да я и не переживаю (разглядывает свою грудь).

Сын: Тут дело в мозгах.

Мать: С моим образованием, знаешь ли, и тут не приходится переживать.

Сын: Образование не есть душа.

Мать: Я к любому делу с душою подхожу.

Сын: А к человеку?

Мать: И к нему тоже. Вот тебя всей душою люблю.

Сын: А моего папа образованием любила?

Мать: Нет, его всем телом. Я и к сексуальному образованию с душою подходила.

Сын: Тьфу, у тебя сегодня только одно на уме!

Мать: То есть?

Сын: Я тебе про одно, ты мне всё про интим.

Мать смотрит на сына, выдерживая паузу.

Мать: Ты за свою жизнь что-нибудь приличное кроме своих модных журналов читал?

Сын: К примеру?

Мать (“наступая” на реплику сына, говоря по слогам): Не чи-тал.

Сын: Так, и?

Мать: Тебя чему-нибудь твои журналы научили? Все эти мэнсыхэлсы, базары и прочая глянцевость?!

Сын: Они-то тебе что плохого сделали?

Мать: Ты из них что-нибудь, кроме пяти импортных слов, вынес?!

Сын: Мама, выносят мусор.

Мать: Вот именно, всякий мусор и выносишь! Про креативность, брутальность, гламурность, шикарность и …

Сын: Ну, и пятое?

Мать: Матом говорить не хочу!

Сын: Итак, вечер чистоты русского языка.

Мать: Нет, вечер торжества климакса.

Сын: Тьфу, опять!..

Мать: Запомни, интим – это альфа и омега человеческих отношений.

Сын: О, Фрейд, ха-ха!

Мать: В Катманду твоего Фрейда со всеми его юнгами и боцманами! Я говорю о человеческом, слишком человеческом.

Сын: Так-так.

Мать: Я говорю о тончайшей силе, что притягивает одного человека к другому.

Сын (кивая головой, словно бы подтверждая): Ага.

Мать: Заставляет их желать друг друга.

Сын: Андестэнд.

Мать: О тайне, что велика есть.

Сын: Си, си, компрэндо.

Мать: О природной мощи желания.

Сын: Так!

Мать: О трепещущей плоти.

Сын: Ёксель!..

Мать: О… Что значит ёксель? Я для кого тут распинаюсь?

Сын: Э-э…

Мать (обращаясь к публике): Неблагодарный.

Сын: Ну, наконец-то!

Мать переводит взгляд из зала на сына.

Сын: Наконец-то, мы свели всё в одну точку! Наконец, ты заговорила о моей неблагодарности.

Мать: Нет, но это просто так вырвалось.

Сын: Просто так только кошки родятся.

Мать: Да нет же, перед этим они совершают кое-какие нелепые телодвижения.

Сын: Мать, а-а-а (орёт в зал)!

Мать: Что ты вопишь? Мы не в Альпах, я тебя прекрасно слышу. Соседи тоже. (Жест рукою в зал.)

Сын: Стало быть, слышишь?

Мать кивает головой.

Сын: Стало быть, у меня голос есть?

Мать: Oui.

Сын: Уи, уи, по небу летят … галки!

Мать: Фу, мальчик мой, как не хорошо!

Сын: Зато, правда.

Мать: Какая ж тут правда? Где ты видел, чтобы они по небу летали?

Сын: Кто, галки?

Мать: Нет, самолёты Аэрофлота! Они, родимые, они, откуда мы все родом.

Сын: Мама, у тебя всё через Дарвина навыворот.

Мать: А вот и нет. Нынче Дарвин, говорят, не в моде. Но ты можешь этого и не знать, поскольку биологически необразован и в терминологии путаешься.

Сын: Это не имеет отношения к делу. И, между прочим, у меня был классный преподаватель по биологии.

Мать: Да, да, я всегда подозревала, что он не ровно дышал к мальчикам.

Сын: Мама!..

Мать: Что ты размамкался? Есть хочешь? Сейчас накормлю. Или пустышкой обойдёшься?

Сын: Пивом обойдусь!

Мать: Обдуйся, обдуйся. Не забудь ещё и кефира на ночь принять.

Сын: Всенепременно.

Мать: А то как же без кефира? Весь твой мир рухнет. Вся твоя эстетика коту под хвост покатится. Все космополитэны и мэнсэхэлсы.

Сын: Обязательно выпью. Вот сейчас спрошу тебя ещё разок, потом выпью кефиру и на свидание к Морфею.

Мать (в зал): Ну вот, я же говорю, к мужику на свидание пойдёт.

Сын: Вот что хочешь думай, вот что хочешь говори, только давай уж поставим жирную точку на терпении, любви и благодарности!

Мать: Чего ты сегодня ко мне пристал? Что я сделала не так? Ужин невкусный сготовила? Чай сильно крепкий заварила? Или я виновата в том, что я – твоя мать?

Сын: Ты ни в чём не виновата!..

Мать: Безусловно, я – женщина и этим я права.

Сын: Как хочешь, как тебе угодно будет, только скажи одно: если ты такая умная и образованная, такая неотразимая и невозможная – в общем, Сократ в юбке…

Мать: Сократ аки смерть страшен был, и юбок я никогда не носила, ну, разве что в школе. Ты б меня лучше Таис Афинской назвал.

Сын: Индира Ганди ты наша.

Мать: О, точно, философ с титьками, вот кто я!

Сын: Супер! Итак, комсомолка-отличница, скажи мне, если ты папа так сильно любила, что ж ты его так быстро разлюбила, и что ж ты его выперла так быстро, и где ж твоя ответственность передо мною была, и …

Мать внимательно слушает.

Сын: и чего стоит тогда вся эта любовь со всеми фрейдами и дарвинами, вся эта любовь и к любимому самцу, и к любимой самке, и к их детям, и к их внукам, и к их правнукам?

Мать: А вдруг мне внуки не грозят?

Сын: Да хоть бы и не грозили! Тебе-то что?!

Мать: Так, ничего, я мимо проходила.

Сын: Чего тогда стоит всё это твоё человеческое-слишком человеческое, тончайшее и неземное?!

Мать: Послушай, любовь есть эгоизм и неразделённость двух строптивостей.

Сын смотрит на мать.

Мать: Иногда трёх.

Сын продолжает смотреть на мать.

Мать: Но в нашем случае было двух.

Сын: Супер. Но как я понимаю, строптивость была одна. И она – моя мать.

Мать: Ты скажи честно, что у тебя случилось. Тебя бросили? Ты бросил?

Сын: Никто никого не бросил, и ничего не случилось.

Мать: Как зовут ту муху, что тебя укусила?

Сын: Жизнь.

Мать: Знаешь ли, в жизни всё должно быть прекрасно – и мухи, и человеки, которых эти мухи жалят.

Сын: Тьфу, бред ов сивый кэбл!

Мать: О произношении потом, что же касается самой мысли, то ты, по каким-то причинам, слишком сильно возбуждён, чтобы понять всю её искромётную логику.
Сын:
Не хочу я ничего понимать!

Мать: Что ты ко мне тогда присандалился как банный лист?!

Сын: Я?! Да это ты всё начала!

Мать: Приехали! Да хоть бы и я!

Сын: То-то же.

Мать: Знаешь, что? Иди ты спать!

Сын: С удовольствием!

Мать: И пока будешь елозиться с Морфеем, подумай-ка, чего ты хочешь от других, а то не ведаешь, что несёшь!

Сын: Плэзант дримз.

Сын срывается с места и, уходя, хлопает дверью комнаты.

Мать: Да уж как-нибудь высплюсь и без твоих пожеланий. И нечего дверью хлопать. Тоже мне, климакс в штанах.

Долгая пауза.

Мать: Алло, ты там жив?

Сын не отвечает.

Мать: Кефир что ли пьёшь?

Молчание.

Мать: А может, лучше пивка для успокоения?

Сын: Курю я, не мешай.

Мать: А почему не пахнет?

Сын: Окно открыл.

Мать: С ума сошёл? На улице ещё холодно. Мог бы и в форточку покурить.

Молчание.

Мать подходит к двери, открывает её, стоит, прислонившись к косяку.

Мать: Эхе-хе, со мною вот что происходит, ко мне мой лучший друг не ходит.

Сын не отвечает.

Мать: Ну вот будешь со мной ругаться, кто ж о тебе болеть-то будет?

Сын молчит.

Мать: Кто ж тебя спросит-то: как тебе живётся, как тебе тужится, дитятко?

Сын: Да нормально мне. Тужусь я, матушка, тужусь,.

Мать: Ой, смотри, дитятко, не обос…

Сын: Да что вы, матушка, не беспокойтесь, уж как-нибудь не обос…!

Гаснет свет.

Занавес.

