Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Программа'
15 – 13.30 Доклад «Создание и развитие общественных организаций: секреты успеха» Николай Борисович Голубев, Директор «Булгаковского дома» 13.30 – 14.0...полностью>>
'Документ'
1 11 НАЛОГОВЫЕ ПРОВЕРКИ СТАНУТ МЯГЧЕ. 1 Известия, Черешнев Сергей, 0 .04. 005, №57, Стр. 9 1 ПРАВИТЕЛЬСТВО РФ НЕ МОЖЕТ ОБУЗДАТЬ НАЛОГОВЫЕ ОРГАНЫ....полностью>>
'Документ'
Завтрак. Мир белых парусов, яркого солнца, сказочно - бирюзовой воды, прекрасных пляжей, старинных городов и средневековых замков – это «Балтийское T...полностью>>
'Документ'
Горно-металлургический комплекс является важнейшей составляющей экономического потенциала Свердловской области. На его долю приходится 51 процент объ...полностью>>

Л. Ионин Социология в обществе знаний

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Л.Ионин

Социология в обществе знаний

(от эпохи модерна к информационному обществу)

Предисловие 3

Часть 1

Социологии и технологии информационного общества 5

  1. Введение 5

  2. Социология и знание 16

  3. Институциональная социология знания 21

  4. Рационалистический модерн 35

  5. Социологии модерна 38

  6. Наука — любимое дитя модерна 46

  7. Академический порядок знаний 50

  8. Научное теоретизирование как конечная область значений 54

  9. Становление информационных технологий 59

10. Кибергеография 65

11. Виртуальная реальность 70

Часть 2

Идеологии и стратегии информационного общества 76

1. Формирование идеологии информационного общества 76

2. Информационная и коммуникационная революция 87

3. Формирование глобального информационного пространства 90

4. Информационное общество и устойчивое развитие 105

5. Электронное правительство и электронная демократия 113

6. ИТ и кризис национального государства 123

7. Политические интерпретации электронной демократии 129

8. Кризис либеральной демократии? 141

9. Гражданское общество в контексте порядков знания 143

10. Финская модель информационного общества 175

11. Социальные эффекты интернета 194

12. Социологические и социально-экономические проблемы сетевых сообществ 233

13. Интернет и журналистика 244

Часть 3

Путь вперед или «вечное возвращение»? 250

  1. Альтернативная версия модерна 250

  2. Проблематичность научного рационализма 257

  3. Case-studies: Галилей, Фрейд 279

  4. Новые направления в исследовании науки 293

  5. Микросоциология знания и этнометодология 303

  6. Тенденции развития отношений власти и массовые процессы 319

  7. «Массовый человек» как носитель прав человека 324

  8. Восхождение «четвертой власти» 327

  9. Толерантность и безопасность 333

10. Концептуальные схемы постмодерна 335

11. Заключение 344

Указатель имен 344

Предисловие

Современное общество принято называть информационным обществом или обществом знаний. О том, какой смысл следует придавать этим терминам, говорится в первой части работы. Но этим, разумеется, ее содержание не ограничивается. В первой части также делается попытка (а) ввести общие концептуальные рамки, позволяющие рассматривать информационное общество не просто как уникальное явление в развитии человечества, но как элемент и стадию более широкого периода, известного как эпоха модерна, характерными чертами которого являются наука и — шире — рационализм в познании и деятельности. Поэтому здесь уделяется большое внимание (b) характеристике науки как специфической модели познания, характерной для эпохи модерна и создавшей основания для перехода к информационному обществу. Кроме того, в первой части даются (с) самый общий обзор технологических инструментов информационного общества, а также (d) основы т.н. институциональной социологии знания, которая может рассматриваться как инструмент анализа функционирования знания в разных сферах селовеческой жизни и деятельности.

Вторая часть, как об этом свидетельствует ее название, посвящена идеологиям и стратегиям «построения» информационного общества. Слово «построение» употреблено здесь не случайно, ибо эти идеологии и стратегии разрабатываются и применяются вполне осознанно и целенаправленно с целью создания информационного общества, рассматриваемого исключительно как желаемое и позитивное развитие, венчающее собой многие века человеческого прогресса. В этой части наше внимание сосредоточено также на желаемых и уже проявляющихся последствиях строительства информационного общества в экономике, политике, культуре и образовании.

В третьей части я хочу проблематизировать как место информационного общества в общей схеме эволюции человеческого познания, так и инструменты и стратегии его реализации. Здесь (а) ставится под сомнение идеология рационалистическаго модерна путем противопоставления ей идеи модерна как «вечного возвращения» (В.Беньямин). далее (b) рациональной методологии понимания процессов организации знаний и управления знаниями противопоставляется иной образ науки и иная социологическая методология, подрывающие веру в рациональность познания, (с) рассматриваются негативные проявления информационного общества, несомненно являющиеся результатом и «продолжением» его позитивных тенденций, и, наконец, (d) свойственной рационалистическому модерну идее бесконечного прогресса противопоставляются релятивистские концепции постмодерна.

В целом задача книги в отношении идеи информационного общества — не апологетическая и не разрушительная, но проблематизирующая.

ЧАСТЬ 1

1. Социологии и технологии информационного общества

1. Введение

Настоящая книга посвящена проблемам, на первый взгляд, прикладного характера. Действительно, речь вароде бы идет об «использовании» нами новых информационных технологий, т.е. технологий, которые служат не переработке материалов живой и неживой природы, а переработке информации, т.е., грубо говоря, человеческих знаний, возникших именно в процессе переработки материалов живой и неживой природы. Знание — это особенная материя, обладающая целым рядом парадоксальных качеств. Общее в знаниях самого разного рода — это наличие информации, понимаемой как сообщение (предложение, высказывание), констатирующее наличие или отсутствие определенного состояния дел. Причем не важно, верное ("истинное") это сообщение или нет, обосновано оно рационально или не обосновано, выражено в вербальной (языковой) или невербальной форме, сделано оно эксплицитно или молча предполагается. Информация является ядром всякого знания. Знание отличается от других предметов в эпистемологическом, в экономическом и во всех других смыслах, ибо обладает целым рядом специфических свойств, которые не то что неестественны, но, во всяком случае, необычны и парадоксальны. Эти свойства как раз и определяют специфику как совокупностей, структур знаний1, так и форм деятельности, связанной со знанием, т.е. в определенном смысле и специфику информационных технологий.. Немецкий философ Г. Шпинер в своей книге, посвященной структуре знания в современную информационную эпоху, перечисляет несколько таких специфичных свойств знания2.

1. Главным из признаков знания, отличающих его от других вещей и явлений является символический характер знания, следующий из функции репрезентации, свойственной ему в процессе познания. Знание всегда есть информация "о" чем-то, "относительно" чего-то или "по поводу" чего-то. Это "что-то", знанием чего (или о чем) является знание, представляет собой определенное предметное содержание. Но знание не является "отражением" этого содержания в прямом смысле слова С онтологической точки зрения, знание выполняет "символическую функцию репрезентации информационно воспринятого, а не предметно схваченного содержания"3. Именно по причине этого репрезентативного статуса знания в результате познания человек всегда получает не предмет как таковой, а его более или менее выраженную (ре)конструкцию. Если здесь и говорить об "отражении", то это будет отражение посредством кривого или тусклого, или стертого, во всяком случае, ущербного зеркала. Вопросами о возможностях и пределах истинного познания занимается философская наука эпистемология, или теория познания.

Говоря о знаниях, мы говорим о когнитивной (от лат. cognitio -познание, понимание, представление) репрезентации вещей и явлений внешнего мира или, что более соответствует нашей цели в данной работе, об их информационной репрезентации. Можно различать "внутреннюю" и "внешнюю" репрезентации. Чтобы не вдаваться в эпистемологическую проблематику, скажем просто: внутренняя репрезентация — это представление вещи в наших чувствах и в сознании, внешняя — представление в других, технических или не технических посредниках — от языка или компьютера. И в одном и в другом случае речь идет о знании.

Можно говорить о репрезентации второго порядка, то есть о репрезентации репрезентированного. Это бывает в тех случаях, когда имеющееся знание (репрезентация) само должно быть "реперезентировано" для того, чтобы быть переработанным в разного рода технических системах. В этих случаях символическая функция репрезентации по отношению к "миру" или к "реальности" никакой роли не играет. Семантику (то есть смысл) знаков тогда можно не принимать во внимание, так же как и прагматику (то есть отношение знания к тому. кто им пользуется). Именно эта сторона дела важна с точки зрения информационных технологий, и именно в этом заложена возможность создания виртуальных миров, благодаря вторичной репрезентации знания, оторванной от тисходной предметности.

По причине своей "нематериальности" знание в высшей степени подвижно, расположено к перемене места, времени, к изменению своего собственного состояния. Все это делает знание значительно более легким в обращении, чем предметы. которые оно репрезентирует, представляет. Именно благодаря символической функции знания человек способен распоряжаться явлениями и вещами, даже реально не располагая ими. Так, с помощью знания можно манипулировать вещами, удаленными во времени и пространстве, можно описывать изобретенные или просто измышленные вещи и явления. Можно делать вещи как бы присутствующими путем их описания, обдумывать действие, не совершая его.

2. Другой важный признак — это непредметный характер знания. В этом, собственно, и заключается нематериальность знания, контрастирующая с твердостью и тяжестью материальных объектов, тех например, с которыми мы знакомы по повседневному опыту. Непредметный характер знания является основой многих важных дифференциаций, например, различения между материальными и духовными благами, как они определяются в философии, между материальной и духовной культурой, как его трактуют культурологи, или между материальной и интеллектуальной собственностью, как оно понимаются у юристов. Во всех трех случаях знание принадлежит к последней категории.

По причине своей нематериальности знание весьма уязвимо. Оно легко подвергается отрицанию. Отрицание — это противоположно направленная информация; в философии, как и в жизни, это называется критикой. Знание уязвимо с точки зрения его содержания, которое может быть нарушено путем дезинформации; знание легко проигнорировать. Но в то же время оно практически неуничтожимо4. Будучи однажды полученным, открытым, "изготовленным", знание, если оно важно, может быть уничтожено лишь с огромными затратами средств и усилий. (Как это известно из гангстерских романов, для того, чтобы уничтожить знание мало убить его носителя — надо уничтожить самого киллера, потом заказчика и т.д. и т.д.)

Именно по причине своей нематериальности, не связанности с определенным место и временем, знание обретает поистине божественные свойства вневременности, бесконечности существования, потенциальной вездесущности и неограниченной возможности саморепродуцирования, а кроме того еще и возможности воздействия как на человеческий мир, так и на мир физических вещей и явлений. Все эти и многие другие качества знания мультиплицируются информационными технологиями.

3. Третьей особенной характеристикой знания является его способность быть истинным. Под этим подразумевается, если подходить с эпистемологической точки зрения, способность знания быть квалифицированным как истинное в противоположность другим, не-информационным вещам и явлениям, которые индифферентны по отношению к истинности. Либо предмет есть, либо его нет, но он не истинен и не ложен. Истинны или ложны наши знания о нем. В этом проявляется сила знания, поскольку оно получает возможность оперировать независимо от самих предметов знания, но и его слабость, ибо именно по этой причине оно (в отличие от "не-информационных" вещей, фактов и событий) легко поддается фальсификации.

Теоретико-познавательные характеристики совершенного знания: точность, полнота, обоснованность, рациональность, — хотя и не относятся к свойствам всякого, особенно повседневного, знания5, но приветствуются во всяких жизненных ситуациях. Наличие этого "встроенного механизма" истинности отнюдь не противоречит избранному нами определению знания как информации, причем информации любого рода, как истинной, так и не истинной, как полной, так и не полной, как обоснованной, так и не обоснованной, как рациональной, так и не рациональной. Знание — это не истина. Оно "способно быть истинным", и с этим обычно считаются даже те, кто ставит искажение знания своей целью, но истинность не является его непременным качеством. "Способность знания быть истинным, — формулирует Г. Шпинер, — это щедрое, но не обязательное предложение любого демократического порядка знаний"6.

4. Следующий специфический признак знания: оно является "общественным благом". Его можно включить в юридическую категорию "бесхозной собственности", которой может по своему распорядиться каждый человек в пределах его гражданских прав и фактических возможностей. Разумеется, существуют общие и особенные нормы распоряжения знанием. Общие нормы — это так называемые информационные свободы — свобода слова, свобода верования и др., гарантируемые в демократическом обществе каждому индивидууму7. Особенные нормы специфичны по отношению к разным сферам деятельности; примером здесь могут служить нормы свободы исследования и преподавания, практикуемые в научном сообществе. Свободы эти могут ограничиваться двояко. С одной стороны, могут существовать специфические изъятия из общих свобод, определяемые законодательно, с другой — существуют "практики" ограничения информационной свободы, сложившиеся в морали, обычаях и т.п.

"Общественный характер" присущ знанию изначала. Даже там, где собственность на знание определяется юридически ( например, в авторском или патентном праве), бывает очень дорого и трудоемко реализовать соответствующие нормы на практике, как это, например, происходит в случае пиратства на книжном и видеорынке. В современных условиях именно для целей защиты информации разрабатываются многочисленные, крайне сложные и дорогие технические системы, хотя достижения в этом направлении ограничиваются благодаря противоположно направленной тенденции разработки все более сложных технических средств размножения и считывания информации. Прогресс, таким образом. идет в обе стороны. С одной стороны выступает изначально присущее знанию стремление к свободе, с другой — ограничение свободы знания в силу различных интересов в разных сферах общества.

5. Еще одной особенной характеристикой знания является его неотчуждаемость. Экономисты говорят о "нетривиальности" информации как товара; подразумевается то парадоксальное свойство знания, что его можно отдать, при этом не утратив. То, что человек сообщает другому, становится общим, но при этом не делится пополам. Тот, кто сообщил, не утрачивает того, что он сообщил, его знание даже не уменьшается. А ценность его может даже возрасти. Бывает, что именно широта круга тех, кто знает, повышает ценность знания; поэтому ученые или писатели стремятся к публикации своих знаний, делая это даже за собственный счет и иногда даже навязывая свою информацию. То же самое относится к рекламе.

"Не совершенно, но парадоксально человеческое знание, — пишет Шпинер. — Знание можно отдать, в определенных обстоятельствах даже продать, и вместе с тех сохранить его за собой. После сделки человек знает сколько же, сколько и до нее. Теряется в конечном счете лишь "эксклюзивность" его знания, а в случае продажи — права на распоряжение им"8.

Иногда говорят в связи с этим, что знание не укладывается в рамки экономической теории обмена, потому что его трудно обменять. Другие авторы, наоборот, говорят, что знание как товар упрощает обмен, ибо здесь невозможно расторгнуть сделку после того, как она осуществлена: невозможно вернуть назад полученное знание. Возникают и другие экономические парадоксы.

6. Следующим особенным свойством знания является то, что использование его вознаграждается. Знание и в этом отношении специфический товар, ибо почти любой другой товар, будучи использованным утрачивает свою ценность.. В противоположность нормальному экономическому поведению, которое ориентируется в конечном счете на рациональное исчисление затрата/прибыль, информационное поведение, то есть, изготовление, улучшение, распространение и т.д знаний мотивируется совершенно иначе.

Познание нового часто является достаточным стимулом само по себе независимо от того, следует ли в результате материальное вознаграждение. Речь идет не только о деятельности "энтузиастов науки", делавших свои открытия в ужасных условиях, без всякого вознаграждения, наоборот, жертвуя все свое достояние жажде знаний. Каждый человек мотивирован на познание. Именно поэтому существуют информационные свободы, а там, где они отсутствуют, идет борьба за "право знать", и знание, получаемое в результате реализации этих свобод является вознаграждением само по себе. ИТо ведь не навязывает людям обязанность знать; само это словосочетание звучит бессмысленно.

О бесплатном распространении своих знаний писателями и учеными уже говорилось выше. То же можно сказать об идеологах, политических пропагандистах и т.д. Все это относится прежде всего, к мотивации индивидуумов, а не корпораций и организаций, которые, задумывая рекламную кампанию, например, конечно же производят расчет затрат (которые, в конечном счете включаются в цену товара) и прибыли.

7. Еще одно особенное качество знания — это индифферентность знания по отношению к его "носителю". Шпинер говорит о "бродяжнической" природе знания и его стремлении переходить от "носителя" к "носителю", с каждым из которых оно не очень-то прочно связано. Если под носителями понимать человеческих индивидуумов, то можно вслед за Зиммелем даже сказать, что равнодушие знания по отношению к субъектам, которые им обладают, делает отношение между знанием и его носителями аналогичным проституции9. Если под носителями понимать информационно-технические средства, то "бродяжничество" есть метафора, выражающая принципиальную взаимозаменяемость физических носителей информации. Физикалистская природа этого "бродяжничества" состоит в легкой, практически безграничной ныне воспроизводимости знания (с философских позиций эта особенность применительно к произведением искусства рассматривал В. Беньямин10, а в самое последнее время Ж. Бодрийяр), экономическая — в дешевизне процесса воспроизводства (сканирование, копирование, печать и т.п.).

Но нужно сказать, что эта индифферентность знания по отношению к его носителям (как, впрочем. и многие другие из рассмотренных выше черт знания) является приобретением сравнительно недавнего времени. Не случайно и Зиммель, и Беньямин свои анализы знания связывали с фундаментальными культурными изменениями Нового времени, эпохи модерна. К сожалению, еще6 не написана история знания в этом смысле, т.е. история того, какие изменения претерпевала (и претерпевает) природа знания в процессе исторического перехода (а также повсеместно и повсюду совершающегося ныне перехода) от маленьких индивидуальных "носителей" (человеческий мозг или "дух") к бюрократическим организациям, а затем и к суперкомпьютерам и прочим суперсистемам переработки данных. Только и именно к современному положению знания можно отнести слова Шпинера о том, что "бродить знанию в радость, и очень трудно ему в этом помешать к великому сожалению тех, кто хотел бы закрыть его дороги — от секретчиков до защитников авторских прав"11.

8. Еще одна характерная черта — знание, вопреки тому, что обычно о нем думают, равнодушно к сознанию, то есть оно не обязательно рефлексировано. Это сознание стремится к знанию, но не наоборот. В этом смысле знание напоминает физические "вещи". Это имеет место и в том случае, когда знание содержится на физических носителях (хранение и переработка знания не требует человека; на этом основана расширительная трактовка информации в теории информации), но также и тогда, когда носитель знания — человеческий индивидуум. Знание может быть неосознаваемым, бессознательным, подсознательным, досознательным, забытым и т.д. и т.п. Что бы ни означал каждый из этих терминов в контексте разных научных школ и направлений, все они отражают одну и ту же важную характеристику знания — его относительную независимость от сознания человека. Как говорил Карл Поппер, знание генетически является продуктом человека, но в онтологическом смысле оно автономно.

Эта его особенность порождает ряд проблем в экономическом и правовом отношении, например, проблему права доступа и границ доступа одного человека к информации, содержащейся в "бессознательном" другого человека, или проблему того, имеет ли человек, в бессознательном которого содержится определенная информация, право ее продать, является ли он в полном смысле слова ее хозяином, или это "бесхозная собственность"? Точно также нуждается в правовой регуляции вопрос о том, может ли знание навязываться человеку путем введения его прямо в его "подсознание" (пресловутая проблема двадцать пятого кадра)12.

Но в отличие от физических вещей оно не полностью равнодушно к сознанию, потому что связано с ним генетически и имеет гораздо больше шансов стать осознаваемым, чем внешние "вещи".

9. И, наконец, последнее из свойств знаний, на которых мы останавливаемся, — это его способность к неистово быстрому, многократному и практически беспредельному возрастанию.. Начиная с Нового времени рост знания в области науки и примыкающих к ней областях непропорционально превысил рост продукта во всех других сферах и секторах общественной жизни. Экспоненциальный прирост знания, получивший название информационного взрыва, превзошел даже значения также экспоненциального роста населения Земли.

Все эти девять специфических характеристик знания, разумеется, не представляют собой полный каталог. Прежде всего, это крайне общая характеристика. Признаки знания варьируют от общества к обществу, от региона к региону земного шара, от одного общественного сектора к другому, от одной мировоззренческой системы к другой. Далее, само знание может подразделяться на множество видов: научное и повседневное, современное и традиционное, естественнонаучное и гуманитарное, мистическое и рациональное и т.д. и т.п. Кроме того, было отмечено выше применительно к нескольким пунктам, это не вечные и неизменные характеристики знания. Разные философы в разные времена по разному отвечали на вопрос, что такое знание.

Для нас важно, что работа со знаниями — это и есть специфическая область информационных технологий. Информационные технологии — это способы переработки, хранения и распространения такой специфической, парадоксальной, можно даже сказать, капризной материи, как знание. Не стоит поэтому удивляться, что воздействие информационных технологий на общество оказывается совершенно неоднозначным.

С одной стороны, налицо невообразимо быстрая информатизация современной жизни и множество совершенно очевидных выгод и преимуществ, которые дарит человеку повсеместное использование информационных технологий. К исходу XX века количество радиопри­емников и телевизоров уже измерялось миллиардами, а тиражи периодических из­даний газет и журналов достигали сотен миллионов экземпляров, и цифры продол­жают расти. Отдельные исследователи массовых коммуникаций начали говорить о наступившей эпохе "медиакратии" — власти СМИ, которые уже не только отражают и интерпретируют действительность, но и конструируют ее по собственным правилам. Происходит глобализация средств массовой информации и коммуникации, трансформируется вся структура коммуникативного опыта человека. Массовая коммуникация становится не только «магическим окном», через которое мы смотрим на мир, но и «дверью», через которую идеи проникают в наше сознание. Это относится ко всем средствам массовой коммуникации, и в большей степени к всемирной компьютерной сети Интернет.

Прилагательное «всемирная» здесь абсолютно не преувеличенно. По данным компании VeriSign Inc., администратора доменов com и net, в 2003 году среди жителей планеты насчитывалось 580 млн пользователей Интернета13. По результатам исследования компании Ipsos-Reid, число пользователей интернета в 2003 г. в мире выросло на 7%. Это самый значительный прирост за последние четыре года — в 2000–2002 г.г. число пользователей всемирной сети увеличивалось в среднем на 2% в год.

Наибольший рост числа пользователей в 2003году зарегистрирован в Китае (прирост 37%), Германии (40%), Южной Корее (32%) и Японии (38%). В России количество пользователей интернета, по данным Ipsos-Reid, за 2003 г. прибавилось на 25% (учитывались только жители городов)14. А в США число пользователей, наоборот, за год сократилось на 6%. Тем не менее, лидирующее положение по числу пользователей сохраняется за США (168 млн человек в январе 2004 г.), затем следуют Япония и Китай (80 млн человек по итогам 2003 г.).

Глобальность изменений, которые приносит Интернет, создает новые возможности в оперировании информацией и в тоже время заставляет нас задуматься над изучением движения процессов информатизации посредством глобальной сети.

Но, с другой стороны, все большее внимание исследователей привлекают негативные последствия информационных технологий, в частности, интернета. К ним можно отнести следующее: сокращение социального взаимодействия, сужение социальных связей (вплоть до одиночества), развитие депрессивных ситуаций, аутизация детей и подростков, формирование неадекватности социальной перцепции и т.д. Люди общаются непосредственно (не через СМИ), но это общение нельзя назвать «живым», ибо интеракция опосредуется машинным взаимодействием. М. Маклюэн говорил о будущей «глобальной деревне», т.е. предстоящем объединении людей во всемирном масштабе. У. Эко утверждает, что значение метафоры «глобальная деревня» незаслуженно преувеличено, и истинная проблема заключается как раз в том, что будущее обещает стать «обществом одиноких людей».

Таким образом, анализ общения в Интернете наглядно демонстрирует противоречивость прорастания Сети в социальную структуру общества. Эта противоречивость может и не носить однозначно положительного или отрицательного оттенка. Это хорошо видно на примере эволюции традиционных СМИ. Дигитализация (перевод всех СМИ в цифровую форму) и конвергенция (посредством специальной электронной приставки через Интернет можно читать газеты, слушать радио и т.д.) сопровождается не только глобализацией и интеграцией СМИ, но одновременно — их специализацией и демассификацией.

Основа этих негативных последствий, по мнению значительного количества ученных психологов, лежит скорее в социо-психологоческом поле пользователей. Потому что именно в психологических составляющих наблюдается наибольшая опасность. В ходе проведенного в университете Карнеги-Меллона (США) лонгитюдного исследования получены данные — пока что предварительные, — согласно которым интенсивное применение Интернета ведет к сужению социальных связей вплоть до одиночества, сокращению внутрисемейного общения, развитию депрессивных состояний. В начале 2000 г. появились сведения об исследовании, проведенном специалистами в Станфордском университете в США, в ходе которого были получены во многом аналогичные результаты.

Все то, что так привлекает нас в «сети» (анонимность, виртуализация процессов, возможность создания собственного мира и т.д.), позволяет раскрепощено общаться и свободно пользоваться ее ресурсами, все это постепенно откладывает свой отпечаток на психологии восприятия реальности и «виртуальной реальности». Однако, можем ли мы сказать однозначно, что эта бездна «господства электричества» поглотит нас? Сможем ли через некоторое время провести грань между этими двумя понятиями?

Возникающие черты коммуникации посредством Интернет (как возможного прообраза основного социального типа общения в будущем) убеждают в многократном повышении роли субъективного фактора в общественной жизни. Действительно, в условиях отсутствия жестких природных и социальных детерминант (человек во многом освободился от господства природных и социальных сил) и тотального распространения плюрализма (человек потерял четкие социально-классовые, религиозные и иные ценностные ориентиры) возросла потребность в перманентной самоидентификации, что породило необходимость конструировать социальную реальность (новые смыслы, формы общения и т.п.). Психологи вообще предлагают понимать виртуальность как «непрерывное конструирование образа мира и образа человека»15. Как говорит М. Хайм, настоящее киберпространство призвано будить воображение, а не повторять (дублировать) мир16.

Таким образом, виртуальная реальность — это не место механического отображения «реальной реальности», а способ построения альтернативных миров, что и подчеркивается в одном из этимологических значений термина «виртуальный» (альтернативный, т.е. пробуждающий мысль). В этом отношении всемерное изучение виртуальной реальности дает возможность уяснить саму суть современного социума, в котором все (от восприятия и коммуникации — до социальных общностей и социальных институтов) становится частью активного, а не пассивного поведения человека.

И тогда перед нами встает еще более связанная с психологией проблема, порожденная сетью Интернет, — зависимость.

Явление Интернет-зависимости начало изучаться в зарубежной психологии с 1994 года. Интернет-зависимость определяется как "навязчивое (компульсивное) желание выйти в Интернет, находясь «off-line», и неспособность выйти из Интернет, будучи «on-line». Одним из первых в разработке этого направления стала Кимберли Янг.

Она приводит четыре симптома интернет-зависимости:

1. Навязчивое желание проверить e-mail

2. Постоянное ожидание следующего выхода в Интернет

3. Жалобы окружающих на то, что человек проводит слишком много времени в Интернет

4. Жалобы окружающих на то, что человек тратит слишком много денег на Интернет К.Янг, исследуя Интернет-зависимых, выяснила, что они чаще всего используют чаты (37%), MUDs (28%), телеконференции (15%), E-mail (13%), WWW (7%), информационными протоколами (ftp, gopher) (2%). Приведенные сервисы Интернет можно разделить на те, которые связаны с общением, и те, которые с общением не связаны, а используются для получения информации. К первой группе относятся чаты, MUDs, телеконференции, e-mail, ко второй — информационные протоколы. Янг отмечает, что в этом исследовании было также установлено, что «Интернет — независимые пользуются преимущественно теми аспектами Интернет, которые позволяют им собирать информацию и поддерживать ранее установленные знакомства. Интернет — зависимые преимущественно пользуются теми аспектами Интернет, которые позволяют им встречаться, социализироваться и обмениваться идеями с новыми людьми в высокоинтерактивных среде». То есть, большая часть Интернет-зависимых пользуется сервисами Интернет, связанными с общением.

По данным Янг, Интернет-зависимые используют Интернет для получения социальной поддержки (за счет принадлежности к определенной социальной группе: участия в чате или телеконференции); сексуального удовлетворения; возможности "творения персоны", вызывая тем самым определенную реакцию окружающих, получения признание окружающих.

По мнению Янг, будучи включенными в виртуальную группу, Интернет — зависимые становятся способными принимать больший эмоциональный риск путем высказывания более противоречащих мнению других людей суждений — о религии, абортах и т.п. В реальной жизни Интернет-зависимые не могут высказать аналогичные мнения даже своим близким знакомым и супругам. В киберпространстве они могут выражать эти мнения без страха отвержения, конфронтации или осуждения потому, что другие люди являются менее досягаемыми и потому, что идентичность самого коммуникатора может быть замаскирована.

Если подвести итог этого краткого представления негативных последствий распространения информационных технологий, то возникает вопрос не только о том, как мы используем информационные технологии, ио и о том, как информационные технологии «используют» нас. А используют они нас путем отнятия у нас собственной идентичности, аннонимизации, своего рода растворения человеческих индивидуумов в безличном? Равнодуiном, парадоксальном пространстве знания.

Исследования К.Янг посвящены частному аспекту психологии пользователей интернета. Но известно, что информационные технологии играют весьма двусмысленную роль и в политике, подрывая основные институты либеральной демократии17, и в экономике, нарушая традиционные пропорции экономического развития и разрушая рынок труда. Они порождают огромные проблемы и в других сферах жизни общества. Философы ставят вопрос не о снятии, а о «радикализации» отчуждения в информационном обществе18, что заставляет отнестись к проблеме еще серьезнее, ибо речь идет об изменении human condition, ситуации человека в современную эпоху

Повторю слова, которыми открывается введение: работа посвящена, на первый взгляд, прикладной проблематике. Но, рассматривая использование информационных технологий, невозможно не обращаться к глобальным вопросам индивидуального и социального существования, преобразующегося по мере нашего погружения в стихию знания.

  1. Социология и знание

Так же, как в социальных науках вообще, в социологии существует несколько точек зрения на то, каков ее предмет и какими методами она должна пользоваться для его изучения. С одной стороны, многие исследователи полагают, что для социологии как науке об обществе характерна ситуация герменевтического круга, предполагающая необходимость использования методов гуманитарного познания, то естьб методов понимающей интерпретации, аналогом которых применительно к эмпирической социологии служат так называемые мягкие исследовательскте методы.

Но, с другой стороны, большинство ученых разных социологических направлений, отдавая герменевтике долг на словах, на деле не принимают этой круговой структуры, парадоксальный характер гуманитарного и социальнонаучного познания им не ведом. Социология зародилась в ХIX веке именно как дисциплина, практикующая естественнонаучный, то есть разноприродный (предполагающий различие природы познаваемого и познающего) подход к познанию общества, и именно этот подход остается преобладающим в современной социальной науке. Сторонники его как раз и придерживаются "вульгарной", по терминологии Хайдеггера, позиции, согласно которой имеется субъект познания (человек, наука как функциональный институт) и имеется независимый и отдельный от него объект: общество, — как будто сам факт познания не изменяет одновременно и познаваемое, и познающего.

Охарактеризуем кратко основные социологические направления. Если не вдаваться в детали современного социологического ландшафта19, то нынешние социологические теории и концепции можно разделить на две большие группы: макросоциологически ориентированные теории и микросоциологически ориентированные теории. Но это, как будет видно из дальнейшего, — более, чем формальное разделение.

Макротеории вслед за известным социологом Р. Дарендорфом20 можно разделить на две большие группы: интегративистские и конфликтные (Дарендорф говорит даже не просто о конфликте, а о насилии — "насильственные" теории). В первой общество рассматривается как функционально интегрированная система, поддерживаемая нормативным консенсусом. Это направление ведет свое происхождение от Э. Дюркгейма, наиболее полное и последовательное выражение оно нашло в социологической системе Т. Парсонса. Согласно позиции, которой придерживается представители второй группы теорий, ведущей свое происхождение от Маркса, социальная система сохраняет свое единство благодаря систематическому насилию одной части общества над другой, причем в ходе истории позиции разных слоев и групп в конфликте меняются. В данном контексте важно, что, согласно точке зрения представителей обеих этих групп, социальные структуры и институты имеют "внешний" по отношению к индивидуумам характер и "принудительным" образом воздействуют на социальное поведение индивидуумов. Другими словами, они разноприродны с социальными индивидуумами. Дюркгейм прямо говорил о их особенной реальности — "реальности sui generis", то есть "реальности своего рода". Таким образом, если познание общества нацелено на познание социальных структур и институтов, то оно есть познание реальности иной, чем реальность познающего субъекта.

Наоборот, микросоциологический подход, как мы его обозначаем вслед за К. Кнорр-Цетиной21, сосредоточивается на анализе повседневной жизни, ситуационных взаимодействий, реальных и непосредственно внятных действующим индивидуумам методов, приемов, "практик" интерпретации и решения нормальных повседневных проблем. К этому направлению принадлежат символический интеракционизм, социальная феноменология, этнометодология, этнонаука, ряд направлений лингвосоциологического анализа, ряд направлений так называемой этнографии повседневности, и многие другие22.

Но важен не формальный критерий, ориентирующийся вроде бы на произвольный выбор предмета исследований. Важно, что сторонники этого направления отрицают "внешнюю" реальность социальных структур и институтов. Они полагают, что избранный ими предмет исследования — единственная имеющаяся в наличии социальная реальность. Именно она и представляет собой социальную реальность — реальность sui generis.

Необходимо отметить, что этот микросоциологический подход не следует, как это может показаться на первый взгляд, принципам методологического индивидуализма. Методологический индивидуализм, представленный, например, у К. Поппера предполагает, что социологическое мышление должно исходить из индивида с его потребностями, целями и интересами, поскольку только индивид реален, а коллективы суть фиктивные сущности23. Наоборот, согласно позициям микросоциологии реальны не индивиды, а взаимодействия и ситуации взаимодействий.

Итак, вроде бы нет ни индивидуумов, ни социальных структур и институтов. Как говорил один литературный герой, "что это — чего ни хватишься, того у вас нет... " На самом деле, конечно, и то, и другое существует, но не как внешние по отношению к ситуациям и разноприродные им реальности, а как продукты дискурса в рамках самих этих ситуаций. Другими словами, индивид, который участвует во взаимодействии, есть не "живой, конкретный человек с его целями, потребностями и интересами", а продукт типизации и категоризации, возникающий и существующий только в рамках и в пределах данного взаимодействия. Точно так же социальный институт не существует независимо от взаимодействия как некая висящая над индивидуумами тяжкая и принудительно действующая сила, а представляет собой тип поведения, избираемый участниками как наиболее соответствующий данной ситуации в результате ее, этой ситуации, категоризации и типизации.

Было бы наивно пытаться здесь, во введении разъяснить принципы этой альтернативной по отношению к социологическому истеблишменту не просто социологической теории, но и философии общества24. Известный антрополог Ч. Фрейк формулировал ее следующим образом: задача этого подхода состоит в том, чтобы выяснить, "как люди конструируют мир своего опыта из того, как они о нем говорят"25. Здесь важно подчеркнуть, что как социальные структуры, так и "индивидуальные структуры", то есть участвующие во взаимодействиии индивидуумы, суть, с точки зрения сторонников этого направления, не что иное, как продукты интерпретации, категоризации и других дискурсивных практик самих участников взаимодействия, то есть, по сути дела, продукты когнитивной деятельности. Именно микросоциологический подход становится ныне основополагающим социолоогическим подходом к анализу знания.

Социология знания

На сегодняшний день можно насчитать четыре главных способа социологического, или, по крайней мере, социологизированного, предполагающего учет и рассмотрение социальных факторов, изучения знания.

Первый из них — история идей, или, в более широком смысле, история духа. История идей — это такой способ исторического созерцания, при котором за историческими процессами, состояниями и явлениями обнаруживается действие идеальных сил, имеющих собственные, не сводимые ни к чему другому закономерности. История духа это способ рассмотрения истории культуры как реализации духа, который также проявляет себя прежде всего в истории идей и мировоззрений26. В обоих этих случаях идеи, имеющие собственную логику и механизмы развертывания, считаются силой, детерминирующей историческое развитие, то есть считается, что в истории идеи первичны. Кроме разнообразных немецких философий духа в качестве философской методологии истории идей может служить и попперовская философия "третьего мира" (рассмотренная в предыдущем разделе), как раз и сосредоточивающаяся на анализе динамики и закономерностей развития идей, определяющих развитие "первого" и "второго" миров — физических вещей и человека. (Хотя применительно к попперовской концепции следует говорить не о развитии знания вообще, а скорее о развитии научного знания.)

Второй способ — это классическая социология знания, связываемая обычно с именами Карла Маркса, Макса Шелера и Карла Мангейма. В самом общем виде точку зрения классической социологии знания можно выразить следующим образом: знание детерминируется специфичностью "социального бытия" его носителей, системы знания соотносятся с социально-классовыми характеристиками индивидуумов, которые являются их носителями. Ясно, что это позиция, полярно противоположная истории идей. Если в рамках подхода, свойственного теории идей, первично знание, то здесь первично социальное бытие, которое определяет содержание и формы знания. Если подойти к классической социологии знания с точки зрения ее связи с очкрченными выше основными социологическими направлениями, то окажется, что включаемые в нее концепции (за исключением шелеровской) относятся к конфликтному направлению макросоциологии. Если говорить конкретнее, она происходит прямым путем от марксовой концепции общества как арены и воплощения классовой борьбы.

Третий и четвертый способы — это достаточно новые концепции, которые мы обозначим как микросоциология знания (ее наиболее детально разработанной версией является этнометодология) и институциональная социология знания, представленная в работах немецкого социолога Г.Шпинера и его последователей.

На классической социологии знания мы не будем остановливться подробно, хотя до сих пор всякий разговор о социологии знания ассоциируется с именами основоположников этого направления — Мавркса и Энгельса, Шелера, Мангейма. Сейчас многое у них выглядит архаичным, но они не утратили свой потенциал, хотя бы в качестве источников негативной теоретической мотивации. Достаточно напомнить, что для многих теоретиков постмодерна именно марксизм служил как исходным пунктом их концепций, так и их негативным мировоззренческим "референтом".

О микросоциологии знания и ее роли в переходе от классического модерна к информационному обществу будет сказано в последней, третьей части. А наиболее подходящей для анализа протекающих в этом переходе процессов является, на наш взгляд, институциональная социология знания.

3. Институциональная социология знания

Институциональная социология знания или концепция «порядков знания», выдвинутая Г. Шпинером, используется нами для характеристики различных познавательных форм и так называемых когнитивных эпох. Она не представляет собой характеристику непосредственно развития информационных технологий, но характеризует общие когнитивные принципы информационной эпохи. В своей книге «Порядки знания. Организующая концепция третьего фундаментального порядка информационной эпохи»27 Шпинер пишет, что наряду с правовым и хозяйственным порядками существует еще один порядок современного общества — порядок знания, который пока что не привлекает должного внимания как ученых, так и практических деятелей. А ведь именно его изучение дает возможность подойти к решению многих актуальных и активно дискутируемых проблем, таких, как проблемы последствий развития информационных технологий, свободы мнений, веры, науки, свободы информации, ответственности ученых за последствия исследований, а также охраны данных и права на интеллектуальную собственность. Сюда относятся и попытки выработки прав на собственность, которая до определенных пор воспринималась как "бесхозная" — на, так сказать, общее достояние в духовной сфере, а также на жизненно важные элементы живых организмов. Надо учитывать также и новые формы преступлений относительно информации и с информационными средствами (вторжения в информацию, злоупотребление информацией, накопление информации против граждан в досье спецслужб, компьютерная преступность и т.д.).

В ходе технизации и (здесь возникает некоторый парадокс) информатизации — не только через науку, но и самой науки — возникают новые научные дисциплины, которые влекут за собой новые состояния знания на всех уровнях, к примеру, информационные перегрузки индивидуума по причине непонятности для окружающих произведенных наукой артефактов (наука становится магией для аутсайдеров) и своего рода информационного шантажа со стороны масс-медиа, или ассиметрмчное перераспределение знаний в обществе, благодаря увеличению веса "хозяев информации". Собственно, в последнем случае есть все основания говорить о возникновении нового социального неравенства — неравенства в отношении доступа к информации28 и в отношении владения информацией, как бы двусмысленно ни звучало последнее словосочетание.

Поэтому Г. Шпинер и предлагает понятие «порядка знаний как третьего фундаментального порядка информационной эпохи», который охватывает как политические определения, так и реально существующие условия производства, переработки, управления, использования "информации", то есть знаний любого рода — от научных теорий и методологий до личного повседневного знания и технизированных комплексов данных"29. Возникновение этого нового порядка вовсе не означает, что первые два самоликвидируются. Они продолжают существовать со своими нормами и принципами регулирования отношений, и, собственно говоря, конфликты на этом поле (поле регулирования отношений, свойственных каждому из названных порядков) как раз и есть главные и решающие конфликты информационнрой эпохи.

Классический и новый порядки знания

Порядок знания существовал всегда, другое дело, что он не относился ранее к фундаментальным порядкам. Классический, или старый, порядок, говорит Шпинер, был представлен тремя формами: академическое научное сообщество — "коммунизм" свободного исследования и преподавания (в качестве модели здесь мыслится "республика ученых" XIX столетия или "научное сообщество" ХХ века — обе этих идеальных модели оказали огромное влияние на социально-политическую жизнь, став как бы образцом формирования демократических конституционных принципов); далее, буржуазная модель либеральной общественности, которая рассматривалась как форум для обсуждения политически значимых вопросов среди людей, которые не были непосредственно "задействованы" в политике; именно эта модель положила начало формированию принципов свободы слова, веры, прессы и т.д.; и наконец, принцип свободного развертывания личности на базе научно обоснованных основных прав и свобод, которые обеспечиваются каждым более или менее демократическим государством30.

Формирование этого классического порядка знаний могло произойти только в результате трех принципиальных "отделений"31. Первое — отделение познания от собственности, в результате которого родился свойственный науке "коммунизм знания", и наука стала развиваться как "свободное мнение граждан", не связанное с имущественными и социальными обстоятельствами и не предполагающее право собственности на него.

Здесь как раз возникает возможность новой постановки проблемы социологии познания как в классическом, так и в новом, релятивистском ее варианте, который мы обозначили как микросоциологический. Классическая социология знания выработала разные принципы применительно к общественным и философским наукам, с одной стороны, и к естественным и техническим наукам — с другой. В первом случае она зафиксировала не просто наличие социальных и имущественных интересов, но и неизбежность их проникновения в самую, можно сказать, сердцевину теорий и методологий. По отношению к естествознанию, наоборот, такой разрыв допускался, допускалась его, так сказать, незаинтересованность и ценностная нейтральность. Новая социология познания пошла по пути релятивизации и непосредственно ввела собственность в самый контекст научного творчества, сделала ее не просто рамочным условием, а одним из факторов открытия.

Второе отделение — это отделение идей от интересов, предпринятое для того, чтобы наука не вырождалась в идеологию и не становилась орудием информации и, соответственно, дезинформации как общественного мнения, так и частных индивидуумов. Этот аспект тесно связан с первым.

Третье — отделение теории от практики, которое стало практически освобождением ученого от обязанности действовать и ответственности за последствия своей деятельности, благодаря чему познание получило возможности гораздо большего развития, чем в случае, если бы обязанность деятельности была предписана ученому.

Четвертое — отделение науки от государства, что явилось, кстати, важным элементом в процессе выработки гражданского общества, ибо создало как возможность свободного исследования и преподавания, так и предпосылки свободы слова, веры, прессы.

Разумеется, этот старый порядок знания не был всегда и всюду реализован полностью; в определенном смысле прав П. Фейерабенд, который ставит задачу отделения науки от государства как актуальную задачу сегодняшнего дня. Но, тем не менее, этот классический порядок знания существовал, с одной стороны, в качестве идеального типа, будучи методологическим орудием исследования науки, а с другой, что, пожалуй, более важно, этот порядок существовал в качестве идеала, регулятивной идеи, на которую ориентировалась практическая деятельность конкретных ученых и деятельность научных организаций.

В принципе такая конституция науки соответствует "нормальному" правовому и экономическому порядку общества с рыночной экономикой, которое основывается на свободе договора, частной собственности и взаимном принятии ответственности партнерами по сделкам. Формирование этого порядка знания, сосредоточенного, в основном, на науке, но являющегося вместе с тем одним из проявлений общей тенденции к свободе, с одной стороны, и условием формирования этой свободы в общесоциальном масштабе — с другой, стало проявлением того самого процесса онаучивания. который был сердцевиной социального развития в эпоху модерна. Именно тогда сложилось существующее и поныне теснейшее взаимодействие между научным прогрессом и общественным развитием.

Но уже ранними теоретиками модерна, особенно В. Беньямином, были отмечены характеристики эпохи, чреватые отклонением от этого идеала. Научно-технический прогресс, массовое товарное производство, развитие техник репродуцирования, возникновение информации как новой формы опыта, затем возникновение техники электронной переработки данных и коммерциализация масс-медия — это развитие можно обозначить коротко тремя словами: формирование новых технологий знания — все это и привело, если не к разрушению, то, во всяком случае, к значительному ослаблению классического порядка знания.

Последствием этой бархатной революции, бархатной в том смысле, что она происходила без явно выраженных революционных потрясений, и революции в том смысле, что она привела к политическому плюрализму информационной эпохи, стало возникновение современного, нового порядка знаний, состоящего из восьми сфер или областей, каждая из которых имеет свою особенную "конституцию". Это принципиально важный момент: классический порядок знания был, так сказать, моноструктурен; получение, организация, управление, использование и т.д. знания регулировалось одними и теми же принципами как в научной среде или в научном сообществе, которое рассматривалось как своего рода авангард общественного развития (в согласии со свойственным модерну принципом онаучивания жизни). В новом порядке возникают более или менее автономные области регулирования знания.

Шпинер насчитывает восемь таких областей.

 Академический порядок знания, где реализуются классические принципы свободы знания и преподавания.

 Архивно-библиотечный порядок знания для сохранения задокументированного знания.

 Конституционно-правовой порядок знания, ориентированный на обеспечение свободы мнения, информационных и прочих, связанных с знаниями прав личности.

 Экономический порядок знания, где знания коммерциализированы и рассматриваются в качестве товара.

 Технологический порядок знания, где обеспечивается техника изготовления и "процессирования" знаний.

 Бюрократический порядок знания, где сосредоточены документы и данные, управляемые в согласии с определенными принципами, которые локализованы где-то "между служебной тайной и демократической открытостью".

 Военно-полицейский порядок знания для особого рода знания, связанного с проблемами безопасности, — техническое, бюрократическое, политическое тайное знание для потребностей правительства, военных ведомств, секретных служб.

 Интернациональный порядок знания, обеспечивающий внутригосударственный и, соответственно, международный поток новостей, с одной стороны, и развлекательной информации — с другой, прежде всего через посредство масс-медиа32.

Такой подход кажется гораздо более проблемным и содержательным, чем популярные понятия-ярлыки, такие, как "информационное общество", "технотронное общество" и так далее, ставшие весьма распространенными в современной социологии. Недостатком последних является прежде всего их чрезмерно общий характер. Они дают лишь самое общее представление о векторе изменений. Кроме того, их авторы пользуются холистской методологией: они ориентируются на целостность изменений и, как правило, оказываются не в состоянии отразить специфику состояний и проблем, возникающих по причине сосуществования разных, как по времени возникновения, так и по содержанию, порядков знания. В отличие от этих направлений, представленная здесь концепция нового порядка знаний Г. Шпинера является, на наш взгляд, одной из первых попыткок создать систематическое и, что очень важно, открытое для социологической интерпретации представление о новой когнитивной ситуации современного мира. Ниже — с целью иллюстрации похода Шпинера — приведем образец "спецификации" нескольких порядков знаний.

Архивно-библиотечный порядок

Социальной функцией этого порядка является сохранение знания в противоположность производству, расширению и увеличению знания, которые составлют задачу академического порядка33. Шпинер анализирует его следующим образом. Существует внутренняя нормативная структура архивно-библиотечного порядка знаний. К его нормам относятся, во-первых, требование обеспечивать накопление и сохранность документов (в основном выступающих в письменной форме) или книг без потери информации и без изменения содержания, во-вторых, стремление обеспечить максимальную полноту и верность воспроизведения исторически складывавшихся ступеней знания. Последнее не имеет отношение к правильности или неправильности, истинности или неистинности накапливаемой информации. Этим архивно-библиотечный порядок отличается от академического порядка, в норме которого — стремление к истинному, верному, обоснованному и в прочих отношениях "надежному" знанию. Архив и библиотека в принципе индифферентны по отношению к истине. Еще одним отличием является то, что академия продуцирует "свое" знание, а архив питается "чужим" знанием, не стремясь его освоить, а представляя его по желанию как ученым, так и просто людям, неспециалистам, которые его осваивают, производя на его основе собственное знание. (Хотя сама архивная деятельность, состоящая в систематизации и классификации документов и книг привела к выработке прикладной научной дисциплины "архивовведения" или "библиотековедения", идеально-типическое различие между архивно-библиотечным и академическим порядками знания сохраняется как различие между "идеей архива" и "идеей науки".)

Возникновение архивно-библиотечного порядка знаний — не архивирования как рода деятельности, а именно как порядка знания, стоящего в одном ряду с другими порядками, — также связано с эпохой модерна, в особенности с характерным для этого периода изменением общественного сознания (онаучиванием общественной жизни) и ростом авторитета знания, которое стало рассматриваться как нечто, достойное сохранения само по себе, в "чистом" виде, а не применительно к конкретным жизненным целям и интересам. Другой причиной заведения архивов оказался также пришедшийся на время модерна резкий количественный рост знания, которое уже не в состоянии было сохраняться и передаваться на природных "носителях" — в человеческом сознании, как то происходило в традиционную эпоху.

Хотя по своим организационным особенностям и вообще по организационному менталитету архивы и библиотеки находятся близко к науке, управляются, как правило, специалистами-историками и употребляются для целей развития знания, они не ориентированы (в отличие от академических организаций) на прогресс познания. Шпинер отмечает: "В то время как исследовательский императив академического порядка знаний направлен на (неосуществимую) задачу достижения предела, конца познания, сохранительный императив архивно-библиотечного порядка нацеливает на удержание в памяти общества начала познавательного процесса34.

Экономический порядок знаний

Экономический порядок знаний, согласно Шпинеру, обнимает собой процессы использования и применения знания как производительной силы, как орудия принятия решений и как товара. Он не чужд академическому порядку, ибо использует теоретическое знание, но только в том случае, если имеется возможность его практического применения либо продажи. Институциональной основой этого порядка знаний являются коммерческие механизмы самых разных сфер деятельности, прежде всего, разумеется, промышленности. В качестве нормативной основы выступает право собственности как право на распоряжение имеющимся знанием и его использование. Включение того или иного вида знания в сферу экономического порядка определяется чисто экономическим критерием окупаемости.

Для экономического порядка характерно снятие всех классических "отделений": знания от собственности, идей от интересов, теории от практики, науки от государства. Этим, собственно, и определяется его далеко идущая специфика. В классическом академическом порядке господствовал "коммунизм знания" — знание считалось общим благом, то есть, говоря юридическим языком, общественной, не имеющей владельца собственностью. Ныне в силу экономических и правовых преобразований оно соединилось с собственностью — превратилось в товар, — и в западных странах рынок знаний обретает черты "нормального" рынка любых других товаров.

Коммерциализация знаний происходит не только применительно к сфере промышленного производства в узком смысле слова, но и применительно к таким "индустриям", как индустрия развлечений, информационная и политическая индустрия. В этих областях экономический порядок знаний самым разнообразным образом пересекается с порядком общественного мнения (конституционно-правовым порядком знаний). Возникает даже, как пишет Шпинер, "дуальный порядок"35, в рамках которого сосуществуют нормативные регулятивы, свойственные этим двум порядкам: "со стороны" общественного мнения действуют нормы классического свободного конституционно-правового порядка знаний, "со стороны" товарной стоимости выражаемых мнений — нормы современного экономического порядка. Причем тенденция ясна: все большее преобладание нормативов экономического порядка в этих сферах, по идее относящихся к конституционно-правовому порядку знаний.

Особо нужно оценивать проблему коммерциализации социальных наук. Здесь приходится иметь дело с взаимодействием целых трех порядков знания: традиционного академического, — поскольку выработка этих знаний происходит, или, по крайней мере, "по идее" должна происходить в соответствии с эпистемологическими критериями, диктуемыми научным сообществом, конституционно-правового, — ибо результаты общественных наук часто выражаются именно на форуме общественного мнения и становятся ориентирами формирования знаний в повседневной жизни, и экономического, — поскольку они рассматриваются как товар в рамках коммерческих механизмов политической индустрии, ориентированной на информирование (формирование) общественного мнения. На "пересечении" соответствующих этим трем порядкам знания институциональных структур формируется характерная для последнего времени институциональная роль политическорго консультанта.

Разумеется, соединение знания с собственностью влечет за собой снятие отделений теории от практики и идей от интересов. Хотя последние два отделения логически не предполагают коммерциализации знания, но на практике оно происходит. Двоякий эффект вызывает соединение знания и государства. С одной стороны, в настоящее время только государство, предоставляющее необходимые средства, способно сохранять и поддерживать классический академический порядок знаний, с другой — благодаря соединению науки и государства продуцирование знаний утрачивает независимый характер, оно соединяется с властными интересами и происходит разрушение критического механизма самокоррекции научного знания.

Военно-полицейский порядок знаний

Этот порядок, по Шпинеру, обнимает собой знания, получаемые, перерабатываемые и применяемые тайно36. В принципе, имеется множество разновидностей тайного знания — от эзотерических сведений культового, скажем, характера до врачебной тайны, банковской тайны или тайны исповеди; все они подпадают под категорию знаний, относящихся к конституционно-правовому порядку; имеются секреты, мотивируемые экономически (коммерческая твйна), имеются бюрократические требования относительно сохранения в тайне определенной информации о гражданине (эти требования, вытекающие из принципов охраны когнитивных прав личности, возникают в зоне пересечения конституционно-правового и бюрократического порядков знания). Но все они, считает Шпинер, не предполагают особой когнитивной организации — особого рода порядка знаний. Такой порядок возникает применительно к тайному знанию, получаемому, перерабатываемому и используемому в связи с целями обеспечения внутренней и внешней безопасности государства. Это могут быть сведения любого рода, попадающие в сферу интересов полиции и спецслужб, но прежде всего знания, касающиеся военно-технических аспектов деятельности вооруженных сил и ведения военных действий. Этот порядок обнимает собой два рода деятельности в этой связи: обеспечение тайны и раскрытие тайн других. Уже этим он отличается от всех прочих порядков знания. Его специфическую когнитивную организацию можно лучше понять путем сравнения его норм с соответствующими нормами функционирования других порядков. Более всего он отличается от конституционно-правового порядка (порядка общественного мнения): если в последнем (а) допускается и приветствуется любое знание и (б) господствуют принципы свободы высказывания и свободы сохранения личностью собственных знаний, то в рамках военно-полицейского порядка (а) получаемые знания подвергаются строгой селекции с точки зрения их соответствия критериям безопасности и (б) обе свободы принципиально отвергаются. В отличие от науки в военно-полицейском порядке речь не идет о производстве знаний, здесь он более напоминает архивно-библиотечный порядок, поскольку его задача состоит в получениии, сохранении и применении знаний, произведенных в рамках всех других когнитивных порядков как собственного общества, так и других обществ, а также военно-полицейского порядка других обществ.

Ясно, что все эти более или менее детально охарактеризованные выше порядки знания не совпадают с какими-либо иными социально-научными членениями и классификациями. Они не функциональны с точки зрения выполнения каких-либо функций в социальной системе, наоборот, они трансфункциональны. Например, бюрократический порядок знания реализуется и в академической среде, и в военно-полицейском управлении, и в экономике, и в других подсистемах общества. В свою очередь, экономический порядок знания (или, если выразиться более обще, экономический подход) в нарастающей степени пронизывает все сферы социальной жизни: науку, технику, госуправление, политику, даже общественное мнение. То же самое можно сказать практичкски о любом порядке знания.

Порядки знания не совпадают с социальными институтами; говоря о порядках знания мы рассматриваем институты только лишь в одном их аспекте — с точки зрения того, по каким нормам функционирует в них знание. Другое дело, что постепенно оказывается так, что, анализируя порядки знания, мы все более и более исчерпывающим образом постигаем саму природу этих институтов.

Почему это происходит? Дело не в том — или не только в том, — что роль знания в современном обществе по сравнению с предыдущими эпохами коренным образом изменилась, что количество знаний возросло на много порядков и продолжает возрастать все ускоряющимися темпами, что знание превратилось в товар, что знание — сила и т.д. и т.п. Дело в том, что все эти процессы существенным образом изменяют наше видение природы общества и социальных феноменов, что находит — постепенно, медленно, шаг за шагом — свое выражение в социальных науках. Причем в правоведении, экономике, в когнитивной психологии, в теории науки, — разумеется, в наиболее продвинутых областях этих дисциплин, — они находят пока что более глубокое выражение, чем в социологии. Правовые науки активно осмысливают знание как объект права, разрабатывают нормы обращения с информацией ("информационные" свободы и "информационные" права личности, обращение с интеллектуальной собственностью), в экономике подход с точки зрения информации стал сердцевиной развития новых направлений (анализ трансакций, например; вообще экономические науки торопятся успеть за развитием рынка знаний).

Порядок общественного мнения

На этом «порядке» остановимся детальнее, ибо именно его функционирование становится особенно проблематичным или, точнее скаазать, порождает более всего проблем в информационном обществе37. Шпинер исходит здесь из того, что идеологии (а именно они составляют основание порядка общественного мнения) — это род знания, изначально являющийся общественным достоянием. Они всегда пропагандируются бесплатно, и не только не продаются, но даже силой навязываются потребителю. Это знание в одной из его "архетипичных" форм38.

Поэтому локусом применения и обращения идеологий становится тот из порядков знания, который Г. Шпинер обозначил как конституционнол-правовой порядок и который мы предпочитаем называть порядком общественного мнения. Его центральная функция — поддержание и нормирование систем получения и выражения взглядов и мнений, то есть высказывавния знаний. В отличие от двух предыдущих порядков, задачей которых является обращение с научными знаниями (академический порядок), в одном случае, и всеми знаниями безотносительно их вида (архивно-библиотечный порядок) — в другом, здесь речь идет исключительно о повседневном знании, то есть о мнениях, взглядах, точках зрения, суждениях, мировоззрениях и позициях, для которых не характерны квалификационные признаки научного знания: истинность, обоснованность, рациональность и др.

При этом не должен обманывать тот факт, что выражение этого знания может принимать внешне наукоподобный характер: организовываться "школы", "академии" (будь то политические, оздоровительные, астрологические и т.п. учреждения), читаться стсьематические лекции, проводиться экспертные оценки — все равно это будет повседневноле знание. В первой главе мы анализировали признаки повседневного знания и выяснили его главные характеристики: Во-первых, оно всеохватно, то есть включает в себя практически все, что актуально и потенциально входит в мир индивидуума, то есть все. что "релевантно" для него (за исключением сферы его профессиональной деятельности как эксперта). Во-вторых, оно имеет практический характер, то есть формируется и развивается не ради самого себя (как научное знание, определяемое идеалом "науки для науки), а а непосредственной связи с реальными жизненными целями. В-третьих, главной его конститутивной характеристикой является его нерефлексированный характер: оно принимается на веру как таковое, не требуя систематических аргументов и доказательств.

Так вот получение и высказывание знаний именно такого рода и становятся предметом регулирования в рамках конституционно-правового порядка знаний. Его, этого порядка, главной нормой является свобода распоряжения знаниями, как своими собственными, так и "чужими" знаниями, "вращающимися" в этой сфере. Другими словами, конституционно-правововй порядок знаний — это порядок, устанавливающий и реализующий принципы свободы слова как максимально неограниченной свободы выражать, воспринимать и критиковать знания. Так сказать, вторичными нормами этого пордка занний можно считатть норму равнозначности всех мнений и точек зрения и норму свободного доступа к этому порядку. Под первой подразумевается отсутствие всяких квалификационных требований к "качеству" мнения (истиннолсть, содержательность, эмпирическая подтверждаемомть и т.д.), под второй — отсутствие формальных барьеров досткпа к "форуму мнений" (например, требования обосновать мнение). Институциональную структуру конституционно-правового порядка знаний представляют институты общественного мнения и охраняемая законом сфера частной жизни. Поэтому к конституционно-правовому порядку знаний относятся как парламент и масс-медиа, с одной стороны, так и неформальные сети коммуникаций, наполненные слухами и разрозненными обрывочными свеедениями, — с другой. Пожалуй самым полным и последовательныи выражением конституционно-правового порядка знаний, его совершенной институциональной формой является процедура свободного демократического голосовыания: "один человек — один голос", причем абсолютно не важны ни обоснованность, ни прочие эпистемологические, психологические, социологические и любые другие качества высказываемого мнения.

Парадигмой деятельности в этой сфере можно счмтать основные "когнгитивные" права, то есть демократические права, связанные со знанием и информацией (свобода слова, свобода веры, свобода прессы). Так что можно сказать, что, в корне отличаясь от академического порядка знаний в одном отношении — в отношении квалифицированности представляемых в нем знаний, — конституционно-правовой порядок сходен с академическим порядков в отношении царящей в нем своюоды выражения, получения и критики знаний. Это результат фамильного, генетическогог сродства; голсударственено праволвой порядок знаний, как сказано выше, ведет свое происхождение от классического академического порядка знаний, свойственнгог классике эпохи модерна.

Однако общая нормативная и институциональная структура конституционно-правового порядка знаний оказывается весьма противоречивой. Во-первых, практически в любом обществе с большей или меньшей силой проявляется противоречие между приватностью и публичность внутри самого этого порядка. Требования доступности и открытости информации часто входят в конфликт с правом личности на сохранение в неприкосновенности ее приватной сферы. Особенно ярко это проявляется в деятельности прессы, действующей исходя из императива максимальной полноты информации, предоставляемой обществу по интересующим его вопросам, причем не важно, касапются ли эти вопросы тепкущих изменений климата или приватных дел выдающихся персон. К последним общество проявляет больший интерес, и нынешняя парадигма конституционно-правового порядка только поощряет прессу максимально его удовлетворять. Но при этом страдают частные интересы.

В западном обществе в последнее время происходит своего рода реприватизация субъективной сферы, то есть права личности на частную жизнь и неприкосновенность "частной" информации расширяются в законодательном порядке. Кроме того, сфера приватного, то есть исключенного из потока свободной циркуляции, расширяется по мере активизации авторского и патентного права. (В последнем случае, правда, речь идет о проблемах, возникающих "на стыке" конституционно-правового и экономического тпорядков.)

Другой проблемой является проблема, вытекающая из самого глубинного принципа конституционно-правового порядка зананий: годится, подлежит высказыванию любое мнение, даже идиотское и ложное. Конституционно-правовой порядок знаний принципиально отвергает требование квалифицированности высказываемого мнения (его истинности, обоснованности, рациональности и т.д.). Демократия — не эпистемология. "Демократические выборы, являются тайными — напоминает Шпинер; — это означает, что без всякой проверки отдаваемые голоса подсчитываются, но не взвешиваются"39. Примерно та же проблема существует применительно к масс-медиа, императивом которых является информирование, то есть максимально широкое представление, а не фильтрование, не селекция знаний.

История говорит о разных способах решения этой проблемы по мере становления конституционно-правового порядка знаний. Они сводятся (а) к попыткам эпистемологической квалификации знаний, допускаемых в сферу свободной циркуляци, (б) к попыткам их квалификации с точки зрения своеобразно понимаемой обыденной социологии знания и (в) к попыткам их морально-этитческой квалификации. К первому и второму способам относится введение разного рода цензов и ограничений (ценз оседлости, имущественный ценз, возрастной ценз, дискриминация по полу, гражданству, национальной или этнической принадлежности и т.д.), применяемых в отношении лиц, имеющих право на выражение своих знаний, то есть, скажем, имеющим право голоса в принятий важных решений на общегосударственном или локальном уровне. При этом практикуются своего рода повседневные антропология и социология знания, основанная на нерефлексирумых квазитеоретических предпосылках обыденной жизни.

Так, долгое время предполагалось, что женщины по своей кеогнитивной и эмоциональной конституции не способны формировать истинное, обоснованное и разумное мнение, то есть, можно сказать, женщины являются эпистемологически ущербными существами — эпистемололгическими инвалидами. Понадобились долгие десятилетия борьбы за всеобщность избирательного прав, пока наконец женщины не были допущены к избирательным урнам. Такого же рода мнения выражались в отношении негров. До сих пор нельзя считать полностью разрешенным вопрос о том, каков нижний возрастной предел когнитивной зрелости. Это относительно эпистемологической квалификации знаний.

Также имели и имеют хождение множество теорий повседневной социологии знания, предполагающие, например, что верное (истинное) мнение об интересах общества или локальной общины могут иметь только те граждане, что прожили в данном государстве, или, городе, поселке, не менее определенного количества лет (в случае ценза оседлости), или только те, что обладают недвижимым имуществом на данной территории (имущественный ценз), или только принадлежащие к "титульной" национальности. При этом предполагается, что мнения лиц, не принадлежащих к названным категориям, относительно интересов общества ложны — либо потому, что они недостаточно интегрированы в соответствующую социальную общность, либо потому, что они ориентированы на интересы другой национальной или государственной общности..

Поясним от себя (Шпинер этого не пишет), что такая квалификация мнений (влекущаю за собой их частичное исключение из конституционно-правового порядка знаний) есть квалификация по критерию социологии знания, потому что в приведенных аргументах содержится предпосылка о воздействии социальных условий на содержание и на истинность знаний — то, что Мангейм вслед за Марксом называл "привязанностью мышления к бытию" (Seinsgebudenheit des Denkens). В принципе классическая социология знания не очень далеко ушла повседневных теорий. Маркс закрепил право на истинное знание интересов общества за одним социальным классом — пролетариатом; это имущественный ценз наоборот: истину знает тот, кому "нечего терять кроме своих цепей". Буржуа были объявлены эпистемологическими инвалидами, вроде женщин, но не по психофизиологическому критерию, а по критерию, выведенному из социологии знания.

То же самое у Мангейма; только здесь было "нечего терять" интеллигенции, которая считается свободной от всякого рода колрыстных интересов и потому именовалась "свободно парящей". Но Мангейм не выдвигал требования о лишении всех, кроме интеллигенции, права голоса, за что и подвергался критике со стороны марксистов. Сами же они — не Маркс, а его последователи, советские марксисты — сделали совершенно логичный организационно-правовой вывод из его социологии знания, лишив в 20-е годы права голоса представителей так называемых эксплуататорских классов. А все последующие годы советской власти эпистемологическими инвалидами считались все западные философв, социологи, историки и т.д., что прямо и открыто утверждалось в тысячах и миллионах официальных и неофициальных суждений как в в пропаганде, так и в в научной литературе. Они были даже не эпистемологическим инвалидами, но эпистемологическими уродами, ибо не просто страдали от отсутсвия истины, но выдавали за истину уродливые порождения своего духа40.

Если эпистемологическая квалификация знаний предполагает в качестве институционального механизма разного рода цензы и ограничения на право выражения мнений, то морально-этическая квалификация требует введения моральной цензуры. В этой области критерии сорального здоровья и нездоровья высказыаний еще в большей степени определяются повседневными теориями, как правило, в принципе недоступными верификации, что, в конечном счете обрекает моральные суждения и осуждения на субъективизм и произвол.

Попытки введения разного рода цензов и цензур всегда были попытками выработки системы своего рода самокоррекции конституционно-прававого порядка знаний, подобной той системы самокоррекции, котороая имеется в академическом порядке. Там это система критики знаний. Но критики, опирающейся на четко сформулированные эпистемологические критерии. Введение таких критериев в общественное мнение (то есть в конституционно-правовой порядок) ведет, как мы видим, к разрушению самих конститутивных принципов этой сферы.

Современный постмодернистский плюрализм, по мнению некоторых исследователей, наиболее полно выражающийся в организации сетевых сообществ, основан не только на развитии информационных технологий, т.е. техники порождения и переработки знаний (о чем говорилось выше в этом разделе), но и на демократических нормах того, что здесь именуется порядком общественного мнения

Заключая рассмотрение концепции Шпинера, обратим внимание на ее значительный теоретический потенциал применительно к рассмотрению процессов развития информационных технологий. ИТ приспосабливаются ныне к потребностям различных общественных институтов путем проб и ошибок. Теоретического осмысления проблематики «ИТ в бизнесе», «ИТ в полиции», «ИТ в образовании» и т.д., теоретических принципов, руководящих использованием информационных технологий в рамках названных и других социальных институтов (или, точнее, институтов организации знания) пока что, практически не существует. Это очень существенный пробел, который требуется заполнить (в задачу настоящего обзора это не входит). .

  1. Рационалистический модерн

Перечисленные порядки знания тесно связаны с институтами, сложившимися в ходе становления рационалистического модерна. Модерн — это идеология и социология современного общества — того общества, которое из индустриальной, а затем постиндустриальной фазы (мы здесь оставляем в стороне конкретные характеристики этих этапов) переходит в фазу информационного общества.

Что такое модерн? Когда произносят слова "современность", "современный", "модерн" (англ. modernity), даже самые малообразованные люди подразумевают, а образованные люди осознанно имеют в виду некий комплекс характеристик, отличающий наше время от всех предшествующих времен, делающий его особенной эпохой в культуре и истории человечества. Если же мы учтем, что определение "современность", "модерн" применялось и, что самое важное, продолжает применяется не только по отношению к нашей сегодняшней современности — концу ХХ века, но и по отношению к 20-м годам нынешнего столетия, по отношению к концу XIX века, по отношению к периоду романтики и т.д., то мы можем сделать отчетливый вывод о том, что это самое "наше время" гораздо длительнее, чем это может представляться на первый взгляд. Сразу возникает вопрос, что объединяет эти достаточно разные времена и формы обществ и позволяет подвести их под одно категориальное обозначение. Ответ на этот вопрос и должен стать ответом на вопрос: что такое модерн?

Прежде несколько слов о том, каким образом произошел этот сдвиг в значении слова, когда простая характеристика одновременности субстантивировалась и стала обозначать определенную культурно-историческую эпоху. Действительно, первоначально это отмеченное в литературе в конце V века слово (лат. modernus, от modo — сейчас, сразу. мгновенно) представляло собой "чисто временное понятие без всякого вмещающего содержания"41. В отличие от других временных понятий оно выражало историческое теперь, самый момент протекания времени. В этом смысле оно и употреблялось на протяжении многих веков: для противопоставления каждого настоящего момента прошедшему или шире — для противопоставления каждой настоящей эпохи эпохе античности. Однако детальный анализ понятия позволил выделить несколько смыслов его употребления. Э. Гумбрехт обнаружил три варианта употребления термина: (1) современное просто противопоставляется предшествующему, (2) современное как "новое" противопоставляется "старому", и в этом смысле слово обозначает современность, переживаемую как эпоху, характеризующуюся определенными отличиями от прошедших эпох (это как раз то значение, которое подсознательно актуализируется сегодня даже в обыденном языке), (3) современное как "преходящее" противопоставляется "вечному": здесь новое и современное всегда воспринимается как нечто такое, что будет незамедлительно превзойдено новой новостью и современностью. Гумбрехт поясняет: "Это значение предиката "современный" возникает только тогда, когда настоящее и связанные с ним представления современниками осмысливаются как "прошлое завтрашнего настоящего". Оно реализуется, когда настоящее кажется совершающимся так быстро, что "современному" можно противопоставить не качественно иное прошлое (что предполагается вторым значением), а только лишь вечное как пребывающий ориентир"42.

Возникновение этого третьего значения слова в 30-е годы прошлого века — вернее, переход от употребления слова в преимущественно втором к употреблению его преимущественно в третьем значении — Гумбрехт объясняет специфическими характеристиками общественного сознания Европы того времени и прежде всего — "ощущением всеобщего ускорения", что относилось не только к протеканию политических процессов, но и к повседневной жизни, техническим нововведениям, моде и т.д.

Но следует, очевидно, в этом последнем из отмеченных Гумбрехтом значении выделить два достаточно самостоятельных варианта. Многое зависит от того, на каком именно полюсе — на полюсе подвижного и быстротекущего или на полюсе вечного и неизменного — сосредоточивает свое внимание наблюдатель событий. И тогда в первом случае оказывается, как это и происходило, в основном, в интеллигентной среде того времени, что подвижное и быстротечное настоящее рассматривается как момент прорыва и превращения настоящего в будущее43. Такое понимание настоящего сопрягалось с просвещенческими идеями социального и научно-технического прогресса и надеждами на освобождение от традиционных феодальных структур и институтов. Будущее в настоящем воплощал собой "дух времени". Современным, принадлежащим к модерну оказывалось то, что "...обещало движение, изменение, прогресс, освобождение от всякого рода оков; под духом времени подразумевалось все, что в изменчивой и подвижной общественной и духовной среде было ориентировано революционным образом, устремлялось вперед, в будущее. Понятие модерна обретало просвещенческое значение"44. Забегая вперед, отметим, что именно это, ориентированное на будущее, прогрессистское и освободительное понимание модерна, хотя и в более трезвом, лишенном революционной нервозности виде, стало основанием большинства последующих концепций модерна.

Но возможно было и другое понимание третьего из отмеченных Гумбрехтом значений, и оно не замедлило обнаружиться. Отождествление опыта современности с просвещением и историческим прогрессом пошатнулось одновременно с поражением европейских революций 1848 года. Тогда же, прежде всего в эстетической сфере, стала остро осознаваться противоположность текущего и изменчивого вечному, пребывающему. Взгляд перемещался на полюс вечного. Шарль Бодлер характеризовал современное как "преходящее, исчезающее, случайное", оно "составляет лишь часть искусства, другая его часть — вечное и неизменное". Не только эстетический, но и общественный опыт он стремился охватить в эстетической теории. "Прекрасное, — писал Бодлер, — состоит из вечного и неизменного элемента... и из относительного, условного элемента, ...воспринимаемого в моментах времени, моде, духовной жизни и страстях"45. Понимание современности у Бодлера и у других поэтов и философов, разделявших или близких его видению, вовсе уже не несло с собой ни освободительных, социальнокритических импульсов, ни веры в будущее совершенствование общественной жизни.

В этом пункте обнаруживается раздвоение идеи модерна. С одной стороны оказывается эстетический опыт модерна, противопоставляющий переменчивое вечному и свободный от социально-освободительных и прогрессистских мотивов, с другой — остающийся актуальным опыт современности как момента в прогрессивном движении в сторону освобождения от всякого рода гнета, понимавшегося прежде всего как гнет традиционных установлений, и в сторону усовершенствования человеческого будущего. В противоположность социальному скептицизму, а иногда даже пессимизму первого, для второго был характерен оптимистический, прогрессистский пафос.

Но этот прогрессистский пафос первоначального модерна, взятого не в его эстетическом, а в социальном аспекте, пошатнулся в конце XIX века одновременно с широким распространением сомнения и разочарования в прогрессе. Было бы неуместно здесь пытаться дать широкую панораму европейских, да и российских, духовных движений, приведших к сомнению в прогрессивности и перспективности текущего европейского развития; достаточно упомянуть об обострении экономических, культурных, социальных противоречий как следствии капиталистической индустриализации.

  1. Социологии модерна

Эти сомнения разделяли и "классики" социологии: Зиммель, Теннис, Вебер, Дюркгейм. Каждого из них стремление прояснить природу и перспективы современности побуждало к выработке своеобразной дихотомической модели социально-культурного развития, долженствующей как эксплицировать суть модерна, так и продемонстрировать его перспективы, а заодно и способствовать формулированию отчетливой морально-этической позиции членов общества по отношению к происходящему. Теннис сформулировал своею знаменитую дихотомию "общины" и "общества", Вебер противопоставил тип "традиционных" социокультурных образований современному западному рационализму или "западному капитализму", Дюркгейм выделил типы обществ, базирующихся на "органической" и соответственно "механической" солидарности, наконец, Зиммель противопоставил "до-денежные" общества обществу, основанному на современной денежной экономике.

Несколько слов о каждой из этих концепций. Теннис, отличая общину от общества, выделял два типа общественных отношений, на которых соответствующие общественные системы базируются. Отношения первого типа — "общинные" отношения — коренятся в бессознательном отношении связанности индивидуума с общественным целым, которое выражается в эмоциях, дружеских и кровных связях, в употреблении общего языка и т.п. Эти отношения характерны для таких общностей, как семья, соседство, род, а на более высокой ступени — этнос и даже нация. Главное здесь — органичность, конкретность отношений и их укорененность в традиции.

В основе отношений второго типа — отношений в рамках "общества" — лежит рациональный обмен, смена находящихся во владении вещей. Эти отношения характеризуются противоположно направленными (как в случае каждого обмена, каждой рациональной сделки), то есть эгоистическими устремлениями участников. Отношения этого типа имеют целиком рациональную структуру, причем их субъектами могут быть не только индивидуумы, но и группы, коллективы, даже общества и государства, рассматриваемые как формальные лица46.

Теннис полагал, что современное развитие ведет от "общины" к "обществу", что предполагает нарастание элемента рациональности и отчужденности в социальных отношениях. Параллельно с этим все более разрушаются традиционные, "общинные" связи.

Макс Вебер противопоставлял "традиционному" типу обществ, характеризующемуся стабильной и неизменной социальной структурой, низкой социальной мобильностью, преобладанием аграрного труда, традиционным, то есть основанным на бессознательном подражании издавна данным образцам типом мотивации, а в культурной сфере религиозным или магическим мировоззрением, — этому типу Вебер противопоставил современный западный капитализм с его динамикой и стремлением к преобразованию обстоятельств жизни, основанному на рациональном познании мира. Рационализация (и интеллектуализация) мира — девиз веберовской концепции и, согласно этой концепции, — волшебное слово модерна, изгоняющее все призраки прошлого и открывающее двери будущего.

"Возрастающая интеллектуализация и рационализация не означает, — писал Вебер, — возрастания всеобщего знания человеком своих жизненных условий. Оно означает нечто другое: знание о том или веру в то, что человек, если он желает, в любое время может обрести это знание, что в принципе не существует влияющих на его жизнь таинственных непознаваемых сил и что в принципе путем рационального расчета он может овладеть всем, чем угодно. Это также означает расколдованность мира. Теперь людям не нужно, как дикарям, для которых эти силы существуют, прибегать к магии, чтобы обезвредить или подчинить себе духов, — для этого имеются орудия техники"47.

Именно в рациональном отношении к жизни и миру, в использовании с рациональными целями технических орудий, основанных на рациональном познании и расчете и заключается специфическая характеристика "западного капитализма", делающая его, по Веберу, принципиально новым типом общественной организации.

Георг Зиммель похожим образом концептуализировал различия традиционного и современного общества. Для него решающими процессами, определившими облик современности, стали два тесно связанных друг с другом процесса: интеллектуализация мира и формирования денежного хозяйства. Это два процесса, протекающие как бы параллельно, — один в "духовной", другой в "материальной" сфере. Интеллектуализация предполагает переход от образного и целостного восприятия мира к его рациональному, логическому анализу. Формирование денежного хозяйства предполагает рациональный расчет при владении и управлениями вещами.