Действие второе

Обстановка та же.

Мать сидит на диване. На ней пеньюар.

Мать: Успокоилось ли ты, дитятко моё?

Сын не отвечает.

Мать: Накурился что ли, спрашиваю?

Молчание.

Мать: Так, молчанье – золото, а неученье – тьма. Осмысляет что-то. Что-то будет.

Сын (выдержав некоторую паузу): Да ничего не будет.

Мать: Как, ни дня, ни ночи?

Сын: Да, ни сериалов, ни чтения журналов на ночь.

Мать: Ты это о ком: о себе или обо мне?

Сын: Как будто ты сериалов не смотришь.

Мать: Бывает и на старуху проруха. А вот чего ты их смотришь?

Сын молчит.

Мать: Алло, я с глухонемым общаюсь?

Сын: Нет.

Мать: А чего молчишь?

Сын: Я просто не знаю, что тебе на это ответить.

Мать: Не хочешь, не отвечай. Сама додумаюсь.

Пауза.

Мать: Эй, фью! Я в царство мёртвых попала? Вроде рано ещё.

Сын: У всех по-разному бывает. Экология, сама знаешь, какая.

Мать: Ты это о ком: о себе или обо мне?

Сын: Сама решай.

Мать: О, критика началась! Значит, жив. А коль я с тобой разговариваю, значит, и я жива. Здравствуй, сынок! Как хорошо, что мы не умерли!

Сын молчит.

Мать: Кефир что ли пьёшь?

Сын: Сейчас буду.

Мать: Смотри, чтоб не холодный, а то ведь не месяц май.

Сын: Потрясающая логика.

Мать: Ты находишь?

Сын: Да уж двадцать с лишним лет, как нашёл.

Мать: Почти тридцать.

Сын: Как хочешь.

Мать: Как хочу, как хочу – по-человечески хочу. Я считаю, разговаривать через стенку – это не по-человечески. Может, сюда пожалуешь? Время детское спать, поболтаем.

Сын: Уже поболтали.

Мать: Нет, мы теперь по-другому поболтаем.

Сын: По-какому?

Мать: По-умному.

Сын: Свежо предание.

Мать: Ну, может же меня иногда заносить, всё-таки я твоя мать, а как всякая мать, я – существо неадекватное. Необъективное.

Сын: Злое.

Мать: Доброе.

Сын: Взбалмошное.

Мать: Спокойное.

Сын: Капризное.

Мать: Податливое.

Сын: Сующее нос не в свои дела.

Мать: Готовое тебе и попку подтереть и носик высморкать.

Сын: Я уж взросленький, спасибо, сам справлюсь.

Мать: А чего носки за собой не стираешь?

Сын: Это так принципиально?

Мать: Нет, но если быть объективной …

Сын: Продолжаем перечисление: надменное.

Мать: Кто, я? Да я примитивна как инфузория-туфелька.

Сын: Правильно, все твои бой-френды - подкаблучники.

Мать: Вот спасибо, дитятко, я тут о себе такого наслушалась – прямо не мать-тюлениха, а Большая Советская Энциклопедия.

Сын: Представь, я себя тоже таблицей Менделеева ощущаю.

Мать (вздыхая, наигранно серьёзным тоном): Вот и встретились два одиночества. И поговорить-то не о чем.

Сын: Как же не о чем, весь вечер только и делаем, что разговариваем. Всё про мою необразованность да про твою проницательность.

Мать: А про твою неблагодарность?

Сын: Точно, и про мою неблагодарность.

Мать: Далась тебе эта неблагодарность?

Сын: Это она тебе далась.

Мать: Вот и снова поговорили. Вот и рожай после этого вас!

Сын: Вот уж это точно была не моя инициатива.

Мать: Зато ты её охотно поддержал. Я и сама не ожидала, что всё так скоро получится.

Сын: В таком случае, могла бы моему эмбриону и войну объявить.

Мать: Да ты что, с ума сошёл?! Я же тебя безумно любила, ты же знаешь.

Сын: Без ума что ли?

Мать (передразнивая сына): Страстно, что ли. И потом, это же убийство, в конце концов. Это же не только ребёнка в себе убить, это часть своей плоти убить, что, впрочем, для женщины дело привычное, ведь вся её жизнь на постоянном расставании со своей плотью зиждется: то месячные, то роды, то фибромы, то миомы, то, на тебе, старость, - совсем усохнешь.

Сын: Ага, ты где видела усохшую русскую бабку? Она ж поперёк себя шире.

Мать: Это её от жизни, беднягу, распёрло. Муж-вурдалак, дети-упыри всю душу высосут; а по закону сохранения энергии в одном месте убывает, в другом прибывает. То, что из души ушло, в плоть превратилось, обременяющую, как наказание за то, что всю жизнь лошадью промыкалась. Таскает на себе эти плотские вериги и думает, за что? А ни за что – за то, что бабой родилась. Вот вам, мужикам, чего не жить и не радоваться, с вас даже физиологически спроса никакого нет. У вас-то пузо к пенсии точно от излишеств. Если вдуматься, стыд-то какой – собственного срама из-под брюха не видеть! Ни рук, ни ног, то есть, того, что и у жены есть, а именно того, чем тебя природа от бабы отличила, что твою гордость составляет, так сказать, жезл плодородия. Заберётся этакой брюхонос под душ, посмотрит себе под ноги – не видать не зги! Опечалится. Жив ли ты, мой жезл, источник плодородия? Или уж окончательно я тебя в житейских бурях потерял? Выберется из-под душа незатейливо агрессивный, раздаст всем сёстрам кому куда попадёт, пива выпьет, и ОК – зачем мне этот жезл? Столько лет его не вижу, ещё б столько ж не видел! Эх, пропадай, источник вдохновения!

Сын: Да, в бане каких только чудес не насмотришься.

Мать: Хоть в этом родную мать поддержал. Ну и потом, возвращаясь к детоубийству. Это ведь ещё и убиение твоего любимого, его плоти, его любви к тебе. Это убиение того момента, который только между двумя имеет смысл и который становится их тайной. Не объяснить этого тебе, мужику.

Сын: Куда уж мне, олуху.

Мать: Есть вещи, которые поймёт только женщина.

Сын: А есть вещи, которые поймёт только мужчина?

Мать застывши молчит; затем жестами пытается выразить невыразимое, но в её жестах нет агрессии, но насмешка, ирония и, наконец, снисхождение.

Мать: Это сколько дважды два, или куда котлеты подевались?

Сын: Неужели всё так плохо?

Сын появляется в дверях со стаканом кефира в руке. Поскольку он собирался ложиться спать, на нём только нижнее бельё.

Мать: А ты думал! Как Восток никогда не поймёт Запад, так женщина всегда поймёт мужчину; но не наоборот.

Сын: Ладно, последнее на твоей совести.

Мать: С удовольствием.

Сын: Послушай, ну и как это, носить в себе ребёнка?

Мать: То есть, как это брюхатой ходить, когда в тебе, как в деревнях говорят, шоволится? Увы, ничего интересного.

Сын: А-а … (руками изображая вопрос).

Мать: Тошнит и … вакуум.

Сын изображает заинтересованное удивление.

Мать: Вот именно, как космонавт, только шиворот-навыворот.

Сын удивлённо продолжает смотреть на мать.

Мать: Да, родной, у космонавта вселенная вокруг него, а у брюхатой бабы – внутри неё.

Сын: И как тебе леталось?

Мать: Ой, бывало, и над унитазом, и над ванной, и в коридоре. Молодая была.

Сын: Такой и осталась.

Мать: Всё-таки часть моей крови в тебе есть. Умеешь комплиментарить.

Сын молчит.

Мать: А что удивляться? Хемингуйэя никуда не спрячешь.

Сын: Это твой последний что ли?

Мать: Дурень, это мой первый. Честное слово.

Сын: А папа как же?

Мать: А папа после Хемингуэя.

Сын: И кто был лучше?

Короткая пауза - мать раздумывает.

Мать: Магамаев.

Сын: С папа всё понятно. А чем тебя Хемингуэй-то не устроил?

Мать: Пузом. Тоже мне герой-революционер. Где собранность, поджарость, энергия, секс? Не спорю, умный, талантливый, любовник Дитрих и всё такое, но … на этой фотографии, где на яхте и в безразмерных трусах, кто ж он? Да такой же бочкопуз! Эй, жезл, ты где? Ау-у, мне пипи надо!

Сын: А Магамаев, стало быть, вери гуд?

Мать: Ещё какой вери гуд. Стройный, ухоженный. Он, вообще, каким-то не нашим был. Он был вкус-ный. Правда, парик рано носить начал, но это его не портило. Некоторым мужчинам лысина очень даже идёт.

Сын: Кстати, говорят, они самые лучшие любовники.

Мать (загадочно улыбаясь) : Гм, кто знает, сынок. Но тебе это не грозит.

Сын: Что не грозит?

Мать: Лысина тебе не грозит. У нас в роду лысых нет.

Сын: Ясно. Вопросов нет.

Мать: Вопросы - двигатель интеллекта. Так что спрашивай.

Сын: А чего тебя спрашивать? Ты всё равно не туда отвечаешь.

Мать: Куда спрашиваешь, туда и отвечаю. Каково беременной быть, рассказала?

Сын (недовольным утвердительным тоном): Рассказала. Только всё равно непонятно.

Мать: Что непонятно – как забеременеть?

Сын: Нет, это с Божьей помощью понятно. Непонятно вот что.

Мать:Так?
Сын:
Почему мать так ненормально любит своего ребёнка? Не только, когда он маленький, но и когда ему сто лет в обед. Неужели девять месяцев пуповины сильнее всей оставшейся жизни?

Мать: Конечно. Беременность, это как роман написать. Кажется, что всё в твоей власти, всё в тебе; ты вынашиваешь своего ребёнка, и, значит, всё будет так, как ты захочешь. И вдруг – не тут-то было! – он начинает жить своей жизнью, и что самое невероятное – внутри тебя! Здесь начинается настоящая любовь, та, которая на крови замешана. Любовь рождается из борьбы. Зефирной любви, мой мальчик, не бывает, зефирная любовь только в песенках да в головах прыщавых тинейджеров, которые по ночам влажно спят, а по утрам не соблюдают меры гигиены.

Сын: Я такой же был?

Мать: Нет, ты был опрятный. Дезодоранты и чистое бельё на каждый день ты познал вовремя.

Сын: Фу-ух!

Мать: Любовь – это покорение того, что не может быть покорено, наверное, свободы. И вот когда ты опускаешь руки и думаешь, всё пропало и ничего не будет, вдруг непокорённое и непокорное, словно кошка, начинает ластиться тебе под руку. И ты не веришь тому, что видишь. Это любовь. Тогда и о звёздах со слезами начинаешь думать, и Солнце хочется поцеловать. А потом снова борьба. Так и со своим мужчиной, так и со своим ребёнком. Ясно?

Сын: Боюсь, что да.

Мать: А чего бояться? Любить надо.

Сын: Зачем?

Мать: Зачем? Зачем … Потому что надо. Когда тебе хочется есть, ты же ешь, значит тебе надо. Пить хочется, пьёшь? Стало быть, и это надо. Художник почему рисует? Потому что не может не рисовать; ему в этом надобность есть.

Сын: Действительно, вор почему ворует? -

Мать: Потому что ему надо, правильно.

Сын: Начальник почему орёт? -

Мать: Потому как надо поорать, и не потому что ты плохо работаешь, а потому что жена никак к матери в гости не уедет, а ему с любовницей негде встречаться.

Сын: А если начальник – женщина? И орёт, и недовольна?

Мать: Недовольна? Кричит? Бедняжка, значит, у неё самый преданный и печальный в мире любовник– климакс.

Сын: Так ведь и у тебя климакс, и ты – начальница.

Мать: Ну, климакс климаксу рознь; воспитанность и образование здесь тоже многое значат, а что касается начальницы, то есть и повыше меня. И вообще, никогда я не хотела быть начальником. Это унизительно. Поучать – одно дело, руководить – бр-р!

Сын: Однако руководишь. А ведь могла бы сказать: адью, эврибоди, не буду больше завкафедрой, буду простой преподавалкой.

Мать: Вот в последнем слове, сынок, корень не очень приличный, может, поэтому лучше быть завкафедрой. А потом, я и не просилась руководить; предлагают, бери. Ты же знаешь, не согласись я, над нами такая бы мымра, прости Господи, рукою водила!

Сын: Жертва. Приятная во всех отношениях.

Мать: Компромисс это называется. То, без чего любовь невозможна.

Сын: Ну да – ты мне, я тебе.

Мать: Хорошо, если так; а то бывает: я не вижу, и ты не видишь, я не люблю, и ты не любишь, и дети под ногами путаются.

Сын: Не люблю я это слово, компромисс. Ненастоящее оно какое-то, импотентное.

Мать: Всё зависит от силы любви или её отсутствия. Слова – бред, они лишь приблизительно, на ощупь, пытаются обозначить наши чувства. Иногда их бывает много, и они ничего не передают. Иногда одним словом можно сказать всё; но начинаешь думать и не понимаешь, зачем оно было произнесено.

Сын: Печально.

Мать: Правдоподобно. Silentium, короче.

Сын: Чего?

Мать: Молчание по-латыни. Стало быть, не болтай, враг услышит.

Сын: И много у тебя врагов?

Мать: В любви? Или на работе?

Сын: Про работу я всё знаю; попробуй там против тебя выступи.

Мать: Да нет же, выступают некоторые. Женский, знаешь ли, коллектив. Женщина не случайно одного рода со словом война; она приходит в мир делить и властвовать. Даже если вокруг не будет ни камней, ни песка, она будет делить воздух и солнечный свет.

Сын: Да ты у меня ещё и женоненавистница в придачу.

Мать: Есть чуть-чуть. Но это от моей обширной объективности. Впрочем, я открою тебе большой секрет: нет хуже бабы чем мужик. Наши кафедральные – раз-два и обчёлся - так-то выступать любят! Один пузом выступает, другой … ещё чем, третий … Ой, третий хуже бабёнки какой арии закатывает.

Сын: Ты про бородатую Венеру?

Мать: Про него родимую. И самое печальное, что любой мужчина в женском коллективе обречён быть полукем-то, даже если он бабник. Ну, как сосиска в тесте – теста вокруг много, и оно рыхлое и безвкусное, а сосиска, как она ни упирается, всё равно не из мяса. Не-нас-то-я-ща-я.

Сын: Неужели и в таких влюбляются?

Мать (вздыхая): Любовь, понимаешь ли, зла. И потом, мы для того и рождены, чтобы хотя бы раз полюбить и быть любимым. Так что этого добра должно обязательно достаться всем. Вот, ты же любишь кого-то, а?

Сын: Кого? (оробев)

Мать: Меня, например.

Сын: Ты – мать, ты – святое. Я тебе поклоняюсь за то, что ты меня кормишь, обстирываешь, обзываешь и, вообще, за то, что ты меня родила сюда.

Мать: Я слышу речь не мальчика, но мужа. Продолжай.

Сын: Последнее для меня - забавное приключение. Будет хоть о чём вспоминать.

Мать: А что, уже пора?

Сын: Я же сказал: экология, стресс …

Мать: А я подумала, весенняя депрессия на почве недолюбленности.

Сын: Почему недолюбленности? Может быть, нежелания любить.

Мать: Такого не бывает.

Сын: Бывает.

Мать (задумавшись): Хотя, ты прав – бывает. Но это тогда, когда ноги просто носят человеческое тело, безразличное и никому не нужное, глаза просто смотрят, не видя формы и цвета, а нос просто перекачивает воздух, не улавливая ни запахов, ни миазмов. После расставания такое бывает. Или при неразделённой любви. А в иных случаях такого не бывает!

Сын: Ты уверена?

Мать: Более чем. Это же не человек, а колода бездыханная; индюк с соплями, чьё место в кунсткамере имени какой-нибудь Фригиды Импотентовны. Да я б на него за бесплатно не пошла смотреть! Человеку зачем пол дан? Чтобы гордиться и наслаждаться. Зачем Господь девочку сделал девочкой, а мальчика – мальчиком? Чтобы они нашли друг друга, подошли друг к другу, как ключ к замочной скважине – Боже, что несу, сама не понимаю! – и остались бы друг с другом навсегда – ну, тут уж я окончательно не в себе!

Сын: Правда, правда!

Мать: А ты слушай! Я в хаосе много чего полезного сказать могу. Запомни, любить надо.

Сын: Постой, я запишу! (Делает вид, что пишет, а затем поправляет очки и щурится.) Любить надо (цитирует, делая ударение на “любить”).

Мать: Надо уметь влюбляться.

Сын: Влюбляться надо.

Мать: Надо уметь давать себя любить.

Сын: Давать надо. Уметь надо. В смысле, любить.

Мать: Записал?

Сын: Записал.

Мать: Надо не уметь жить без человека, которого любишь.

Сын: Жить не надо.

Мать: Надо не хотеть ни есть, ни пить, когда влюблён.

Сын: Пить не надо. Есть тоже. Фразы покороче, пожалуйста, не успеваю.

Мать: Не успеваешь?!

Сын: Не успеваю.

Мать: Так слушай, потом запишешь!