В обоих случаях последствия одинаковы. Правила логики обезличивают духовный мир: содержание мышления становится неважным, лишь бы оно, мышление было формально, логически правильным. В свою очередь деньги "обезличивают" материальные предметы, лишая их качества особости, предпочтительности, разрывая тесную, в определенном смысле интимную связь вещи и владельца, характерную для прошедших эпох истории, требуя лишь "правильности", то есть эквивалентности совершаемых трансакций. Налицо оказывается безличный всеобщий посредник (в одном случае — формулы логики, в другом — деньги), обретающий как бы собственное, более весомое, более значимое существование по сравнению с содержаниями (духовными и материальными), между которыми он посредничает. Деньги становятся целью в себе, так же как целью в себе становится логическая, формальная правильность мышления.

Не удивительно, считает Зиммель, что такого рода интеллектуальное и хозяйственное развитие ведет к обеднению духовной жизни, к снижению качества человеческого переживания, к многообразным формам отчуждения, хотя в то же время приводят к возрастанию свободы человеческого индивидуума. Но это "негативная", "пустая" свобода, не возвышающая человека, но вызывающая многообразные патологии, характерные для современной жизни. Вслед за вещами люди теряют качества особости, переходят в "одномерность", перестают быть предпочитающими и предпочитаемыми. Символом межчеловеческих отношений становится проституция. Природа проституции и природа денег аналогичны, считал Зиммель: "Безразличие, с которым они предаются всякому новому употреблению, легкость, с которой они покидают любого субъекта, ибо поистине не связаны ни с одним, исключающая всякое сердечное движение, вещность, свойственная им как чистым средствам, — все это заставляет провести роковую аналогию между деньгами и проституцией"48.

У Дюркгейма как теоретические, так и моральные акценты расставлены во многом иначе, чем у Зиммеля. Дюркгейм разделял современное и "архаичное" общества согласно типу "общественной солидарности", формирующемуся в обоих этих случаях. Тип общественной солидарности — это не что иное как господствующая форма общественных отношений. Если в архаических обществах социальная солидарность основывается на практически полном растворении индивидуальных сознаний в "коллективном сознании", то есть, практически на поглощении личности обществом, то в более современных общественных системах она основывается на автономии индивидов, разделении функций, функциональной зависимости и взаимообмене. В первом случае мы имеем дело с "механической", во втором — с "органической" солидарностью. Главным фактором, обусловливающим переход от одного к другому типу общества, является разделение труда, понимаемое не в узко экономическом, а в широком социальном смысле слова.

Дюркгеймовская дихотомия сформировалась, в частности, под влиянием теннисовского разделения типов обществ. Но если Теннис с печалью наблюдал прогрессирующее разложение "общины" и воцарение нового типа отношений, полагая, что безвозвратно утрачиваются элементы необходимого человечеству духовного богатства, то Дюркгейм подходил к оценке соответствующих процессов более оптимистически, или, может быть, нужно сказать, более трезво, считая острые современные моральные проблемы временными, обусловленными распадом традиционной морали и еще не сформированностью новой. "Наш первейший долг в настоящее время, — писал он, — создать себе нравственность. Такое дело невозможно осуществить путем импровизации в тиши кабинета; она может возникнуть только самопроизвольно, под давлением внутренних причин, благодаря которым она становится необходимой. Рефлексия же может и должна послужить тому, чтобы наметить цель, которой надо достигнуть"49.

Соответствующие теории "классиков" социологии — Тенниса, Вебера, Зиммеля и Дюркгейма — принято рассматривать в качестве теорий модерна, и в этом смысле их работы представляют собой не только социологическую аналитику, но и попытки ретроспективного самоопределения и саморефлексии буржуазного общества на рубеже XIX-XX веков. При этом локализуются глубокие проблемы, стоящие перед этим обществом и грозящие обостриться далее. Хотя "классики" вовсе не были слепыми оптимистами, безоговорочно верующими в прогресс и счастье на путях современного общества, в общем и целом динамика социальных изменений в эпоху модерна воспринималась ими с положительным знаком. Вебер, видевший сущность развития в возрастающей рационализации поведения, полагал, что, "расколдовав" силы природы и свою собственную сущность, человек более прочно и уверенно утвердится в собственном мире. Дюркгейм видел перспективы моральной интеграции современных обществ в ходе растущего разделения труда. Зиммель, у которого часто встречаются консервативные мотивы, тем не менее подчеркивал освобождающее воздействие главных, проявляющихся в эпоху модерна тенденций. Все они защищали современный им капиталистический модерн против консерваторов и традиционалистов50.

Именно через "классиков" социологии, прежде всего "через" Вебера, пролегла, так сказать, столбовая дорога понимания модерна, связывающая модерн с эпохой Просвещения. Свойственные просвещению культ разума и стремление переорганизовать социальный мир согласно естественным требованиям разума, разрушив устарелые, не отвечающие требованиям разума и держащиеся только силой традиции институты и установления, нашли свое выражение у Вебера, сделавшего рационализацию и интеллектуализацию мира ядром современного развития.

Разум — довольно неопределенная категория, да и понятия рационализации и интеллектуализации нуждались в уточнениях. Позднейшие теоретики, в частности, немецкий философ Ю.Хабермас, продемонстрировали, как в ходе становления современности происходила дифференциация целостности социальной жизни, из которой выделялись и наделялись собственной динамикой ценностные и функциональные сферы: "мораль", "искусство", "наука", и именно сфера науки стала играть в современности ведущую роль51. На этом пути современность постепенно отождествлялась с рациональностью, которая, в свою очередь, оказалась отождествленной с наукой. Как показывает П. Велинг, отождествление, в конечном счете, разума с наукой через посредство рациональности открыло возможность институционализации разума в форме науки. Тогда же традиционные формы знания были враз отвергнуты, получив, однако, возможность возродиться и существовать благодаря санкции науки, воплощающей в себе новую, высшую форму рациональности. "Это означает, что просвещенческий "Проект модерна" тесно соединился с процессом общественной рационализации, превратившись в проект онаучивания социальных отношений и отношений между обществом и природой"52.

Разумеется, онаучивание мира произошло не только в теории. Хабермас нашел форму описания глобального процесса научно-технического овладения миром, которое ныне, по сути, и является ядром все еще не завершенного, согласно Хабермасу и многим другим, проекта модерна. Именно это, идущее от Просвещение, через Вебера и Хабермаса, нашедшее многих других сторонников понимание слова модерн и стало преобладающим в современной философии, истории, социологии и других общественны науках.

Если отвлечься от истории термина и понятийных тонкостей, то можно сказать, что под модерном понимается культурноисторическая эпоха, начало которой приблизительно совпадает с началом Нового времени и которая длится до сих пор. Эта культурноисторическая эпоха характеризуется определенным специфическим набором черт, наиболее четко и определенно представленных в современных западных обществах. Общества эпохи модерна имеют обыкновенно индустриальную капиталистическую экономику, демократическую политическую организацию, классовую социальную структуру. Все это отражается в специфике образа жизни: индустриализация общества, усиление социальной мобильности, рыночная экономика, всеобщая грамотность, бюрократизация, консолидация национальных государств. Но наиболее выразительны культурные принципы эпохи модерна. Собственно говоря, модерн и определяется чаще всего как некое культурное единство. В качестве основополагающих культурных характеристик модерна чаще всего подчеркиваются индивидуализм и рационализм. Под индивидуализмом понимается концепция свободной, автономной, саморегулируюшейся личности как основы совместного социального бытия людей. Под рационализмом понимается стремление людей и социальных групп основывать свое поведение исключительно на принципах разума и отказ от следования истинам, диктуемым религией, традицией, авторитетом и т.п.

Согласно словарному определению, ориентирующемуся не на онтологию, а, так сказать, на феноменологию модерна, модерн (англ. modernity) в противоположность традиционным формам жизни и мышления "может пониматься как способ социального и индивидуального опыта, становящийся общим для людей во всем мире благодаря экспансии и росту престижа научного познания, техническим нововведениям, политической модели демократии и субъективному стремлению к самореализации"53. Там же добавляется важная оговорка (смысл которой мы подробно рассмотрим в третьей главе), подчеркивающая универсалистское стремление и универсальную природу модерна: "Модерн по сути своей предполагает глобализацию"54.

Модерн рассматривается в противопоставлении до-модерну, то есть современное общество — в противопоставлении досовременному, традиционному. Для досовременных обществ характеры докапиталистическое ремесленное производство и аграрная экономика, абсолютистская власть, сословная социальная организация. В культурном отношении индивидуализму противостоит ориентация на целостности социальной жизни, а рационализму — следование традиции.

Это самые общие определения и характеристики модерна. Если вглядеться в дело пристальнее, сразу обнаруживается множество проблем. Во-первых, проблематизируется время наступления эпохи модерна. Одни исследователи связывают модерн (или современность) с возникновением и развитием капиталистической экономики и культуры в период с XIV по XVIII века, другие — с изменениями в религиозной жизни, начавшимися в XV веке и достигшими кульминации в эпоху Реформации, третьи — с периодом Просвещения, провозгласившим примат Разума над Традицией, четвертые — с культурным феноменом модернизма, возникшего в прошлом столетии. В спорах о хронологии модерна выражаются глубокие различия в понимании самой сути эпохи.

Вряд ли вообще можно точно определить хронологические рамки модерна. Во всяком случае, можно утверждать, что современная эпоха, или эпоха модерна, наступила тогда, когда европейское человечество осознало, что мир не обязательно должен быть таким, каким он был и традиционно является, но что он может и должен быть реорганизован на разумной основе, в согласии с требованиями человеческого разума. Тогда и возникла современная эпоха, плоды которой окружают нас повсюду, — они в достижениях науки и техники, в организации политики и повседневной жизни, в самом способе нашего видения мира и мышления.

Этот подход как раз и связывает возникновение модерна с периодом Просвещения. Но этому подходу отнюдь не противоречит стремление отыскать корни модерна в более ранних эпохах — периодах возникновения капиталистического производства или религиозной Реформации. В обоих последних случаях речь идет о процессах рационализации, происходящих как в экономике, так и в религиозной, и в мирской, повседневной жизни. Но эти, если можно так выразиться, ростки модерна, оставались недостаточно отрефлексированными. Прорастая на почве средневековой и ренессансной жизни, они не осознавали еще степени собственной новизны и особости. Именно в эпоху Просвещения произошло самоосознание разума, открытие им собственных возможностей понимания и изменения мира. Именно это время и можно считать временем самоконституирования модерна.

Таково наиболее общее, соответствующее точке зрения большинства авторов статей в энциклопедических словарях, да и вообще (с большими или меньшими вариациями и оговорками) большинства современных исследователей, представление об эпохе модерна. Время формирования этого представления, разумеется, не совпадает с периодом возникновением самой эпохи модерна. Концепция модерна — рефлексивная концепция. Понадобилось много десятилетий, прежде чем основные черты эпохи были осознаны и нашли свое выражение в философских и социально-научных представлениях. Концепция модерна во многих ее разновидностях стала как бы автопортретом современного западного общества. Но одновременно этот автопортрет оказался представленным в качестве всеобщей нормы, которой с исторической неизбежностью следуют или должны будут последовать и другие общества и культуры. Если модерн по сути своей предполагает глобализацию, то есть распространение своих характерных черт на все пространство человеческой цивилизации, то этот автопортрет оказывается неизбежно портретом всего будущего человечества или будущего всего человечества.

Теперь о втором понимании модерна, о котором придется говорить более детально хотя бы потому, что оно гораздо менее распространено и признано. Если на первом понимании модерна основаны как теории модернизации (являющиеся главной теоретической моделью преобразований, протекающих ныне, в частности, в России и странах Восточной Европы), так и вообще глобальная стратегия стран и международных организаций — лидеров современного мира, то второе понимание, второй смысл модерна долгое время оставался достоянием скорее интеллектуальных кругов, и лишь в последнее время актуализировался в связи с критикой недостаточной состоятельности концепций модернизации и усилением внимания к проблемам так называемого постмодерна.

  1. Наука — любимое дитя модерна

Современная наука зародилась в Европе XVII столетия. Она явилась главным орудием освобождения человека от власти религиозных предрассудков, магических суеверий, средством рационализации мира. Макс Вебер называл этот процесс онаучивания и рационализации "расколдовыванием" мира.

"Прежде всего уясним, — писал он, — что собственно значит на практике эта интеллектуалистская рационализация посредством науки и научной техники...; она означает, что человек... может увидеть, что нет больше принципиально непознаваемых таинственных сил, вмешивающихся в жизнь, что он может в принципе овладеть посредством рационального расчета всеми вещами. А это и значит расколдовывание мира"55.

Становление науки было длительным процессом. Даже в период Возрождения нельзя было еще говорить о существовании науки в современном смысле слова. Тем, что можно назвать наукой занимались свободные художники, врачи, инженеры, гуманисты и универсалисты типа Леонардо да Винчи, лишь медленно и постепенно обозначавшие принципиальное единство собственных занятий. Вплоть до XVI столетия существовал глубокий разрыв между систематическим интеллектуальным образованием, которое было привилегией высших слоев общества, и тем, что можно назвать экспериментированием, остававшимся уделом более или менее образованных низших слоев. Первое рождало "гуманистов" и "универсальных ученых", второе — "ремесленников". Разрыв был действительно глубок; как отмечают авторы одного из новейших исследований по социологии науки, он коренился даже в языке: выдающиеся гуманисты того времени, как правило, абсолютно игнорировавшие революционные изменения в тогдашней технике, писали свои трактаты по латыни, а "ремесленники" — навигаторы, врачи, техники и т.д., — если писали вообще, то писали на родном языке.56 Барьеры начали исчезать к концу XVI столетия. Академически образованные ученые стали осваивать экспериментальные методы, теория и эксперимент начали рассматриваться как неотъемлемые составные части научной деятельности. Уже Галилео Галилей воплощал в своей деятельности синтез теоретических размышлений и экспериментальной практики, причем парадоксальным образом вошедшие в состав его книги "Диалоги" (1634 г.) теоретико-математические статьи написаны на латыни, а экспериментально-описательные — на итальянском языке.57

Но соединение теории и эксперимента еще не вело к институционализации науки, которая начала происходить лишь в XVII веке, когда под влиянием прежде всего философии просвещения на место античной древности как высшего авторитета познания был поставлен авторитет разума. Наука начала процесс расколдовывания мира с самой себя. Идеалом знания стало не божественное откровение, а систематическое знание на эмпирической основе.

Френсис Бэкон в сочинении "Новая Атлантида" (1620 г.) описал некое утопическое идеальное государство, в котором правят ученые и жизнь которого определяется исключительно научным знанием. Цель его — прогресс знания и господство над природой во имя улучшения человеческой жизни. Помимо того, что в "Новой Атлантиде", как и в других работах Бэкона были сформулированы новые принципы познания, ознаменовавшие разрыв со средневековыми представлениями и наступление эпохи современной науки, в ней впервые возникла идея того, что было позже названо научным сообществом (scientific community). Наука более не удел любознательного индивида, а социальный институт, в рамках которого ученые объединяют свои усилия во имя прогресса общества. Бэконовские идеи сыграли не последнюю роль в процессе образования первой в истории научной организации — Королевского общества в Лондоне в 1662 г. Можно сказать, что это был первый шаг институционализации современной науки. Наука стал, так сказать, на свои собственные ноги: с одной стороны, она обрела организационную независимость от религии и политики, с другой — приблизилось к достижению собственного методологического мировоззрения, ориентированного на прогресс познания и открытие "истины" путем эмпирического и теоретического исследования.

Не менее важно и то, что в рамках Королевского общества, а также и других объединений ученых, возникавших тогда на континенте (например, французская "академи де сиянс"), начала вырабатываться жизненная форма, или жизненный стиль, который можно теперь с большим или меньшим приближением считать жизненным стилем, характерным для современной науки. Характеристиками этого стиля были ценности науки (объективность познания, стремление к истине, экспериментальное и эмпирическое обоснование, использование знаний во благо общества, ценность прогресса науки и т.д.).58

Именно эти ценности и стали залогом того, что наука в течении более чем трех столетий являлась и продолжает являться едва ли не главным орудием расколдовывания мира, о котором сказано в цитате из Максв Вебера, приведенной в начале настоящего раздела.

Мы не можем здесь прослеживать во всех многообразных поворотах весь сложный и многофасеточный путь становления и развития современной науки. Достаточно сказать, что за истекшие столетия она сохранила свои идеальный образ и те идеальные ценности, которые были положены в ее основу учеными-джентльменами Королевского общества. Более того, наука распространила эти ценности и на многие другие сферы и области индивидуальной и социальной человеческой жизни. Мы живем в невероятно "онаученном" обществе. Прилагательное "научный" является синонимом слов "лучший", "высококачественный", вообще "предпочитаемый". Это означает, что научность, понимаемая как истинность, объективность, непредвзятость, заняла едва ли не самое высокое место в иерархии социальных ценностей. "Научно доказанное" утверждение — это окончательное утверждение, не подлежащее сомнению и обжалованию. Это изменение в ценностных системах произошло, конечно, не в силу какой-то субъективистской экспансии воли научного сообщества, а по причине высочайшей эффективности науки, приведшей к кардинальным изменениям в образе жизни и предметно-материальной среде существования человека.

Но и сама наука в ее реальном социальном бытии преобразилась до неузнаваемости. Во-первых, она не стала свободной, а, может быть закабалилась еще больше по сравнению с теми временами, когда ученые получали средства на жизнь от своих феодальных хозяев. Наука ориентируется не столько на свободу познания, сколько на практические потребности промышленности и государства. Кто платит, тот и заказывает музыку59. Можно предположить, что прикладная наука не столько следует за фундаментальными открытиями, сколько определяет направление фундаментальных исследований. Расчет возможной эффективности становится решающим в процессе выбора направления для фундаментальных исследований. Если быть более точным, прикладная и фундаментальная науки взаимно определяют друг друга. Полностью свободного научного поиска с последующим использованием полученных результатов для блага общества практически не существует. Это происходит по двум причинам. Прежде всего, по причине дороговизны оборудования, используемого в современном исследовании, которое просто-напросто недоступно действительно независимым группам и коллективам ученых, а также по причине глубокой включенности научных организаций в государственные и индустриальные институциональные структуры, где они существуют на правах суборганизаций, представители которых далеко не всегда имеют право голоса при принятии стратегических решений, даже тех, что касаются непосредственно их области.

Если посмотреть на эту ситуацию с точки зрения идеала XVII века, то мы увидим, что идея свободного научного сообщества осталась, в конечном счете нереализованной, также, как идея свободного научного поиска. Если при этом принять во внимание факт роста масштабов и сложности научной организации, что влечет за собой иерархизацию и бюрократизацию отношений, то образ современного ученого — не свободный познающий индивид, ориентированный на поиск истины, а маленький клерк (или большой чиновник) в крупномасштабном научном производстве, стратегию которого определяют люди, руководствующиеся ценностями, не соответствующими ценностям науки.

Во-вторых, даже в предельно "онаученном" обществе, каковым является наше сегодняшнее общество, наука далеко не стала всеобщим достоянием. Всеобщей является скорее научная "неграмотность" подавляющего большинства населения. Продукты науки — это в полном смысле слова отчужденные продукты. Люди знают, как их использовать, но не знают, как и почему они работают. Для большинства технические воплощения научных открытий — типичный "черный ящик", про который известно, что на входе и что на выходе, но неизвестно, что и как происходит внутри. "Научные" представления имеют метафорический характер, как, например, представления об электрическом "токе", атомном ядре, электронах и пр.

Все это приводит совершенно не к тем последствиям, о которых говорили пророки современной науки. Наука оказывается не столько расколдовыванием мира, сколько, наоборот, его научным заколдовыванием — колдовством, ключи от которого находятся в руках избранных, каковыми представляются ученые. Но эта колдовская мощь ученых также оказывается всего лишь иллюзией общественного сознания. Это происходит по двум причинам. Первая из них — это разделение научного труда и глубочайшая специализация научного знания, в результате которой законченные научно-технические продукты как целое оказываются часто непонятными и непрозрачными для каждого индивидуального ученого. Кроме того — это причина, непосредственно связанная с предыдущей — сложность современных технических систем столь высока, что они как бы обретают собственное существование и собственную логику, далеко не до конца доступную самим их создателям.

Таким образом, наука, вместо того, чтобы расколдовать мир, или, может быть, в самом процессе его расколдовывания, заколдовала его иначе, чем раньше. Она обретала существенные черты магии.

И в другом отношении наука имеет религиозный характер. В общественном сознании она оказывается как бы стилизованной под главного носителя и исполнителя человеческого спасения. Это также результат научного оптимизма просвещенческого времени. Если еще принять во внимание склонность некоторых членов научного сообщества появляться в роли гуру и провидцев на телеэкранах и в газетах со своими версиями окончательной истины, а также массовую веру в то, что наука эти истины знает, то смело можно говорить о том, что наука, устами своих пророков возвестившая эпоху освобождения от религии и суеверий, сама переняла существенные функции религии, стала религией нашего времени.

Как это произошло? С недавнего времени исследования науки, делавшие упор на внутреннюю логику научного развития, то есть изучавшие науку имманентно, в соответствие с той логикой и с теми целями, которые она диктует сама себе, стали обращать все больше внимание на социальный контекст ее деятельности. Социальный контекст при этом понимается двояко: с одной стороны, как внешний контекст, то есть вплетенность науки в другие, ненаучные институты и системы деятельности общества, а с другой — как системы деятельности и структуры отношений индивидуумов, действующих "внутри" науки. Исследование первого из этих контекстов можно назвать макросоциологией, второго — микросоциологией науки. О первой стороне дела несколько слов уже сказано выше. Именно второй контекст, или микросоциология науки, привлекает в последнее время наибольшее внимание исследователей.

7. Академический порядок знаний

Несколько слов о структуре внутренней организации нвуки. Г. Шпинер, на которого мы ссылались выше, именует эту структуру академическим порядком знаний. Академический порядок знания охватывает свободное исследование и преподавание. Задачей "акторов", действующих в рамках этого порядка, является изготовление и распространение знания, что осуществляется путем исследований и публикации их результатов. В этой сфере производится почти исключительно "чистое" теоретическое знание, элементы эмпирической информации почерпываются как бы извне самого этого порядка, и служат они целям "внешней" проверки теоретических достижений. На названные цели ориентируется по существу вся внутрення структура этого порядка (совокупность ценностей и норм, регулирующих поведение индивидуумов). Это нормы и ценности улучшения, распространения и постоянной критики получаемых знаний невзирая на наличие чуждых науке интересов, практические затруднения деятельности, воздействия власти. Эти нормы и ценности как раз и являются конститутивными принципами классического порядка знаний, основанного на идее "коммунизма знаний", господствующего в рамках научного сообщества. Руководящей ценностью сообщества является прогресс познания, состоящий в достижении максимально всеобщего, истинного, как можно более точного и надежного знания. "Отделения", характерные для классического порядка знания (науки от собственности, знания от интересов и т.д.), о которых говорилось в предыдущем разделе, мыслятся и здесь в качестве конституирующих В качестве основных институтов этого порядка знаний выступают академические учреждения (университеты, исследовательские институты и лаборатории, частично научные отделы промышленных корпораций, занимающиеся фундаментальными исследованиями). Институциональные роли: эксперт, исследователь, ученый.

Если говорить в терминах парадигм, то парадигма "научности" в данном случае включает в себя классические нормы научной этики (мотивация на познание, преследование истины, честность в представлении научных результатов. открытость по отношению к критике и т.п.), нормы научного метода (объективность, проверяемость), а в отношении с внешним миром — исполнение функции научного консультирования как независимой экспертизы.

Огромным преимуществом этого порядка знаний по сравнению с другими порядками, о которых речь еще будет идти ниже, является наличие исторически сложившейся "инфраструктуры критики для целей систематической коррекции ошибок". Собственно говоря, сама критика науки в целом (в частности критика науки с позиций социологии знания, как она была представлена в предыдущей главе), а также и механизм смены научных парадигм, могут рассматриваться как один из элементов "встроенной" инфраструктуры критики. Поэтому можно предположить, что академический порядок знания является одним из самых защищенных от ошибок и сознательной дезинформации когнитивных секторов общества. Если так, то академическая сфера — та сфера, где царит наибольшая справедливость, ибо главной предпосылкой последней являются открытость для критики и равенство шансов60.

Разумеется, нельзя считать, что эти ценности реализуются в академической среде в их абсолютно чистом виде. Речь идет об идеально-нормативной структуре научного сообщества, а если подойти к делу методолгически, то об идеально-типическом его образе. Реальные процессы во многом не совпадают с идеальным типом. Кроме того, сама парадигма академического сообщества претерпевает изменения как с точки зрения ее функциональных отношений с широким обществом, так и в своем внутреннем строении. Оба этих направлений изменения взаимосвязаны. Выше говорилось, что характерное для эпохи модерна "онаучивание" общества реализовывалось не только в научно-техническом и индустриальном развитии как таковом, но прежде всего в том, что парадигма "республики ученых" явилась своего рода образцом, на который ориентировалось как понимание роли "гражданина", так и создание демократических политических учреждений. Можно сказать в духе классических концепций модерна, что академическое сообщество было парадигматическим образцом общества вообще. По мере дальнейшего развития его место и роль в обществе изменилась. Оно превратилось из всеобщей парадигмы в один из элементов — и нельзя сказать, что самый значимый, — плюралистического порядка знаний. Можно сказать, что академическое сообщество со всеми его нормами, институтами и структурами (академический порядок знаний вообще), если и не маргинализировалось, то во всяком случае стало одним из многих "сообществ знания" и не может претендовать на прежнее исключительное место в мире.

Параллельно процессу изменения места академического порядка в обществе идет процесс размывания его прежде стабильных норм. Во-первых, по мере роста масштабов исследований и превращения научных лабораторий в грандиозные "фабрики" по производству знания прежняя парадигматическая "республика ученых" превращается в современную высокоорганизованную корпорацию с бюрократическими структурами, четкой иерархией, разделением функций и секторов ответственности. Это ведет к изменению нормативной среды, прежде всего, к подавлению критики, которая не только затрудняется в силу возникновения жестких бюрократических иерархий, но и фактически становится почти невозможной по причине глубокого разделения функций в ходе исследований. "Соседние" аспекты исследования становятся непрозрачными для коллег.

Во-вторых, главный персонаж классической модели академического порядка — ученый, исследователь, университетский профессор, творящий одиноко и свободно, исчезает со сцены; на его место приходит энергичный и деловитый, включенный в сеть властных, экономических и прочих интересов научный менеджер. Согласно шюцевской концепции науки как конечной области значений, ученый, входя в свой кабинет как бы стряхивает с ног своих прах повседневного мира, полного практических забот и интересов, и остается свободным наедине с вечностью, которую воплощает в себе наука; это образ ученого, отвечающий классическому периоду академического порядка знаний61. Этот классический ученый — космополит, как космополитична и наука вообще, ибо научные проблемы всеобщи и не знают национальных границ. Современный научный менеджер, вплетенный в сеть властных отношений, не может не принимать а расчет как национальной, так и локальной политики, в результате чего его сознание становится ареной конфликта между высшими интересами науки и локальными интересами общественных сил.

То же самое происходит и в отношении экономических интересов. Коммерциализация науки и ее связь с промышленностью превращают результаты исследования в товар. Знание перестает быть общественным достоянием — достоянием всего человечества, как в классической "республике ученых", а становится частной собственностью (автора, заказчика, государства), что практически выводит его за рамки академического порядка задний, который в результате начинает, конечно, разрушаться.

В результате ученый оказывается перед лицом трудно разрешимой дилеммы, которая, как это ни парадоксально звучит, не является дилеммой в рамках норм академического порядка: ориентироваться ему в своей научной деятельности на свободный рынок или на бюрократические иерархии? Возникает и другая дилемма: чем является для него наука — призванием или службой?

Параллельно вопросам, которые возникают перед отдельным ученым, самому академическому сообществу, а также регулирующим и планирующим науку организациям приходится разрешать такие же дилеммы: развивать академическое самоуправление или, или наоборот переводить науку под управление бюрократических государственных организаций? Как определять стратегию исследований: исходя из целей чистого познания, или из интересов лиц и инстанций, финансирующих исследования? Публиковать все, как того требует научная этика, или "секретить" данные по политическим, да и экономическим соображениям?

Как бы он ни решались эти вопросы в каждом конкретном случае, тенденция состоит во все более активном проникновении в академический порядок знаний норм и принципов, характерных для совсем иных порядков. В лучшем случае дело идет об усложнении отношений между академическим и другими (бюрократическим военным, экономическим, правовым и прочими) порядками знаний. В худшем — о разрушении классического академического порядка знаний и формировании на его месте какого-то нового порядка, или о замещении академического порядка другими, например, названными выше в скобках порядками знаний.

Академический порядок знания охарактеризован столь подробно потому, что именно в нем воплотилась характерная для модерна когнитивная традиция онаучиваения общества и редукции знания к научному знанию. Сперва маргинализация. а затем и тенденция к разложению академического порядка под натиском других порядков знания стали одним из знаков наступления новой социокультурной эпохи — постмодерна, характеризующегося, помимо прочего, плюрализмом порядков знания.

8. Научное теоретизирование как конечная область значений

Представляя науку как конечную область значений, мы демонстрируем уже не академический порядок знаний как структуру социальной организации знания, а когнитивный стиль, свойственный науке как особой сфере опыта. Речь идет о стиле опыта ученого в рамках науки модерна.

А.Шюц не принимает во внимание экспериментальную, "деятельностную" сторону науки, справедливо полагая, что научное экспериментирование остается по сию сторону повседневной жизни. оно представляет собой одну из областей трудовой повседневности, когнитивный стиль которой определен наличием в ней практических целей. составлением проектов и реализацией деятельности для их достижения.

Научное теоретизирование не есть практическая трудовая деятельность, но созерцание, предполагающее принятие особой созерцательной, или теоретической установки. Но надо отделить научное теоретизирование от теоретизирования иного рода. В нашей повседневной жизни мы много размышляем, составляем всякого рода проекты, сравниваем в уме возможности их разрешения, продумываем разные направления деятельности. Все это можно с полным правом назвать теоретизированием, но это еще не научное теоретизирование, ибо здесь мы теоретизируем с практическими целями, будь то воспитание детей, устройство на работу, выбор банка и т.д. и т.п. Это, говорит Шюц, просто теоретический "анклав" в мире повседневности, а не конечная область значений.

Научное теоретизирование или научная теория в строгом смысле слова это теоретизирование, которое "не служит практическим целям. Его цель — не овладение миром, а наблюдение и понимание его"62. Такой подход вполне обоснован с точки зрения социологии повседневности, ибо, если можно вообще говорить о науке, как определенной специфической сфере опыта, то это будет именно научное теоретизирование. Ибо прикладная наука, как это следует из самого этого названия, есть приложение, применение научных результатов к потребностям жизни, то есть к целям, рождающимся и живущим в повседневном мире. В свою очередь, эксперимент в науке — также целеориентированная деятельность, ее цели лежат вне ее самой, они задаются научной теорией. Получается, что с точки зрения учения о конечных областях значений, теоретическая наука и есть собственно наука, ибо она не преследует никаких целей, коренящихся в мире практической трудовой деятельности. Так же, как мы отличаем науку от повседневной жизни, можно отличать ученого как обыкновенного человека, руководствующегося целями повседневной жизни, от ученого именно как ученого, не ставящего перед собой цели овладения миром или изменения мира, но стремящегося обрести знание о мире путем его наблюдения.

Эта, как говорит Шюц, установка "незаинтересованного наблюдателя" характеризуется особым родом жизненной активности (attention a la vie)63. Она состоит в разрушении всей системы релевантностей, которая определяет деятельность в практической сфере — в сфере т.н. естественной установки, и в создании новой специфичной системы релевантностей. Основой системы релевантностей в естественной установке, говорить Шюц, является "фундаментальная тревога", то есть боязнь или стремление избежать смерти, каковая и регулирует, и определяет все сложнейшие и разветвленнейшие системы важного и неважного, значимого и незначимого, все системы жизненных целей и мотивов индивидуумов. В теоретической установке фундаментальная тревога отсутствует. Если с точки зрения практической установки релевантно, то есть должно приниматься в расчет, все, что может каким-либо образом повлиять на достижение стоящих перед индивидуумом практических целей, то с точки зрения теоретической установки совершенно безразлично, повлияет ли идея на жизненную практику, важно лишь, выдержит ли она проверку опытом. Такая установка предполагает некоторую отвлеченность от интересов жизни, то есть некоторое ослабление жизненной активности, свойственной трудовой практической сфере.

Поскольку теоретическая мысль не действует активно во внешнем мире, ее результаты обратимы. Результаты практических действий необратимы. Можно, конечно, предпринять определенные усилия и вернуть ситуацию, возникшую в результате некоторой деятельности, в исходное состояние. Но нельзя сделать бывшее небывшим. Этот факт отражается и в морали, и в законодательстве — судят не за умысел, а за действия. Факт обратимости теоретической деятельности предполагает, что ее результаты могут быть пересмотрены, отменены. изменены безо всякий последствий для реального мира.

Отсюда выводится важное следствие: для теоретика несущественен, нерелевантен факт физической достижимости или недостижимости того аспекта мира, который является предметом его мысли. Для нормального человека, планирующего деятельность в рамках естественной установки, существует, как говорит Шюц, "точка 0" — собственное тело, рассматриваемое как центр, по отношению к которому располагается весь остальной мир. Для теоретика такой точки нет. "Переходя в сферу теоретического мышления, человек "заключает в скобки" свое физическое существование, а с ним и собственное тело, и всю систему ориентаций, для которой его тело является центром и источником"64. Это значит, что все приватные и личные проблемы, возникающие естественным образом в повседневном мире и в значительной мере определяющие в нем содержание человеческой деятельности, в мире теоретической установки не имеют значения. Получается, что теоретик осмысливает мир не прагматически, с точки зрения собственных партикулярных интересов, а универсально, так, что его решения проблем значимы везде, всегда и для каждого человека. Вместе с собственным телом он "заключает в скобки" свою субъективную позицию и точку зрения.

Можно говорить о специфическом epoche теоретической установки65. По Шюцу, в ней "берется в скобки" (а) субъективность мыслящего, то есть он сам, как психофизическое существо, как телесное существование в мире, (б) система ориентаций, связанная с телесностью мыслящего, то есть вся система категоризации мира в терминах "близкий-далекий", "достижимый-недостижимый", "действительный-воображаемый" и т.д., (в) фундаментальная тревога и вся система коренящихся в ней личных и прагматических интересов и целей.

Но это не означает, что деятельность теоретика совершенно произвольна и ничем не регулируема, что мир его бесструктурен, то есть в нем отсутствует система релевантностей как система регуляторов важного и неважного, необходимого и случайного и т.д. Эта система, говорит Шюц, вводится первым актом выбора исследовательской проблемы. Именно проблема предопределяет структуру мира теоретика, которая, в свою очередь диктует как стратегию, так и тактику теоретической деятельности.

Но не следует думать, что сам этот акт выбора проблемы — свободный, произвольный акт. Конечно, большую роль в этом выборе играет индивидуальная склонность, но, выбирая, он ограничен тем, что предоставляет ему историческая традиция науки, точнее, той ветви знания, в которой он работает. Уже в момент выбора он несвободен в том смысле, что набор имеющихся проблем, также, впрочем, как и предполагаемых методов их решения, имеющихся данных, способов достижения результатов и т.д. и т.п., определен другими — теми, кто работал в науке до него. Шюц даже считает возможным говорить о специфическом когнитивном стиле, присущем каждой отрасли науки. В этот стиль фактически включается то, что Т.Кун вкладывает в понятие научной парадигмы66. Поэтому можно сказать, что выбор проблемы уже есть выбор парадигмы, который достаточно жестко предопределяет всю дальнейшую деятельность теоретика, строит, так сказать, всю систему его релевантностей вплоть до самого широкого представления о мире и его познании, то есть до методологии и эпистемологии.

Итак, выбор проблемы свободен, но он предполагает отсутствие свободы в выборе парадигмы или когнитивного стиля, в котором работает данная наука. Как сказал Гете, "свободен первый шаг, но мы рабы второго..." Очень важна природа этой несвободы второго шага, природа необходимости парадигмы или когнитивного стиля. Очень часто ученый работающий в рамках определенной парадигмы представляется природным релятивистом либо некритичным подражателем, который работает именно так, как все остальные, только лишь потому, что так работают все остальные. Если следовать Шюцу, такая точка зрения ошибочна. Ученый работает в определенной парадигме не потому, что ему все равно, как работать, или потому, что так делают все остальные, а потому, что только в рамках имеющейся парадигмы или когнитивного стиля проблемы, которыми он занимаются обретают статус реальных проблем, а вся исследуемая область — статус реальности. Благодаря парадигме проблемы соотносятся с реальным объективным миром, в котором действуют реальные люди, в котором имеются реальные объекты и который является "верховной реальностью", по отношению к которой только и обретают реальность все прочие "конечные области значений".

Когнитивный стиль (или парадигма, по Куну) оказывается, таким образом, связующим звеном между деятельностью теоретика и реальным миром, обеспечивающим обязательность и необходимость продуктам его созерцательной деятельности и, тем самым, позволяющим провести различие между научным теоретизированием и простым фантазированием. Последнее лишено обязательных правил, и потому его продукты лишены качества необходимости.

Обретая статус реальности, объекты теоретического созерцания одновременно обретают четко фиксированное место в порядке объективного (космического) времени67. Это, подчеркнем, относится к объектам научного теоретизирования, но не к процессу самого теоретизирования и не к теоретизирующему индивидууму. Последний, согласно Шюцу, располагает своим собственным ощущением временности, длительности, duree. Оно, это ощущение, следует не из его причастности как человеческого существа к "живому настоящему" человеческих взаимодействий. Как теоретик, он "изъят" из этого настоящего, так же, как и из "стандартного" времени, организующего жизнь социальных взаимодействий, структур и институтов. В той мере, в какой ученый соучаствует в этом стандартном времени (его рабочие часы, расписание дел и т.п.), он выступает не как теоретик, а как повседневный деятель и имеет дело с наукой как институтом, а не чистым теоретизированием. Его же собственное, имеющееся в рамках теоретизирования ощущение времени складывается из восприятия накопленного теоретического опыта и открытого горизонта будущих проблем и их решений.

Если систематически просмотреть все, что говорит Шюц о теоретизирующем я, то оказывается. что оно лишено телесного, физического существования, не имеет прагматичного личностного я, но также не имеет и ощущения живого настоящего социальных взаимодействий, в которых участвуют люди в рамках естественной установки повседневной жизни. Не будучи сам полноценным человеческим существом, пребывая, по сути дела, в мире абстракций, теоретизирующий индивидуум оказывается неспособным к восприятию других индивидуумов как полноценных человеческих существ. Шюц резюмирует все сказанное в одном, довольно неожиданно звучащем положении: "Теоретизирующий индивидуум одинок: у него нет социальной среды, он стоит вне социальных отношений"68.

9. Становление информационных технологий

Интернет (справка)

Интернет — это всемирная компьютерная сеть, объединяющая миллионы компьютеров в единую информационную систему. Интернет предоставляет широчайшие возможности свободного получения и распространения научной, деловой, познавательной и развлекательной информации. Глобальная сеть связывает практически все крупные научные и правительственные организации мира, университеты и бизнес-центры, информационные агентства и издательства, образуя гигантское хранилище данных по всем отраслям человеческого знания. Виртуальные библиотеки, архивы, ленты новостей содержат огромное количество текстовой, графической, аудио и видео информации.

Интернет стал неотделимой частью современной цивилизации. Стремительно врываясь в сферы образования, торговли, связи, услуг, он порождает новые формы общения и обучения, коммерции и развлечений. «Сетевое поколение» — это настоящий социо-культурный феномен наших дней. Для его представителей Интернет давно стал привычным и удобным спутником жизни. Человечество вступает в новый — информационный — этап своего развития, и сетевые технологии играют в нем огромную роль.

Интернет возник как воплощение двух идей — глобального хранилища информации и универсального средства ее аспространения. Американские ученые Ванневар Буш (Vannevar Bush) и Теодор Нельсон (Theodor Holm Nelson) искали способы автоматизации мыслительной деятельности человека.Они хотели избавить его от утомительного труда по поиску и обработке нужной информации. Буш даже придумал несколько гипотетических устройств, организующих ассоциативные связи в картотеке данных, а Нельсон разработал теорию «документарной вселенной», в которой все знания, накопленные человечеством, представляли бы единую информационную систему, пронизанную миллиардами перекрестных ссылок. Работы этих ученых носили скорее философский, чем практический характер, но их идеи легли в основу того, что сейчас называется гипертекстом.

Ванневар Буш немало сделал для того, чтобы наукой заинтересовались военные. Щедрое финансирование исследований в области кибернетики несомненно способствовало ее быстрому развитию. Немалую роль в формировании теоретической базы будущей глобальной информационной системы принадлежит Норберту Винеру. Его семинары в Массачусетском технологическом институте (MIT) привлекли в компьютерную отрасль немало талантливой молодежи.В конце 1950-х министерство обороны США учредило Агентство перспективных исследовательских проектов ARPA (Advanced Research Projects Agency), которое занималось компьютерным моделированием военных и политических событий. Талантливый организатор и ученый-компьютерщик Джозеф Ликлайдер (J.C.R.Licklider) убедил руководство ARPA сосредоточить усилия на развитии компьютерной связи и сетей. В своей работе «Симбиоз человека и компьютера» он развил идеи распределенных вычислений, виртуальных программных средств, электронных библиотек, разработал структуру будущей глобальной сети. В 1960-х компьютерные сети стали бурно развиваться. Множество фирм-разработчиков создавали программное обеспечение и оборудование для локальных сетей университетов, исследовательских центров, военных учреждений. Однако при передаче информации между сетями разных типов возникала проблема совместимости, когда компьютеры просто «не понимали» друг друга. Крупным недостатком больших сетей была их низкая устойчивость. Выход из строя одного участка мог полностью парализовать работу всей сети.

Перед агентством ARPA была поставлена задача решить эти проблемы, и наступило время воплотить в жизнь теоретические наработки. Поль Барен, Ларри Робертс и Винтсент Серф (Paul Baran, Larry Roberts, Vint Cerf) разработали и применили методы, ставшие основой дальнейшего развития сетевых технологий: пакетная коммутация, динамическая коммутация сообщений в распределенной сети, использование универсального сетевого протокола (то есть набора правил, по которым организуется и передается информация).

В 1969 г. была создана сеть ARPANET, которая и стала основой будущего Интернета. 1969 традиционно считается годом его возникновения. В 1976 Серф разработал универсальный протокол передачи данных TCP/IP (Transmission control protocol/ Internet protocol). Название IP означало просто межсетевой протокол. Он стал стандартом для межсетевых коммуникаций, а сети, использующие его, так и назывались — интернет-сети. ARPANET стала основой для объединения локальных и территориальных сетей в единую глобальную систему, которая постепенно разрослась до масштабов всей Земли. Это гигантское объединение сетей и называют Интернетом с большой буквы или Сетью.

В 1980-х Интернетом пользовались в основном специалисты. По сети передавалась электронная почта и организовывались телеконференции между научными центрами и университетами. В 1990 программист Европейского центра ядерных исследований (CERN) в Женеве Тим Бернерс-Ли (Tim Berners-Lee) создал систему, реализующую идею единого гипертекстового пространства. Для описания гипертекстовых страниц служил специальный язык HTML (HyperText Markup Language), а для их пересылке по сети — протокол передачи HTTP (HyperText Transfer Protocol). Новый способ указания адресов с помощью URL (Uniform Resource Locator — универсальный указатель ресурсов) позволял легче запоминать их и лучше ориентироваться в информационном пространстве Интернета. Была написана также специальная программа отображения гипертекстовых страниц — первый браузер (browser — обозреватель).

Бернерс-Ли назвал свой проект WWW — World Wide Web, то есть «Всемирная

паутина». Но по-настоящему популярным Интернет стал после выхода в свет графического браузера «Мозаика» (Mosaic), разработанного в 1992 сотрудником Иллинойского университета Марком Андресеном (Marc Andreesen). К этому времени возросла пропускная способность сетей, и появилась возможность быстро передавать цветные изображения, фотографии, рисунки. В Интернет хлынула не только научная, но и развлекательная информация.

Количество пользователей Сети и объем доступных данных росли небывалыми темпами. К этому времени управление Интернетом было передано в частный сектор и приняло фактически рекомендательно-регистрационный характер.Интернет и другие сети. Сетевые сообщества. Кроме Интернета существуют и другие глобальные компьютерные сети. Среди них есть закрытые (например, военные или межбанковские), существующие на коммерческой основе или на энтузиазме пользователей, использующие интернет-протоколы или построенные на иных принципах со своей системой адресации и программным обеспечением. К числу последних относятся Fidonet и сети телеконференций BBS (bulletin Board System). Fidonet, или как ее называют — «сеть друзей», держится на энтузиазме своих участников и требует от них определенной организованности и дисциплины. Обмен сообщениями ведется во время сеансовых соединений компьютеров друг с другом по телефонной линии. Передаваясь от узла к узлу с помощью сетевой почты, информация распространяется по всей сети. «Фидошники» используют особую терминологию и свято чтут свои традиции.

Развитие Интернета не приводит к отмиранию альтернативных сетей. Они мирно сосуществуют и даже соединяются в особых узлах — гейтах (gate — ворота). В самом Интернете также существуют многочисленные более-менее устойчивые виртуальные сообщества людей, объединенных общими интересами. Это литературные клубы, кружки, группирующиеся вокруг какого-либо форума и, наконец, почитатели сетевых ролевых игр. Некоторые из них настолько погружаются в виртуальный мир, что психологи всерьез говорят о проблеме зависимости от интернета (net-addiction). С другой стороны Интернет значительно расширяет возможности человека найти единомышленников, а сетевые знакомства нередко переходят в обычные. Интернет в науке и медицине. Как и в начале своего существования, Интернет в наши дни широко используется учеными разных стран для обмена научной информацией, организации виртуальных симпозиумов и конференций, в образовательных целях. Однако появилось несколько новых, нетрадиционных направлений применения Интернета, одно из которых — распределенные вычисления. Есть ряд научных задач, связанных с обработкой огромного объема непрерывно поступающей информации. Например, поиск элементарных частиц в ядерной физике или полуфантастический проект поиска внеземных цивилизаций по сигналам из космоса. В гигантском массиве данных, поступающих от измерительных приборов экспериментальных установок, требуется отыскать крупинки информации, представляющей интерес. Другие направления научных исследований требуют статистической обработки и поиска закономерностей результатов миллионов наблюдений из тысяч лабораторий. Это задачи моделирования климата Земли, предсказания землетрясений, генетические исследования. С таким объемом вычислений не в состоянии справится ни один суперкомпьютер. Однако Интернет позволяет объединить сотни тысяч компьютеров добровольных помощников ученых в единую вычислительную систему. Каждый желающий участвовать в какой-либо программе регистрируется на центральном сервере, получает свою порцию данных для обработки и отправляет обратно результаты расчетов. Таким образом даже далекий от науки человек может совершить крупное открытие. Еще одно применение Интернета в науке — дистанционное управление. Современные исследования часто требуют дорогостоящего, а подчас уникального экспериментального оборудования. К примеру — космический телескоп Хаббл или Европейский суперколлайдер (ускоритель элементарных частиц). Ученый, желающий провести эксперимент или серию наблюдений, через Интернет получает в свое распоряжение виртуальную модель установки, которой управляет в соответствии со своими целями. Команды управления поступают на центральный компьютер, который объединяет их, оптимизирует, распределяет по времени и проводит реальные эксперименты. Результаты по Интернету рассылаются исследователям. Идея дистанционного управления применима не только в науке. Ведущие мировые компании работают над использованием Интернета для того, чтобы в недалеком будущем человек смог командовать на расстоянии даже домашними бытовыми устройствами.

В традиционном представлении «коммуникация есть процесс передачи информации между адресантом (отправителем информации) и адресатом (получателем информации)». Иначе говоря, в основе представлений о коммуникации лежит известная схема «адресант — передача информации — адресат».

Однако каждый из представителей данной цепочки способен меняться в том случае, когда мы рассматриваем «сеть». Интернет «играет» с традиционной схемой «источник — сообщение — получатель», иногда сохраняет ее в первоначальном виде, иногда придает ей совершенно новый характер.

Источником сообщения может быть как один человек, если это касается, к примеру, электронных писем, так и целая социальная группа. Само сообщение может быть традиционной статьей, написанной журналистом или редактором, историей, создававшейся долгое время различными людьми, и даже простой беседой в чате. Получатель (или аудитория) данного послания также может варьироваться от одного до нескольких миллионов, может изменяться, а может и не изменяться в зависимости от роли, которую выполняет сам получатель (например, будучи создателем сообщения).

Интернет вынуждает переосмыслить классические определения и категории коммуникативистики. Поэтому когда мы говорим, что Интернет является средством массовой коммуникации, становится ясно, что ни слову «массовый», ни слову «средство» нельзя дать точного определения — определение зависит от ситуации. Что такое массовая аудитория? Что такое средства коммуникации? Каким образом можно передавать сообщения?

Интернет является многосторонним СМИ, который создает множество различных форм коммуникации. Можно согласиться с предложенным М. Моррис делением их на 4 категории69:

  1. асинхронная коммуникация «один на один» (электронные письма)

  2. асинхронная коммуникация «многих с многими» (например, сеть Юзернет: сводки, листы рассылок, где требуется согласие на рассылки или пароль, для входа в программу, в которой сообщения касаются определенных тем)

  3. синхронная коммуникация «один на один», «один и несколько», «один с несколькими» строятся вокруг какой-либо конкретной темы, например, ролевые игры, чаты

  4. асинхронная коммуникация, где обычно пользователь пытается разыскать сайт для получения определенной информации и здесь можно встретить коммуникацию «многие и один», «один на один», «один и многие» (веб-сайты, гороскопы).

Относительно традиционных СМИ Интернет выигрывает сразу по нескольким параметрам:

1. Мультимедиа — Интернет имеет возможность объединить визуальные, звуковые, печатные и видео-аспекты других СМИ, цена пересылки письма по электронной почте гораздо ниже пересылки с помощью обычной почты.

2. Персонализация — Интернет обеспечивает необходимой информацией на любом уровне заинтересованности индивидуумов или групп людей; в данном случае доставка может быть обеспечена согласно предпочтению пользователей через персонализацию содержания, рассылку по электронной почте и кабельному телевидению.

3. Интерактивность — Интернет предполагает диалог, а не монолог, который подразумевают традиционные СМИ. Взаимодействие, диалог и обратная связь между сотнями пользователей возможны через электронную почту, информационные табло, форумы , чаты и телеконференции.

4. Отсутствие посредников — Интернет дает возможность прямого доступа правительства к населению и наоборот, населения к власти, без вмешательства и манипуляции со стороны СМИ.

В силу множественности охарактеризованных черт интернет-общения и их разнородности, всемирное распространение виртуального общения по своим последствия крайне неоднозначно. К позитивным можно отнести, например, расширение познавательных практик. Так, многие исследователи обращают внимание на то, что с распространением Интернета резко возрастает значение визуального мышления. «Визуальное мышление — умственная деятельность, в основе которой лежит оперирование наглядными графиками, пространственно структурированными схемами»70. Надо думать, что Интернет будет всемерно способствовать взаимопроникновению и взаимоусилению рационального и внерациональных способов освоения действительности. К тому же, Интернет, сводя все жизненные сферы в виртуальную плоскость, неизмеримо увеличивает количество взаимодействий и само количество социальных областей, где происходят эти взаимодействия, из-за чего совокупное действие коллективизируется и интенсифицируется. «Мозговой штурм» в десятки тысяч голов обещает в будущем стать настоящим интеллектуальным штормом.

10. Кибергеография

В настоящее время на Западе сложилось особое направление географической науки, занимающееся изучением территориальной организации информационных ресурсов Интернета — так называемая кибергеография71.

Еще в 1984 г. для обозначения всей совокупности информации, содержащейся в компьютерных сетях, в фантастическом произведении американского писателя Уильяма Гибсона «Нейромантик» (Neuromancer) был введен термин «киберпространство» (cyberspace). Английские и американские географы стали использовать этот термин в самом конце 1980-х — начале 1990-х гг. для обозначения информационного пространства компьютеров. До появления к середине 1990-х гг. крупных компьютерных сетей в англоязычной географии сформировалось особое направление исследований, которое сводилось к изучению киберпространства на примере компьютерных игр, которые благодаря визуальному представлению пространства игры в виде карты или схемы на экране компьютера считались наиболее «географичными» программами. Английские и американские географы тогда пытались использовать методы географических исследований в негеографической плоскости, т.е. для изучения виртуальных пространств компьютерных игр. Именно это направление исследований и получило названия: кибергеография (cybergeography), виртуальная география (virtual geography), география кибернространства (geography of cyberspace).

С развитием глобальных компьютерных сетей и проникновением цифровых технологий во все сферы жизни общества произошло и расширение использования терминов «киберпространство» и «кибергеография». В настоящее время понятие киберпространства как в англоязычных, так и в отдельных русскоязычных публикациях используется для обозначения совокупности пространств всех электронных систем, т.е. фактически для обозначения глобального информационного пространства или по крайней мере его основной на данный момент кибернетической части. Изучение киберпространства, его территориальной и организационной структуры — предмет исследований современной кибергеографии.

Некоторые авторы относят появление киберпространства к концу XIX в., что связано с развитием электро- и радиосвязи72. Имеет место и особая точка зрения, что киберпространство существовало всегда, но человек смог его открыть только с изобретением телефонной связи73. По мнению некоторых западных исследователей, киберпространство, особенно Интернет, может вообще рассматриваться как кибернетический эквивалент экосистемы74. С последним утверждением можно было бы согласиться полностью в том случае, если бы киберпространство и реальное пространство существовали отдельно друг от друга. Но киберпространство в настоящее время — не более чем информационная проекция реального мира, и развитие киберпространства — следствие развития реальных социально-экономических систем той же глобализации.

В настоящее время большая часть всех исследований по кибергеографии за рубежом осуществляется преимущественно в англоязычных странах, в первую очередь в Великобритании и США; кроме того, отдельные работы проводятся в Германии, Ирландии, Италии, Франции, Новой Зеландии. Несмотря на более чем десятилетнюю историю развития кибергеографии на Занаде, она до сих пор не сформировалась как единое направление исследований. Вследствие того, что кибергеография поначалу представляла собой попытку исследований информационных пространств отдельных компьютеров, а затем небольших компьютерных сетей, и в настоящее время кибергеография понимается чаще всего в «узком смысле» — как направление географии, изучающее внутреннюю структуру виртуальных пространств компьютерных сетей и (в лучшем случае) их воздействие на другие социально-экономические системы. В более «широком смысле» к кибергеографии в настоящее время разные западные исследователи относят как минимум пять различных взаимосвязанных направлений исследований:

  • общую теорию и основы кибергеографии, изучение организационной структуры виртуальных пространств, соотношения кибер- и реального пространств (собственно кибергеография);

  • картографирование компьютерных и телекоммуникационных сетей;

  • визуализацию виртуального пространства (киберкартография);

  • изучение воздействия киберпростраиства на территориальную организацию общества — экономику, социум, политику;

  • изучение территориальной организации компьютерных и телекоммуникационных сетей.

В целом кибергеография — комплексная наука, в сферу изучения которой входит не только само киберпространство, но и его физическая инфраструктура в реальном пространстве, и социум пользователей компьютерных систем. Поэтому кибергеографию условно можно подразделить на два основных направления исследований: 1) географию киберпростраиства (или виртуальную географию), занимающуюся изучением структуры киберпространства, и 2) географию компьютерных сетей, изучающую в реальном пространстве территориальную структуру компьютерных сетей. Это разделение достаточно условно в силу того, что никакие явления в киберпространстве не могут быть рассмотрены без их взаимосвязи с объектами в реальном пространстве.

Кибергеография частично выходит за рамки традиционной географии и поэтому может также рассматриваться как наука, расположенная на стыке социально-экономической географии и кибернетики.

Соотношение кибер- и реального пространства

Киберпростраиство часто сравнивается с новым «обширным континентом», а его открытие и освоение — с Великими географическими открытиями и колонизацией новых земель. Эти сравнения, конечно, условны и скорее символичны. Но тем не менее они отражают то, что исследование киберпространства с географических позиций является совершенно новым направлением науки, а специфика киберпространства требует часто несколько иных теоретических обоснований, чем традиционные географические исследования.

Одной из главных методологических проблем изучения киберпространства является вопрос соотношения киберпространства и реального пространства. От решения этого вопроса зависит определение не только того, что относится к собственно киберпространству, но и той науки, объектом исследований которой киберпространство является. То, что это объект исследований именно географической науки, не столь очевидно. Отнесение киберпространства к объекту исследования географии в начале 1990-х гг. на Западе во многом произошло только благодаря общепринятому мнению, что именно география изучает явление в первую очередь с точки зрения его пространственного расположения (в рамках хорологического подхода). Решение этого вопроса особенно важно еще и потому, что фактически в настоящее время существуют два во многом взаимоисключающих мнения. Согласно первому, киберпространство является абсолютно самостоятельным явлением (т.е. может существовать независимо от реального пространства). Согласно второму, киберпространство является только информационной проекцией деятельности структур реального пространства. Особых сомнений в том, что верна именно вторая точка зрения, в настоящее время нет. Но тем не менее существует пока гипотетическая вероятность, обыгранная во многих фантастических произведениях, того, что развитие науки и технологий может привести к созданию искусственного интеллекта. Отдельные исследователи уже в настоящее время в качестве самостоятельных субъектов киберпространства рассматривают компьютерные вирусы.

Английский ученый М. Бэтти в середине 1990-х гг. предложил рассматривать взаимодействие реального и киберпространства в виде специальной матрицы, состоящей из двух строк (компьютерные узлы и сети) и двух столбцов (место и пространство). Помимо собственно реального пространства, где физически располагаются компьютерные узлы, и киберпространства как совокупности взаимосвязей между компьютерами, М. Бэтти выделил также «переходные зоны» между ними75. В целом теория М. Бэтти имеет технический характер и может рассматриваться только как иллюстрация к тому, что киберпространство не существует без технической инфраструктуры в реальном пространстве. Для кибергеографии наибольшее значение имеет введенный М. Бэтти термин «киберместо» (cyberplace), который он понимает как необходимую инфраструктуру для осуществления связи между компьютерами (например, телекоммуникационные кабели и дороги, по которым они проложены). Представляется, что данный термин можно толковать гораздо шире — как совокупность всех социально-экономических систем, использующих в своей деятельности компьютерные информационные технологии, т.е. ту часть реального пространства, которая оказывается в зоне влияния киберпространства.

Внутри киберпространства также можно выделить подобные «переходные зоны». Технологическое пространство компьютеров (c-space) в киберпространстве продолжается как совокупность программного обеспечения и технологических протоколов, обеспечивающих функционирование компьютерных систем на программном уровне. Аналогом киберместа выступает информационная проекция реального пространства в киберпространстве — информационное представление в киберпространстве (Интернете) реальных объектов (например, в виде веб-сайтов компаний и организаций).

Технологическое пространство компьютеров для кибергеографии никакого интереса не представляет и является объектом исследований технических наук, хотя именно здесь, между компьютерными процессорами и протоколами сети, и пролегает граница между реальным пространством и киберпространством, между миром физическим и информационным. Однако именно технологическое пространство компьютеров определяет во многом структуру киберпространства и те способы, при помощи которых можно его исследовать.

Киберместо и информационная проекция реального пространства представляют наибольший интерес с точки зрения традиционной географии, поскольку отражают воздействие информационных технологий на развитие общественных территориальных систем. Именно эти два элемента кибернетических систем и являются объектом исследований кибергеографии в «широком смысле». Информационная проекция реального пространства в киберпространстве на самом деле — информационная проекция киберместа. Расширение и развитие киберместа влечет за собой соответствующие изменения и в киберпространстве.

Определить точные рамки киберместа и информационной проекции реального пространства довольно сложно, так как они находятся только в стадии формирования и к тому же очень тесно взаимосвязаны. По мере расширения сферы применения компьютерных и информационных технологий киберместо фактически может охватить всю сфер деятельности человека. Определить границы информационной проекции реального пространства еще сложнее. Фактически в настоящее время все информационное пространство компьютерных сетей (т.е. киберпространство) так или иначе является отражением реального пространства, и тогда все кибериространство — информационная ироекция реального пространства. Но в то же время в самом киберпространстве существует целый ряд объектов, которые не имеют аналога в реалыюм мире, т.е. они полностью виртуальны (например, различные интернет-сервисы — чаты, каталоги и рейтинги сайтов, поисковые системы и пр.) и, таким образом, фактически не входят в понятие информационной проекции реального пространства.

В настоящее время очень трудно говорить о том, каким может стать киберпространство в недалекой перспективе, поскольку формы проявления киберпространства и его влияния и взаимодействия с общественными территориальными системами по мере развития компьютерных и информационных технологий могут быстро и существенно меняться.

Основная задача кибергеографии — изучение территориальной структуры киберместа и киберпространства и взаимодействия кибернетических систем с общественными территориальными системами, хотя по отношению к киберпространству применение традиционного географического понятия территориальности некорректно. Структура информационного пространства совпадает с территориальной структурой реального пространства только в том, что большинство объектов киберпространства являются информационной проекцией этих же объектов в реальном пространстве. В целом понятие структуры киберпространства, хотя оно и основано на объектах реального пространства, отлично от обычного понимания в географии уже только потому, что нельзя измерить расстояние между объектами в киберпространстве в обычных единицах расстояния — метрах или километрах. Можно, конечно, измерить физическое расстояние между отдельными компьютерами, но это имеет смысл только для выяснения того, сколько метров провода нужно, чтобы соединить эти компьютеры.

Определение расстояния и местоположения в киберпространстве — еще одна довольно сложная методологическая проблема кибергеографии. Главная особенность киберпростраиства в том, что расстояние в его традиционном понимании для него не имеет никакого значения — где бы ни проживал пользователь Интернета, возможность работы в Сети определяется для него не собственно географическим положением, а технической оснащенностью и социальным статусом. То же самое относится и к развитию компьютерных сетей, для которых расстояние имеет значение только в плане затрат на создание и поддержание сетей связи. Уровень развития сетей связи в значительной степени определяет уровень развития компьютерных сетей на той или иной территории. Такое большое значение телекоммуникаций для развития киберпространства есть не только следствие того, что киберпространство в глобальном плане представляет собой совокупность всех компьютерных систем в их взаимосвязях. В значительной степени это определяется и дискретностью киберместа. Если в реальном пространстве компьютерные узлы разделены значительными физическими расстояниями, то в киберпространстве физическое расстояние не имеет никакого значения. При этом пользователь может вообще не знать, произошло ли соединение между серверами кратчайшим путем (например, через точку обмена интернет-трафиком M-IX в Москве для российских сетей) или же сигнал успел за это время пересечь Атлантику и вернуться обратно.

Время соединения между двумя объектами киберпространства и может считаться способом измерения «расстояния» в киберпространстве. Именно такого мнения придерживаются большинство исследователей-кибергеографов76. Некоторые зарубежные исследователи на основе этого подхода создают трехмерные древовидные карты киберпростраиства. Создание таких карт равносильно картированию земной поверхности на основе не географических координат, а, например, изохрон транспортной доступности от какого-либо определенного центрального места, в качестве которого для киберпространства фактически в настоящее время выступает Силиконовая долина в Калифорнии. Таким образом, зарубежные исследователи получают красивые, но в отрыве от реального пространства довольно бесполезные схемы компьютерных сетей. При создании карт киберпростраиства в качестве координат могут быть также использованы и IP-адреса, которые имеют все электронные устройства, подключенные к Сети.

11. Виртуальная реальность

Понятие виртуальной реальности было введено в 1989 г. Джероном Ланье (Jaron Lanier) — одним из ведущих специалистов в области компьютерных технологий. В одном из интервью он слудующим образом определил сущность виртуальной реальности (ВР): «Мы говорим о технике, посредством которой люди, благодаря компьютерной интервенции, синтезируют общую реальность. Она переносит наши отношения с физическим миром на новый уровень …»77.

Под виртуальной реальностью понимаются техники, позволяющие интегрировать человека в созданную компьютером развивающуюся среду, в отличие от чистой компьютерной симуляции, при которой не происходит такой интеграции, или, иначе говоря, погружения (immersion)78. Виртуальная реальность означает, что реальное замещается искусственным миром из компьютера, и что человек может погрузиться в эту новую реальность так, как если бы она была настоящей. В противоположность анимации здесь все происходит в реальном времени, т.е. каждая реакция мнгновенно отражается в виртуальном пространстве.

Тенхника виртуальной реальности отвечает многим чувствам человека — зрению, слуху, осязанию и в будущем, возможно, обонянию. Виртуальная среда как интерфейс отвечает интуитивному пониманию человека в гораздо большей степени, чнм ранее имеющиеся пособы общения с компьютером при посредстве меню, окон или мыши.

Реальное время является одной из важнейших характеристик виртуальной реальности. Благодаря ей виртуальные мира производят впечатление реальных миров; в результате дщействий пользователя они изменяют свой образ, причем без всякой оттяжки вов времени, благодаря чему пользователь в виртуальном мире испытывает ощущение проникновения в этот мир (Walk-Through- Effect).

Создание и преживание новых миров становится возможным благодаря применению мощного компьютера плюс проекционного шлема (и, иногда, перчаток). Движения головы в шлеме в доли снкунды через через считывающее устройство (трекер) передается в компьютер, который рассчитывает новый образ среды и пересылает его на имеющиеся в шлеме дисплеи, в результате чего у пользователя возникает ощущение, что он своими действиями изменяет свой собственный мир.

В виртуальном мире в полном смысле этого слова пользователь может взаимодействовать с этим миром, может изменять его предметы, например, передвинтуть стакан на столе, открывать дверь, перемещать предметы.

Каковы — если подойти к делу систематически — свойства виртуальной реальности? Немецкий социолог А. Бюль перечисляет следующие:

  1. Погружение. Это значит, что пользователь погружается в генерированную компьютером изменяющуюся среду, он как бы «входит» в пространство за экраном.

  2. Многомерность. Это означает, что гернерированное компьютером пространство, в которое погружается пользователь, имеет двух- и трехмерные характеристики.

  3. Мультисенсорика. Эта реальность одновременно воспринимается многими чувствами пользователя (зрение, слух, обоняние, осязание и т.д.)

  4. Реальное время. Движения пользователя коррелируют с изменением среды без всякой временной отсрочки.

  5. Адекватность. Пользователь созданной компьютером развивающейся среды воспринимает образы, адекватные его воздействиям

  6. Интеракция. Это ознвачает, что пользователь может реально взаимодействовать с этой средой — изменять, передвигать предметы и т.п.

  7. Проницаемость. В виртуальных пространствах пользователь может двигаться вперед и назад, смотреть вправо и влево. Если в этом пространстве предполагается несколько уровней, этажей, он может двигаться вверх и вниз.

  8. Эффект реальности. Виртуальная среда программируется таким образом, что у пользователя возникает ощущение ее реальности.

  9. Эффект многих пользователей. Пользователь может в созданной компьютером среде взаимодействовать с другими пользователями, добиваться взаимопонимания, решать совместные задачи и т.д.79

Этот более или менее полный список характеристик виртуальной реальности относится к некоей идеальной ее модели, к очень сложным виртуальным средам; виртуальные сред, реализованные и реализующиеся на практике, удовлетворяют далеко не всем из перечисленных критериев, да и тем, которым удовлетворяют, удовлетворяют не полностью, а лишь в тенденции. Самые сложные из современных ВР представляют собой некие расширения реальности, о полной замене «подлинной», материальной реальности виртуальной реальностью речь пока не идет, поскольку моделируются пока что лишь отдельные ее, ВР, характеристики. Например, пользователь может в созданном компьютером мире, так же,как в реальном мире, брать объекты, переставлять их, наблюдать их с любой стороны. Программисты в настоящее время добиваются возможностей для пользователя, например, производить шесть действий с предметом, т.е. три перемещения и три поворота по трем воображаемым осям. Для этого не требуется ничего, кроме обычной клавиатуры или джойстика. Для введения команд существуют еще шлемы и «рукавицы», оснащенные так называемыми «трекерами», позволяющими перемещать объекты в глубину, вправо-влево, вверх-вниз. Благодаря техникам виртуальной реальности сложные данные, вводимые в компьютер, становятся видимыми, т.е. получают пространственную форму и качества реальности. Например, в компьютерной томографии измеряемые данные, которые не видимы, т.е. не имеют зрительно воспринимаемых характеристик, компьтером преобразуются в модель. Путем компьютерного моделирования (симуляции) возникает сложный предмет, который может быть по-новому и с большей полнотой изучен и понят, поскольку доступен рассмотрению с разных сторон.

Ясно, все-таки, что это не полноценная виртуальная реальность, отвечающая своему определению, подразумеваемому выше перечисленным характеристикам (при томографии, например, исследователь не может «войти» в мозг и осязать его текстуру). В настоящее время мы имеем лишь приближение к виртуальной реальности, отвечающей всем своим характеристикам. Тем важнее проследить становление виртуальной реальности, как смену парадигм взаимодействия человека и компютера, т.е. парадигм интерфейсов.

Следующая таблица показывает основные парадигмы взаимодействия человека с компьютером (по А. Бюлю80):

Парадигма 1

Парадигма 2

Парадигма 3

Парадигма 4

Парадигма 5

Описание

Прjграммируе-мый (batch) компьютер

Терминаль-ный компьютер

PC

Сетевой мультимедиал-ьный PC

Виртуальная реальность

Переработка

Сбор задач и их переработ-ка

Выделение времени

Принцип одного пользователя

Сетевой подход

Посредники (agents). искусственный интеллект

Десятилетие

1960-1969

1970-1979

1980-1989

1990-2000

2000 -

Размещение

Компютерное помещение

Помещение терминала

Письменный стол

Различное

Виртуальное

Пользова-тели

Эксперты

Специалисты

Индивиды

Группы

Виртуальные субъекты (индивиды, группы)

Ввод

Перфокарты, магнитная лента

Терминал, клавиатура

Экран, меню, мышь

Модем, CD-ROM, видеокарты

Виртуальные очки, виртуальные перчатки, нейронный ввод, прямое подключение

Представление данных

Буквы, цифры

Текст, векторная графика, строчечная ориентация

Шрифты, растровая графика, графическая ориентация

Рукопись, язык

Многомерные символы

Основные типы виртуальной реальности

Специалист по истории и философии техники М.Утермель выделяет 4 основных типа виртуальной реальности: иммерсивные системы, системы телеприсутствия, системы смешанной реальности, и аквариумные системы (fish-tank systems)81.

Иммерсивные системы (т.е., по-русски, системы с прогружением) представляют собой такой тип виртуальной реальности, который более всего соответствует описанной выше пятой парадигме. Пользователь в иммерсивной системе испытывает чувство погружения в симулируемую реальность, ему кажется, что сам он является частью этого виртуального пространства. Такое ощущение возникает при использовании симуляционного шлема, оснащенного стереооптикой, обеспечивающей обзор более 45 градусов.

Система телеприсутствия — другая форма ВР — связывает отдаленные сенсорные устройства, находящиеся в реальном мире, с органами чувств человека-оператора. «Сенсоры (видео-, тепловые, давления и др.) могут быть закреплены на отдаленно действующем роботе. Оператор управляет роботом издалека, имея в своем распоряжении данные, поступающие от сенсоров»82 Такие системы, применяющиеся в космических исследованиях, в атомной и химической промышленности, короче, там, где идет речь о выполнении определенной деятельности в опасных для человека средах, также могут быть рассмотрены, как виртуальная реальность. Такого рода системы применяются также в микрохирургии при эндоскопии.

Под системами смешанной реальности понимаются комбинации иммерсивной реальности и телеприсутствия. Генерированные компьютером данные комбинируются с данными телеприсутствия или даже с реальным восприятием индивида. Примером работы с такого рода смешанной реальностью могут быть операции на мозге, когда на месте операции работает видеокамера и информация камеры (телеприсутствие) совмещается с информацией, получаемой при посредстве компьютерной томографии (данные, генерируемые компьютером).

Аквариумные системы виртуальной реальности дают пространственную трехмерную перспективу большого аквариума. К компонентам такой системы относятся стереомонитор, специальные жидкокристаллические очки и устройства, обеспечивающие определенную позицию пользователя. Стереомонитор обдеспечивает картинку, взятую из двух перспектив, очки декодируют информацию, поступающую с монитора, в результате чего пользователь воспринимает стереоскопический образ предмета. Такие системы применяются, в частности, в архитектуре.

Часть 2.

Идеологии и стратегии информационного общества

1. Формирование идеологии информационного общества

Впервые в достаточно отчетливом виде идея информационного общества была сформулирована в конце 60-х — начале 70-х годов XX столетия. Изобретение самого термина"информационное общество" приписывается Ю.Хаяши, профессору Токийского технологического института. Контуры информационного общества были обрисованы в отчетах, представленных японскому правительству рядом организаций: Агентством экономического планирования (EPA: Economic Planning Agency) — "Японское информационное общество: темы и подходы"83, Институтом разработки использования компьютеров (JACUDI: Japan Computer Usage Development Institute) — "План информационного общества"84, Cовета по структуре промышленности (ISC: Industrial Structure Council) — "Контуры политики содействия информатизации японского общества"85.

В упомянутых отчетах информационное общество определялось как такое, где процесс компьютеризации даст людям доступ к надежным источникам информации, избавит их от рутинной работы, обеспечит высокий уровень автоматизации производства. При этом изменится и само производство — продукт его станет более "информационно емким", что означает увеличение доли инноваций, дизайна и маркетинга в его стоимости; "...производство нформационного продукта, а не продукта материального будет движущей силой образования и развития общества"86. Уделяя много внимания трансформации человеческих ценностей в информационном обществе, И.Масуда, глава Института информационного общества и один из авторов Плана информационного общества, представленного Институтом разработки использования компьютеров (JACUDI), выдвинул концепцию, согласно которой информационное общество будет бесклассовым и бесконфликтным, — это будет общество согласия, с небольшим правительством и государственным аппаратом. Он писал, что в отличие от индустриального общества, характерной ценностью которого является потребление товаров, информационное общество выдвигает в качестве характерной ценности время. В связи с этим возрастает ценность культурного досуга.

Японский вариант концепции информационного общества разрабатывался прежде всего для решения задач экономического развития Японии. Это обстоятельство обусловило его в известном смысле ограниченный и прикладной характер. Однако в 70-е годы происходит конвергенция двух почти одновременно нарождающихся идеологий — информационного общества и постиндустриализма. Последняя, в отличие от первой, имела достаточно солидную теоретическую основу и универсалистскую ориентацию. Идея постиндустриального общества была выдвинута в 60-е годы американским социологом Д.Беллом. В развернутом виде концепция постиндустриализма представлена в его книге "Наступление постиндустриального общества. Опыт социального прогноза", изданной в 1973 г.87

Разделяя историю человеческого общества на три стадии — аграрную, индустриальную и постиндустриальную, Д.Белл стремился обрисовать контуры постиндустриального общества, во многом отталкиваясь от характеристик индустриальной стадии. Подобно другим теоретикам индустриализма (прежде всего Т.Веблену), он трактует индустриальное общество как организованное вокруг производства вещей и машин для производства вещей. Понятие индустриального общества, подчеркивает он, охватывает прошлое и настоящее различных стран, которые могут принадлежать к противоположным политическим системам, в том числе таких антагонистов, как США и СССР. Именно индустриальный характер общества, по Беллу, определяет его социальную структуру, включая систему профессий и социальные слои. Социальная структура при этом "аналитически отделяется" от политического и культурного измерений общества. По мнению Д.Белла, происходящие в середине XX века изменения в социальной структуре свидетельствуют о том, что индустриальное общество эволюционирует к постиндустриальному, которое и должно стать определяющей социальной формой XXI века, прежде всего в США, Японии, Советском Союзе и в Западной Европе.

В качестве основных черт постиндустриального общества Белл выделяет следующее. Для постиндустриальной стадии характерен переход от производства вещей к производству услуг, причем услуг, связанных, прежде всего, со здравоохранением, образованием, исследованиями и управлением. Эта черта постиндустриального общества тесно связана с изменениями в распределении занятий: наблюдается рост интеллигенции, профессионалов и "технического класса" (такая тенденция обнаруживается уже в изменениях структуры занятости, происходящих в индустриальный период). Если индустриальное общество есть организация машин и людей для производства вещей, то центральное место в постиндустриальном обществе, по Д.Беллу, занимает знание, и притом знание теоретическое. "Конечно, знание необходимо для функционирования любого общества. Но отличительной чертой постиндустриального общества является характер знания, — писал он. — Важнейшее значение для организации решений и направления изменений приобретает центральная роль теоретического знания, предполагающего первенство теории над эмпиризмом и кодификацию знаний в абстрактных системах символов, которые... могут использоваться для интерпретации различных изменяющихся сфер опыта. Любое современное общество живет за счет инноваций и социального контроля за изменениями, оно пытается предвидеть будущее и осуществлять планирование. Именно изменение в осознании природы инноваций делает решающим теоретическое знание"88. Важнейшую составляющую процесса превращения теоретического знания в источник инноваций Д.Белл видел в возникновении наукоемких отраслей промышленности — таких, как химическая промышленность, вычислительная техника, электроника, оптика. Большое впечатление на американского ученого произвело теоретическое обоснование возможности вмешательства правительства в экономику, предпринятое Кейнсом, и практические меры, осуществленные Рузвельтом для преодоления великой депрессии. Эти явления, считает Белл, служат показателем того, что экономические концепции (т.е. теоретические построения в области экономической науки) могут играть определенную роль в государственном управлении и экономической практике. "Было бы технократизмом полагать, — пишет он, что управление экономикой есть прямое приложение экономической модели. В этом случае мы упустили бы из внимания политические соображения, устанавливающие структуры принятия решений. Экономические же модели определяют границы, в которых можно действовать и могут определять последствия альтернативных политических выборов"89.

Соединение науки, техники и экономики находит выражение в феномене НИР (научные исследования и разработки), которые, по мнению Д.Белла, должны играть все более важную роль в обществе, ориентированном в будущее. Ориентированность в будущее — еще одна черта постиндустриального общества — предполагает контроль за технологиями, оценки технологий, разработку моделей технологического прогноза. Наконец, существенной характеристикой постиндустриального общества, считал Белл, явится уже возникшая новая интеллектуальная технология, используемая в принятии управленческих решений. Он полагал, что к концу XX века новая интеллектуальная технология будет играть столь же выдающуюся роль в человеческих делах, какую играла машинная технология в прошедшие полтора века. Интеллектуальная технология, в интерпретации Белла, предполагает использование алгоритмов как правил решения проблем взамен интуитивных суждений. Эти алгоритмы могут быть реализованы в автоматической машине, в компьютерной программе или в наборе инструкций, основанных на некоторых математических формулах. Интеллектуальная технология, таким образом, связана с использованием математической (статистической) или логической техники при работе с "организованной сложностью", в качестве которой могут быть рассмотрены различные, в том числе социальные, организации и системы. Примеры новых интеллектуальных технологий, по Беллу, предоставляют теория игр и системный анализ. "Цель новой интеллектуальной технологии, — пишет он, — не больше и не меньше, чем реализовать мечту социальных алхимиков — мечту об "упорядочении" массового общества. В современном обществе миллионы людей ежедневно принимают миллиарды решений относительно того, что покупать, сколько иметь детей, за кого голосовать, куда пойти работать и т.п. Любой единичный выбор может быть непредсказуем, как непредсказуемо поведение отдельного атома, в то время как поведение совокупности может быть очерчено столь же четко, как треугольники в геометрии"90.