Мать надвигается на сына, жесты отточены и величавы – не мать, а героиня древнегреческой трагедии. При этом её пеньюар распахивается, пикантно обнажая красивое бельё, и становится подобным хламиде. Опершись одною рукой о бедро, другой мать обращается к сыну, который, принимая правила игры, начинает изображать фотографа, оператора и журналиста одновременно и попеременно.

Мать: Любовь – это не болезнь: это не чесотка и не охриплость голоса, это не мозоль на пятке и не ячмень на глазу. Это не авитаминоз, не желтуха, не крапивница и не молочница. Это не половое бессилие и не социализм. Это не пищевое отравление и не аллергия. Это не катаракта. Это не де-би-лизм. Это – всё вместе. Плюс родильная горячка. Это не лечится. Это проходит само.

Сын (“фотографируя” мать, на коленях ): Прекрасно, о дива!

Мать: А когда это проходит, от человека остаётся скелет – кости и череп. И вот тогда безумный Гамлет – тьфу на него, терпеть не могу! – ведёт свой монолог перед пустоглазым Йориком, жалуется ему на жизнь и тубионоттубикает.

Сын (“снимая” мать “на камеру”, “наезжая” на неё и “отъезжая”, – словно берёт крупным и более мелким планом): О, светоч!..

Мать: Потому что любовь – это хищник один, два, три, четыре, пять плюс Никита Михалков. После неё не живут. После неё вы-жи-ва-ют. Кто из ума, а кто просто влачит своё ненужное тело по ухабинам русско-американской действительности.

Сын (переставая” снимать”, становится на колени, склоняет голову, молитвенно складывает руки на манер индийцев – над головой): О, химера!..

Мать: Но тот, кого, словно варёную свёклу, не выдавило через тёрку любви – хотя бы раз! – тот жалок, бесполезен и бандерлог. Только после этого ты познаёшь настоящую свободу. Так что, сын мой, люби! Люби и будь любимым, чтобы потом не целовать лысую черепушку телефонной трубки, в которой тебя никто не слышит.

Сын: Софи!..

Мать (обращаясь в зал): В самом деле, отключите софиты, невозможно в глаза бьют.

Произнеся фразу, мать сходит с кровати, на которой оказалась во время своего монолога.

Сын (подымаясь с колен): Не софиты, а Софи.

Мать: Причём тут софи?

Сын: Софи Лорен.

Мать: Ах, вот ты о чём!

Мать (садясь в кресло): В самом деле, в школе меня звали “наша Софи Лорен”. Из-за длиннющей лебединой шеи. К тому же, честно говоря, я была хороша собой.

Сын: Охотно верю. Теперь объясни мне, какое ко мне имеет отношение лысая телефонная трубка. Это намёк на то, что я часто говорю по телефону?

Мать: Скорее, это намёк на то, что тебе придётся часто говорить по ней, когда ты станешь чуть старше, а меня станет чуть меньше, а то и вообще не будет. Экология, понимаешь ли.

Сын: Та-ак, что-то новенькое. И к чему ты клонишь?

Мать: Ни к чему, я всегда говорю напрямик, без подтекстов и поводов к домыслам.

Сын: Свежо предание …

Сын замолкает, небольшая пауза.

Сын (тревожно): Мама … Ты чем-то … больна?.. Что-то серьёзное?

Мать (удивлённо глядя на сына): Ну да, у меня климакс.

Сын: Климакс, и больше ничего?

Мать (задумываясь): Нет, ну ещё нестабильная экономическая ситуация в стране, но она волнует меня гораздо меньше.

Сын: Стало быть, ничего серьёзного, кроме климакса и нестабильной экономической ситуации, в тебе нет?

Мать: То есть, как? А моё образование? А мой статус начальника? Разве это всё несерьёзно во мне?

Сын: Боюсь, что серьёзно.

Мать: Тогда в чём вопрос?

Сын: Вопрос в твоём здоровье.

Мать: Оно внушает тебе какие-нибудь подозрения?

Мать осматривает себя по сторонам. Берёт со стола зеркало, высовывает язык, рассматривает его в зеркале. Отодвигает на глазу веко, рассматривает склеры.

Мать: Билирубин в норме. Язык чистый.

Вопрошающе смотрит на сына.

Мать: Я за всю жизнь только желтухой и болела, и то при царе Горохе.

Сын (не торопясь, солидно): То есть, всё в норме?

Мать: Абсолютно.

Сын: Тогда на тебе пахать можно.

Мать: Всю жизнь этим и занимаются.

Сын: Постой, а как же тогда быть с любовью? Как на счёт этого заболевания?

Мать: Яснее, плиз.

Сын: Мама, ты всё прекрасно понимаешь! Ты вот так вот, бедняжка, страдала, чтоб не есть, не пить, не нюхать и не видеть, и всякое такое?

Мать: Да ты что! Разве я сумасшедшая?!

Сын: Сдаётся мне, да. Только сумасшедший может говорить одно, а делать другое.

Мать пытается что-то сказать.

Сын (не давая ей говорить): Как мне тогда верить этому бреду о любви, чтоб ни есть, ни спать, но чтоб один раз было? Ты всегда любишь быть правой; не так, так эдак, но точку везде ставишь. Ну-ка вот теперь, выкрутись!

Мать: Да, пожалуйста. Что хорошего быть живым трупом? Я любила, была любима, и когда любила, была всадником без головы, но - … Но я всегда знала, чего хочу. Я хотела любви, но я хотела и стабильности. Я должна была быть уверенной в завтрашнем дне. Я хотела знать, что с моим ребёнком всё будет тип-топ. Я всегда хотела быть живой, настолько живой, насколько только могу, а могу я много. Мне была ненавистна сама мысль, что вместо меня на работе, улице или дома может передвигаться раздавленное любовью земноводное. Поэтому я не давала повода разлюбить себя, я была первой, кто переставал любить.

Сын: И это так легко?

Мать (качая головой): Не-а. Сложно. И потому что нужно отвыкать от человека, которого раньше любила до потери чувств, и потому что он всё равно рядом, и потому что рядом его ребёнок, которого ты родила, и потому что без любви не хочется жить, и надо, чтобы свято место пусто не было. Получалось очень много “потому что”. И ещё было несколько “надо”. Надо было, чтобы родители ничего не заметили. Надо было, чтоб и друзья-коллеги поменьше знали. А они всё равно знали. Но ведь ты понимаешь, мне пальца в рот не клади, поэтому открытых дискуссий я не слышала.

Сын: А он? У него были какие-нибудь “нады”?

Мать: А он пил и по бабам ходил. Когда пил.

Сын: А когда не пил?

Мать: Праздники хороши тем, что бывают редко. Когда не пил, я была лучшей.

Сын: И всё?

Мать: И всё.

Крошечная пауза.

Мать: Нет, не всё. Потом я влюбилась.

Сын: Адюльтер?!

Мать: Олух царя небесного, я же сказала – влюбилась! Вот развелась, тогда и садюльтерила. А так, любила и взаимно.

Сын: Принципы, принципы …

Мать: При чём здесь принципы? Я, конечно, не Аннушка Каренина, но должна же быть какая-то строгость в человеке. Иначе кто мы, члены и влагалища?

Сын: Опять импортные термины!

Мать: Какие ж импортные? Оба слова исконно русские. И потом, что ты краснеешь аки девственница?

Сын: Мам, ты всё-таки женщина, а иногда такое ляпнешь.

Мать: Ой, не для красного словца, сынок, и не от тяжкой жизни! А для пущей точности. Итак, ты удовлетворён?

Сын: Да как сказать. Так ничего я в твоей любви и не понял. Видно, у тебя иммунитет очень сильный.

Мать: А куда без иммунитета? Без иммунитета я б давно не жила.

Сын: Ладно, а со вторым как рассталась?

Мать: Поматросились и бросились.

Сын: И всё?

Мать: И всё.

Сын: А романтика? А свобода от прежних условностей, от измены и прочего?

Мать: И романтика, и свобода, и мороженое с изюминкой – всё было.

Сын: И всё-таки расстались.

Мать: Расстались и баста.

Сын (картинно кладёт подбородок на кисть левой руки, растягивая слова, произносит): А по-че-му?

Мать: А-а, э-э, мня… Да чёрт его знает.

Сын: Два за ответ.

Мать: Согласна.

Сын: И ты так ничего и не придумаешь?

Мать: А что, надо?

Сын: Ну же! Ну, давай!

Мать: А, ну так я его разлюбила! Вот.

Сын: Э-эх, а ведь взрослая женщина! Станешь вот бабушкой, чему от тебя внуки научатся?!

Мать: Ты для начала кого-нибудь в кино своди, а потом меня бабкой делай.

Сын: Да я хожу в кино.

Мать: С кем? У вас в компании и пойти-то не с кем!