Признавая, что осуществление такой цели есть утопия, и что она неосуществима постольку, поскольку человек сопротивляется рациональности, Белл считает, однако, что движение в направлении этой цели возможно, поскольку человек связан с идеей рациональности. Если роль "мастера" в интеллектуальной технологии играет теория принятия решений, то роль “инструмента" выполняет компьютер. Без компьютера применение новых математических средств было бы предметом лишь интеллектуального интереса или осуществлялось бы с "очень низкой разрешающей способностью". Именно компьютеры, позволяющие выполнять значительное число операций в течение короткого интервала времени, делают возможным развитие интеллектуальной технологии. Центральная роль теоретического знания в постиндустриальном обществе определит, по мнению Белла, и положение ученого как центральной фигуры такого общества. "Подобно тому, как предприятие (фирма) была ключевым институтом в последние сотни лет благодаря ее роли в организации массового производства товаров-вещей, университет или какая- либо другая форма институционализации знания будет центральным институтом в последующие сотни лет благодаря своей роли источника инноваций и знания"91.

Характеризуя ситуацию в США, сложившуюся к середине XX века, Д.Белл отмечал, что до сих пор власть находилась в руках делового сообщества, хотя в последнее время разделяется до некоторой степени с профсоюзами и государством. Тем не менее, большая часть решений, касающихся повседневной жизни гражданина — относительно доступных видов работы, размещения заводов, инвестиций в производство новой продукции, распределения налогового бремени, профессиональной мобильности, принимаются бизнесом, и с недавнего времени — правительством, которое отдает приоритет процветанию бизнеса. В постиндустриальном обществе важнейшие решения относительно роста экономики и ее сбалансированности будут исходить от правительства, но они будут основываться на поддерживаемых правительством научных исследованиях и разработках (НИР), на анализе "затраты — эффективность", "затраты — полезность"; принятие решений, в силу сложного переплетения их последствий, будет приобретать все более технический характер. Бережное отношение к талантам и распространение образовательных и интеллектуальных институтов станет главной заботой общества. Для постиндустриального общества будет характерна новая элита, основанная на квалификации, получаемой индивидами благодаря образованию, а не на обладании собственностью, наследуемой или приобретаемой за счет предпринимательских способностей, и не на политической позиции, достигаемой при поддержке партий и групп.

Концепция постиндустриализма, — во всяком случае, в ее оригинальном варианте, представленном в работах Д.Белла, — оказалась достаточно глубокой в теоретическом отношении, интересной в плане поставленных вопросов и открывающей широкие исследовательские перспективы. Не удивительно, что она спровоцировала множество разнообразных трактовок и интерпретаций постиндустриального общества, иногда существенно отличных от белловского. Выражение "постиндустриальное общество" широко употребляется в современной литературе, и почти каждый автор наделяет его своим, особым смыслом. Данная ситуация не в последнюю очередь связана с тем обстоятельством, что само по себе слово "постиндустриальное" указывает лишь на положение данного типа общества во временной последовательности стадий развития — "после индустриального", — а не на его собственные характеристики. Вариант конвергенции идей постиндустриализма и информационного общества в исследованиях Д.Белла представляет изданная в 1980 г. книга "Социальные рамки информационного общества"92.

Выражение "информационное общество" у Белла — это новое название для постиндустриального общества, подчеркивающее не его положение в последовательности ступеней общественного развития — после индустриального оббщества, — а основу определения его социальной структуры — информацию. Здесь, как и в книге "Наступление постиндустриального общества", информация для Белла связана прежде всего с научным, теоретическим знанием. Информационное общество в трактовке Белла обладает всеми основными характеристиками постиндустриального общества (экономика услуг, центральная роль теоретического знания, ориентированность в будущее и обусловленное ею управление технологиями, развитие новой интеллектуальной технологии). Однако если в "Наступлении постиндустриального общества" электронно-вычислительная техника рассматривалась как одна из наукоемких отраслей и как необходимое средство для решения сложных задач (с применением системного анализа и теории игр), то в "Социальных рамках информационного общества" большое значение придается конвергенции электронно- вычислительной техники с техникой средств связи. "В наступающем столетии, — утверждает здесь Д.Белл, — решающее значение для экономической и социальной жизни, для способов производства знания, а также для характера трудовой деятельности человека приобретет становление нового социального уклада, зиждущегося на телекоммуникациях"93.

В первоначальном варианте концепции постиндустриализма делался упор на то, что развитие электронно-вычислительной техники дает возможности перерабатывать огромные объемы информации для принятия решений в первую очередь правительственным структурам. В белловской концепции информационного общества подчеркивается важность обеспечения доступа к необходимой информации индивидов и групп, автор видит проблемы угрозы полицейского и политического наблюдения за индивидами и группами с использованием изощренных информационных технологий. Знание и информацию Белл считает не только "агентом трансформации постиндустриального общества", но и "стратегическим ресурсом" такого общества. В этом контексте он формулирует проблему информационной теории стоимости. "Когда знание в своей систематической форме вовлекается в практическую переработку ресурсов (в виде изобретения или организационного усовершенствования), можно сказать, что именно знание, а не труд выступает источником стоимости," — писал он. В этих условиях необходим новый подход к экономике, который, в отличие от доминирующих подходов, акцентирующих те или иные комбинации капитала и труда в духе трудовой теории стоимости, рассматривал бы информацию и знания в качестве "решающих переменных постиндустриального общества", подобно тому, как труд и капитал рассматривались в качестве "решающих переменных индустриального общества".В рамках идеологии информационного общества обозначились различные направления и тенденции, концентрирующие внимание на тех или иных сторонах существующих в обществе отношений по поводу информации и технико-технологических средств ее передачи, хранения и переработки, рассматривающие различные социальные перспективы в качестве возможных, желательных или негативных. Так, если в работах Белла делался явный упор на новые, положительно оцениваемые, возможности государственного регулирования экономики в информационном обществе, принятия законодательных мер для обеспечения свободного доступа к информации, с одной стороны, и предотвращения угрозы политического и полицейского наблюдения за индивидами с использованием изощренной информационной техники, с другой стороны, то французский социолог Ж.Эллюль полагал, что информационное общество, будучи "осуществлением идей социалистического, анархического и пацифистского характера", предполагает ликвидацию централизованного бюрократического государства. Постиндустриалистский подход — в его классическом, белловском, варианте — обрел как многочисленных приверженцев, так и серьезных критиков. Советскими исследователями этот подход был изначально отвергнут как утверждающий технологический детерминизм и стремящийся к разрешению противоречий капитализма засчет развития техники. Тезис Д.Белла о движении СССР (наряду с США, Японией и странами Западной Европы) к постиндустриальному обществу не мог быть принят уже в силу того, что официальная идеология предполагала построение коммунистического общества и не нуждалась в таком понятии, как "постиндустриализм".

Альтернативой белловскому примеру "аналитического отделения" социальной структуры от политической и культурной системы явился подход З.Бжезинского, увидевшего в наступлении новой технической эры новые возможности для дезинтеграции Советского Союза при соответствующей политике американского правительства94. Критическое отношение к Беллу характерно для ряда авторов, выдвинувших конкурирующие технолого-детерминистские концепции, в том числе концепции информационного общества. Так, в комплексном, многоплановом исследовании, проведенном группой французских специалистов в середине 70-х годов и представленном в книге С.Нора и А.Минка "Компьютеризация общества. Доклад Президенту Франции"95 выражено скептическое отношение к постиндустриализму. Авторы видят в концепции Д.Белла вариант либерального подхода, "рассматривающего конфликты только в терминах рынка и стремящегося возвратить их в эту область, когда они выходят за ее пределы"96. При таком подходе, считают они, предвидение будущего заканчивается "транквилизованным постиндустриальным обществом", где изобилие и все большее равенство жизненных стандартов сделает возможным объединение нации вокруг огромного культурно гомогенного среднего класса и преодоление социальных напряжения. Если постиндустриальный подход "продуктивен в отношении информации, управляющей поведением производителей и покупателей", но "бесполезен при столкновении с проблемами, выходящими за сферу коммерческой деятельности и зависящими от культурной модели", то марксистский подход, по мнению Нора и Минка, признавая конфликты, но "сводя их развитие только к противоречию между двумя классами, организованными относительно производства", также не способен принять во внимание возрастающую сложность современного общества. Марксистское управление, "как оно практикуется в восточных странах", не принимает во внимание индивидуальные планы, но предоставляет каждой группе и каждому индивиду соответствующую роль в выполнении коллективного плана, "пытаясь установить систему репрезентации, которая обеспечивает связь между коллективным планом и поведением индивида". "Слабость такой системы заключается в ее внутренних противоречиях. Гражданское общество не говорит. То, что оно выражает, скрывается в пропастях, в расщелинах. Таким образом, логика центра имеет тенденцию оторваться от реальности"97.

Квалифицируя и либерально-постиндустриалистский, и марксистский подходы как "мистифицирующие" (примечательно, что английский перевод книги вышел с предисловием Д.Белла), Нора и Минк выдвинули идеал такого информационного общества, где "организация должна совпадать с добровольностью". Это "совершенное рыночное общество, в котором образование и информация сделают каждого человека осознающим коллективные ограничения, и общество совершенного планирования, где центр получает от каждой единицы базиса верные сообщения о ее целях и предпочтениях и в соответствии с этим формирует собственную структуру и позицию. Информация и участие в управлении развиваются в едином процессе". В информационном обществе, подчеркивают Нора и Минк, групповые планы в большей мере, чем ранее, выражают социальные и культурные устремления. Одновременно будут возрастать и внешние давления. В этих условиях "только власть, обладающая надлежащей информацией, сможет способствовать развитию и гарантировать независимость страны"98.

Название одной из глав книги С.Нора и А.Минка — "Будет ли компьютеризованное общество обществом культурных конфликтов?". Полагая, что информационное общество будет менее четко социально структурировано и более полиморфно, чем общество индустриальное, авторы считают, что одним из факторов полиморфизма явится отношение различных групп к тенденции упрощения языка, связанной, в частности, с соображениями эффективности баз данных и других электронно-опосредованных коммуникаций. Таким образом, предлагая единый язык, компьютеризация способствует преодолению культурного неравенства. Вместе с тем, хотя такой упрощенный язык, считают они, будет совершенствоваться и становиться пригодным для все более развитых диалогов, он будет все же встречать сопротивление. Приемлемость этого кодифицированного языка будет зависеть от культурного уровня субъектов, что обусловит дискриминационный эффект телематики. "Более чем когда-либо язык становится ставкой культуры. Оппозиционные группы будут бороться за его присвоение"99.

Если Белл, как было показано выше, связывал компьютеризацию с возрастающей ролью именно научного знания, то видный представитель "критической социологии" М.Постер (американский ученый, принадлежащий к французской интеллектуальной традиции структурализма и постструктурализма) настаивает на том, что адекватное социологическое исследование электронно-опосредованных коммуникаций возможно только в том случае, если дискурс науки лишается привилегированного положения среди других видов дискурса100. Основной недостаток концепции Д.Белла М.Постер находит в том, что, несмотря на видимое стремление Белла ограничить cферу постиндустриального общества только уровнем социально-экономической структуры, он все же "на протяжении всей своей работы сметает в одну общую дефиницию постиндустриального общества экономические, политические и культурные факторы", в результате чего "определение новых явлений становится определением всего общества". Его утверждение, что "знание является независимой переменной в постиндустриальном обществе, которой определяются другие переменные, такие как труд и капитал", могло бы, по мнению Постера, служить гипотезой в предстоящем исследовании — однако Белл представляет это утверждение читателю в качестве вывода, "с помощью очаровательной риторики трансформируя посылку в заключение" и "придавая теоретическому доводу видимость доказанного факта".Соглашаясь с Беллом в том, что в каком-то смысле знание (или информация) является основной "осью" современного общества, Постер считает, что Белл, выдвигая идею информационной экономики, неправомерно сводит коммуникацию к экономической метафоре, отодвигая в сторону вопросы культуры. Теоретики постиндустриализма, пишет он, не видят последних трансформаций, потому что смотрят на них сквозь "социально-экономические" очки. "Конечно, новые тенденции в экономике, отмечаемые Беллом и другими авторами, имеют место. Но их заявления, что эти изменения ведут к фундаментальному переустройству общества, к возникновению постиндустриального мира, уязвимы для критики с позиций марксизма и других направлений, поскольку это изменения количественные, но не качественные". Теоретический порок концепции постиндустриального общества Постер видит в том, что она "подавляет лингвистический уровень явлений, которые обозначаются ею в качестве новых"101.

Теоретики постиндустриального общества склонны игнорировать проблему языка как на уровне теории, так и на уровне задаваемой ими области социального". Постер считает неправомерным трактовать информацию как экономическую сущность и теоретически оправдывать распространение товарных отношений на информационную сферу. Легкость, с которой информация может воспроизводиться или передаваться, уже разрушает, утверждает он, правовую систему, устои которой были сформированы для защиты частной собственности на материальные вещи. Он настаивает, что для адекватного понимания социальных отношений в эпоху конвергенции вычислительной техники и техники средств связи необходимо исследование изменений в структуре коммуникационного опыта. Концентрируясь на изменениях в языковом измерении культуры, связанных с электронным письмом, базами данных, компьютерными сетями, Постер предлагает концепцию способа информации в качестве шага в создании теории, которая была бы в состоянии "расшифровать" лингвистическое измерение этих новых форм социальных взаимодействий. Термин "способ информации", подчеркивает автор, перекликается с марксовой теорией способа производства и служит (1) для периодизации прошлого в соответствии с различными способами информации и (2) в качестве метафоры для современной культуры, придающей "информации" в некотором смысле в фетишистское значение. Выделяются следующие ступени производства информации: (а) устно опосредованный обмен "лицом к лицу", (б) письменный обмен, опосредованный печатью и (в) электронно опосредованный обмен. Если для первой ступени характерно согласование символов, а для второй — знаковая репрезентация, то для третьей ступени характерно информационное моделирование. На первой, устной, ступени субъект задается как расположение произносимого через внедрение его в совокупность межличностных отношений. На второй, печатной, ступени субъект конструируется как агент, являющийся центром рациональной/воображаемой автономии. На третьей, электронной, ступени субъект децентрализуется, рассеивается и множится в сплошной неустойчивости — предоставляя информацию о себе для самых различных баз данных, "раздваиваясь" в процессе написания текстов на компьютере благодаря зеркальному эффекту экрана, обусловленному податливостью текста, используя новые возможности коллективного авторства и игр с идентичностью, предоставляемые компьютерными сетями. Наиболее влиятельные социологические концепции, выдвинутые в начальный период формирования идеологии информационного общества, подчеркивали ценность научного, теоретического знания и/ или достоверной информации, прогнозировали возрастание их роли в обществе с развитием компьютерных и телекоммуникационных технологий. Впоследствии усиливаются тенденции, подчеркивающие значение ненаучной информации в и связывающие перспективы формирования информационного общества с "утратой научным дискурсом его привилегированного статуса". Дискуссии о соотношении научного и ненаучного знания, достоверной и недостоверной информации (или дезинформации), информации, которая может быть оценена по шкале "истинно-ложно" и информации, не допускающей в принципе применения таких оценок, позволяют увидеть новые важные аспекты в проблематике информационного общества. Такие дискуссии, однако, характеризуют современный этап развития идеологии информационного общества, а не период ее возникновения. Сегодняшний критический этап в развитии цивилизации имеет два существенных аспекта. С одной стороны, всеми осознается нарастающая катастрофичность негативных процессов по многим жизненно важным характеристикам (экологическим, социальным, политическим и др.). С другой стороны, наука и техника предлагают целый калейдоскоп новаций, которые могут помочь преодолеть кризисность надвигающихся явлений. Гармоничное и целостное соединение проблем и их решений и является выходом из надвигающегося крупномасштабного кризиса человечества. В качестве одного из таких решений предлагается новый способ представления и обработки информации — нейросемантические структуры (НСС), в рамках направления, уже получившего название — нейрокомпьютинг. Сущность нейрокомпьютинга — это построение различных информационных систем (ИС) на базе искусственных (электронных) нейронов, являющихся прототипом биологических нейронов и структур, с возможностью самоорганизации и обучения. Данный способ основан на: а) широкой однородности базовых элементов; б) обучаемости в темпе поступления данных; в) управлении процессом самоорганизации на базе структур естественного языка потоком поступающей информации и г) целенаправленной минимизацией есурсов при реализации любой информационной модели Возможное влияние предлагаемого метода весьма масштабно: от простых технических средств обработки данных и до мировоззренческих высот о месте человека в эволюции Вселенной.

Здесь рассматривается только социальная проекция данного подхода. Характер взаимодействия нейроподобных элементов среды аналогичен взаимодействию субъектов в социуме: коалиции, распространение нового знания и пр. При моделировании социальной эволюции на данной активной информационной среде удалось получить три модели: "общинную", "государственную" и "информационную". сли первые две нам уже известны из истории, то "информационная" представляет большой исследовательский интерес, тем более, что она является чрезвычайно дтнамичной в эволюционном плане ("ежемесячное удвоение ВНП"). В основе предлагаемой модели информационного общества лежит высокая производительность творческого созидательного труда — это базис всех его социально-экономических и культурно-нравственных отношений. Посредством "Интеллектуального рабочего места исследователя" на базе НСС, интегрирующего деятельность всего социума, каждый субъект способен создавать законченный продукт неограниченной сложности, используя знания коллег и предшественников. Любой продукт или его деталь имеет личный код автора(ов), по которому прослеживается судьба этого изделия и определяется соответствующая величина материального вознаграждения его создателю(ям). Соответственно, отпадает необходимость в различных "денежных знаках" и пропадает почва для всех паразитарных финансовых структур.

Включение в социально-управленческие процессы НСС-машины, позволяет разрешить "парадокс Рассела в социуме" приводя к полной информатизации всех социальных отношений. Такое решение делает общество информационно прозрачным, исключая возможность появления любой социальной лжи ("бескастовость информации") и, как следствие, формируется согласованная ориентация всего творческого потенциала социума только на созидание индивидуально нового ("неслиянность личности и социума").

2. Информационная и коммуникационная революция

Один из конкретных аспектов научно-технического прогресса — это информационная и коммуникационная революция. С приходом в 15 в. книгопечатания произошла первая в нашей эре радикальная трансформация в сохранении знаний и обмене ими. Сегодня технологические инновации в информатике и телекоммуникациях вновь производят революцию в возможностях хранения, передачи, применения знаний и доступа к ним. Быстрый прогресс в электронике, телекоммуникациях и спутниковых технологиях, которые позволяют передавать большие объемы данных при очень низких затратах, привел к квазинейтрализации физического расстояния как барьера для общения и одного из факторов экономической конкурентоспособности. В 1985 г. стоимость передачи 45 млн бит информации в секунду в расчете на один километр оптоволоконной линии связи составляла почти 100 долл., а в 1997 г. передача 45 000 млн бит в секунду стала обходиться всего лишь в 0,05 цента102. Использование альтернативных источников энергии, например солнечной энергии, автономных энергоустановок, позволяет в определенной мере снять проблемы с нехваткой электроэнергии в отдаленных пунктах. Говоря в целом, сочетание возросшей мощности вычислительных средств и снижение стоимости связи означают, что для информационного обмена и общения между людьми, учреждениями и странами — по крайней мере для тех, кто имеет доступ в Интернет, и там, где политика в сфере телекоммуникаций поощряет предоставление доступа за приемлемую плату, — осталось мало материально-технических барьеров.

В связи с ускорением темпов развития технологий доступность знаний стала важнейшим требованием для участия в глобальной экономике. Благодаря новым информационным технологиям существенно ускорился процесс создания, использования и распространения знаний, подтверждением чему служит увеличение числа научных публикаций и патентных заявок. Следовательно, способность любой страны воспользоваться преимуществами экономики, основанной на знаниях, зависит от того, насколько быстро она сможет адаптировать свой потенциал в сфере формирования зна­ний и обмена ими. Исследование, недавно проведенное Международной организацией труда (МОТ), выявило, что новые технологии могут оказывать позитивное воздействие на страны независимо от уровня их экономического развития. Бразилия, Китай, Коста-Рика, Индия, Малайзия и Румыния успешно создали — при помощи сравнительно эффективно действующих систем образования — ниши информационных технологий, которые позволяют им конкурировать с другими странами на глобальном рынке103.

Эта трансформация, расширяя опору на цифровую информацию и передовые телекоммуникационные технологии, предлагает развивающимся странам и странам с переходной экономикой множество потенциальных преимуществ. В то же время она несет с собой реальную опасность увеличения цифрового барьера между странами и внутри отдельных стран. Неравенство в уровне доходов на душу населения и жизненном уровне может оборачиваться маргинализацией целых обществ или слоев обществ. Цифровой барьер имеет несколько измерений. В глобальном масштабе он разделяет промышленно развитые и развивающиеся страны в зависимости от их способности использовать, адаптировать, генерировать и распространять знания. В Корее число домохозяйств, пользующихся Интернетом, в 2000 г. удвоилось и составило в целом 3 млн семей, тогда как в Японии всего лишь 450 тыс. семей имеют выход в Интернет. Технологический разрыв между богатыми и бедными странами находит отражение в статистике количества персональных компьютеров на тысячу жителей: в Буркина-Фасо — менее 1, тогда как в Южной Африке — 27, в Чили — 38, в Сингапуре — 172, а в Швейцарии — 348. В странах Африки к югу от Сахары вместе взятых насчитывается один пользователь Интернета на каждые 5 тыс. жителей, а в Европе и Северной Америке — один пользователь на каждых б жителей. Это глобальное неравенство вызывает серьезную тревогу104.

В сообществе развивающихся стран из-за цифрового барьера страны делятся на более и менее передовые в технологическом отношении. Тогда как в некоторых малонаселенных африканских странах до сих пор нет ни одного Интернет-узла, в Сингапуре 98% домохозяйств имеют выход в Интернет. В любом регаоне есть страны, обладающие более развитой информационно-коммуникационной инфраструктурой по сравнению с другими странами этого региона. По данным Международного союза телекоммуникаций при ООН, в странах Африки к югу от Сахары число Интернет-узлов на тысячу жителей составляет от 0,01 в Буркина-Фасо до 3,82 в Южной Африке.

Внутри отдельных стран технологические перемены часто приводят к тому, что некоторые группы населения, которые и так были ущемлены или изолированы: малоимущие семьи, сельские жители, женщины, этнические меньшинства, пожилые люди — отдаляются еще больше. В Великобритании, к примеру, всего лишь 4% домохозяйств с доходами низшего квинтиля имеют выход в Интернет по сравнению с 43% в высшем квинтиле, и этот разрыв с каждым годом увеличивается. В Соединенных Штатах доля афро-американских семей, имеющих выход в Интернет, в два раза меньше, чем эта доля в белых семьях (ОЭСР, 2001: 149)- В докладе МОТ за 2001 г. сообщается о «цифровом тендерном разрыве», выявленном во многих странах, в том числе в странах ОЭСР. Несмотря на то, что в некоторых экономиках доли мужчин и женщин среди пользователей Интернета примерно одинаковы (например, в Тайване, Китай, 45% пользователей Интернета составляют женщины, а в Корее — 43%), по большей части ситуация далека от сбалансированной. В Латинской Америке среди пользователей Интернета 38% женщин, однако в Европейском союзе, Японии и на Ближнем Востоке доля женщин составляет соответственно 25,18 и 4% (МОТ, 2001:16). В Сенегале среди пользователей Интернета 12% женщин, но при этом всего лишь мизерная доля населения — 0,1% — имеет выход в Интернет. В Южной Африке, где к Интернету подключено 5% населения, 19% пользователей — женщины (по данным Международного союза телекоммуникаций)105.

Соответствующие образовательным целям, эффективно работающие информационные и коммуникационные технологии жизненно важны для системы высшего образования, так как они потенциально могут: а) оптимизировать и сократить административную работу и повысить оперативность и эффективность управления системами и учреждениями высшего образования; б) увеличить доступ к образованию и качество преподавания и усвоения знаний на всех уровнях; а также в) необычайно расширить доступ к информации и данным — как в пределах одного университетского городка, так и в глобальном масштабе. Появление и стремительное развитие ИКТ поставило перед системой образования по меньшей мере две главные проблемы, а именно: как обеспечить надлежащую интефацию ИКТ в общие системы образования и учебные заведения и как добиться того, чтобы новые технологии стали инструментами улучшения равнодоступности, расширяя возможности образования для всех, а не только для состоятельных слоев и привилегированных групп в технологическом отношении. Исследование, проведенное на раннем этапе в целях выбора экономической политики в США — стране, одной их первых широко воспринявших новые ИКТ, — действительно выявило убедительные подтверждения того, что дифференциация в технологической обеспеченности усугубляет существующее нера­венство доступа к образовательной системе. Необходимо уделять особое внимание вопросам равнодоступности с тем, чтобы новые технологии, которые стирают географические границы, не создавали новых и не увеличивали при этом цифровой барьер. Далее рассмотрим, каким образом мировое сообщество преследует эти цели.

3. Формирование глобального информационного пространства

Переход передовых стран последовательно из стадии индустриального общества в технологическое общество и далее в пост-технологическое или информационное общество, основанное на знаниях, в макроэкономическом аспекте диктуется демографическими проблемами на каждом этапа развития производительных сил. На последнем этапе основным продуктом воспроизводства и потребления общества становится информация и знания, обеспечивающие основные свободы граждан. При этом на соответствующий уровень переносится сам процесс управления потребления в материальной и социальной сфере.

Свободное развитие движущих экономических сил (национальные и транснациональные корпорации и финансово-промышленные обьединения) в условиях свободного рынка все более становится ориентированным на естественные движущие силы общества — людей (как правило, активных представителей): свобода выражения (идей) и действий, свободный выбор возможностей и способов удовлетворения потребностей и нужд, свобода перемещения, возможность получения знаний и информации (для удовлетворения потребностей). Достижение возможностей множественности выбора во всех сферах потребностей (питание, перемещение, жилье, работа) человека делает естественным увеление потребностей в знаниях и информации, изменяя таким образом сам способ функционирования и существования Открытого Информационного Общества и его систему ценностей.

Знания становятся важнейшим продуктом потребления и средством производства и воспроизводства основных производительных образований развитых стран. Знания (и их носители) становятся важным компонентом сохранения цельности и экономической эффективности технологических фирм. Направление диверсификации технологий, основанных на знаниях, know-how, становится важнейшим фактором развития современного рынка ИТ. При этом дииамика этого рынка практически делает проблематичным структурное перераспределение рынка в технологических областях даже для транснациональных сверхкорпораций, таких как IBM, HP, DEC, Cisco etc.

Важнейшие изменения на рынке ИТ сейчас в основном происходят за счет слияния фирм, движущим фактором которых является приобретение технологий в условиях динамического развития ИТ и внедрение ИТ в различные виды деятельности. При этом очень важные изменения (причем долгосрочные) происходят в сфере формирования рынка технических средств и носителей ИТ (компьютеры, системы связи, телекоммуникации, компьютерные сети, операционные среды, др.). Эта сфера стоит на пороге длительной стабилизации после раздела рынка в ближайшее время, как это происходило в свое время с телефонизацией и телефонными компаниями, энергетикой, телевидением и др. перед тем, как эти продукты становились общедоступными и рынок расширялся до своего естественного предела в структуре национального потребления. Именно структура национального потребления и занятости определяет тип общества: индустриальное, технологическое, пост-технологическое или информационное, основанное на знаниях. Привлекательность создания инфраструктуры и системы производства ОИО для развитых стран (и это понимает правительство) состоит в том, что это дает возможность большего удовлетворения потребностей развивающего общества и индивидов в расширении (распространения и применения) их культуры, языка — без физического перемещения в расширении "виртуального" жизненного пространства увеличения свободы за счет расширения пространства выбора увеличения общественного богатства сохранения производства средств ИТ в странах — в противовес к интернациональному распределению производства, например, в электронике за счет размещения производства компонентов в странах с меньшей стоимостью рабочей силы.

Открытое информационное общество в решениях G-7

На двух основополагающих совещаниях Группы 7 ведущих государств (G7 — США, Канада, Великобритания, Франция, Германия, Италия, Япония) 26 февраля 1995 года в Брюсселе и 22 июня 1995 года в Галифаксе одним из важных вопросов был вопрос выработки согласованных правил развития и использования Информационной СуперМагистрали (ИСМ, Information SuperHighway) в странах "семерки" G7, которая должна стать основой создания и развития Информационного общества106. В результате должна быть разработана глобальная экономическая стратегия для совместного развития современных информационных технологий (ИТ). При общей политике на привлечение частного капитала в развитие ИСМ должны быть разработаны правила, предотвращающие рыночные катаклизмы в области информационных технологий.

Создание информационного общества является результатом дальнейшего развития общественного производства и послужит дальнейшему обогащению общества и человечества. Прогресс в области информационных технологий и коммуникаций меняет характер работы, образования, обучения и научных исследований, а также отдыха и развлечений. Информационное общество не телько изменяет способы общения между людьми и получения информации, а также оказывает существенное влияние на различные организационные структуры, делает их более гибкими и децентрализованными. Плавный переход в информационное общество является одной из важнейших задач на пороге 21 века. Результатом последних совещаний G7 является то, что государства готовы выработать согласованную и кооперативную политику построения основных компонент информационного общества.

Эта политика должна давать возможность полного участия развивающихся стран и стран с переходной экономикой в процессе пострения информационного общества. Участие этих стран позволит им перескочить этап создания технологий и будет стимулировать социальное и экономическое развитие.

Эффект от внедрения современных ИТ существенно зависит от государственного регулирования, которое должно включать следующие компоненты содействовать развитию частной инициативы (ИТ требуют высокой квалификации и творческой инициативы — они очень близки к тому, как естественно индивид взаимодействует с окружающей средой) стимулировать и защищать частные инвестиции и обеспечивать их направленность на использование всеми гражданами содействовать созданию благоприятной международной правовой среды посредством кооперации со следующими организациями: Международная Организация Стандартизации (ISO), Международный Телекоммуникационный Союз (International Telecommunication Union), (Organization for Economic Cooperation and Development), (World Intellectual Property Organization (UN)), (World Trade Organization).

"Семерка" решила развивать сотрудничество на базе следующих основных принципов, соответствующих принципам построение глобального информационного общества: стимулирование частных инвестиций (для нас — западных и частных местных инфестиций) создание динамически совершенствующейся нормативно- регулирующей базы создание равных возможностей для доступа к сетевым ресурсам и услугам (?? для нас это вопрос относительно государственных и частных структур) содействие расширению содержательной части сетевых ресурсов, включая языковую базу признание необходимости широкой международной кооперации с особой ориентацией на менее развитые страны Эти принципы должны содействовать созданию глобальной информационной инфраструктуры за счет обеспечения взаимных соединений/связей и операционной совместимости создания открытого глобального рынка для сетевых и информационных услуг, приложений обеспечения приватности и безопасности информации — только при наличии надежных средств защиты информации общество и индивидуумы смогут получить максимальные преимущества от внедрения ИТ и сохранения своей индивидуальности в ОИО защиты интеллектуальной собственности — это ключевой вопрос для вхождения в ОИО сотрудничество в исследованиях и разработке новых приложений ИТ постоянный мониторинг социальных и общественных влияний информационного общества.

Информационное общество, ориентированное на человека

Основным тезисом создания открытого информационного общества является его ориентация на нужды общества и его индивидов. Построение ОИО и внедрение ИТ не должно приводить к появлению противоречий в обществе между двумя классами — работников и работодателей, как это происходило с автоматизацией производства на разных этапах развития общественных формаций. Стандартная стратегия в этом случае предполает решение первостепенных задач создание новых рабочих мест и улучшение качества труда. Для выработки такой политики G7 предполагают проведение совместных исследований и непрерывного мониторинга.

Информационное общество должно служить культурному обогащению людей с использованием экстра и интра диверсификации культурной и языковой среды и соответствующей содержательной части. Это означает возможность доступа к информации и культурным ценностям в языковой и представительной форме, оригинальной и адаптированной, понятной для представителей различных (отличных) культурных и общественных систем, как внутри национальной среды (государства), так и вне ее (за границей). По сути это выгодно как для более развитых обществ, так и для менее развитых — несимметричность обмена отражает естественное различие в технологическом уровне и создает необходимую тенденцию к сближению.

Экономика ОИО, основанная на знаниях, требует большей открытости и гибкости школьного и университетского образования, а также внедрения непрерывного образования в течение всей жизни и профессиональной деятельности. ОИО должна обеспечить своим гражданам необходимые средства и возможности для такого открытого и непрерывного образования, которое должна комбинировать как национальные, так и интернациональные культурные компоненты. Развитие дистанционного и Vocational (в свободное время) образования и обучения в области современных ИТ должно содействовать адаптации работников к структурным и организационным измениям в течение их трудовой деятельности. Важнейшим средством обеспечения новой системы непрерывного образования должны служить современные средства мультимедиа представления информации.

G7 в своих документах констатировала, что успешная реализация планов построения открытого (глобального) информационного общества предполагает широкое уведомление и обеспечение поддержки всего общества. Необходимым компонентом является вовлечение в этом процесс развивающихся стран.

Информационное общество в стратегии Евросоюза

В работах Е.Вартановой107, построенных на основе официальных материалов Европейского Союза108, удачно описывается общая стратегия ЕС в подходе к проблеме создания информационного общества (ИО). Исследователи, говорит Е. Вартанова, выделяют два блока основополагающих проблем — проблемы информационной экономики и проблемы информационного общества. Являющиеся неразрывными составляющими будущего, эти проблемы представляют собой все-таки разные явления. Концепции информационной экономики сконцентрированы на возможном влиянии новых информационных технологий (ИТ) на производительность различных секторов экономики. Концепции же информационного общества рассматривают социальные, политические и культурные проблемы, вызываемые интенсивным развитием ИТ.

Будет преувеличением утверждать, что ИТ сегодня радикально изменили современное общество. Даже в наиболее развитых странах информационное общество и информационная супермагистраль остаются пока далекой целью. Появляющиеся в реальности достижения могут быть сравнены только с кирпичиками, деталями великих проектов. Хотя в некоторых областях — финансах, индустрии, образовании — результаты воздействия новых технологий более заметны, большинство стран все еще далеки от "информационного идеала".

Именно поэтому на рубеже 1980-1990-х годов многие страны приступили к разработкегосударственной политики, конечным результатом которой должно стать построение информационного общества109.

Некоторые государства (США, Япония, Южная Корея) рассчитывают воплотить в жизнь идею создания информационного общества самостоятельно, многие развитые европейские страны, имея в ряде случаев национальные программы, предполагают объединить ресурсы и скоординировать программы. С национальными представлениями об информационном обществе сосуществуют программы и концепции, принятые международными организациями и сообществами. Так, в 1995 году "Большая Семерка" провела в Брюсселе совещание, посвященное проблемам информационного общества. На нем была выдвинута идея "глобальной информационной инфраструктуры", в создании

которой страны "Семерки" призваны сыграть решающую роль110.

К числу других международных организаций, которые внимательно следят за развитием новых информационных и коммуникационных технологий, вырабатывая собственное отношение к нему, относятся Совет Европы, Всемирная торговая организация (ВТО), Организация экономического сотрудничества и развития. Очевидно, что проблема создания политики перехода к информационному обществу представляет собой обширное пространство для изучения, на котором существует еще достаточно много неизученных территорий.

Информационная инфраструктура современной Европы

Сегодняшнее стремление европейских политиков и бизнесменов к дальнейшей европейской интеграции — это необходимый шаг в условиях глобализации мировой экономики, естественный ответ одного из ключевых регионов мира на возрастание конкуренции в мировом масштабе, попытка сохранить высокий уровень жизни и многочисленные преимущества на фоне новых проблем.

Однако с точки зрения использования ИТ общая европейская ситуация выглядит не лучшим образом. По данным доклада Совета министров ЕС и европейские производители,и европейские потребители отстают от североамериканцев и японцев. ИТ в Европе в целом все еще внедряются относительно медленно. К примеру, общие данные по использованию европейцами электронной почты свидетельствуют о слабом интересе к этой услуге. Вопределенной степени это может объяснено слабым развитием информационной инфраструктуры. В Европе имеют персональные компьютеры 20% всех семей,- и это в два раза меньше, чем в США. В США в четыре раза больше семей, чем в Европе, которые подключены к информационным службам, предоставляющим услуги в режиме реального времени. Причем при сохранении нынешних темпов роста этот разрыв может сократиться к 2000 году в лучшем случае в два раза. Удивительно, но факт: ведущие и наиболее крупные западноевропейские страны — Великобритания, Германия, Франция, Италия — отстают и по уровню интереса, и по уровню подключения к Интернету от мировых лидеров111. Сегодняшнее более благополучное положение 15 стран Европейского Союза в сравнении с остальными регионами мира связано с особыми европейскими богатствами — капиталом, инфраструктурой, наличием здесь большого числа научных и высококвалифицированных кадров. Интеллектуальный и экономический потенциал европейцев объясняет, почему в ЕС уже на рубеже 1990-х годов заговорили о переходе к информационному обществу. В большинстве стран Европы к этому периоду уже сложилась сравнительно развитая информационная инфраструктура, способная обеспечить интегрированное распространение данных по информационным сетям. Практически все население Европейского Союза имеет дома телефонную связь (98% семей) и телевизоры (97% семей), Ззначительная доля населения получает услуги телевизионных кабельных сетей (25% семей). При этом, по мнению многихэкспертов, существующее отставание западноевропейцев от наиболее активных пользователей ИТ объясняется отсутствием новых — по существу — услуг, предлагаемых рядовому потребителю информационными сетями112.

Особое значение новых коммуникационных и информационных технологий для экономики Европейского Союза может объясняться еще и тем, что более 60% трудоспособного населения ЕС занято в сфере обслуживания. А здесь, как известно, особенно заметны позитивные плоды активного использования ИТ. По этой причине страны ЕС провозгласили ИТ главной силой "новой индустриальной революции, которая многократно увеличивает возможности человеческого интеллекта"113.

Доклад Бангемана

В подходе к развитию новых информационных и коммуникационных технологий исполнительный орган ЕС — Европейская Комиссия — проявила редкое для сообщества единодушие, подготовив несколько основополагающих документов. Первым и главным среди них остается, без сомнения, "Доклад Бангеманна"114. Мартин Бангеманн, комиссар Европейского Союза, был, конечно, не единственным автором доклада "Европа и глобальное информационное общество", опубликованного в 1994 году к заседанию Европейского Совета на о.Корфу. Докладу предшествовала публикация Белой книги "Рост, конкуренция и занятость", в которой развитие экономики и общества в целом было поставлено в непосредственную зависимость от развития ИТ. "Доклад Бангеманна" явился результатом работы группы специалистов, в которую входили, главным образом, представители большого европейского бизнеса. Члены "группы Бангеманна" представляли в основном электронную промышленность, информационный и коммуникационный бизнес.

"Доклад Бангеманна" сразу же привлек внимание европейских политиков масштабностью подходов, концептуальным своеобразием и откровенной социальной направленностью, отличающими его, с одной стороны, от национальных политик и, с другой, от американского взгляда на завтрашнее информационное общество. На основе этого документа Европейский парламент принял план действий по переходу Европы к информационному обществу.

Исходная точка доклада Бангеманна, однако, роднит его со многими другими программами: доклад подчеркивает определяющую и преобразующую роль информационных и коммуникационных технологий, которые "ускоряют промышленную революцию". Практическая цель документа — координация все еще фрагментарных национальных подходов, с тем чтобы создать новые возможности для европейских обществ, новые рабочие места для граждан,новые товары и услуги для потребителей.

Главный акцент в "Докладе Бангеманна" сделан на экономическом росте именно европейской промышленности, который возможен при интенсивном развитии ИТ. Этот акцент определяет и многие формулировки, и многие положения документа. Так, состояние европейского аудиовизуального рынка признается неудовлетворительным не с технической точки зрения, а по причине недостатка европейской продукции. С точки зрения развития информационных сетей, основной европейской проблемой становится не техническое их состояние, которое вполне соответствует стандартам времени, а недостаточное их использование широким кругом потребителей115.

Практическая польза "Доклада Бангеманна" состояла не только в обнародовании пламенных призывов европейских политиков и предпринимателей к новому обществу. Документ, в первую очередь, был нацелен на изменение законодательной сферы, которая смягчила бы монополизм на рынке и помогла бы малому и среднему бизнесу улучшить использование своих информационных ресурсов. Речь также шла о создании новых условий деятельности для потенциально многочисленных операторов телекоммуникационных и компьютерных сетей. Рост их числа признавался неизбежным при нормальном (то есть немонопольном) состоянии рынка с невысокими входными барьерами116.

Предвосхищая грядущее — более развитое, эффективное и процветающее общество, "Доклад Бангеманна" все же обратил внимание на основные опасности, связанные с прогрессом ИТ. Три проблемы, по мнению авторов, заслуживали особого внимания, а именно:защита интеллектуальной собственности и авторского права, защита частной жизни и защита персональных данных. Контроль над проблемой собственности в средствах массовой информации становится фокусом, концентрирующим позитивные и негативные последствия прогресса ИТ.С одной стороны, принятое большинством стран Европейского Союза антимонопольное законодательство призвано препятствовать созданию перекрестных медиамонополий, которые имели бы значительные интересы и в сфере ИТ. С другой, позитивное воздействие подобного законодательства ослабляется невыигрышным положением европейских медиакомпаний, уступающих масштабами и размахом деятельности заокеанским конкурентам.

ИТ меняют наши представления о коммуникационных системах, которые прежде ограничивались главным образом средствами массовой информации. Современные коммуникационные системы, соединяющие в себе последние технические достижения, преодолевают временные ограничения и географические границы благодаря конвергенции возможностей спутников, кабеля и телефона. Новые сети, использующие подобную конвергенцию, способны предоставлять информацию, новые базовые услуги (электронную почту, интерактивное видео) и возможность новых видов деятельности (дистанционное образование по сетям, телеработа).

Строительными блоками информационного общества, его технологической инфраструктурой станут цифровые сети интегрированных услуг (ISDN), широкополосные линии связи,мобильная телефония и спутниковая связь. По определению группы Бангеманна, 10 основных применений ИТ в практической жизни станут "переходным мостиком" в информационное общество. Это — телеработа; дистанционное образование; сети, связывающие университеты и исследовательские центры; телематические услуги для предприятий мелкого и среднего бизнеса (электронная почта, передача файлов, видеоконференции и т.п.); компьютерное управление транспортными услугами; компьютерныйконтроль за воздушным сообщением; компьютерные сети в сфере здравоохранения; электронная торговля; трансевропейская сеть национальных и муниципальных административных органов; городские информационные супермагистрали117.

Сегодня практическим результатом работы группы Бангеманна стали 99 проектов, которые реализуются совместно многими городами в странах ЕС. Социальные идеалы европейского информационного общества После опубликования "Доклада Бангемана" прошло не так уж много времени, однако подход Европейской Комиссии заметно изменился. План действий, предложенный в 1994 г.,исходил из самых общих положений, касавшихся определения законодательных рамок и создания новых рынков. Тогда информационные и коммуникационные технологии рассматривались как основа экономического роста, создания новых рабочих мест, как альтернатива монополизму крупных корпораций. Но развитие как экономики в целом, так и индустрии новых медиа заставило аналитиков и политиков ЕС заговорить о появлении иных проблем. Существующие сегодня планы ставят во главу угла социальные вопросы, такие, как предотвращение поляризации общества, улучшение взаимопонимания между различными общественными группами.

Особенно ясно это проявилось в недавнем отчете группы экспертов, где проблема назревающих неравенств внутри общества получила новое развитие. Отмечая, что информационное общество несет позитивные возможности для сферы занятости, организации труда, рынка рабочей силы, повышает качество жизни, группа акцентировала проблему "исключения" из активной социальной жизни определенных социальных групп. Особенному риску подвергаются люди с низким уровнем доходов, пенсионеры, безработные, родители-одиночки, женщины. Это именно те, кто не может позволить себе приобрести новую цифровую интерактивную технику, работать в компьютерных сетях, приобретать мультимедийные продукты. По мнению авторов доклада, «для преодоления возникающих неравенств необходима особая продуманная политика, которая поможет преодолеть возникновение двухуровневого информационного общества»118. В этом же документе отмечена и вторая причина нового социального "исключения", а именно, нежелание, неумение, пассивность в использовании ИТ. По мнению авторов, новые медиа требуют от людей и новых качеств — высокого уровня абстрактного мышления, быстроты реакции, готовности к постоянному повышению уровня образования. Традиционная культура прежних способов коммуникации основана на прямых человеческих контактах, литературной грамотности и линейном представлении информации.Современная виртуальная коммуникация меняет как поведение пользователей, таки способы представления информации. Именно поэтому интеграция всех слоев населенияв информационное общество, исключенных из него по разным причинам — социальным, интеллектуальным, становится важнейшей политической задачей119 .

Следуя своей общей стратегии, Европейская Комиссия в 1996-1997гг. заявила о своем желании поддерживать национальные инициативы. Однако это не исключает и выявленияобщеевропейских приоритетов, к которым в настоящий момент относятся: развитие электронной торговли при особом внимании к проблемам защиты данных всетях, авторского права, электронной подписи; развитие образовательных сетей, информационной и коммуникационной техники в школах; исследовательская деятельность, поддержка европейского программного производства, цифровое ТВ, спутниковые средства коммуникации и мультимедиа; обновление условий труда и создание новых рабочих мест; глобализация сотрудничества и либерализация торговли.

Исходя из провозглашения общества, нацеленного на повышение своего образовательного уровня, своей главной ценностью, Комиссия начала широкое обсуждение идей информационного общества среди заинтересованных кругов. Форумы ЕС по информационному обществу проводятся с весны 1995 г. по два раза в год. В них принимают участие более 100 представителей промышленности, исполнительной власти и культуры. Основная деятельность форумов проходит в подгруппах, которые обсуждают проблемы экономики и занятости,человеческих ценностей и демократии в виртуальном обществе, воздействия ИТ на общественные службы, образования и просвещения в информационном обществе, будущего культуры и СМИ, устойчивого развития, технологии и базовых структур. С точки зрения развития традиционных медиа наибольший интерес представляют взгляды специалистов подгруппы "Будущее культуры и СМИ", которые исходят из следующих положений:

в условиях интенсивного развития ИТ и их воздействия на "старые" медиа требуется новое законодательство, которое помогло бы сохранить и защитить европейские культуры; общественное вещание по-прежнему сохраняет свою ценность для всего общества, поэтому принцип телевидения как общественной службы должен быть сохранен и в практике информационного общества;

принципы служения обществу, на которых основана сегодня деятельность многих вещательных компаний, следует также распространить и на деятельность некоторых быстроразвивающихся сейчас телекоммуникационных служб (компьютерные сети и т.п.);

при возрастающей свободе распространения информации, которая появляется благодаря развитию ИТ, возникает необходимость и определенных ограничений, главным образом на распространение насилия и порнографии, поэтому здесь нужны национальные решения, учитывающие, однако, общегуманистические и общеевропейские идеалы;

роль медиа-образования в обществе становится значительной, как никогда120

Наиболее четко новые подходы Европейской Комиссии к развитию информационного общества выражены в названии доклада "Жизнь и работа в европейском информационномобществе. Люди на первом плане". В вышедшей под таким же названием Зеленой книге, одобренной Европейской Комиссией в июле 1997 года, особо подчеркивается значение европейских ценностей. Исходная точка информационного общества в единой Европе — дальнейшее развитие гражданского общества и просвещения, укрепление демократии и общественного согласия. Важнейшей сферой, на которую обращает внимание ЕС, становится образование — как для школьников и студентов, так и для взрослых. Документ сформулировал две новых проблемы, которые в дальнейшем могут быть вызваны развитием ИТ. Одна связана с занятостью, другая — с сохранением демократии и равенства. Признавая, что ИТ создают дополнительные рабочие места в одних секторах экономики, экономисты и политики отметили, что в других секторах они сокращают потребности в рабочей силе. В результате авторы Зеленой книги задаются вопросом: не приведут ли эти параллельно развивающиеся, но взаимоисключающие процессы к реальному падению занятости? С другой стороны, технологический прогресс, принося одним огромные преимущества, создает другим значительные проблемы. Различия между более и менее индустриализованными регионами, между людьми молодыми и старыми, образованными и необразованными, усиленные ИТ, превращаются в непроходимую пропасть. Именно поэтому вновь была подчеркнута необходимость выработки особой политики, которая смогла бы сохранить преимущества новых технологий для общества, но также смягчила бы негативные последствия их развития121.

Наряду с социальными задачами, поставленными в Зеленой книге, в документе отчетливо прозвучало стремление придать новый импульс и размах дискуссии об информационном обществе. Конечной целью подобной дискуссии должно было стать привлечение к участию в ней представителей бизнеса. Именно на их финансовое участие, как уже неоднократно отмечалось, и рассчитаны основные программы создания новых информационных инфраструктур.

Государство и частный бизнес: поиск взаимного интереса

C 1998 г. телекоммуникационное пространство Европейского Союза открылось для свободной конкуренции. Принимая такое решение, лидеры ЕС руководствовались целями, сформулированными еще в "Докладе Бангемана". По мнению авторов доклада, главной экономической целью должно стать появление почти миллиона новых рабочих мест в течение ближайшего десятилетия и повышение конкурентоспособности европейского бизнеса. Многочисленные операторы телефонных и компьютерных сетей смогут, конкурируя и предлагая новые информационные и коммуникационные услуги, выступить альтернативой монополистам — национальным Телекомам122.

Реальная практика показывает, что уже сегодня мировой и европейский телекоммуникационный рынок характеризуется доминированием нескольких альянсов, созданных мегаоператорами европейского и американского происхождения. В результате еще до формального начала либерализации телекоммуникационного пространства в Европе начался процесс укрупнения операторов телефонной связи, которые одновременно расширяют спектр предлагаемых услуг (передача данных, кабельное ТВ). Важнейшими "игроками" не только на западноевропейском, но и фактически на мировом рынке стали два транснациональных объединения — "Глобал уан", в который входят "Франс телеком", "Дойче телеком" и корпорация "Спринт" (США), и "Юнисос", в котором американская "Эй-ти энд ти" (40% акций) сотрудничает с телекоммуникационными компаниями Швеции, Швейцарии, Нидерландов, Италии. Даже те национальные телекоммуникационные операторы, которые еще не вошли в создающиеся мега-альянсы, по мнению экспертов и сами стремятся найти свой "центр притяжения", и остаются некоей "приманкой" для более крупных игроков123.

Переход к политике либерализации в странах ЕС на практике осуществлялся постепенно и заранее. Пальма первенства здесь принадлежит Великобритании, которая начала свою национальную политику либерализации еще в середине 1980-х гг. Либерализация телекоммуникационного сектора в скандинавских странах берет начало на рубеже 1980-1990-х годов. Итальянское государство в результате слияния ведущих телекоммуникационных компаний "СТЕТ" и "Телеком" потеряло контрольный пакет акций на национальном телекоммуникационном рынке в 1996 г. Германский национальный оператор "Дойче телеком" постепенно входил в процесс приватизации с того же 1996 г. Национализация "последнего из могикан" — "Франс телекома", имеющего особенно прочные связи с государством, началась в мае 1997 г. Не следует, однако, забывать, что европейская политика либерализации телекоммуникаций входит сегодня естественной составной частью в глобальную стратегию, одобренную Всемирной торговой организацией. В феврале 1997 г. под эгидой этой организации — 69 стран, представляющих 90% мирового рынка телекоммуникационных услуг, подписали договор о его либерализации124.

Создание крупных телекоммуникационных альянсов — очевидная подготовка телекоммуникационных операторов к появляющейся конкуренции на европейском и мировом рынках. Однако изначальное доминирование блоков, несомненно, осложнит продвижение на рынок молодых частных телекоммуникационных операторов. Получается, что развитие конкуренции как главная цель, провозглашавшаяся в "Докладе Бангемана", может оказаться недостижимой уже с самого начала. Реакция Европейской Комиссии, на первый взгляд, могла и должна была бы быть абсолютно негативной, но... Именно здесь Европейский Союз, нацеленный на переход к информационному обществу, вынужден принимать компромиссное решение. Самым непростым и деликатным вопросом в программе перехода к информационному обществу остается, как уже отмечалось, вопрос финансирования конкретных проектов.Еще члены группы Бангемана отмечали необходимость привлечения частного сектора экономики к реализации программ перехода к информационному обществу. И эта позиция, какничто более, сблизил их точку зрения с американской. И все же в долговременной перспективе подход Европейского Союза основывается на общественных приоритетах — демократических ценностях и правах человека, образовании, повышении занятости. С этой точки зрения использование ИТ в ЕС изначально ориентировано на достижение социальных целей125.

Главная цель создания информационной супермагистрали в США предполагает — за определенными исключениями — рост производства, развитие рынка и торговли. Другими словами, кроме некоторого обязательного набора социальных услуг (сферы здравоохранения и образования) информационная супермагистраль в США должна принести в американские дома новые потребительские услуги, а американский бизнес должен получить новые возможности роста и эффективной организации. Не случайно наиболее выигрышной метафорой, передающей суть информационной супермагистрали, по мнению главы корпорации "Майкрософт" Б.Гейтса, является "универсальный рынок", который в конце концов станет центральным универмагом всего мира. Деятельность этого рынка не должна подвергаться никаким ограничениям, а вмешательство правительства в построение американской супермагистрали, на взгляд Б.Гейтса, может стать крупной ошибкой126.

Таким образом, освобождая дорогу частным инициативам, Европейский Союз сохранил за собой право определять основные направления политики перехода к информационному обществу. Именно этим и объясняется появление многочисленных документов, директив, докладов, в которых различные органы ЕС намечают конкретные шаги по движению вперед, о чем уже говорилось выше. В результате перед частным сектором встает задача сконцентрировать свои усилия как на инвестировании, так и на поддержании развития новойинформационной инфраструктуры общества. Государство же сохранит за собой роль главного "идеолога" в определении приоритетов политики перехода к информационному обществу, а также функции обеспечения "режима наибольшего благоприятствования" частному бизнесу.

Фактически речь идет об определенном сближении позиций ЕС и США, что было явно продемонстрировано в ходе последней конференции министров стран "Большой Семерки",в которой приняли участие и представители многих других стран мира. В одобренной конференцией декларации роль частного сектора в переходе к информационному обществу признана ключевой, а за государством оставлены только необходимость обеспечения законодательной поддержки бизнеса и поощрение развития новых услуг127.

Однако несмотря на то, что Европейской Комиссией уже подготовлено множество документов, посвященных проблемам перехода к информационному обществу, и проведено большое количество разнообразных обсуждений, единая политика в ЕС так все еще не осуществляется. Среди различных причин общего характера выделяются и различный уровень экономического и технологического развития стран, и разная степень готовности национальных информационных инфраструктур, и несхожие государственные приоритеты. К числу причин, объясняющих, почему переход ЕС к информационному обществу остается пока только на бумаге, относится и определенный разрыв между политическими документами и реальной жизнью. Многие аналитики и журналисты, осмысливая ситуацию в ЕС, склоняются к образу "расширяющейся пропасти" между "еврократией" и простыми людьми. Поэтому анализировать сегодня можно только формирующиеся национальные модели государственной политики перехода к информационному обществу. Именно их анализ может дать основу для прогнозов на общеевропейском уровне.

4. Информационное общество и устойчивое развитие

Развитие новых информационных технологий (ИТ) во всем мире сочетается с растущим осознанием необходимости поиска путей устойчивого развития128.

Интернет и другие компоненты ИТ (например глобальная система позиционирования или мобильная телефония) становятся все более популярными, поскольку они способствуют всемирному обмену информацией и знаниями. Ожидается, что эти тенденции продолжатся или даже усилятся в 21 веке. В то время как ИТ все в большей степени влияют на нашу жизнь и ее стиль, нагрузка на окружающую среду также усиливается. Со своей стороны, ИТ предоставляют многочисленные возможности для снижения указанной нагрузки. Таким образом, задача состоит в том, чтобы как можно лучше понять, каким образом новые технологии могут быть оптимально применены не только для защиты окружающей среды, но и для развития социальной сферы и экономики. Таким образом, если мы хотим обеспечить должное влияние технологий Информационного Общества на устойчивое развитие, нам следует изучить комплексное влияние экологии, социума и экономики на устойчивость.

ИТ и социальная устойчивость

ИТ дают потенциальную возможность создания глобального сетевого общества, все члены которого будут иметь равные права129. Эти технологии предоставляют новые средства для участия и социальной вовлеченности, необходимые для дальнейшего развития демократии. Те люди, которые по каким-то причинам бывают обычно ущемлены, например, по болезни или старости, смогут получить новые широкие возможности для занятости, образования и качества жизни.

Социальные меньшинства с помощью ИТ смогут организоваться в некоммерческие организации, для того чтобы доносить до общественности свои взгляды и отстаивать свои интересы. Даже в условиях естественного для себя дефицита материальной поддержки, эти организации смогут в значительной степени компенсировать трудности с помощью ИТ: обмен информацией с любой точкой планеты недорог и не зависит от того, работает ли организация в большом городе или в деревне; становятся возможными участие в политических процессах и эффективная координация коллективной деятельности.Все, что требуется для участия в таких процессах на самом широком мировом уровне, — это иметь компьютер, необходимый софтвер и подключение в сеть.

Но часто проблема заключается именно в этом. Чтобы получить представление об общей ситуации, представьте себе деревню со 100 жителями, являющуюся миниатюрной моделью нашей планеты. Наши нынешние реальные пропорции населения и распределения благ в этой деревне будут выглядеть следующим образом130: в ней будут жить 57 жителей Азии, 21 европеец, 14 человек — из западного (Север и Юг) полушария и 8 африканцев, 50% всего благосостояния деревни будет сосредоточено в руках всего лишь 6 жителей, 70 человек окажутся неграмотными, только 1 человек будет иметь образование на уровне колледжа, и ни у кого не окажется компьютера. В этой деревне только 6 самых богатых людей могут позволить себе купить компьютер. При этом повышение социальной устойчивости окажется ничтожным, поэтому мы можем заключить: социальная устойчивость может повышаться на основе ИТ, однако необходимым условием этого является доступность оборудования.

ИТ и экономическая устойчивость

ИТ создали мировой рынок, и во всем мире на их основе выполняются коммерческие операции. Однако ИТ внесли существенный вклад и в рост финансовых спекуляций. Глобализация финансовых трансакций развивается намного быстрее, чем глобализация торговли товарами и услугами. Подобное развитие связано с множеством рисков. Транзакции капитала никогда ранее не были так легко выполнимыми. Мировые игроки могут сегодня мгновенно перегонять свои средства в страны с наименьшими ставками налогов — последствием этого становится снижение уровня налоговых стандартов. Малые страны становятся беспомощными жертвами таких спекуляций.

ИТ не оказывают гарантированного позитивного влияния на устойчивое развитие в экономическом смысле. Для предотвращения налогового демпинга и снижения объема спекуляций нам потребуется создать новые международные рамочные условия или адаптировать уже существующие институты, такие как GATT/WTO.

ИТ и устойчивость окружающей среды

Обратившись к классической сфере устойчивости (т.е. экологии), можно заметить, что ИТ действительно демонстрируют огромный потенциал дематериализации. В начале 20 века для того чтобы наслаждаться музыкой, требовался реальный оркестр. Несколько десятилетий спустя после изобретения радио лампы были заменены транзисторами, а затем микросхемами: егодня музыка доступна нам практически в абсолютно дематериализованной и цифровой форме. Однако это позитивное развитие произвело отрицательный эффект на окружающую среду. Если при оценке доступности музыки е ограничиваться только ее «индивидуальным потреблением», а рассмотреть интегральную картину, мы увидим, что несколько столетий назад только элита — например короли и придворные — могла позволить себе общение с музыкой. Потребление ресурсов было относительно низким благодаря малому числу оркестров. Сегодня миллионы людей пользуются миллионами проигрывателями компакт-дисков, каждый из которых с точки зрения расхода ресурсов, конечно, эффективнее отдельного оркестра. Но грандиозный рост общего количества «съедает» любую экономию ресурсов. Такая угроза экономии природных материалов и энергии именуется эффектом отката. Имеется множество примеров такого эффекта, некоторые из них более подробно будут рассмотрены далее.

Прогнозы утверждают, что в будущем все люди будут взаимосвязаны с помощью ИТ (например, универсальной сетью). Большая часть нашей деятельности может осуществляться с помощью персональных компьютеров в удаленном режиме: покупки товаров, банковские операции, телеработа — все это может войти в нашу жизнь и определять стиль жизни. В таком мире нам удастся преодолеть одну из наиболее серьезных опасностей: интенсификацию физического транспортного потока на улицах, сопровождающуюся ростом выбросов углекислого газа и изменением глобального экологического баланса в пользу двуокиси азота. Сбудется ли такой прогноз в действительности? Если посмотреть на статистику, мы обнаружим, что реализованный «километраж» всегда рос пропорционально объему посланных сообщений (писем, телефонных звонков и др.)

Развитие коммуникаций и транспортных потоков

ИТ дают возможность человеку устанавливать контакты с большим числом других людей, живущих на большом удалении131. Хотя в этих условиях люди получают возможность встречаться «виртуально», не все виды деятельности могут выполняться таким образом и физические встречи остаются важными. Это ведет к значительному повышению количества километров физического перемещения, в среднем приходящихся на человека. Подобная тенденция продолжает наблюдаться и в последнее десятилетие. Например, в странах Европейского Союза в 90-х гг. число пассажиро-километров для частных автомобилей возрастало на 2% в год. Имеется также вероятность того, что люди, использующие телеработу (которая в принципе могла бы снизить транспортные потоки), тяготеют к переезду в экологически более благоприятные регионы и там начинают разрушать окружающую среду новым строительством. Кроме того, не исключено, что люди, работающие в теле-режиме, проведя всю рабочую неделю дома, будут набирать свои километры в выходные дни. Другой пример — проблема расхода бумаги. Когда персональные компьютеры появились в офисах, предсказатели придумали выражение «безбумажная контора». Однако сегодня реальность выглядит иной. Безбумажных контор не существует, напротив — потребление бумаги радикально выросло. С 1980 по 1994 год потребление бумаги ежегодно росло на 7%. Сегодня в США оно достигло 330 кг в год на человека. Средний мировой показатель еще находится на уровне 50 кг, но в следующее десятилетие ожидается его повышение на 50%132. Основной рост будет происходить в азиатских странах. Другие регионы еще не вступили в компанию потребителей бумаги: например, в среднем африканец расходует в год лишь 10 кг. Вместе с тем предполагается, что и эти страны рано или поздно последуют общей тенденции. Таким образом, ИТ вовсе не обязательно приводят к более «устойчивому» расходу бумажных ресурсов. В будущем ситуация может еще ухудшиться: на конференции по проблемам глобального Информационного Общества, организованной в марте текущего года Римским Клубом, представитель компании Bertelsmann выражал опасение, что повышение использования так называемых электронных книг не снизит, а, напротив, повысит потребление бумажных книг.

Другая проблема окружающей среды, имеющая отношение к технологиям Информационного Общества, — это проблема расхода энергии приборами, находящимися в состоянии stand-by. В Германии поддержание в таком состоянии миллионов приборов обеспечивается работой целой атомной электростанции!

Таким образом, у нас нет очевидного ответа на вопрос, способствуют ли технологии Информационного Общества экологической устойчивости. Их влияние будет зависеть от того, каким образом мы будем ими пользоваться, что, в свою очередь, тесно связано с созданием рамочных условий, определяющих наше поведение.

Рамочные условия для устойчивого Информационного Общества

Технологии ИО могут привести мир к большей устойчивости в экологическом, социальном и экономическом измерениях, но они несут с собой многочисленные опасности и осложнения, так что сегодня создается впечатление, что они лишь подводят мир еще ближе к краю обрыва.

Какие же выводы можно сделать из всего сказанного? Ответ на такой вопрос, скорее всего, может быть найден в области политики. Если подойти к нему традиционно, в большинстве случаев ответ сведется к рецептам поведения для других. Экологи хотят, чтобы промышленность внедряла больше ресурсо-сберегающих технологий, вводила этикетки для экологически чистой продукции, прекращала выпуск экологически вредных изделий (например тамагочи). Промышленность утверждает, что обязана выпускать те изделия, которые хотят иметь покупатели. Люди должны покупать экологически чистые изделия, даже если они оказываются более дорогими. Как следствие повышенного спроса на такие изделия, их выпуск вырастет и цена упадет. Каждый из приведенных аргументов верен — со своей узкой точки зрения. Но в реальной жизни каждый из них не работает. Очевидно, что каждая социальная группа сама по себе не может решить общую проблему: нам требуются совместные усилия и широкий консенсус.

Сравнительно легко рассуждать о так называемых win-win (взаимовыгодных) решениях, но трудно обнаружить широкий набор положительных примеров таких решений. Еще более трудно выявить механизмы для создания таких взаимовыгодных сценариев. И все-таки такие механизмы могут быть найдены, обсуждены и реализованы третьей силой — политиками. Для того чтобы создать рамочные условия, которые ведут к взаимовыгодным ситуациям, нам требуется международное сотрудничество, поскольку каждая страна, организация или фирма, действуя инициативно в одиночку, скорее всего, создаст себе дополнительные трудности. Европейский Союз рекомендует чнам Информационного Общества инициировать процесс сотрудничества133.

Такое сотрудничество в форме Альянса за устойчивое Информационное Общество134 реализуется в проекте ASIS, который финансируется Программой ACTS («Высокоразвитые коммуникационные технологии и услуги») и объединяет 13 партнеров из Западной Европы, а также — Российский НИИ искусственного интеллекта и партнерство «За устойчивое Информационное Общество в России».

На сегодняшний день Альянс включает около 50 участников из промышленности, неправительственных организаций, администраций и др. Они распространяют идеи устойчивого Информационного Общества и стараются продемонстрировать, что информационные технологии могут помочь решить экономические, социальные и экологические задачи. Таким образом, Альянс может предоставить существенную информацию для политиков, принимающих решения135.

Стать участником Альянса довольно просто. Консорциум проекта ASIS разработал так называемое Заявление о Намерениях. Организация может вступить в Альянс, просто подписав это Заявление. Этот документ сжато формулирует основные идеи устойчивого развития и Информационного Общества, а подписывающие констатируют свою приверженность практическим шагам в направлении устойчивости. Они также получают возможность сотрудничества в рамках специальных тематических групп, таких, например, как «Изменение климата» или «Жилье и рабочие места будущего».

Информационные технологии развиваются весьма интенсивно. По этой причине нелегко представить себе, каким будет наше будущее. В 1943 г. Томас Уотсон, глава фирмы IBM, сказал: «Мне кажется, что мировой рынок готов принять 5 компьютеров». А в 1977 г. Кен Олсон, основатель и президент фирмы DEC, заявил: «Нет причин, чтобы кто-то захотел иметь компьютер у себя дома». Сегодня мы имеем мировой рынок миллионов компьютеров, которые стоят и на домашних письменных столах. Так что даже если ведущие специалисты ошибаются, чего же нам ожидать от общих исследований будущего? Ответ заключается в том, что несмотря на очевидные трудности прогнозов, нам следует ими заниматься, ибо сегодня человечество, перерасходуя природные ресурсы, в принципе уже способно нанести глобальной экосистеме невосполнимый вред. По этой причине следует проводить исследования путей в будущее и выявлять как условия устойчивого развития, так и подстерегающие нас опасности. Имеются два пути — устойчивый, в рамках которого правительства справляются с задачей управления ресурсами, и неустойчивый — вероятно, ведущий к катастрофе. Главные тенденции, которые необходимо принять во внимание, — это рост мирового населения, экономический рост и возрастающая нагрузка на окружающую среду.

Главная проблема устойчивого развития — продолжающийся рост населения. оценки ООН предсказывают, что к 2050 г. население Земли составит 10 миллиардов человек (сейчас — 6 миллиардов). Эти показатели трудно себе представить. Если 10 миллиардов человек выстроятся в очередь, она сможет опоясать экватор 250 раз. 10 миллиардов соответствуют так называемому среднему варианту: будем иметь в виду, что ООН не исключает роста этих показателей при некоторых условиях до 12 миллиардов. Рост населения влечет мировой экономический рост и повышение нагрузки на окружающую среду. Главная задача политиков на следующий век — контролировать численность населения и нагрузку на окружающую среду, но при этом обеспечить должный экономический рост. Если эта задача не будет решена, растущее население будет все в большей степени «напрягать» окружающую среду, что в конечном счете приведет к катастрофе.

Но как можно достичь устойчивости? Есть два принципа, которые должны быть приняты во внимание. Первый — связан с понятием дематериализации. Это означает, что потребности людей должны быть удовлетворены с минимальными затратами природных ресурсов. Это подразумевает как повышение эффективности использования материалов и энергии в промышленном производстве, так и изменение стиля поведения людей. Ключом к такому процессу дематериализации могут служить технологии Информационного Общества, встроенные в общественное устройство с рамочными условиями, которые предотвращают эффекты отката. Второй принцип — это необходимость некоторой определенной степени справедливости системы распределения благ. Политические системы, которые распространяли механизмы равного распределения, оказались нежизнеспособными. Однако было бы большой ошибкой заключить на этом основании, что так называемый «американский путь» является ключом к устойчивому развитию. Скорее наоборот: жители США реализуют весьма ресурсно-затратный стиль жизни. Они «лидируют» в потреблении топлива и мяса (не забудем, что производство одной калории мяса требует затрат восьми калорий растений, идущих на корм скоту), а американская идея о равных шансах для всех учит, что каждый мойщик посуды может стать миллионером. Однако мойщиков посуды — более десятка тысяч, но Биллов Гейтсов может быть очень мало. Стабильность американского общества основана на иллюзии.

Для того чтобы достичь устойчивого развития, необходимо создать набор социальных стандартов, помогающих поддерживать степень справедливости, до некоторой степени аналогичную той, которая характерна сегодня для Европейских стран. Сочетание дематериализации и справедливого распределения, заключает Т.Шауэр, может вести к росту благосостояния, если рост населения находится под контролем.

Эффективность или достаточность?

В последнем разделе рассматривается вопрос о том, действительно ли необходимы такие усилия по развитию технологий и использованию ИТ для достижения дематериализации или существуют другие возможности. Известны политики и ученые, критикующие концепцию эффективности и пропагандирующие иную концепцию — достаточности. Достаточность означает, что люди потребляют меньше ресурсов вследствие понимания глобальной опасности и ограничивают себя на основе иного стиля жизни. Какова могла бы быть жизнь такого, «достаточного», человека? Он жил бы в очень маленькой квартире, включал бы свет только в одной комнате, ограничил бы себя в употреблении отопления и воды. У него не было бы автомобиля, он не пользовался бы авиатранспортом и не совершал бы даже воскресных путешествий. Разумеется, он не покупал бы экзотических продуктов, импортированных издалека. Конечно, есть люди, ведущие именно такой образ жизни. Но нет людей, которые вели бы такой образ жизни, не испытывая к нему никаких симпатий. Следствием является эффект, который я предлагаю назвать ЭКО-шизофрения. Он означает, что люди поддерживают идеи, которым они в реальной жизни не желают следовать. Например, 80% жителей Германии утверждают, что в последние годы они сознательно вносят вклад в защиту окружающей среды, и все опросы подтверждают, что немцы весьма подкованы экологически. Однако это то, что люди говорят, но не то, что они делают. Когда изучается фактическое поведение, результаты оказываются совсем другими. Имеется всего лишь 15% корреляции между экологической осведомленностью и поведением. Например, опрос той трети населения Германии, которая в наибольшей степени осознает проблемы окружающей среды, показывает, что большинство из них (74%) пользовалось автомобилем или самолетом во время последнего отпуска136. Таким образом, реальность показывает, что концепция достаточности не может служить приемлемым механизмом устойчивого развития в мировом масштабе. Нам необходимо сосредоточиться на эффективности, а также — международных рамочных условиях, которые в конце Концов могут привести к устойчивому внедрению Технологий Информационного Общества: без их недостатков, описанных в данной статье, но со всеми преимуществами, используемыми на благо каждого человека.

5. Электронное правительство и электронная демократия

Информационное общество и государство

Происходящие крупномасштабные преобразования, связанные с внедрением новых информационных технологий (ИТ) практически во все сферы жизни, должны контролироваться и направляться в интересах всего общества. Сделать это может государство в союзе со всеми заинтересованными сторонами, прежде всего частным сектором. Россия в этом процессе значительно отстала, но это дает возможность на примере других стран понять роль государственного воздействия для целенаправленного формирования основ информационного общества.

Информационное общество отличается от общества, в котором доминируют традиционная промышленность и сфера услуг тем, что информация, знания, информационные услуги, и все отрасли, связанные с их производством (телекоммуникационная, компьютерная, телевизионная) растут более быстрыми темпами, являются источником новых рабочих мест, становятся доминирующими в экономическом развитии. Тля того, чтобы оценить этот процесс количественно, необходимо иметь соответствующие статистические данные. Однако здесь имеются серьезные трудности, поскольку статистическая система инерционна, вводит новые показатели измерений с неизбежным запаздыванием. В силу этих причин экономическое воздействие информационного сектора трудно измерить. Со статистической точки зрения основные отрасли, вовлеченные в процесс обработки и распространения информации — телекоммуникации, массовое вещание и компьютинг — традиционно анализировались раздельно. Это создает трудности для национальной и международной статистики по оценке ситуации в этой области. В статистических отчетах информационному обществу нет соответствующих показателей.

Другая сложность — в определении того, что собственно представляет собой информационная индустрия. Должна ли она включать услуги и производство оборудования, создание неэлектронной информации, почтовые услуги? Есть опыт некоторых стран по более эффективному статистическому измерению информационной индустрии. Например, в Канаде предложена новая классификация в рубрике "Информационные технологии и телекоммуникации" (ИТ), которая объединяет телекоммуникации, массовое вещание и компьютерные услуги. Вклад ИТ отраслей в экономику Канады в 1993 г. оцененен в 4,7% ВВП. Если добавить производство компьютерного и телекоммуникационного оборудования, то цифра вырастает до 6%. Однако общий вклад "информационной экономики" выше, поскольку измерения охватывают только добавленную стоимость и не включают информационные услуги, оказанные компаниями, не относящимися к ИТ.

Оценки мирового информационного сектора Международным союзом связи дают основания предположить, что он растет быстрее, чем экономика в целом. Кроме того, он не подвержен воздействию экономических спадов. В него включают производство телекоммуникационных и компьютерных услуг и оборудования, программного обеспечения, радио и телевизионного вещания и оборудования, аудиовизуальных развлечений.

Информационный сектор — динамичная и быстро растущая индустрия, являющаяся источником новых рабочих мест. Воздействие ИТ на занятость варьируется в зависимости от технологии, структуры рынка, специфики индустрии. С одной стороны, технологический прогресс часто приводит к сокращению рабочих мест, поскольку оборудование становится все более "интеллектуальным" и требует меньше занятых. Например, в области традиционной телефонии занятость снижалась на 6% ежегодно с 1982 г., еще больше — в Ямерике (23%). Приватизация телекоммуникационных операторов также оборачивается сокращением рабочих мест с целью снижения издержек производства, свою роль играет и острая конкуренция между операторами. С другой стороны, новые технологии создают рабочие места. Например, в США в кабельной телеиндустрии занято более 100 тыс. человек. Аналогичные процессы происходят и с сотовой связью, внедрением оптоволоконных коммуникаций, разработкой новых программных продуктов и информационных услуг.

Существует предположение, что низкая цена коммуникаций благоприятно воздействует на другие сферы бизнеса, поскольку расширяет связи, снимает пространственные ограничения на ведения дел и снижает потребность в персонале. Это предположение трудно проверить, поскольку нет свидетельств в пользу прямой связи между стоимостью коммуникаций и занятостью. В то же время развитие новых информационных услуг, таких как закупки товаров с помощью интерактивного ТВ или компьютерных сетей могут приводить к сокращению занятости в традиционных отраслях. Мы переживаем исторический период очень быстрых технологических изменений, который порождает два главных вопроса. Первый связан с проблемой занятости: смогут ли люди адаптироваться к этим изменениям, порождают ли информационные и телекоммуникационные технологии новые рабочие места или разрушают уже сложившиеся? Второй вопрос относится к демократии и равенству: увеличит ли сложность и высокая стоимость современных технологий разрыв между индустриальными и менее развитыми странами, молодым и пожилым поколениями, теми, кто умеет с ними обращаться, и кто их не знает?

Распространение ИТ характеризуется всепроникающим характером и скоростью внедрения во все сектора — в промышленность, сферу услуг, государственное управление, образование и т.п. Ъказывают они воздействие и на обыденную жизнь людей. В связи с таким масштабным воздействием можно было бы ожидать высоких темпов экономического роста. Ъднако на самом деле воздействие ИТ зависит от их социальной приемлемости, от тех структурных и институциональных изменений, которые должны быть сделаны для полной реализации потенциала ИТ: реорганизации бизнеса, переосмысления взаимоотношений государства и частного сектора, нового вида организации работы, новых механизмов регулирования. Ъднако эти и другие институциональные преобразования значительно отстают от темпов технологического прогресса.

Наиболее существенной угрозой переходного периода к информационному обществу является разделение людей на имеющих информацию, умеющих обращаться с ИТ и не обладающими такими навыками. Пока ИТ будут оставаться в распоряжении небольшой социальной группы, сохраняется угроза существующему механизму функционирования

общества.

Новые ИТ:

- расширяют права граждан путем предоставления моментального доступа к разнообразной информации;

- увеличивают возможности людей участвовать в процессе принятия политических решений и следить за действиями правительств;

- предоставляют возможность активно производить информацию, а не только ее потреблять;

- обеспечивают средства защиты частной жизни и анонимности личных посланий и коммуникаций.

Однако эти потенциальные возможности и преимущества ИТ не станут реальностью сами по себе. Потенциальная возможность граждан непосредственно воздействовать на правительства ставит вопрос о трансформации существующих демократических структур. Возникает возможность осуществления "референдной демократии" с помощью ИТ. В то же время имеет место растущее вмешательство государства в область шифрования, что может угрожать неприкосновенности личной жизни граждан. Право людей на шифрование своих посланий не должно ущемляться государственным контролем за ключами шифрования.

Цена за удобство, скорость передачи и получения информации, разнообразные информационные услуги — потеря анонимности. Все шаги по информационной магистрали можно проследить и внести в постоянно растущие базы данных. Коммерческий сектор также проявляет большую заинтересованность в мониторинге онлайновой активности, поскольку это дает возможность создать детальные портреты потребительского поведения. Компиляция коммерческими или финансовыми организациями сведений о том, как и когда люди покупают, представляет серьезную потенциальную угрозу.

В связи с особой чувствительностью к сбору персональной информации в документах Европейского Сообщества137 предлагаются следующие рекомендации:

- сбор и хранение идентифицируемой информации должны быть минимальны;

- решение открывать или закрывать сведениях, должно быть предоставлено самим людям;

- при проектировании информационных систем необходимо учитывать необходимость защиты персональной информации;

- граждане должны иметь доступ к новейшим технологиям по защите личной тайны;

- защита персональных сведений и личной жизни должна стать центральным пунктом политики, обеспечивающей право на анонимность граждан в информационных системах.