Сын: То есть? С этого момента поподробнее.

Мать: Бите щён. Брезгуя мыслью обидеть тебя, всё же спрошу. Не пробовал ли ты когда-нибудь, ну хоть невзначай, своих друзей рассмотреть со стороны? Ты ведь понимаешь, я не о герое нашего времени; я в смысле, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто твои родители и какая у тебя зарплата.

Сын хлопает ресницами. Он вообще горазд хлопать ресницами на мать, хотя отнюдь не глуп и при этом хорош собой.

Мать: То есть, что вас всех связывает?

Сын: Кого работа, кого старые приятельские отношения. Не обязательно должно связывать что-то наподобие войны или пионерской юности. В конце концов, внешняя симпатичность. С жабой не интересно будет пиво пить.

Мать: Это кто эт у вас там внешняя симпатичность?!

Сын: Мама, не злорадствуй, не всем так везёт, как тебе! Вот, скажем, Таня …

Мать: Ну что ты, с родителями ей повезло куда больше чем с лицом.

Сын: Разве это главное? А как же духовные глубины и интеллектуальная сосредоточенность?

Мать (покачивая головой): Не люблю я, грешница, Толстого.

Сын: А Вика?

Мать: Более манерного имени придумать невозможно. Все глиняные карьеры России работают на её тональный крем. Где чувство меры у этой химеры?

Сын: Понятно. Об Анне ты тоже ничего приличного не сочинишь.

Мать: Эта квазимода в джинсах от Юдашкина?

Сын: Всё, стоп, хватит!

Мать: Единственный приличный человек в вашей компании Антон. Да и то, если приглядеться, внушает мне подозрения.

Сын: Даже слышать ничего не хочу!

Мать: Ты сам начал этот разговор.

Сын: Даже ничего не говори!

Мать: Лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

Сын: Молчи, умоляю тебя!

Сын с поникшей головой опускается на колени.

Мать: Ты должен знать всю правду об окружающем тебя мире.

Сын (будто обессилев, плачущим тоном): Мама, пощади, я снимаю этот вопрос с повестки дня!

Мать: Ибо кто оградит тебя от дурного и злого, как ни родная мать?!

Сын покорно кивает поникшей головой.

Мать: В школе тебя оградили от дурного и злого?

Сын покорно качает головой.

Мать: В институте тебя оградили?

Сын опять покорно качает головой.

Мать: На работе оградили?

Сын (всё ещё качая головой): Говори… Чего уж тут…

Мать (поднявшись с кресла, приняв благородную позу всё той же древней прорицательницы, правая рука вытянута указующе): Гей он!

Сын в изнеможении простирается на полу.

Мать опускается в кресло.

Сын: Ой, мама, как же тебя плющит!

Мать (изящно раскинувшись в кресле, нога на ногу): Да, бывает, заносит. Но, знаешь ли, в любой ерунде слишком много правды, чтоб не рассмеяться.

Сын (поднявшись с пола, но всё ещё стоя на коленях): Ну и чем тебя Антон не устроил?

Мать: Всем устроил. Даже тем, что гей, и тем устроил.

Сын: Ма-ать, откуда ты это взяла?

Мать: Сердце женщины что маятник Фуко, реагирует на любое покачивание бёдер.

Сын: Да не качает он ими!..

Мать: Качает.

Сын: Да не качает.

Мать: Качает, тебе говорю.

Сын: Да где ты видела-то? У нас на кухне видела?

Мать: Не видела.

Сын: У меня в комнате видела?

Мать: Не видела.

Сын: В коридоре у нас видела?

Мать: Не видела.

Сын: Может быть, на моих видеозаписях видела?

Мать: Не видела. А всё равно качает.

Сын: А-а, говори, что хочешь!..

Мать: А что ты так распереживался? Я ничего серьёзного против него не имею. Ни против его серёжки, ни против его, как и у тебя, отшлифованных ногтей.

Сын рассматривает свои ногти. Смотрит на мать.

Мать: Чего греха таить – и Жан Кокто, и Андрэ Жид, и Рудольф Нуреев. Так что нечего и переживать.

Сын: Никто и не переживает.

Мать: Gey, freak, faggot, queer (произносит как мелодичную стихотворную строку). Милые английские слова. В них вся история европейской цивилизации.

Сын (обращаясь к публике): Добрый вечер, меня зовут Эдвард Радзинский.

Мать (указывая на сына пальцем): Пустомеля.

Сын: Он или я?

Мать: Оба. И запомни, меня совершенно не интересует сексуальная ориентация твоих друзей. Или почти не интересует.

Сын: Почти?

Мать: Конечно. Ты же мой сын. Я же должна за что-то в тебе переживать.

Сын: В этом вопросе, будь добра, оставь переживания мне.

Мать: Ты опять волнуешься.

Сын: Даже вида не подаю.

Мать: Именно, что не подаёшь, а сам волнуешься.

Сын: С чего бы?

Мать: А вдруг я к какой-то твоей тайне подобралась?

Сын: Нет у меня от тебя тайн. Ты знаешь, от кого меня родила, сколько мне лет и как меня зовут. Ты знаешь обо мне всё. Или почти всё.

Мать: А хочу знать всё.

Сын: Ни за что!

Мать: Так всё-таки что-то скрываешь!

Сын: Что? Ну, что?!

Мать: Да кто тебя знает?

Пауза.

Сын: Отсутствие логики основной признак климакса или есть ещё что-то?

Мать: Отсутствие видимой логики есть основной признак ума. До такой логики мне нет дела. Это пусть твой новый друг, как его там, Вадим, по-моему, зовут, тот, который меня умотыжил своей логичностью на кухне за полтора часа распивания чаёв, вот пусть он этой самой логикой и болеет. И кстати же, странные у тебя всё-таки друзья.

Сын (строго, чеканя слова): Что, он тоже бёдрами качает?

Мать (в таком же тоне): Не исключено.

Сын (задумчиво): Ага.

Мать: Я же говорю, в тебе есть тайны, которые будоражат мою материнскую любознательность.

Сын: И что ты ещё хочешь знать?

Мать: Есть много тайн, Горацио, что и не снились вашим мудрецам.

Сын: Дорогой товарищ мама, можно ли проще изъясняться?

Мать: Как ты понимаешь, я не претендую на то, чтобы быть арбитром в твоих дружбах, но, как сказал Шекспир, твоих друзей, их выбор испытав, прикуй к душе стальными обручами.

Сын: Яснее.

Мать: Куда ж ясней. Каковы друзья…

У сына объявляется свирепый взгляд.

Мать: Только спокойно, я не сказала, что я против.

Тяжёленькая пауза.

Мать: В конце концов, у каждого свой выбор…

Пауза.

Мать пытается что-то сказать, но не находит слов.

Сын: Мать… (начинает с определённой гневливостью в голосе). Яснее, мама (его фраза тонет в хохоте).

Сын хохочет долго, но временами непонятно – то ли ему смешно в самом деле, то ли… так надо.

Мать (мать невозмутимо смотрит на сына): Sic transit gloria mundi. Что значит, ничто не вечно под луной. Только сейчас боготворил, называл нежными женскими именами – то Софии, то Лорен, хорошо, Мадонной Чеконе не обозвал, - а теперь обхохатывает. Да, сик она и транзит, эта самая глория мунди. А любви всё нет.

Сын (приходя в себя): Хрен с ней с этой твоей мундей, и любовь туда же! Ты мне по-честному скажи, тебе чем мои друзья насолили. (Всё ещё похохатывая) Столько лет их знаешь, и нате – не с теми водишься! У этой попа как Эйфелева башня…

Мать: Ну, это ещё мягко сказано, есть и пошире строения.

Сын: У той имя неподходящее…

Мать: Я бы сказала нечеловеческое, скорее для попугая или поросёнка…

Сын: Та-ак!..

Мать: А что? Вика, Вика, ви-ви, ви-ви! У-у, ты мой маленький, у-у, ты мой розовенький!

Сын: Понятно, можно не перечислять, а то опять до бёдер дойдём.

Мать: Дойдём, миленькай, дойдём!

Сын: Меня смущает твоя агрессивность. Такое ощущение, что я занял у тебя денег и не собираюсь их отдавать, и тебя это как-то тревожит.

Мать: Деньги не главное, и даже не их количество. Главное, чтобы они находились в надёжных руках. А у меня есть повод сомневаться в моральной надёжности твоих друзей.

Сын: Серьёзно?

Мать: Серьёзно

Сын: У тебя что-нибудь пропало?

Мать: Да.

У сына вытягивается лицо.

Сын: Что?

Мать: Желание видеть их.

Сын: В смысле? То есть … Нет, что-то я не пойму. Куда любовь-то подевалась? Что они тебе сделали, что стали твоими лучшими врагами?