Граждане должны иметь доступ к технологии и программному обеспечению для защиты своей личной жизни, посланий и коммуникаций. Средством достижения этих целей являются цифровая подпись и шифрование. Методы шифрования будут совершенствоваться только в том случае, если их развитие будет частным делом. Преимущество государственных органов в этой области обеспечит государству ключи к каждой базе данных. Необходимо установить регулирующие нормы, которые определяют порядок использования средств шифрования. Право властей на просмотр и мониторинг информации должно быть строго ограничено рамками закона, модифицированного в соответствии с новыми требованиями. Право на использование средств шифрования должно быть защищено учреждением независимых общественных центров доверия, которые регулируются независимо от коммерческих структур и не являются частью государственного аппарата. Центры доверия должны быть ответственны за проверку программного обеспечения, управление ключами, содержание списков ключей и их сертификацию. Однако необходимо иметь в виду, что постоянное технологическое совершенствование систем шифрования, включающее возможность "спрятать" одно послание в другом, приведет к созданию практически совершенных систем шифрования в ближайшем будущем. В этом случае государственные агентства, отвечающее за общественную безопасность, должны найти иные способы обнаружения коммуникаций между преступниками.

Технологические изменения могут углубить имеющиеся географические и социальные различия. С другой стороны, жизнь людей может быть улучшена с помощью более удобного доступа к информации и услугам связи.

Интенсивное внедрение ИТ в государственные органы дает возможность:

- приблизить их к гражданам, улучшить и расширить услуги, населению;

- повысить внутреннюю эффективность и сократить затраты на госсектор;

- стимулировать создание нового информационного оборудования, продуктов и услуг частным сектором путем адекватной государственной политики.

Внедрение в органы госуправления ИТ — сложный процесс, обусловленный рядом факторов: вертикальной структурой администрации, которую необходимо заменять на горизонтальную, недостаточным пониманием со стороны служащих (требуются интенсивные программы обучения), нехваткой баз данных, сделанных в расчет на публичный доступ, неясность с правовым статусом доступа к общественной информации.

Следующие принципы должны применяться относительно доступа к общественной информации:

- информация должна быть открыта для всех;

- основная информация должна быть бесплатной. Разумная цена должна назначаться, если требуется дополнительная обработка, имея в виду стоимость подготовки и передачи информации, плюс небольшая прибыль;

- непрерывность: информация должна обеспечиваться постоянно, и должна быть одинакового качества.

Как правило, причина неудач в реализации проектов внедрения ИТ как на уровне предприятий, так и государства — в неумении сочетать технологические инновации с организационными.

Роль государства в формировании информационного общества

Бурное развитие ИТ, конвергенция компьютерных систем, коммуникаций различных видов, индустрии развлечения, производства бытовой электроники приводят к необходимости пересмотреть представления об информационной индустрии, ее роли и месте в обществе. Многие страны сейчас принимают новые законы, перестраивают деятельность государственных органов, ответственных за формирование и проведение информационной и телекоммуникационной политики.

Под государственной информационной политикой имеется ввиду регулирующая деятельность государственных органов, направленная на развитие информационной сферы общества, которая охватывает не только телекоммуникации, информационные системы или средства массовой информации, а всю совокупность производств и отношений, связанных с созданием, хранением, обработкой, демонстрацией, передачей информации во всех ее видах — деловой, развлекательной, научно-образовательной, новостной и т.п. Такая расширительная трактовка информационной политики представляется сегодня обоснованной, так как цифровизация информации и новейшие телекоммуникационные и компьютерные технологии интенсивно размывают барьеры между различными секторами информационной индустрии.

Комплексное рассмотрение процессов, происходящих в информационной сфере общества, современных методов ее государственного регулирования весьма актуально для России, так как в этой области государство не полностью определилось. Имеющиеся попытки написания концепций информационного пространства лишь частично решают проблему, так как само пространство формируется уже не столько государством, сколько рынком и новыми коммерческими структурами. История российского компьютерного рынка служит этому подтверждением. Анализ зарубежной практики регулирования информационной сферы общества позволяет выделить ряд направлений, к числу которых относятся:

- поощрение конкуренции, борьба с монополизмом (контроль за концентрацией собственности в СМИ, выдача разрешений на слияния компаний, решения по дезинтеграции крупных компаний-монополистов);

- обеспечение права и технических возможностей на доступ к информации и информационным ресурсам для всего населения;

- соблюдение свободы слова;

- защита интересов национальных меньшинств, подрастающего поколения в информационной сфере;

- защита национального культурного наследия, языка, противостояние культурной экспансии других стран;

- обеспечение информационной безопасности;

- охрана интеллектуальной собственности, борьба с пиратством;

- борьба с компьютерными и высокотехнологичными преступлениями;

- контроль за использованием информационных и телекоммуникационных технологий в государственных учреждениях;

- цензура в глобальных компьютерных сетях.

К числу наиболее значимых тенденций в зарубежной информационной индустрии последних лет можно отнести пересмотр установленных ранее правил ее регулирования: дерегуляцию рынка телекоммуникаций, позволяющую кабельным, телефонным, сотовым, спутниковым и прочим компаниям конкурировать на рынках друг друга; ослабление контроля за концентрацией собственности в различных СМИ. В результате происходит как вертикальная, так и горизонтальная интеграция рынков информации и средств ее передачи. Развитие информационной индустрии и новых информационных отношений в России во многом стимулировано мировыми процессами в этой области — дерегуляцией рынка телекоммуникаций, приватизацией государственных операторов связи, созданием новых информационных конгломератов, включающих как средства доставки информации (кабельные и телефонные сети, спутники, компьютерные системы и т.п.), так и производителей содержания — теле и киностудии, издательские дома, информационные агентства.

В настоящий момент зарубежом идет волна слияний крупнейших информационных компаний мира в крупные объединения, которые будут контролировать рынок создания и распространения массовой информации в следующем столетии. Эти преобразования являются ответом ведущих информационных компаний на возможности, создаваемые новыми технологиями и изменениями в системе регулирования информационной индустрии. Поскольку этот процесс чрезвычайно динамичен, у России есть всего год-два для того, чтобы занять достойное место в системе международных информационных отношений.

Сохранение конкуренции, борьба с монополизмом отдельных производителей или фирм, предоставляющих услуги является краеугольным камнем госрегулирования. В области телекоммуникаций объединения различных компаний на национальном и межгосударственном уровнях происходят обязательно с разрешения соответствующих органов, в США это Федеральная комиссия по связи и Министерство юстиции, которые определяют не приведет ли объединение двух или более компаний к возникновению монополии, которая устранит конкуренцию и как следствие с течением времени снизит качество и разнообразие услуг, предоставляемых деловому миру и населению, приведет к росту цен. Все крупные американские компании, такие как IТ&Т, Микрософт, телевизионные компании, которые сейчас ищут партнеров на своих и чужих рынках, находятся под пристальным вниманием этих органов. В российском информационном законодательстве имеются обширные пробелы — не приняты законы о праве на информацию, об охране персональных данных, о телевидении. Требуют дополнений законы об охране авторских и смежных правах, о средствах массовой информации, об участии в международном информационном обмене. Однако к старым нерешенным проблемам добавляются новые. На повестке дня стоит регулирование уже начавшегося процесса концентрации собственности отечественных средств массовый информации, слияния газет, объединения их с телеканалами, информационными агентствами, финансовыми группами. Нет документов, регламентирующих порядок формирования и поддержания ведомственных информационых ресурсов, доступа к ним граждан. Не установлены правила приобретения и эксплуатации информационных и телекоммуникационных технологий в государственных учреждениях, что приводит к бесконтрольному и безответственному расходованию значительных сумм, компьютерные и информационные системы не вносят ожидаемого вклада в повышение эффективности деятельности госорганов. Необходимо развивать свой "собственный" Интернет на основе российской информации. Весьма актуальной является разработка нормативных документов, регламентирующих продажу информационных ресурсов, создаваемых государственными органами. Ресурсы, которые не подлежат разгосударствлению, типа статистической информации, должны быть четко перечислены. Наконец, необходимо определиться, каковы место и роль России в международных программах, типа Влобальной информационной инфраструктуры. Для разработки этих документов необходим междисциплинарный и межведомственный подход. В принципе в стране достаточно специалистов для подготовки документа, в котором в жанре "белой книги" государство определило бы свои приоритеты и основные направления в области информационной политики, сформировало бы задачи для построения российской информационной инфраструктуры на ближайшую перспективу.

Концепция развития информационного общества Европейского Сообщества

Европейское сообщество с 1994 года поставило задачу построения информационного общества в число наиболее приоритетных. Достигнут значительный успех в реализации Плана действий138, который определил стратегию движения Европы к информационному обществу: — успешно начата либерализация телекоммуникационного сектора;

- предприняты усилия для обеспечения социальной ориентации информационного общества, поддержки региональных инициатив для достижения согласованного развития;

- сформулирован план действий в области образования;

- оказана поддержка европейской индустрии производства содержания, которая, как ожидается, создаст дополнительно около 1 млн рабочих мест в течение следующих 10 лет;

- успешно воплощены программы научных разработок;

- Европейская Комиссия стала важным инструментом выработки общих правил, которые

необходимы для перехода к глобальному информационному обществу.

С учетом уже достигнутого перед европейскими странами ставятся новые задачи:

1. Улучшить условия для бизнеса с помощью эффективной и согласованной либерализации телекоммуникаций, создать необходимые условия для внедрения электронной торговли.

2. Необходим переход к обучении в течение всей жизни. В этом направлении работает инициатива "Обучение в информационном обществе".

3. Значительные последствия информационного общества для конкретного человека побудили дискуссию, направленную на то, чтобы поместить людей в центр происходящих преобразований. По результатам обсуждения выпущена Зеленая книга "Жизнь и работа в информационном обществе: сначала люди"139. Речь в ней идет о создании новых рабочих мест, охране прав и свобод граждан, прежде всего неприкосновенности личной жизни.

4. Сегодня ясна важность глобального сотрудничества, установления правил создания информационного общества. Ои затрагивают права на интеллектуальную собственность, защиту данных и тайну личной жизни, распространение вредного и незаконного содержания, проблемы обложения налогами, информационную безопасность, использование частот, стандартов. Для установления общих правил в этих областях необходимы многосторонние соглашения в рамках Всемирной торговой Организации140. Европейская комиссия в феврале 1995 г. учредила Форум для обсуждения общих проблем становления информационного общества. 128 его членов представляют пользователей новых технологий, различные социальные группы, поставщиков содержания и услуг, сетевых операторов, государственные и международные институты.

Цель работы Форума проследить процесс становления информационного общества в шести областях:

- воздействие на экономику и занятость;

- основные социальные и демократические ценности в "виртуальном сообществе";

- воздействие на общественные, государственные службы;

- образование, переквалификация, обучение в информационном обществе;

- культурное измерение и будущее СМИ;

- устойчивое развитие, технология и инфраструктура.

Подчеркивается, что если Европа не сможет быстро и эффективно адаптироваться, ее ждет не только потеря конкурентоспособности перед лицом США и азиатских экономик, но и рост социального отчуждения внутри европейских стран. В комплексном виде проблемы развития информационного общества представлены в Первом ежегодном докладе Форума "Сети для людей и сообществ"141 Цели другой инициативы — ускорить вход школ в информационное общество с помощью предоставления им новых средств общения, поошрить широкое распространение мультимедиа в педагогической практике, формировании критической массы пользователей, услуг по производству мультимедийиных продуктов и услуг, усилить европейское образование средствами, присущими информационному обществу, расширяя культурное и лингвистическое разнообразие.

6. ИТ и кризис национального государства

В политическом смысле решающей характеристикой виртуального общества является возникающая необязательность национального государства. Глобальная сеть лишает национальное государство свойственных ему властных инструментов. Суверенная политика, денежный и правовой суверенитет становятся сомнительными.

Международные финансовые спекуляции, ведущие к банкротству крупнейших банков благодаря операциям единичных, даже не обладающих достаточными собственными средствами индивидов, как раз и являются доказательством наличия транснациональных процессов, которые не могут контролдироваться в границах национальных государств. Именно глобальные сети сделали возможной такого рода спекуляции и резко снизили возможности контроля со стороны национальных банков. Хотия валюты еще привязаны к национальным государствам, ответственность национальных банков в эпоху глобальных финансовых рынков становитсмя все меньше, как и возможности контроля с их стороны. Виртуализация денег в связи с развитием информатики, технологий и медиаиндустрии оказывается лишь одним из примеров снижзения воздействия национального государства на процессы структурных изменения.

Виртуальные производства, которые превосходят границы национального государства, демонстрируют глобальные экономические ппередвижения в хорде регионального и глобального «аутсорсинга». Виртуализация экономики приводит к взрывам, сотрясающим экономики нациоальных государств. По крайне мере в отраслях, оперирующих исключительно со словами и цифрами и занимающихся переработкой и обменом информации, не имеет значения, в какой точке глобуса находится сотрудник. Но если физическое местонахождение не имеет значения, то и права государства в отношении его перестают действовать. Какие проблемы создает виртуализация экономики для национального государства, легко понять, задавшись вопросом о налоггообложении таких предприятий.

Также предприятия, не привязанные к определенному месту особенностями своего производства, могут выбирать себе любое место внне зависимости от национальных границ. Немецкая комиссия по изучению ролм медиа в экономике и обществе констатирует: «Поскольку в экономике возрастает доля сферы услуг и внутри этого сектора существенно возрастает доля услуг, оказываемых при посредстве сети, услуги, неконтролируемым образом перемещающиеся через государственные границы, будут получать все более возрастающий вес в экономике. Нынешняя трансграничная подвижность граждан и предприятий делает все более бессодержательными понятие государственной власти и государственного суверенитета»142. Все это ведет к снижению влияния государства и к ослаблению государственного суверенитета. Кроме того, соревнование государств друг с другом в борьбе за инвесторов ведет к снижению налогов с прибыли и, соответственно, к снижению поступлений в государственый бюджет. В докладе комиссии далее сказано: «Новая постановка вопроса возникает при необходимости налогообложения услуг, доставляемых конечному потребителю при посредстве сети, таких как музыка, фильмы, программное обеспечение, информационные и коммуникационные услуги разного рода. Эти услуги должны облагаться налогом на добавленную стоимость, взимаемому с конечного потребителя»143. Но сразу возникает вопрос: как это может быть сделано? Очевидно, как контроль над такими услугами, так и их налогообложение возможно только путем заключения международных договоров. Но, пока, по крайней мере, интернет развивается столь быстрыми темпами, что любого рода международный контроль безнадежно отстает. Не понятно, создастся ли вообще когда-нибудь возможность такого контроля. «Не только предприятия, — сказано в докладе комисссии, — но и потребители имеют все больше возможностей обходить неугодные им государственные правила и установления. Это касается, например, налогов и вычетов, которые рассматриваются как слишком высокие, или предписаний типа соблюдения обязательств по ценам на книжную продукцию или правил продажи медицинских препаратов. Потребитель, которого не устраивают правила у него на родине, обращается куда-то еще»144. Из этих и многих других подобных фактов комиссия делает вывод о сдвиге власти от государства к приватной сфере.

В.Кой считает, что транснациональное развитие ведет еще дальше. «Возниакющие медийные и компьютерные сети радикально вторгаются в сложившиеся региональные культуры — от политической культуры и культуры труда до повседневных форм восприятия и поведения. В политическом пространстве, как справа, так и слева, ощущается страх перед полной потерей контроля. Глабальная сеть не вписывается в существующий в том же виде, что и раньше, баланс сил; помимо того, что ситуация становится непрозрачной, воцаряется реальный страх перед бесконтрольным и нерегулирумым развитием»145.

Кой вполлне уместно ставит вопрос о том, что значит государственная монополия насилия против власти монополий. Мультинациональные концерны в состоянии действовать совершенно независимо при помощи наднациональных дигитальных финансовых процедур и обладают такой полнотой власти, что фантазии авторов литературы кибер-панка о том, что именно такие «глабальные игроки» только и будут играть роль в будущем человечества, кажутся вполне оправданными146. Действительно, мультинациональные концерны располагают таким потенциалом, что в будущем можно представить именно их высшей правящей инстанцией, заменившей государство и народ. «Мультис, — пишет Кой, — не имеют никаких национальных или региональных лояльностей и обязательств. Концерны не должны ничего никакому народу и располагают гигантскими капиталами, которым ищут применения по всему миру. В перспективе мультинациональные корпорации распустят национальные государства, образовав глобальный союз»147.

В. Кой указывает и на другие проблемы национального государства, возникающие в связи с глобальной сетью. Хотя и довольно легко, говорит он, прослеживать нарушения закона в интернете, с наказанием нарушителей возникают трудности: «разумеется, наказать нарушителя надо, но тут вступает в действие принцип места преступления. По отношению к произведенным в Америке порнографии, инструкциями по изготовлению бомб или нацистской пропаганде действует, разумеется, американское право, а оно в отношении цензуры гораздо либеральнее, чем право других стран. Преследователь уходит с пустыми руками и старается в таком случае наказать потребмителя или посредника. Но их вину следует еще доказать»148. Кою вторит доклад комиссии: «Государству становится все труднее в случаях преступлений и правонарушений выполнять свою защитную функцию по отношению к молодежи, к потребителям и т.д. Так, распространение наказуемых информационных содержаний в сети… не удается ограничить»149. Хотя, разумеется, государство не исчезает и сохраняет свои функции по исполнению и реализации правового порядка, но оно в состоянии выполнить не все исторически присущие ему функции.

В.Кой упоминает в этой связи о попытке баварской прокуратуры в Мюнхене преодолеть, как он пишет, порожденный глобализацией страх потери контроля путем привлечения к ответственности провайдера — фирмы «CompuServe». Это произошло, считает он, при полном незнании сетевой практики. «Возложение ответственности на посредника потребовало бы от него выполнения обязанностей цензуры, которая никак не сможет соответствовать объему информационного потока в сети. Кроме того, в дигитальных медиа можно без существенных затрат обеспечить совершенное шифрование информации. Последнее может быть, конечно, запрещено или ограничено, но такой запрет невозможно реализовать и проконтролировать в скалько-нибудь значимом объеме. Далее: национальный контроль сети мог бы серьезно воспрепятствовать становлению информационного общества, так что охраняемому благу именно благодаря охранным мероприятиям был бы нанесен непоправимый ущерб»150.

Следует обязательно отметить, что В.Кой при всей правоте его суждений фокусируется лишь на одной стороне проблемы, ибо, как это ни парадоксально, потеря влияния национального госсударства сопровождается ростом влияния государственной политики. Это происходит потому, считает Л.Кюнхард, что граждане постоянно делают именно государство виновным за все, непосредственно их касающиеся, последствия глобализации. Так что, метко замечает Кюнхард, «путешествие в киберпространство не выводит автоматически за пределы мира государств»151.

Кюнхард видит задачи государственной политики в связи с глобализацией в том, чтобы определить параметры собственного поведения в системе глобальной ответственности, и во все большей степени приобретать и демонстрировать собственную компетентность в международных структурах. Именно ввиду изменяющихся перспектив производства, распределения и медийного развития и связанных со всем этим глобальных трансформаций и требуется активная государственная политика по борьбе с негативными последствиями этих процессов. Кюнхард говорит, что да, информация — это «мировая власть», но ей сопутствует не мировое государство, а наоборот, целый ряд территориальных государств. «У информации глобальный горизонт, у государства — территориальные обязанности И никакое всемирное сетевое голосование его от них не освободит. Скорее, когда поднимется информационная волна, громче станет призыв к государству»152.

Он считает необходимым разработать такую модель государственного управления, которая при всей справедливой критике негативных последствий глобализации сумела бы избежать «соблазна ре-национализации». Ему вторит М.Цорн: «Ре-национализация никоим образом не является решением проблемы, она ведет лишь к регрессии с некалькулируемыми затратами. Центральная проблема современности состоит в том, чтобы найти формы политического регулирования, соответствующие глобальным взаимосвязям. Растущей глобальности социальных и экономических связей должна соответствовать только растущая глобальность государственногго управления. Необходим проект комплексного мирового правительства, которое при помощи международных и транснациональных институтов смогло бы реализовать политические правила, которые вернули бы в мир политическую действенность и в то же время обладали бы необходимой демократической легитимностью»153.

А вот точка зрения М. Кастельса на этот же предмет: в условиях глобализации рынков и капиталов постепенно изменяется роль национального государства, которое из-за противоречия между глобальным характером деятельности транснациональных корпораций и локальным налогообложением лишается пространства для маневра и, следовательно, реальных рычагов управления. Институты и организации гражданского общества, которые строились вокруг демократического государства и социального контракта между трудом и капиталом постепенно теряют свое значение в реальной жизни людей. Причиной этого, по мнению М.Кастельса, стала потеря структурами гражданского общества "легитимной самобытности"154.Основным противоречием (и соответственно движущей силой развития) формирующегося нового информационного общества, основанного на сетевых информационных структурах, является противоречие между глобализацией мира и самобытностью (идентичностью) конкретного сообщества.

Опираясь на концепцию французского социолога Алена Турена, Кастельс вводит понятия "самобытность сопротивления" и "самобытность, устремленная в будущее". В обществе сетевых структур наряду с государственными структурами, глобальными сетями и индивидуумами существуют сообщества, которые объединились вокруг самобытности сопротивления. Это сопротивление направлено против основной тенденции развития современного общества — глобализации. Важной чертой этих сообществ является минимальная включенность в структуры традиционного гражданского общества и их, в большей части, протестный характер. Однако, в перспективе, часть из этих сообществ от сопротивления сможет перейти к самобытности устремленной в будущее и тем самым будет способна создать нечто подобное "новому гражданскому обществу" и новому государству.

"Новая самобытность, устремленная в будущее, подчеркивает Кастельс, возникает не из былой самобытности гражданского общества, которой характеризовалась индустриальная эпоха, а из развития сегодняшней самобытности сопротивления"155 Кастельс приводит основные группы сообществ, которые по его мнению могут через самобытность сопротивления перейти к самобытности, устремленной в будущее и направленной на преобразование общества в целом с одновременным сохранением ценностей сопротивления доминирующим интересам глобальных потоков капитала и информации.

Это, прежде всего, религиозные, национальные и территориальные сообщества. Кастельс подчеркивает особую важность учета этнического фактора, который выступает в качестве ведущего фактора как угнетения, так и освобождения и привлекается в поддержку других форм самобытности сообщества (религиозной, национальной, территориальной). Территориальная самобытность и рост ее общемировой активности ведет, по его мнению, к возвращению на историческую сцену "города-государства", как характерной черты века глобализации. Женские сообщества и движения экологистов также имеют потенциал для формирования самобытности устремленной в будущее.

Признаком соответствия этих сообществ новой архитектуре сетевого информационного общества является их сетевая, децентрализованная форма организации и самоорганизующиеся системы циркулирования информации внутри сообщества. "Именно этот децентрализованный, неуловимый характер сетевых структур социальных изменений, заключает Кастельс, столь затрудняет восприятие и идентификацию новой самобытности, устремленной в будущее, которая складывается сегодня"156.

С идеями Кастельса созвучны выводы многих социологов и политологов, исследующих социальные процессы в современном обществе, возникшие в связи с глобализацией общественных и экономических отношений. Например Х. Шрадер приводит доказательства того, что в глобализованной экономике существуют многочисленные хозяйственные связи, которые базируются на личных отношениях. "Глобализация и персонализация с этой точки зрения, отмечает Х.Шрадер, одновременные процессы, и оба процесса ставят под вопрос национальное государство и государственное гражданство как значимый, создающий солидарность образей идентичности"157.

Говоря о практической востребованности теоретических построения М.Кастельса следует иметь в виду, что профессор Кастельс является членом высшего экспертного совета по проблемам информационного общества при Комиссии ЕС, что позволяет ему продвигать свои идеи при реализации конкретных проектов. Одним из таких проектов стало исследование финского опыта создания информационного общества, проведенное совместно с П.Химаненом и осмысленное в совместно изданной книге «Информационное общестов и государство благосостояния. Финская модель»158.

7. Политические интерпретации электронной демократии

В США — единственной стране, где виртуальная политика вышла за рамки теоретических обсуждений на уровень общенациональных политических проектов — существуют три концепции электронной демократии: консервативно-республиканский, либерально-демократический и критически-либертарианский159.

Консервативно-либеральный подход

Манифестом консервативно-республиканского варианта электронной демократии является «Великая хартия эры знания» (Magna Charta for the Knowledge Age), опубликованная примерно 10 лет назад и активно пропагандируемая тогдашним лидером республиканского меньшинства в палате представителей Ньютом Гингричем. Интерес консервативных политиков к электронной демократии был тесно связан с их стремлением к рационализации государственного управления, чему могла бы способствовать виртуальная модель организации. Манифест ставил задачу «уменьшения государства» и дерегулирования социально-экономических отношений. Именно в этом смысле интернет восхвалялся сторонниками этого подхода ( в частности, Н.Гингричем) как ключ к «консервативной революции» и установлению «новой демократии» на Западе.

Ведущей метафорой, определяющей специфику консервативного видения электронной демократии, является метафора «границы» (frontier), определяющая в значительной мере национальную самоидентификацию американцев. Виртуальное пространство объявляется новым фронтиром, которым призваны овладеть американцы. За этой метафорой в ее консервативном понимании таится специфическое отношение к праву и роли государства: граница, фронтир — это во многом беззаконное сообщество, где индивид предоставлен самому себе и должен выживать на свой страх и риск. В то же время это — совокупность самоуправляющихся общин, не желающих признавать над собой государственных установлений и верховной роли государства. Электронная демократия, пропагандируемая «Хартией», в этом смысле вполне соответствует идеологии фронтира: это дерегулирование социальных отношений, сокращение социальных обязательств государства и освобождение бизнеса от таковых обязательств, т.е., если писать прямым текстом, развязывание рук деструктивным, десоциализирующим силам капитализма. Как отмечал один из комментаторов, проводя параллель между английской «Великой хартией вольностей» XII века и «Великой хартией эры знаний» (а сами авторы последней явно имели в виду эту параллель), «…Великая хартия вольностей — и это показал Мур в своем критическом комментарии — провозгласила не свободу для каждого англичанина, а свободу для аристократической элиты. Новая Великая Хартия точно также открывает возможность новых свобод не всем американцам, а только медийной и компьютерной индустрии»160. И в отношении федерализма авторы новой «Великой хартии» руководствуются той же идеологией фронтира — американское общество в будущем ( а именно оно рассматривается как образцовое будущее демократии) должно выглядеть как совокупность самоопределяющихся общин; дажк федеральная столица Вашингтон в пропагандистких материалах к «Великой хартии» именуется имперским городом, что в устах американских неоконсерваторов явно имеет негативный оценочный смысл.

Либерально-демократический подход

В противоположность консервативно-демократической хартии в либерально-демократическом варианте кибердемократии заглавную роль играет метафора «информационной супермагистрали» (Information Superhighway). (Республиканцы эту метафору сознательно отвергают, полагая, что «хайвэй» ассоциируется с деятельностью государства.) Целью развития информационных технологий здесь становится «равное обеспечение граждан основными информационными ресурсами»161. Администрация Клинтона в своей «Повестке дня для действий» (Agenda for Action) провозгласила своей целью создание Национальной информационной инфраструктуры с тем, чтобы «гарантировать всем гражданам равное использование достижений информационной эры и тем самым обеспечить долговременный процесс социального обновления»162. Программа деятельности администрации описывается здесь следующим образом: «…распространить понятие «универсальной услуги» на информационные ресурсы, чтобы они стали доступны для каждого по приемлемым ценам. Поскольку информация означает наделение властью, правительство должно добиваться, чтобы каждый американец имел доступ к ресурсам информационной эпохи»163. Таким образом обеспечение граждан информационными ресурсами прямо провозглашается задачей государства. При этом, однако, администрация Клинтона передала задачу создания Национальной информационной инфраструктуры промышленности и бизнесу, что ставит под угрозу достижение основной цели программы — обеспечение всеобщего широко доступа к сетям.

Другой используемой либеральными демократами метафорой стала метафора town hall’а — городского собрания. Этим предполагается, в противоположность беззаконной и неуправляемой пограничной общине, «уже цивилизованное и упорядоченное сообщество, каким оно сложилось в штатах Новой Англии в эпоху американского грюндерства;… личностный, советнический и прежде всего прямой стиль управления, связанный с таун-холлом — это часто упоминаемый идеал сторонников электронной демократии; именно он должен быть ревитализирован с помощью электронных сетей»164

Еще один образ, используемый демократическим крылом для характеристики перспектив электронной демократии — «афинский век демократии». Эта метафора восходит к известной книге Лоренса Кроссмана «Электронная республика»165. Начало истории демократии Кроссман, как это понятно, связывает с прямой демократией города-государства Афины. Блапгодаря географическому и демографическому росту государств, объясняет Кроссман, перямая демократия должна была концептуально перерасти в представительную демократию, которая впервые была реализована в США. В мечтаниях пионеров электронной демократии и в определении направления их разработок идеал афинской демократии сыграл важную роль. Благодаря тому, что телекоммуникационнеая техника как раз и является орудием преодоления пространства и времени , она делает возможным, по Кроссману, обратный переход — от представительной к прямой демократии в электронном обличьи.

«Критическо-либертарианский» подход

Третье направление обычно именуют критическо-либертарианским. Здесь центральной является категория виртуальной общины (virtual community), введенная Г. Рейнгольдом166 в книге того же названия167. Кибердемократия в этом варианте понимается как протиивовес нерегулирумым выбросам рыночной стихии «безответственного капитализма». В либертарианских вариантах речь идет, следовательно, не о развитии капитализма под знаком информационных технологий, а о решении при их помощи собственно социальной задачи — сохранения и возрождения общинного чувства и создания благосостояния для всех.

Г.Рейнгольд считает, что коммерциализация и потребительская ориентация общественного дискурса — одна из самых главных проблем, возникающих в ходе развертывания потенциала информационных технологий. Под политикой он понимает сочетание коммуникации и физического насилия. В разных режимах комбинация выглядит по-разному. В демократиях ключевую роль в политике играет коммуникация. Причем это коммуникация не между правящими и управляемыми, а коммуникация между гражданами относительно важнейших вопросов развития общества, имеющая место, в основном, при выборах и ведущая в конечном счете к возникновению понимания между людьми. Политическая значимость «опосредованной компьютером коммуникации» (Computer Mediated Communication — CMC) как раз в том и заключается, что последняя «порождает возможность разрушить монополию политической иерархии по отноешению к коммуникационным средствам, и тем самым оживить и возродить демократию, которая исходит от граждан»168. Традиционные коммуникативные медиа, как, например, телевидение, взяли на себя функцию формирования гражданского дискурса, отняв эту функцию у самих граждан. Поэтому представление об «электронной агоре», рождающейся благодаря СМС, Рейнгольд противопоставляет тоталитарному страшилищу — государству тотального контроля, где коммуникационные технологии принадлежат немногим властвующим, которые при их помощи надзирают за гражданами и манипулируют ими.

В общем, представители критичеко-либертарианского направления убеждены, что информационные технологии могут играть важную роль в возрождении демократической коммуникации между гражданами, одлнако осознают опасности как централизации власти над медиа, так и коммерциализации электронных сетей, и настойчиво предупреждают об этих опасностях. Так же опасным, полагают они, может быть склонность к плебесцитарным решениям, когда умелые демагоги при помощи электронных медиа легко могут манипулировать общественным мнением.

При этом в центре дискуссий почти всегда оказывается вопрос о воздействии развития информационных технологий на демократические институты и процедуры, существующие в обществе. На этом стоит остановиться подробнее169. Общая тенденция состоит в том, чтобы видеть главным образом положительные стороны этого явления. Однако большинство сторонников критическо-либертарианского направления признают, что развитие ИТ не ведет само по себе к автоматическому прогрессу демократических институтов. Как пишет в своей книге “Технологии власти” социолог Маджид Техранян, на каждый аргумент в пользу демократического эффекта информационных технологий, от иероглифов до компьютеров пятого поколения, может быть найден столь же сильный аргумент в пользу их антидемократических последствий.

Демократизирующий эффект интернета, даже если такой имеет место, существенно переоценивается. Более того, такой мощный инструмент, как информационные технологии, несет с собой столь же много потенциально негативных моментов, как и положительных, и может, по сути, нанести ущерб демократическим институтам и процессам, вместо того, чтобы способствовать их развитию.

Сначала о благах, которые сулит развитие новых информационных технологий. «Демократизирующий» эффект таких характеристик “Всемирной паутины”, как ее интерактивность, легкость распространения информации, предположительное отсутствие контроля не столь однозначен и неизбежен, каким он порой считается. Напротив, эти самые черты могут иметь прямо противоположные последствия, если их использовать для лоббирования, незаконного проведения предвыборных кампании и распространения экстремистских идей.

Первый “миф”, на который нужно обратить внимание, говоря об интернете, состоит в том, насколько в действительности серьезно будет влияние этой технологии на жизнь юдей — именно как массового явления, доступного всем в равной степени. Многие исследователи отмечают, что “справедливый и равный доступ к благам информационного общества никоим образом не гарантируется”. Этот так называемый “цифровой разрыв” очевиден сегодня как между различными странами (80% сегодняшних пользователей интернета живут в Европе, США и Канаде), так и между различными слоями общества. Различные исследования подчеркивают, что в интернете доминирует “относительно высокообразованная и хорошо оплачиваемая молодая технократическая элита, в подавляющем большинстве мужчины, белые и горожане”170.

Кроме того, хотя некоторые тенденции указывают на определенные изменения (хотя и очень медленные) в традиционном портрете пользователя интернета (“белый образованный богатый мужчина”), новички, представляющие менее образованные и более бедные слои общества, оказываются на деле менее (или, в лучшем случае так же) политически активны, как “старые” пользователи. Исследователи приходят к выводу, что “расширение онлайновой аудитории не усилило политической значимости интернета. Напротив, давние пользователи интернета гораздо более политически активны, чем новички”.

Все это указывает на то, что демократизирующее влияние интернета, по крайней мере, в смысле формирования более заинтересованной, более политически активной общественности, существенно переоценивается. Как пишут Кевин Хилл и Джон Хьюз,... интернет не меняет людей, он просто позволяет им делать то же самое по-другому… Вопреки утопическим представлениям интернет, его развитие, вряд ли превратит незаинтересованных, неинформированных, безразличных граждан в заинтересованных, информированных и активных киберграждан... Более того, многие ученые полагают, что развитие информационных технологий может способствовать росту политической пассивности. “Как ни странно, по мере того, как общество становится все более сложным, люди отворачиваются от политики и обращаются к растущему многообразию электронных развлечений”. Важно также подчеркнуть, что “демократия в киберпространстве” (например, обсуждение политических проблем в интернете) не означает демократии в реальном мире.

Активность в киберпространстве часто “отгорожена от остальной жизни”. Обсуждение политических дел в интернете нечасто приводит к политической активности в реальной жизни.

Выше обсуждались “мифы”, связанные с влиянием интернета на людей как участников политического процесса. Существует, однако, множество прогнозов — не очень подтвержденных фактами, как мы увидим — относительно изменений, которые новая технология может привнести в систему политических отношений вообще, в само течение политической жизни. И первое весьма сомнительное предположение сторонников интернета, как представляется, состоит в том, что проблема демократии есть по существу вопрос доступа к информации. Иными словами, как только все граждане получат доступ к определенной информации, демократическая система будет функционировать “на отлично”. Сегодняшняя ситуация свидетельствует, что это не обязательно так. Например, развитые страны в последние десятилетия столкнулись одновременно с двумя процессами: ростом доступа граждан к информации (в связи с растущим многообразием печатных и электронных СМИ) и увеличивающейся политической пассивностью, находящей отражение в растущем абсентеизме. С другой стороны, политические деятели сегодня (как в демократических, так и в недемократических государствах) едва ли не в курсе событий в собственных странах и отношения к ним людей, и нет никаких доказательств, что непосредственные электронные сообщения от избирателей повлияли бы на действия политиков больше, чем информация, которой они располагают сегодня. Скорее, просто возрастет интернет-трафик. Другой важный момент, который отмечают некоторые исследователи, — то, что время неорганизованной, идущей от широких масс политической активности в интернете в значительной степени прошло. Появление WWW с возможностью использовать графику, более простой навигацией и другими полезными свойствами сделало интернет намного более привлекательным для профессиональных политиков, чем ранее. Вторжение профессиональной политики в киберпространство закончило период первоначальной анархии и свободных дискуссий в нем. Не интернет вошел в политическую жизнь, а профессиональная политика вошла в виртуальный мир, принеся туда все черты политики мира реального. Это, в свою очередь, означает, что деньги имеют значение, — так же, как и в реальном мире. Поразительная дешевизна распространения информации является, вероятно, одной из наиболее популярных черт интернета. “Горизонтальная” структура, в которой каждый является одновременно производителем и потребителем информации и любой участник может связываться с любым другим, рассматривается многими как противоположность традиционной “вертикальной” структуре СМИ. Такое разнообразие источников, как предполагается, будет действовать против “однобокости” и “идеологической обработки” ольших новостных корпораций (которые в большинстве случаев контролируются рупным капиталом и проводят его политику) и правительственных источников. Также считается, что это предоставит равные возможности отдельным людям и небольшим группам для распространения их идей, возможности, не зависящие от размера группы или ее финансовых возможностей. Однако теория в данном случае отнюдь не во всем совпадает с реальной жизнью Поместить что-либо в интернет, несомненно, чрезвычайно дешево. Но нужно иметь в виду, что в то время как передача информации все более упрощается и удешевляется, стоимость получения самой информации остается высокой. Поэтому малые независимые источники не могут соревноваться с большими корпорациями в том, что касается качества информации. Кроме того, недостаточно создать веб-сайт; самое сложное — сделать его известным. Небольшие издатели не могут полагаться на активную рекламу, поскольку это стоит больших денег; таким образом, они снова оказываются в неравных условиях по сравнению с большими компаниями и правительственными источниками.

Стоит отметить, что размещение информации в интернете — не такой неподконтрольный процесс, как это порой кажется. Большинство провайдеров сегодня устанавливают определенные правила относительно содержимого страниц (например, не допускается никакая порнографическая информация) и могут отказать в предоставлении места, если эти правила нарушены. Можно поразмышлять относительно возможности таких ограничений из-за политического содержимого сайта, особенно, если тот или иной провайдер контролируется правительством или богатыми корпорациями. То же самое можно сказать относительно регистрации сайта в каталоге подобном Yahoo! или Lycos : если существует какой-либо контроль над ними со стороны, например, одной из политических партий, любому сайту, содержащему нежелательную информацию, может быть отказано в регистрации.Может показаться, однако, что поскольку число интернет-сайтов очень велико, почти невозможно осуществлять какой бы то ни было эффективный контроль над ними. Это, как показывает знакомство с возможностями современных информационных технологий, не совсем так. Современные поисковые программы, подобные AltaVista могут быть настроены таким образом, чтобы реагировать на определенные фразы или слова, и могут проверять содержимое миллионов сайтов за короткое время. Таким образом, страница, содержащая нежелательную информацию, может быть найдена — или исключена из результатов поиска — в считанные секунды. Чтобы представить себе такую систему в действии, достаточно вспомнить о так называемых “семейных фильтрах” в современных поисковых программах, которые исключают из результатов поиска все страницы, содержащие, к примеру, порнографию и насилие. Стоит лишь изменить ключевые слова, и сайт политических противников или конкурентов в бизнесе никогда не будет найден.

Наконец, последний “миф” об интернете, который мы здесь рассматриваем, связан с возможностью отправлять информацию почти немедленно и почти бесплатно, особенно в связи с широким распространением электронной почты. Многие полагают, исходя из этого, что технология сможет гарантировать более тесное общение между избирателями и должностными лицами, обеспечить ту обратную связь, которой, согласно сторонникам этой идеи, так не хватает сегодня. Эта идея, хотя и очень демократическая по своей сути, содержит серьезные недостатки. Во-первых, уровень обратной связи сегодня уже и так очень высок. Политические деятели получают огромное количество обычных и электронных писем, факсов и телефонных сообщений каждый день. Главный вопрос заключается в том, действительно ли это влияет на процесс принятия решений в сторону его демократизации. Поскольку число откликов огромно, можно предположить, что чем выше уровень обратной связи, тем большее количество отправивших свое послание тому или иному должностному лицу чувствует, что их мнением пренебрегают.