Мать: Ничего и не сделали. А лучше б сделали.

Сын: Тьфу, я лучше спать пойду! Не-вы-но-си-мо! Тебе с Фрейдом в жмурки играть надо!

Направляется к двери.

Мать: Стоп! Что за произвол?!

Сын: Никакого произвола, я спать иду. Произвол у тебя в голове.

Мать: Это не произвол. Это загадки климакса.

Сын: Неважно. (Стоит в дверях, обернувшись.) И потом, похваляться своими слабостями не-при-лич-но.

Мать: Не поняла, какими слабостями?

Сын: Болезнью своей, мама, болезнью.

Мать: Что ты называешь болезнью?

Сын: Твой климакс.

Мать: И ты назвал его слабостью, не так ли?

Сын: Разве я не прав?

Мать: То есть, то, что даёт мне сейчас силы и желание жить, ты назвал болезнью и слабостью?

Сын обречённо машет рукой.

Мать: Тэк, тэк, тэк.

Сын: Я что-нибудь не так сказал?

Мать: И не так, и не то, мой сладкий бэби.

Сын: Я всегда говорю не то, я уже привык.

Мать: А сейчас, как никогда, ты сморозил особенное “не то”. И всю глубину собственной неправды тебе, как мужчине, никогда не понять! Потому что для какой-нибудь бабы Нюры из какого-нибудь Брюходыркино климакс и вправду страшён, ибо то в жар, то в холод, а она ничего понять не может; и мировоззрение её псу под хвост, и самогонка какая-то не такая стала. И пучеглазится она на мир, её окружающий, и мир на неё пучеглазится, и оба друг друга неймут. Со мною дело тоньше. Для меня климакс как друг родной. Он меня понимает, я его понимаю. Я его люблю, и он меня любит. И, как всякий любовник, подарки делает.

Сын: И что в твоём хозяйстве прибыло?

Мать: Спокойствие, радость и свобода.

Сын: Равенство и братство!

Мать: Братство, это среди твоих друзей с сомнительной ориентацией.

Сын: Тогда уж сестринство.

Мать: Ну, это от позы зависит.

Сын (давится воздухом): Мама, я тебя умоляю!

Мать: До каких возмутительностей ты меня своим недоверием доводишь!

Сын: Попробуй тебе доверься. У тебя в последние полчаса язык не в ладу с головой.

Мать: Зато мои слова не расходятся с телом. Мои мысли продиктованы моим возрастом, и в их кажущейся нелогичности звучит сама мудрость.

Делает жест рукой voi-la.

Сын смотрит на мать, долго, пристально.

Сын: Эта-то самая мудрость довела тебя до того, что у нас семьи нет?

Мать: Как нет? А ты? А я?

Сын: А батя где?

Мать: Ты всё туманное прошлое объять хочешь. (Безразлично) Зачем?

Сын (помолчав): Я вот всю меру твоего эгоизма понять хочу. Зачем ты человека бросила? Зачем дала ему спиться? Я могу тебе много “зачемов” придумать.

Пауза.

Мать: Так, ну всё, ступай спать. Время уже позднее. Люди вон в зале тоже устали. Ухайдакал, это называется. Всё! Дайте, пожалуйста, занавес!

Сын: Стоп, стоп, стоп, стоп! Никаких занавесов. Никуда я спать не пойду. Вот теперь я от тебя всё узнаю.

Мать: Да что ты узнаешь?! Ведь узнавать-то нечего! Ушла любовь, как только я этого захотела. Не стало её, фу-у (дует), улетела! И знаешь, почему улетела? Потому что каждый должен быть нормально эгоистичен. Каждый должен думать о себе, потому что только так он сможет думать о другом. А мне надо было думать о тебе, хочешь ты того или нет! И когда я о тебе подумала, я стала думать о себе. А что там с ним, с твоим производителем, я знать не желаю. Есть своя жизнь, она важнее, особенно, когда ты мать. А рано я это сделала или поздно, не важно. Важно, что я уверенна в завтрашнем дне, ты жив-здоров, выучен, работающ, влюблён или не влюблён, не знаю, а хотелось бы знать, у меня есть человек, который, что называется, мне любовник, есть престижная, ответственная работа, которая мне нравится, есть свобода и тд, и тп! Я до-воль-на! Что ешё?

Лёгкая пауза.

Сын: Хорошо, что ты довольна, но я всегда думал, что любить надо как-то по-другому. Искренне, откровенно, что ли.

Мать: Я и любила искренне. Просто, как всякая женщина, я самка, мне дано чувствовать угрозу задолго до того, как она явится. Я избежала опасности, и я знаю, что была права. А вот если ты так зациклен на любви к ближнему своему, то и люби того, кого любишь, безумно, без оглядки, безвылазно из этих розовых штанов, рубашек и очков до скончания века, без оглядки на прошлое и без намёка на будущее, чтобы, когда всё закончится, развалится и улетучится, ты остался в одних трусах и без носок, прямо как сейчас, с розывыми сопельками любви, никому не-нуж-ны-ми! Уже никогда и ни-ко-му ненужными, даже тебе.

Сын: Стало быть, так?

Мать: Стало быть, эдак.

Сын: Я всегда подозревал, что ты жестока.

Мать: Вперёд, люби без жестокости, долго ли протянешь.

Небольшая пауза.

Мать: Что ты хочешь? Ты хочешь видеть своего отца? Я скажу тебе его адрес.

Сын (с испугом): Не надо!

Мать: Скажу, скажу! Он у меня где-то в старой записной книжке есть. Сейчас найду.

Мать встаёт, направляется к тому месту, где лежит её старая записная книжка.

Сын: Мама, не надо! Не надо!

Мать: Отчего ж?! Нетушки, сказал “а”, скажи и “б”!

Сын подбегает к матери, встаёт на колени.

Сын (более твёрдым тоном): Мама, прошу, не надо!

Мать: Стоп! Бардак в ящике. Она лежала вот тут. Ты здесь рылся?

Сын: Ты что?

Мать: Я тебя ещё раз спрашиваю: ты здесь рылся?

Сын: Никогда!

Мать: Вся история человеческой цивилизации, все плоды её развития, все хитросплетения мадридских дворов и потайные течения ялтинских встреч, все катастрофы – титаники и землетрясения; все обретённые надежды человечества, все войны и все пакты о ненападении, все прощальные и приветственные вздохи ты вложил в это громкое слово (произносит с оттяжкой, словно наносит удар плетью) ни-ког-да!

Наклоняется к сыну.

Мать (говорит спокойным, нормальным тоном): Врёшь ведь.

Сын: Нет.

Мать: Точно?

Сын (кивая головой): Точно.

Мать (замечая блокнот): Ах да, вот он. Что-то с памятью моей стало. Приметы возраста. Осень, знаешь ли.

Сын (встаёт с колен): Маман, на улице весна.

Мать: На улице весна, и у тебя в голове весна. А у меня осень. Золотая, даже щедрая. Я аки плод налитой, тронь меня, вот-вот лопну. Как какое яблоко антоновское, помнящее, зачем народилось, но не помнящее, как нарождалось. Климакс у меня, и он благодатен.

Сын: Не монолог, а просто песнь климаксу.

Мать кладёт записную книжку обратно.

Мать (не слушая сына): Хотя нет, я то яблоко, которое помнит всё.

Сын: Прагматичное яблочко.

Мать: Мудрое, мальчик мой. Хранящее память обо всём. О любви и расставаниях. О встречах, которые были и которые только будут. Такова осень.

Сын: Ох, что-то мне это не нравится.

Мать: Успокойся, нравоучений не будет.

Сын: Да ладно, я привык.

Мать: Неужели я так занудна?

Сын: Дело не в том, что занудна или нет, а в том, что в постоянной непредсказуемости тоже есть своё занудство. Когда переигрываешь. Ты же понимаешь.

Мать: Ага, стало быть, мстишь мне за то, что я сказала, что ты не умеешь любить.

Сын: Что-то не помню такого.

Мать: Значит, я это имела в виду, и ты меня понял.

Молчание.

Сын: Иногда трудно понять, что ты имеешь в виду. То у тебя щупальца любви, то жестокость расчёта. Ну и как я всё это должен соединить?

Мать хранит задумчивое молчание.

Сын: Понятно, что нет никого родимее себя самого. Понятно, что утром мы сначала идём в туалет, а потом решаем чужие проблемы; наоборот не получится. Понятно, что ты хороша собой и привыкла это знать. Понятно, что тебе приятно всё, что приятно, и тебе нравится получать это приятное. И ты находишь приятное даже в собственном климаксе. Это всё cool. Но зачем ты думаешь, что я должен быть таким же?

Мать продолжает молчать.

Сын: Почему ты думаешь, что я не умею любить? Ты это видела? Я тебе об этом говорил? Или тебе об этом кто-то сказал?

Мать молчит.

Сын: Откуда такая уверенность, что у меня никого нет?

Мать пожимает плечами. Молчит, ненавязчиво и довольно легко.

Сын: Предположим, у меня никого нет, и что? Значит, я не умею любить? Значит, я эгоист?

Мать делает неопределённый жест рукой.

Сын: А разве я не могу любить своих друзей, которые тебе так легко разонравились? Какие бы они ни были, умные или толстые, розовые или голубые? Они меня любят таким, какой я есть, и я их за это люблю тоже. Значит, мы нужны друг другу. Значит, я должен быть им нужен, а они должны быть нужны мне.

Мать снова делает неопределённый жест рукой, невозражения, несоглашения, кажется, не знает, что ответить.

Сын: Даже если у меня кто-то есть. Я должен кричать об этом? Я должен везде рисовать грэфити с надписью “Я тебя люблю”? А что если я люблю спокойно, без эмоций?

У матери вытягивается лицо. Молчит.

Сын: Я же всё равно думаю об этом человеке. Или ты думаешь, я не думаю о нём? Что я не хочу, чтобы ему было хорошо? Или я не готов пожертвовать чем-то в себе, чтобы ему было хорошо? Или я не думаю о его выгоде, о его чувствах? Или?..

Мать (словно очнувшись): Так это “он”?

Сын: Мама!!...

Звонок телефона.

Мать: Это твой мобильный.

Сын: Знаю.

Сын быстро выходит из комнаты.

Сын: Да. Привет.

Мать приподнимает кверху указательный палец, словно требуя от зрителей внимания.

Сын: Нормально.

Мать нарочито кивает головой.

Сын: Да нет, как всегда.

Мать снова кивает головой, но на лице у неё мина удивлённого недоверия.

Сын: Да. Ну?

С этого момента мать превращается в паяца, жестами передразнивая слова сына: то, словно кукловод, изображает руками, как двое влюблённых воркуют о любви, при этом она закатывает глаза и выпячивает губы …

Сын (тон его постепенно приобретает нотки раздражительности): Не знаю. А это так важно?

то выбрасывает вверх две руки со сжатыми кулаками и, выпучив глаза, потрясает ими …

Сын: Нет, а почему это так важно?!

то шлёт в зрительный зал воздушные поцелуи и улыбки и, наулыбавшись, показывает всем дулю …

Сын: У меня есть основания так говорить.

то принимает позу Статуи Свободы, величественной, необоримой …

Сын: Знаешь, если исходить из контекста моих слов, а я их прекрасно помню …

то изображает шимпанзе, глумливое, дикое, неуравновешенное животное, носится по сцене и корчит рожи …

Сын: Ага, ну да, конечно. Я груб, невнимателен, невоспитан. Правда, другие так не считают.

то становится цаплей, мерно прохаживаясь вдоль рампы …

Сын: Я тебя очень прошу, не надо перевирать мои слова, у меня очень хорошая память!

то падает сдувающимся шариком и – начинает хохотать.

В этот самый момент разражается громкая музыка – тема из “Калигулы”, танец будущего императора перед Тиберием. Мать в мгновение ока оказывается на ногах и в точности повторяет движения Калигулы. Собранность, агрессия, точность.

Сын продолжает говорить, всё громче:

- Я всегда открыт для дискуссии! Есть такое слово – “компромисс”! - но слова его тонут в музыке, и их невозможно становится разобрать.

Мать сама сила и красота. Мать беспощадна и справедлива. Мать отдаётся танцу не по просьбе, приказу, чьему-то желанию, она изъявляет своё желание. Она само желание и требование. Ей должны поклоняться.

Музыка обрывается.

В дверях стоит сын с мобильным телефоном в руке, смотрит на мать, которая продолжает движение.

Повернувшись в танце, мать замечает сына. Одёргивается, смущённо поправляет волосы и неуверенно направляется на прежнее место. Садится. Смотрит на ногти, находит, что они недостаточно хорошо обработаны, берёт с туалетного столика пилочку и принимается, опять-таки смущённая, но делающая вид, что ничего не случилось, за работу.

Сын смотрит на мать, не отрывая глаз, поражённый, не имеющий слов что-либо сказать.

Издалека начинает звучать музыка – “Зима” Вивальди, вторая часть.

Во всём идиллия. Спокойствие.

Мать занимается ногтями. Сын приближается к ней. Садится на пол, у её ног.

Где-то над сценой появляются три фигуры: мама-, папа- и сын-ангелы. Они пробегают по изогнутому мостику над небесной рекой. Беззаботный смех. Они словно играют в догонялки. Затем сын бежит от матери к отцу и от отца к матери. И снова от материк отцу, и … И вот в этот-то момент отец с криком “Ё!..” куда-то проваливается.

Музыка смолкает.

Мать: Да, так что там у тебя, брр, то есть, на чём мы остановились?

Сын (отвечает не сразу): Не знаю. (Продолжает смотреть на мать)

Мать: Постой, что-то я с мыслями никак не соберусь. (Трёт рукою лоб)

Сын: Не напрягайся, всё нормально.

Мать (задумчиво): Так, отец, климакс, друзья. Ага.

Сын: Нет, климакс, отец, друзья.

Мать (тем же тоном): Ага. Что-то здесь не так. Что? (Обращается к сыну)

Сын: Н-не знаю.

Пауза.

Мать морщит лоб.

Мать: Ах, ну да, вспомнила, любовь!

Сын смотрит на мать.

Мать: Любовь …

Мать начинает волноваться, встаёт, садится; снова встаёт; пытается что-то вспомнить; снова садится.

Мать (скороговоркой): Любовь-любовь-любовь …

Сын: Ма, что случилось?

Мать (не слыша его ответа): Любовь, это когда ты как Диоген, с фонарём средь бела дня. Понимаешь ли, человек должен искать любовь всю свою жизнь. Даже если он любит кого-то, он продолжает искать любовь. Потому что она ускользает. Потому что она не даёт возможности привыкнуть к ней. Потому что она меняется. И если она не будет меняться, то зима останется всего лишь зимою, а лето будет летом. А как же внезапные заморозки или неожиданная оттепель?

Сын: Человеку нужно постоянство.

Мать: Человеку нужны открытия.

Сын: Нужен комфорт.

Мать: Нужны взлёты и падения.

Сын: И это говоришь ты?!

Мать: Нет, Бельмондо из Чемодановки! Да, это говорю я!

Сын: А как же уверенность в завтрашнем дне и всё такое?

Мать: Ты усматриваешь во мне какие-то противоречия?

Сын: А разве их нет?

Мать (томно, долго): Они есть!

Сын с видом светлой обречённости опускает голову.

Мать: Должна быть еда, стиральная машинка и мебель. А любовь должна ускользать. И если я создавала расставания, то только лишь потому, что знала, что еда, стиральная машинка и мебель есть, а любовь … (с небес на землю) тоже будет.

Сын: Вот так, значит, как соль в борщ или перец в котлету.

Мать: Да, как гарнир на второе или чай вечером. Потому что любить можно всегда. И даже теперь, когда бастионы моей любви (мать демонстративно приподнимает ладонями грудь) слегка пожухли, я утверждаю, именно сейчас самое время любить!

Сын: Да, именно сейчас, когда бастионы напоминают две спелые дыни, найдётся немало рыцарей, готовых на их штурм.

Мать: Вот видишь. И самое приятное, в твоих словах нет ни капли лести.

Сын: Скажи мне правду.

Мать: Да.

Сын: Только давай без шапито. Только давай как мать собственному сыну.

Мать: А разве когда-нибудь было по-другому?

Сын: Ты сказала “да”!

Мать: Всё, да, я сама мать!

Сын: Скажи мне, ты ведь знаешь, что ты красива?

Мать в задумчивости возводит взгляд горе, затем указательным пальцем правой руки начинает загибать пальцы на левой – считает.

Мать (переставая считать): Догадываюсь.

Сын: Я серьёзно спрашиваю!

Мать: Я серьёзно отвечаю. Как я могу знать? Знать может только мужчина. Если ему, конечно, повезло с офтальмологом. Женщина лишь догадывается об этом. В минуты особого настроения.

Сын: Ну?

Мать (посмотрев на сына со снисходительной улыбкой): Я сильно сомневаюсь, что мужское ребро сыграло такую уж большую роль в истории, как об этом принято думать; но я тебе, так и быть, скажу правду – женщина догадывается об этом, когда счастлива.

Сын: Так значит, у тебя всё нормально?

Мать: Угу.

Сын: Ты счастлива?

Мать: Более чем.

Сын: И ты совсем не боишься собственного возраста?

Мать: Абсолютно. Это всё предрассудки человеческой осени. Женщина не должна бояться собственной осени. Её осень хороша. Как хороша девичья весна, но я не хочу туда. Мне там нечего делать. Там всё не зрело, там всё зыбко. Я не боюсь. Меня нельзя напугать осенью. Меня нельзя напугать осенью.

Мать замолкает не надолго.

Мать: Когда была моложе, я часто думала об этом. И вот однажды выбирала себе в магазине шейный платок, и вдруг увидела рядом какую-то старуху. То ли от злобы, то ли от старческого слабоумия, она промямлила: “Купи, купи платочек, скоро старость, голову покроешь”. Я думала, что умру, не сходя с места. От ужаса, от омерзения. Потом я подумала: “Она пугает, а мне не будет страшно!” Потому что, если тебя кто-то пугает, он полон предрассудков сам и верит, что ты тоже в них веришь и боишься, чего-то боишься.

Сын: И что ты сделала?

Мать: Я приказала себе не бояться. Это единственное, что может позволить себе умный человек.

Кратчайшая пауза.

Мать (с восторгом): И потом, ты не поймёшь этого, Адам, какое счастье расстаться со своими верными, преданными и такими занудными подругами – прокладками!

Сын: Мама, я тебя умоляю!

Мать: И какое счастье, что климакс в русском языке мужского рода! Я люблю его!

Сын в бессилие разводит руками.

Мать: Знаешь, у тебя всё ещё наладится.

Сын: А у меня …

Мать: Тс-с, мой беби! Ты в своей осени сейчас, такой молодой и неопытной осени, такой весенней осени, у неё свои предрассудки, немного смешные, свои страхи с большущими глазами и, наверное, не о чём. Но ты ещё научишься любить. Ты позабудешь свои мудрёные слова, ведь они спасают только гордыню, а не сердце, ты научишься произносить простые слова. Потому что любовь проста. И когда ты поймёшь это, тебя невозможно будет чем-то напугать.

Сын: Я не …

Мать: Ты боишься того, что скоро тебе будет тридцать. Потом ты будешь бояться, что когда-то тебе исполнится сорок, потом пятьдесят.

Сын (обескуражено): Я …

Мать: И однажды ты заметишь, что твоего “я” становится всё больше, а людей вокруг тебя всё меньше. И потом оно станет таким огромным, это «я», таким шарообразным, не приподъёмным, что ты не будешь знать, что с ним делать. То ли тягать с собою, то ли кому подарить. То ли любить его, то ли бороться с ним. Устанешь. Проголодаешься. Пить захочешь. А стакана-то никто и не подаст!

Сын: Мам, я сейчас заплачу!..

Мать: Так вот, любовь – та самая иголка, что этот шар сдувает. Иголка проста как поцелуй. Она мудрее любой изогнутой логики и любой геометрии, евклидовой и неевклидовой. Она проще ребёнка, комара и инфузории. А латинские слова в нашем языке всегда были от разума, а не от души. И чем с большим удовольствием ты их произносишь, тем смелее расписываешься в собственных комплексах, тем яснее показываешь, что хочешь быть яснее, а не получается.

Мать с улыбкой смотрит на сына.

Сын: Ладно, плакать не буду. Уговорила. Правда, я не понял, при чём тут комплексы.

Мать: Не при чём, а при ком. При тебе.

Сын: Яснее, мама, ведь дело к ночи – глаза видят плохо, уши слышат плохо, разум о другом нашёптывает.

Мать: А почему не о другой?

Сын (стонет): О-о …

Мать: Ладно, люби, кого хочешь, только люби. Даже несчастливо. А лучше счастливо. И счастливых тебе сновидений. (Обращаясь в зал) Спокойной ночи.

Занавес начинает опускаться.

Мать сбрасывает пеньюар и ложиться в постель.

Сын: Э-э-э! Ещё не все счастливы!

Сын бросается к занавесу, пытается его остановить.

Занавес останавливается и движется в обратную сторону.

Сын: Ещё не всёёёё!

Мать: Как не всё? Всё обсудили, время позднее, пора баиньки.

Сын: Не пора! Комплексы!

Мать: Да любить научись, и всем твоим комплексам баста!

Сын (требовательно): Ком-плек-сы!

Мать длительно смотрит на сына.

Сын: Мама, завтра мой день рождения, я думаю, что ты должна вести себя учтивее со мной, как с человеком, обречённым на такую радость. Ну же, сделай милость, скажи.

Мать: Во-первых, у меня завтра тоже день рождения, и я тоже прошу о снисхождении, ибо кто твоим приятелям с утреца пораньше готовить будет. И во-вторых, не забудь, что в соседней комнате будут сидеть ещё и мои гости. И кто бы, ты думал, им завтра с утреца пораньше готовить будет, а?

Сын: Я и буду.

Мать: Свежо предание. Ты пока кусок хлеба отрежешь, ледниковый период закончится и снова настанет.

Сын: Ладно, пусть. Комплексы, мама, комплексы!

Мать: Да на, возьми, а то не уснёшь – один у тебя комплекс: хорош собой ты, а подарить себя некому.

Сын: Это потому что мир плох?

Мать: Нет, это потому что ты слеп.

Сын: А-а, я думал, что похуже.

Мать: А что хуже-то может быть? Ходишь беременный, а родить не можешь.

Сын рассматривает свой живот. Разводит руками.

Мать (с задором): Ай, ладно тебе паясничать! Угораздило народить такую красоту, да ещё в свой день рождения!

Сын: И кстати, мы не успели обсудить меню!

Мать: Тебю завтра обсудят, в соседней комнате. И меню тоже, в соседней. А потом мы с тобой останемся на кухне вдвоём и обкудахчем всех, ну, просто всех гостей. Я твоих, а ты моих.

Сын: Всенепременно.

Мать: Постой, или ты намерен не один остаться в той, соседней, комнате?

Сын: Это угроза или обычное материнское любопытство?

Мать: Сие вопрос практичный: кто из нас посуду мыть будет?

Сын: В самом деле, ведь если ты тоже не …

Мать: Я одна … буду … в этой комнате.

Сын всем видом своим пытается задать вопрос.

Мать (предупреждая вопрос сына): Потому что я всегда отделяла любовь и материнство.

Сын: К счастью для меня?

Мать: К несчастью для других.

Сын: И никогда не пыталась их соединить?

Мать: Кого, тех и других?

Сын: То и другое.

Мать: А вот ступай сюда, Спиноза занудная, я тебе докажу, что всегда умела это делать!

Хохоча, мать выскакивает из постели, ловит сына за руку и тянет с собою в постель.

Занавес закрывается. Гаснет свет.

Сын: Мама, ой, не щекочи меня! Я же боюсь щекотки! Ой, ха-ха-ха! Ой, не надо! Ой-ой-ой!

С криками, причитаниями и хохотом сына сливается хохот матери, её рык и восклицания «Сюда! А вот так! Хо-хо-хо! И ещё!»

Автор был бы не прочь, если бы в финале прозвучал припев “I cant get no satisfactionRolling Stones.


КОНЕЦ





Скачать документ

Похожие документы:

  1. Осень прощальная

    Книга
    Я вывалил на пол содержимое двух ящиков письменного стола. Легкие листы разлетелись по полу, старые тетради легли тяжело, письма в конвертах и без, исписанные страницы,
  2. Поль Анри Гольбах. Письма к Евгении или Предупреждение против предрассудков. Содержание. Атеизм Гольбаха статья

    Статья
    Атеистические произведения Поля Гольбаха, одного из выдающихся французских просветителей-материалистов XVIII века, принадлежат к лучшим достижениям атеизма прошлого.
  3. Иджи, стереотипы, предрассудки, пропагандистские клише, создаваемые сегодня мифы в центре докладов и дискуссий наряду с собственно исследовательскими сюжетами

    Доклад
    Коллоквиум является этапом осуществления программы «Украина и Россия: история и образ истории» (информация – на сайте Центра украинистики и белорусистики МГУ – )
  4. Российский федерализм: парадоксы, противоречия, предрассудки Москва, 1998

    Документ
    Заглавие этой книги звучит довольно мрачно. Может сложиться впечатление, что автор относится к российскому федерализму иронически, видя в нем только клубок исторических парадоксов, политических противоречий и общественных предрассудков.
  5. Особенности структуры семенников неполовозрелых особей лесной мыши осенних группировок в санитарно-защитной зоне оренбургского газзавода (сзз огпз)

    Документ
    На сегодняшний день недостаточно сведений о гистогенезах гонад неполовозрелых самцов мелких млекопитающих в условиях экосистем с выраженным антропогенным воздействием.

Другие похожие документы..