Другой недостаток интенсивной обратной связи состоит в том, что она может быть чрезвычайно непропорциональной. Например, современные технологии позволяют небольшой заинтересованной группе, особенно если она поддержана достаточными финансовыми ресурсами, создавать видимость массовой поддержки или неприятия того или иного решения, буквально “заваливая” факс или электронную почту того или иного политика огромным числом сообщений. Обладая определенным знанием компьютерных технологий, можно даже создать иллюзию, что все эти сообщения исходят от различных людей. Политические деятели и лоббисты, несомненно, будут использовать такую возможность даже более широко, чем простые граждане. Многие исследователи выражают беспокойство и относительно того, как этот поток электронных сообщений может воздействовать на принятие решений. Во-первых, чтобы написать и отправить e-mail, требуется очень мало времени, и это означает, что в большинстве случаев такой отклик будет предопределен самой первой реакцией, в большинстве случаев очень эмоциональной и необдуманной. Но даже если такой отклик и представляет собой нечто большее, чем просто первую эмоциональную реакцию, безоговорочное следование такому проявлению “общественного мнения” (как предлагают многие — люди должны решать все, а политический деятель только выражать мнение) может быть еще более серьезной угрозой для демократии. Излишнее внимание к немедленной реакции избирателей может помешать политическому деятелю достичь компромисса, который может быть важен при принятии решения. По той же причине политик может отстаивать не то решение, которое является (с его или ее точки зрения) лучшим, а то, которое больше всего понравится “простым людям”. Проблема, однако, не только в том, что демократизирующий эффект интернета был в значительной степени переоценен. Следует заметить, что некоторые черты интернета делают его не просто нейтральным, но даже в некотором смысле опасным для демократии.

Одно из наиболее серьезных оснований для беспокойства — разрушение традиционных сообществ. Некоторые исследователи полагают, что одна из причин отсутствия заинтересованности в политике, особенно местной политике, — то, что люди не отождествляют себя с какой-либо группой (кроме, пожалуй, собственной семьи). С развитием информационных технологий люди будут все больше времени проводить в виртуальном мире Интернета, который станет для них новым местом жительства. Большинство ученых считают, что новые сообщества, которые люди будут находить в киберпространстве, не смогут стать центрами политической жизни, такими, как сообщества “реального мира”. Согласно этой точке зрения, большое количество различных дискуссионных групп и сообществ в нтернете и возможность фактически немедленной связи с другими людьми по всему земному шару приведет к политической фрагментации, отсутствию консенсуса, проблемам с принятием решений.

Неудивительно потому, что в одном из исследований 21% всех американских сайтов были классифицированы как находящиеся вне основного направления американской политики — или на правой, или на левой стороне политического спектра. Очевидно, одним из результатов влияния интернета является более рассредоточенное, более крепко привязанное к своим убеждениям общественность, что делает политический компромисс, столь важный для демократии, более труднодостижимым. интернет может также иметь негативное влияние на проведение политических кампаний, добавляя к существующему арсеналу “грязных приемов” новые, более эффективные. Во-первых, информационные технологии предоставляют новые возможности для сбора информации о политических конкурентах, поскольку все компьютеры, подключенные к интернету, потенциально уязвимы к вторжению извне. Другое явление политических кампаний в интернете — фальшивые “домашние страницы”. Например, во время президентской кампании 1996 года одна из таких страниц (появившаяся, кстати, раньше официальной и выглядевшая полне аутентично) пародировала предвыборную кампанию Боба Доула, связывая его с “ананасами Dole” и другой информацией о “фруктах и овощах” (). интернет также является замечательным инструментом для распространения слухов и порочащей информации. Какими бы грубыми ни были заявления и речи политических деятелей на телевидении и в печати, они все же находятся в определенных законных рамках. В интернете с его анонимностью и легкостью распространения информации это тановится большой проблемой. Растущее число Интернет-сайтов различных антидемократических групп, типа крайне левых и ультраправых (например, нацистских) также ставит вопрос о том, способствует ли подобная деятельность развитию демократии или, напротив, подрывает ее.Наиболее серьезные из возможных проблем связаны, однако, с так называемой “прямой демократией”, к которой сегодня призывают многие политические деятели и футуристы. Последняя часть настоящей работы посвящена именно этому вопросу. Система, утвердившаяся сегодня в демократических странах — главным образом представительный тип демократии. Со времен древних Афин число людей, чьи мнения должны быть учтены и географические размеры обществ не позволяли существовать прямой демократии, где решения принимаются людьми непосредственно. Многие сторонники интернета указывают, что такая форма правления сегодня вполне возможна, благодаря использованию современных информационных технологий. Такой оптимизм, однако, не столь обоснован, как это может казаться. Существует в основном два типа проблем, которые делают “электронное голосование” скорее угрозой демократии, нежели ее полезным инструментом: особенности прямой демократии как явления и проблемы с реализацией этой идеи. Наиболее серьезным аргументом против того, чтобы позволить людям самим принимать все решения, которые теперь принимаются их избранными представителями, является идея, подчеркивавшаяся много раз авторами Конституции США, что общественное мнение должно быть “отфильтровано” представительным органом, чтобы гарантировать, что принятые решения наилучшим образом соответствуют национальным интересам и что учтены потребности меньшинства. Прежде всего, нельзя быть уверенным, что поддержанные большинством решения лучше всего соответствуют национальным интересам. Практика показывает, что людьми иногда управляют сиюминутные эмоции, “убедительные” аргументы демагогов, корыстные соображения. В большинстве таких решений не принимаются во внимание все важные стороны проблемы, что делает их несовместными друг с другом и неосуществимыми. С учетом числа вопросов, которые придется обсуждать людям, если все решения, принимаемые сегодня парламентами, будут вынесены на всенародное голосование, можно предположить, что принятие решений будет занимать большую часть времени среднестатистического гражданина. Единственное, в чем можно быть почти уверенными, если дело будет обстоять так, — то, что большинство людей будет стремиться избежать этой тяжелой работы по принятию решений. Из-за нехватки времени решения будут приниматься без серьезного обсуждения и без представления различных точек зрения. Это, разумеется, повлияет на качество принимаемых решений и фактически сделает бесполезной саму систему всенародных дебатов и голосования.

Таковы, вероятно, наиболее серьезные проблемы, с которыми предстоит столкнуться обществу, если перспектива прямой теледемократии станет реальностью. Но помимо этого есть целая серия проблем, связанных даже с осуществлением этой идеи: кто будет формулировать вопросы и их порядок, кто должен подсчитывать результаты, как избежать их фальсификации? Очень серьезной является в данной ситуации и проблема тайны голосования. Сторонники теледемократии предполагают, что для гарантии подлинности результатов голосования каждый гражданин будет иметь номер и персональный пароль, позволяющий ему или ей войти в сеть и сделать свой выбор. Это, однако, дает замечательную возможность любому, кто имеет доступ к этой сети, определить, кто голосовал так или иначе. Даже если предположить, что эта система не станет жертвой вездесущей проблемы коррупции (особенно, когда на кону оказываются интересы правящей элиты), будет почти невозможно убедить в этом всех избирателей. Следовательно, их выбор вряд ли будет мотивироваться только их политическими убеждениями, а не страхом быть обнаруженным, особенно в странах, где демократические нормы не имеют длительной истории.

Все вышесказанное не означает, что люди обречены быть свидетелями упадка демократии в результате развития современных информационных и коммуникационных технологий. Нужно признать, однако, что этот процесс вместо того, чтобы укрепить демократические учреждения, сделал их намного больше уязвимыми и сделал демократическое равновесие намного больше неустойчивым. Не только объективные процессы (подобно “переселению” людей из реального мира в виртуальный) представляют угрозу демократии; развитие современных технологий дает антидемократическим тенденциям, которые всегда существуют в обществе новый мощный инструмент для разрушения демократической системы. И не следует обольщаться, что страна с установившимися демократическими традициями не будет подвержена этому влиянию. Любой человек, получивший власть, даже демократическим путем, стремится ее сохранить как можно дольше — в этом сама природа власти.

Демократия, по сути своей,— не способ помочь правителям осуществить власть, а скорее система ограничений, предназначенная для предотвращения злоупотреблений этой властью. Как мы убедились, современные информационные технологии в некотором смысле ослабили эти ограничения. Как пишет уже упоминавшийся Бенджамин Барбер, если мы измеряем власть возможностью установления монополии и контроля над информацией и коммуникацией, очевидно, что новая технология может стать опасным помощником тирании. Даже при отсутствии сознательного злоупотребления со стороны правительства, этот потенциал может стеснять нашу свободу, вторгаться в нашу частную жизнь и нарушать наше политическое равенство. Нет никакой более опасной тирании, чем невидимая и благоприятная тирания, та, в которой подданные являются соучастниками собственного преследования и в которой порабощение является продуктом скорее обстоятельств, чем намерения. Технология не должна неизбежно разрушить демократию, но ее потенциал для “милостивого” господства не может игнорироваться.

8. Кризис либеральной демократии?

Именно осознание этих проблем интернет-демократии, или телекратии стало, в частности, причиной, приведшей упоминавшегося американского политолога Бенджамина.Барбера к констатации еще в середине 80-х кризиса репрезентативной либеральной демократии западного типа171. Хотя после крушения социалистического блока именно такой тип демократии стал универсальной стандартной нормой, ощущение потери легитимности и кризис участия ныне еще более обострились. Классическим промежуточным инстанциям, таким как партии и группы интересов, электронным и печатным медиа, также как социальным движениям и гражданским инициативам все менее удается адекватно переводить и представлять запросы и интересы общества политико-административной системе. Как пишет известный немецкий социолог, «демократический жизненный мир и институты представительства дрейфуют в разные стороны»172.

Признаков кризиса много, и они указывают на очень глубокие проблемы современной демократии. Идентичность субъекта власти и объекта власти нарушена, а именно она есть едва ли не главная предпосылка демократического самоуправления. В идеале, в демократии те, кто участвуют в принятии политических решений и суть те, кого эти решения касаются. «Сегодня же даже на первый взгляд незначительные решения перешагивают границы демократически управляемого национального государства, т.е. все чаще гражданин становится объектом принимаемых где-то решений»173. Согласно Леггеви, демократические общества предполагают «коллективную идентичность демоса». Она состоит во взаимном признании граждан, в «плотности» взаимодействий, в общности культурного фундамента, в объективных и субъективных связях, — все это, в конечном счете и дает возможность дискурсивного формулирования представлений об общем благе. Именно эта коллективная идентичность и является, согласно классическим представлениям о демократии, источником власти в государстве. Теперь же «глобализация и транснациональная миграция отставили в сторону эту национальную общественность»174. Актуализация глобальных проблем, основания которых удалены во времени и не поддаются локализации, ликвидирует и еще одну предпосылку демократического процесса: «обратимость решений большинства и возможность их пересмотра избранными представителями народа»175. Итак, согласно К.Леггеви, главными причинами кризиса демократии являются разрушение групповой идентичности, оставление вне дел национальной обществености, недейственность демократических структур. Едва ли не в решающей степени они порождены процессами виртуализации, в частности воздействием интернета, и не могут анализироваться без учета этих воздействий.

А.Бюль считает, что мы имеем дело с неким парадоксом. Если эти отмеченные Леггеви процессы действительно актуализированы информационными технологиями, которые виртуализируют время и пространство и снижают плотность географически обусловленных трансакций, то как можно считать эти же самые технологии орудием реформ и средством обновления демократии? Разумнее было бы подойти к делу более дифференцированно и считать, что, хотя новые коммуникационные средства имеют некоторый демократический потенциал, одновременно они приводят к ослаблению процессов демократического участия и затрудняют формирование общественности. 176

Основанием этого парадокса является ограниченность подхода исключительно рассмотрением коммуникационного процесса, т.е. неумение проследить влияние новых коммуникационных технологий на демократическое развитие в контексте их более широких воздействий. Так, Р.Риллинг считает, что «ориентированные на процесс коммуникации политические теории интернета до сих пор отказываются рассматривать накопившиеся проблемы, вытекающие из виртуализации труда и производства. Солидарность, формирование общих интересов, коллективное поведение — предполагают формирование объективной и субъективной общности, которая в новом сетевом мире, если и сможет возникнуть вообще, то будет конституироваться совсем иначе, чем ранее. Сейчас ясно, что в кратко- и среднесрочной перспективе воздействие виртуализации труда на демократию является негативным. Политическая теория сетевой демократии, которая не учитывает этой новой политической экономии сетевого труда и сетевого капитала, обречена на провал»177.

Если принять во внимание это возражение против разного рода оптимистических в отношении демократии политических теорий интернета, утверждающих, что интернет позволяет облегчить взаимодействие, расширить круг дискутирующих, привлечь большее количество участников в политические обсуждения и т.п., т.е. теорий «теледемократии» или «электронной демократии», то становится ясной необходимость рассмотрения политики в общем контексте информационного общества с его новой экономикой и новой антропологией. Соответственно должна родиться и новая демократия, и новая политика, которая должна существенно отличаться от от традиционной либеральной демократии, нормы которой входят в конфликт с реалиями сетевого века. На этом пути пока еще сделано довольно мало. Можно согласиться с Риллингом в том, что «без активной социальной политики демократический потенциал новых информационных и коммуникационных технологий останется незадействованным»178.

9. Гражданское общество в контексте порядков знания

Вступительные замечания

Нынешнее состояние исследований гражданского общества, несмотря на большое внимание, уделяемое этому феномену как учеными, так и практическими деятелями, трудно признать успешным. Это касается как исторического, так и теоретического, и практического аспектов изучения. В историческом смысле господствует некое достаточно стерильное рассмотрение, сводящееся к перечислению и сравнению того, что сказал о гражданском обществе Локк, что сказал Токвиль, что сказал Гегель, Маркс, Хабермас и т.д. При этом странным образом их высказывания о гражданском обществе не связывается или мало связывается с целостным контекстом их идей и, главное, с социально-историческим контекстом их мысли. В результате проблематика гражданского общества выглядит как социально-научный факультатив, а не как одна из величайших проблем, определивших ход последних двух веков европейской истории, каковой она, по сути, является.

В теоретическом смысле, прежде всего, нет единства в понимании самого феномена гражданского общества, оно то отождествляется с негосударственным вообще, то сводится к конкретным социально-политическим институтам, чаще всего — к НКО или НГО. В результате огромный социальный потенциал гражданского общества либо остается непонятым в его специфике, либо искусственным образом занижается.

В эмпирических исследованиях гражданское общество почти исключительно понимается только как совокупность НКО. Понятно, что это удобное поле исследования, где объект заранее четко и однозначно определен. Но это определение — не столько результат теоретического анализа (а именно таковым должно быть всякое операциональное определение), сколько продукт волевого решения, принимаемого в силу простоты и доступности избранного объекта, во-первых, и в силу неопределенности и сложности альтернативных вариантов, во-вторых. Такой упрощающий подход, ясно, нельзя назвать в достаточной степени научным подходом.

Недостаток «научности» проявляется не только в определении объекта исследования. Он проявляется также в категоризации явлений и типов поведения в рамках гражданского общества (все эти категории опять же не являются продуктом научного анализа, а скорее некритически перенятыми «обыденными» категориями), а также в некритически перенимаемых у практических деятелей оценках явлений в этой сфере.

В результате исследования гражданского общества вместо того, чтобы демонстрировать первостепенную важность и центральную роль самого этого феномена для жизни общества, оказываются исследованиями как бы периферии общественной жизни — области борьбы против злоупотреблений властей, а само гражданское общество — маргинальным явлением, сводимым к НКО, где трудятся скандальные активисты, вставляющие палки в колеса занятым серьезными делами государственным органам. Важность этих исследований (также, как важность самого феномена) молчаливо предполагается, а иногда заявляется исследователями, но остается непоказанной и недоказанной.

Кроме того, в исследованиях зачастую воспроизводится антигосударственный пафос, свойственный некоторым практически действующим НКО и укорененный в сильной теоретической традиции, имеющей, впрочем, конкретное социально-историческое происхождение (об этом будет говориться далее). С точки зрения этой традиции, гражданское общество рассматривается либо как противник, либо как альтернатива государству. На самом деле, гражданская сфера, если рассматривать ее как центральную сферу общественной жизни (об этом также ниже), должна играть в обществе не дезинтергрирующую, а, наоборот, интегрирующую роль, а государство в таком случае оказывается не противником, а может и должно быть союзником гражданского общества, которое без этого союзника может впасть в тягостную и унизительную зависимость от частного интереса.

Настоящая работа представляет собой попытку, опираясь на работы некоторых западных — в частности, Ю.Хабермаса, Дж.Александера, Х.Шпинера и др., — а также некоторых отечественных исследователей, наметить некоторые пути возможной коррекции, а также расширения области исследований гражданского общества.

Исторические формы понимания гражданского общества

Первый этап: гражданское общество вне государства

Понятие гражданского общества появилось в социально-философском дискурсе в конце XVII века, прежде всего в работах Дж. Локка и Харрингтона, получило развитие в трудах шотландских моралистов, в частности, Фергюсона, а также у А.Смита, Руссо и Гегеля и особенно активно использовалось у Токвиля. Происхождение и первоначальное развитие этого понятия многократно и плодотворно исследовано у разных зарубежных, а за ними и отечественных авторов179, так что можно перейти к делу, не воспроизводя многочисленных общеизвестных цитат.

Для большинства этих авторов понятие «гражданское общество» относилось к совокупности самых разнообразных отношений и институтов, общим отличительным признаком которых является их нахождение вне государства. Это совокупность межличностных отношений и развивающихся вне рамок государства и без его вмешательства взаимодействий — семейных, групповых (общественных), экономических, культурных, релиогизных и т.п. Сюда, разумеется, относится и капиталистический рынок со всеми его институтами, а также различные вероисповедания (у разных авторов — по разному, в зависимости от того, идет ли речь об институционализированных или неинституционализированных религиях), частные и публичные ассоциации и организации, все формы кооперативных социальных отношений, где возникают доверительные межчеловеческие отношения, общественное мнение, правовые отношения и институты, а также политические партии. Но главное, гражданское общество — это зонтик, под которым находится все, что не государство.

При этом оно рассматривается как идеальная модель общественного развития, в которой равно представлены интересы всех его членов, то есть как своеобразная "регулятивная идея" общества. Оно наделяется некой моральной и этической силой. Его цивилизующее воздействие распространяется и на капиталистический рынок со всеми его атрибутами — эгоизмом, стремлением к выгоде и частной собственностью. В то же время и сам рынок воспринимался — по крайней мере, многими передовыми мыслителями — как орудие выработки положительных качеств человеческого общежития, таких как мир в международных отношениях, спокойствие и стабильность внутри стран, возрастающее демократическое участие людей в формировании собственной жизни. Капитализм понимался как структура, производящая самодисциплину и индивидуальную ответственность. Именно он способствует созданию социальной системы, поощряющей индивидуальные способности и усилия в противоположность ненавидимой аристократии и военным режимам, где индивидуальное усилие теряется за корпоративным величием, и феодализму с его иерархиями аскриптивных статусов. По Хиршману180, Монтескье, например, воспел ранний капитализм именно как этическую силу. В известной и влиятельной «Автобиографии» Бенджамена Франклина, где гражданские доблести ассоциируются с дисциплиной и участием в рынке, силен именно этический мотив. Именно к ней, в частности, апеллирует Макс Вебер в «Протестантской этике» c ее тезисом о теснейшей изначальной связи мотивации экономического поведения в раннем капитализме с этическими постулатами некоторых протестантских деноминаций.

Явно позитивное и этически релевантное понимание капиталистического рынка, характерное для начального периода развития концепций гражданского общества, пережило драматическую трансформацию в начале и середине 19 века. Как пишет Дж.Александер, переход капитализма в индустриальную стадию сделал полностью неактуальной притчу Мандевиля о капитализме как кооперации трудящихся пчел181. Как показывает уже упомянутый Хиршман, негативное отождествление капитализма с бесчеловечной инструментальностью, угнетением и эксплуатацией впервые возникло у радикальных британских политэкономов типа Ходжкинса в первые десятилетия XIX века. Маркс, говорит Хиршман, столкнулся с этой манихейской литературой в начале 40-х годов и создал для нее прочное основание из экономической и социологической теории. Его голос, хотя и самый важный с теоретической точки зрения, был все же, говоря исторически, лишь одним голосом из многих. Возникающую ненависть к капитализму, выражающуюся не только в его отождествлении со всеми язвами феодального господства, но и с еще худшими пороками, выражал целый хор утопистов, анархистов, социалистов как светского, так и религиозного толка. То, что считалось этически достойным в капитализме, обнаружило свою оборотную сторону. Поощрение самостоятельности и независимости, то есть позитивный индивидуализм, вылились в распад социальных связей. Позже Макс Вебер писал, что низкая эффективность рабского труда объясняется, в частности, необходимостью для хозяина брать на себя заботу о поддержании жизни и семьи раба или крепостного, а также о его обучении. Капитализм, создав рынок труда, освободил работодателя от этих обязательств и переложил заботу о семье и собственном обучении на самого неимущего, и инструментализировал тем самым отношения хозяина и работника, разорвав их изначально существовавшую патриархальную связь182.

Важно отметить, что и сами новые капиталисты, как и сами выразители либеральных экономических идей, не отрицали такого видения капитализма как антисоциальной силы. Проводя доктрину laissez-fair, как подчеркивает Александер, скорее в антисмитовском духе, они как бы провозглашали открыто: «Общество — не наша забота!» Самое важное и достаточное — это повышение эффективности труда и производства. Лучше всего это растущее противопоставление злонамеренного эгоистического «рынка», с одной стороны, и «общества», объединяемого моралью и чувством коллектива, — с другой, в ХХ веке отражено у К.Поланьи, писавшего в своей знаменитой книге, что «человеческая деградация трудящихся классов в эпоху раннего капитализма стала результатом социальной катастрофы, которая не поддается выражению в экономических терминах»183.

Второй этап: гражданское общество как капитализм

В области социальной теории, как показывает Александер, эта переоценка капитализма, или, лучше сказать, драматическая трансформация его моральной и социальной идентичности оказала судьбоносный эффект на концепцию гражданского общества. Если на предыдущем этапе рыночные отношения и структуры рассматривались как интегральная часть гражданского общества, то теперь капитализм, так сказать, занял собой все; все позитивно морально окрашенные ассоциативные, кооперативных, демократические в самом широком смысле, публичные аспекты отступили на задний план, и само гражданское общество стало прямо ассоциироваться с рыночным капитализмом как таковым. Это сведение гражданского общества к капитализму ярче всего выразилось и сформировалось в работах Маркса первой половины 40-х годов, завершившихся «Экономическо-философскими рукописями». Гражданское общество теперь не только представляет собой поле игры личных индивидуальных интересов, но рассматривается как правовая, политическая и культурная «надстройка», маскирующая господство товарного производства и класса капиталистов. В более современном смысле слова, гражданское общество — это миф, скрывающий подлинность отношений внутри капитализма. Такой точке зрения уже в ХХ веке следовал В.Беньямин и частично — представители критической теории. Для Маркса индустриальный капитализм состоит только из рынков, классов и групп, формирующихся на основе рынков, и государства, в свою очередь, выражающего интересы одной из рыночных групп. Общество как моральная общность и как коллектив просто исчезает. Только подавляемые капиталистами межчеловеческие связи и отношения солидарности, сохраняющиеся внутри рабочего класса, полагал Маркс, могут стать основой воссоздания погубленной капитализмом социальной организации. Другими словами, если развитие рыночного капитализма ликвидировало гражданское общество, заменив его фиктивно гражданской «надстройкой», то уничтожение капитализма оказывается предпосылкой восстановления гражданского общества, точнее, создания некоего его аналога на основе солидарности угнетаемых капитализмом групп и слоев. Заметим в скобках, что нельзя поэтому утверждать, как это часто встречается в современных работах, что Маркс был «противником» гражданского общества; он был противником того, что понималось как капиталистическая «надстройка», и пророком создания нового общества, свободного от губительного капитализма и воплощающего в себе лучшие черты того, что большая часть совершенно немарксистских мыслителей понимала под гражданским обществом.

Не удивительно, что в такой социальной и интеллектуальной ситуации, характерной для середины 19 века, гражданское общество как одно из важнейших понятий социальной теории, почти полностью исчезло с повестки дня. Оно есть не самостоятельное «общество», а эпифеномен экономической структуры капитализма, то есть надстройка, а потому в таком понятии нет теоретической, как и практической социальной, необходимости. Оно либо надстройка, либо его нет вовсе. Социальное и интеллектуальное внимание в период бедствий, связанных с ранним промышленным капитализмом, передвинулось к государству. На повестку дня выдвинулась проблема субстантивного (то есть материального, если использовать терминологию Макса Вебера) — в противоположность формальному — равенства. Проблемы индивидуальной свободы и демократического участия, ранее воспринимавшиеся как основа равенства во всех его прочих формах, стали рассматриваться как менее значимые. Появились как радикальные, так и консервативные теории сильного государства, в рамках которых бюрократическая регуляция рассматривалась как единственное орудие уравновешивания нестабильности и негуманности рыночных процессов. Ситуацию в социальных науках того времени точно охарактеризовал Дж.Александер: в возникающих социальных науках мобильность, бедность и классовый конфликт стали главными исследовательскими и теоретическими темами. В социальной и политической философии на первый план выдвинулись теории утилитаризма и социального контракта вместе с неокантианским пониманием справедливости в терминах формальной рациональности и процедурной четкости — и все это за счет этического исследования требований и предпосылок достойной жизни184.

Такое представление о соотношении капитализма и гражданского общества господствовало в течение более чем целого столетия, причем поддерживалось оно не только марксистами и левыми вообще, но и правыми идеологами, и, так сказать, беспартийными исследователями. В частности, упоминавшаяся выше знаменитая книга К.Поланьи «Великая трансформация», вышедшая в свет в 1957 г. сыграла важную роль в поддержании и распространении таких взглядов. Даже в самом конце ХХ столетия идеологи рыночных реформ в России придерживались в сущности именно таких взглядов. Будто бы о них пишет Александер, характеризуя идейные бой, развертывающиеся в конце ХIХ столетия: «отождествляя общество с рынком, правые идеологи утверждали, что эффективное функционирование капитализма требует ослабления социального контроля, что гражданское общество это и есть частный рынок, что экономические процессы сами породят институты, необходимые для развития демократии и взаимного уважения, и поэтому без угрызений совести разрушали публичные институты, которые могли бы сформировать социальную солидарность вне рыночной площади»185. Однако если, с точки зрения правых, отождествление капитализма с гражданским обществом предполагало отмену общества, то с точки зрения левых, оно же требовало отмены рынка и самой частной собственности. Если гражданственность и сотрудничество искажены и извращены капитализмом, значит его нужно ликвидировать, а их восстановить в полном объеме. В этом смысле сильное государство было логичным требованием левых, и социалистические движения стали ассоциироваться не только с требованием равенства, но и с введением авторитарного бюрократического контроля и управления. Не только позиция правых, но и вся эта идейная коллизия целиком оказалась воспроизведенной в ходе рыночных реформ в России.

В последние два десятилетия, как хорошо известно, революционные по своим масштабам социальные и культурные явления вызвали новый интерес к гражданскому обществу и осознание его необходимости как особой общественной сферы. Изменения происходили одновременно как в социальных науках, так и в жизни обществ. В социальных науках начал господствовать интерес не к системам, а к неформальным связям, интимным и доверительным отношениям, символическим и культурным процессам, а также к институтам общественной жизни, то есть ко всему тому, из чего должно складываться реальное гражданское общество. Но при этом само понимание гражданского общества стало складываться, в основном, как некая совокупность подходов, характерных для двух предшествующих этапов развития этого понятия. С одной стороны, оно стало до известной степени отождествляться с капиталистическим обществом на том основании, что только частная собственность и рынок обеспечивают индивидуализм и частную инициативу, требуемые для реализации гражданского общества. Это соответствует духу второго этапа, о котором сейчас идет речь. С другой стороны, оно стало пониматься как «негосударственный», а в определенной мере даже и антигосударственный (т.е. противопоставляемый государству как таковому) аспект общества в целом, как все, что выходит за рамки государства, что соответствует духу описанного выше первого этапа. Мотивы возрождения одного и другого подходов очевидны. Стремление к отождествлению с капитализмом логически вытекает из крушения коммунистических режимов, подавлявших гражданские проявления или стремившихся поставить их под жесткий административный контроль. А антигосударственный пафос объясняется тем, что сильное государство утратило свой престиж, как экономический в связи с падением производительности административно управляемого хозяйства, так и политический — по причине распада многих коммунистических государств и авторитарных бюрократических режимов. Хотя так же, как в конце XIX века, звучат призывы к сильному государству, которое должно во имя сохранения сотрудничества и солидарности общества защищать людей от воздействия безличных рыночных сил.

Третий этап: выделение особой сферы гражданского общества

Одновременно с возрождением прежних взглядов социальные процессы и сопутствующее им теоретическое развитие привело к возникновению концепций, позволяющих понять гражданское общество в его специфике глубже, чем на предыдущих этапах. Оно теперь может быть истолковано более четко и специфично, чем на первом этапе, когда оно охватывало собой все, что не было государством, и в то же время шире и «универсальнее», чем в редукционистской версии второго этапа, когда гражданское общество отождествлялось с рынком. Теперь гражданское общество стало осознаваться как сфера, аналитически независимая и в определенной степени эмпирически отделенная не только от государства и рынка, но и некоторых других специализированных сфер жизни общества, где господствуют иные, чем в гражданском обществе принципы и нормы, прежде всего нормы равенства. Одним из основоположников такого подхода стал Ю.Хабермас с его идеей дифференциации сфер общественной интеграции и выделением сферы общественности или публичности как главного источника общественной солидарности. «Наряду с иерархической регулятивной инстанцией верховной государственной власти, — пишет Хабермас, — и децентрализованной регулятивной инстанцией рынка, то есть наряду с административной властью и собственным интересом в качестве третьего источника общественной интеграции выступает солидарность»186. Установление солидарности через коммуникацию и есть функция гражданского общества. Здесь, заметим, у гражданского обществе не «симметричные» отношения с экономикой и государством. Последнее ближе гражданскому обществу, ибо соединяется с ним в ходе формирования общественного мнения и политической воли187.

Именно на основе хабермасовской и разрабатываемой несколькими другими авторами концепции гражданской и негражданской сфер возникло несколько механистическая концепция трехсекторной организации общества, состоящего из экономического сектора, государственного сектора и сектора некоммерческих и негосударственных организаций. Ее можно назвать механической, потому что она сводит различие трех сфер общественной жизни к организационным различиям и не отражает реальной сложности взаимоотношений этих сфер и их реального взаимопроникновения, что делает исследования гражданского общества, опирающиеся на эту модель, оторванными от реальной действительности. Подробнее об этом речь пойдет позже, а сейчас сказать об этом было необходимо, чтобы показать, что, несмотря на общность происхождения, трехсекторная модель существенно отличается от подхода с точки зрения гражданской, экономической, административной и иных сфер общественной жизни.

Такое новое представление заставляет пересматривать многие ставшие уже привычными представления о связи большого числа характеристик, свойственных гражданскому обществу, с капитализмом и рынком. Так, становится ясно, что ранние концепции ошибочно связывали возникновение индивидуализма и снижение роли коллективных социальных обязанностей с рыночным обществом. Индивидуализм, как показывают многие не только современные, но и классические исследования, имеет на Западе долгую историю как моральная позиция, как институциональный факт и как модель организации взаимодействия. У него внеэкономическая основа в культурном наследии христианства с его идеями бессмертной души, совести и исповедания, в Ренессансе — с его практиками самопрезентации, в Ренессансе — с новым упором на индивидуальные отношения с Богом, в Просвещении — с его идеей важности собственного суждения, в Романтизм — с его восстановлением экспрессивной индивидуальности и т.д.188. Институты, поощряющие и моделирующие индивидуализм, прослеживаются во многих средневековых установлениях, определявших специфику западного феодализма, в обретших независимость городах, появившихся в позднем средневековье и сыгравших важную историческую роль в возникновении абсолютистского государства, что хорошо демонстрируется в работах Макса Вебера, школы Анналов, Броделя и др. Из них становится ясно, что не практики рыночного капитализма сформировали как моральный, так и имморальный индивидуализм. Они скорее ознаменовали его спецификацию и институционализацию наряду с другими отмеченными в тот период как бы новым рождением, формами социальной организации, как, например, парламентская демократия.

Также существовало и «гражданское общество» в форме коллективно вырабатываемых и добровольно принимаемых, а не административно навязываемых обязательств общности по отношению к ее членам и обязательств членов по отношению к общности. Это происходило, например, в германских марковых и русских крестьянских общинах, в последних даже вопреки самому жестокому административному гнету. П.Сорокин не случайно писал, что исследователи часто не замечали, что под «железной крышей самодержавия» существовали сотни и тысячи «крестьянских республик». Существовали и другие формы интеграции и солидарности, например, идея «народа», коренящаяся в общности происхождения, общности этноса, которая стала основой образования национальных государств уже в эпоху раннего капитализма. Также нельзя считать, что социальные движения, которые Поланьи назвал «протекционистскими», возникли исключительно как реакция на жестокие практики раннего индустриального капитализма. Наоборот, эти движения, действующие во имя «общества», то есть во имя солидарности против разъединяющих влияний рынка, существовали задолго до капитализма, прежде всего как неинституционализированные религиозные движения, направленные против собственности и эгоистического стремления к выгоде, но также, как правильно отмечает Дж.Александер, в виде целого комплекса глубоко институционализированных и культурно общепринятых нерыночных, неиндивидуалистических сил и практик, характерных именно для западного общества. Именно благодаря этим движениям, силам, практикам и формировался антикапиталистический «протекционизм» и протест во имя и от имени «народа».

Как показывает это краткое обращение к истории, гражданское общество и капитализм должны концептуализироваться в существенно разных терминах. Гражданская сфера в ее специфике, как указывает Дж.Александер189, должна восприниматься как сфера солидарности, в которой постепенно формулируется и до некоторой степени навязывается некий род универсализирующей общности. В той мере, в какой эта общность существует, она выражается «общественным мнением», обладает собственным культурным кодом и нарративом (в терминах демократии; в России это — новгородское вече, сельские и городские «миры», земство и т.д.), обладает набором обязательных институтов, прежде всего права и журналистики, и проявляется в исторически определенном наборе практик взаимодействия, таких как гражданственность, равенство, критичность, доверие и уважение. Такого рода гражданская общность не может существовать в чистом виде, скажем, как система четко определенных организаций, она есть идеальный тип в веберовском смысле и в реальности существует всегда лишь в в некоторой степени, в некотором приближении. Одна из причин этого в том, что она всегда находится в состоянии взаимопроникновения и взаимосвязи с другими, более или менее дифференцированными сферами, имеющими собственные критерии справедливости, собственные ценности и мотивации, собственные системы вознаграждений и наказаний. Эти взаимосвязь и взаимопроникновение происходят из того, что ни один человек не может быть членом только лишь гражданского общества, или экономической, или государственной общности. Он всегда находится в точке пересечения многих «социальных кругов» (уже в смысле Зиммеля), всегда обладает «двойным» или даже множественным членством, что порождает часто в деятельности одного и того же индивида смешение правил, норм, ценностей, критериев.

Поэтому невозможно механически отделить гражданское общество от других, негражданских общностей, а если такое отделение произведено и полученное таким образом гражданское общество (в виде НКО и НГО) сделано объектом изучения, то мы изучаем фиктивный объект и, главное, изучаем его не в его специфике (с точки зрения создания общественной солидарности), а с точки зрения его организационной структуры, финансовых и юридических связей и т.д., то есть как представляющего иную, негражданскую сферу. Его «гражданскость» ускользает из поля зрения исследователя. Несколько перефразируя современного автора, можно сказать, что мы одновременно и целиком и капиталистическое общество, и бюрократическое, и секулярное, и рациональное и действительно гражданское, Поэтому гражданское общество — это аналитически выделяемая сфера, а не совокупность реальных объектов в мире, так же, как и любая другая из указанных общностей, хотя, безусловно, имеются и эмпирические объекты, принадлежащие «по преимуществу» к какой-то одной сфере.

Дифференциация сфер жизни общества

Итак, если следовать принятой логике, гражданским обществом можно назвать сферу или подсистему общества, которая аналитически и до некоторой степени эмпирически отделена от сфер политической, экономической и религиозной жизни. Гражданское общество — это область солидарности, где в напряженном взаимодействии переплетены абстрактно универсалистские принципы и партикуляристские основания общностей. Это одновременно нормативное и реальное понятие. Оно открывает доступ к эмпирическому изучению отношений между универсальными правами индивидов и партикулярными ограничениями этих прав, как обстоятельств, определяющих статус гражданского общества как такового190.

Гражданское общество зависимо от ресурсов или вкладов из всех других сфер — политики, экономических институтов, всего широкого культурного контекста, территориальной организации, а также изначальных традиций общества. Но это не прямая, так сказать, каузальная зависимость. Гражданское общество, а также группы, индивиды и акторы, которые представляют его интересы (в терминах самой этой подсистемы) используют эти «вклады» и ресурсы, комбинируя и сочетая их в зависимости от логики дела, от требований конкретной ситуации деятельности. Поэтому и можно говорить об относительной автономии гражданского общества и изучать его, как особый феномен191.

Гражданское общество можно рассматривать с моральной, институциональной и идеологической точек зрения. Первая позиция является нормативной, и предметом рассмотрения в нормативных терминах становится содержание гражданского учения, то есть представления членов и активных деятелей (акторов) гражданского общества о принципах общественной солидарности, которые составляют основу их деятельности именно как членов и акторов гражданского общества.

С институциональной точки зрения исследуются стабильные средства выражения моральных требований гражданского общества; оно выражает свои моральные принципы через существующие институты, такие как конституции и законодательства, с одной стороны, и государственные организации, — с другой. Кроме того, оно создает собственные институты: это СМИ, институты выражения общественного мнения (опросы, голосования), а также специфические «собственные» организации гражданского общества (НКО). В результате оно обретает довольно сложную социальную структуру, где имеется собственная стратификация, структуры элит, структуры контроля, структуры институционализации (превращения движений и инициатив в формальные организации) и т.д.

К идеологической стороне относятся культурные коды и нарративы, о которых упоминалось выше. Это, так сказать, орудия самопонимания гражданского общества и модели интерпретации, которые его члены и акторы применяют для понимания и категоризации людей, предметов и событий в сфере их деятельности. Эта идеология имеет поэтому сугубо практический характер. Кроме того, она не всегда эксплицирована и выражена в писаной форме. Она представляет собой смесь теоретических моделей и описаний с псевдотеоретическими представлениями обыденного знания, которые в совокупности и определяют реальное социальное поведение членов и акторов гражданского общества.

Эти абстрактные характеристики применимы mutatis mutandis не только к гражданскому обществу, но и к другим сферам социальной жизни. Далее в этом разделе попытаемся по необходимости кратко выделить некоторые черты гражданского общества и основных негражданских сфер, позволяющие дифференцировать их как отдельные «субсистемы».

Надо сказать, что все эти подразделения (моральное, институциональное, идеологическое) носят также аналитический характер. В реальности они тесно переплетены и постоянно переходят одно в другое. Их разделение в практической исследовательской деятельности требует глубокой аналитической работы. Безусловно, мораль может без всяких разделительных линий перетекать в идеологию и обратно, а институты (точнее институциональное поведение) может воплощать в себе моральную обязательность, с одной стороны, и идеологическое обоснование, — с другой. Здесь нет возможности углубляться в детали, поэтому ниже следует некий обобщенный образ интересующих нас сфер с упором на функционировании знания в этих контекстах. Методологической и теоретической основой здесь является концепция немецкого теоретика Г.Шпинера о «порядке (организации) знания» как одном из основных «порядков» (организующих структур) информационного общества192.

Необходимо также отметить, что нижесказанное не представляет собой эмпирическое описание структур гражданской и других сфер. Это, скорее, идеальный тип в веберовском смысле этого понятия.

Сфера гражданского общества

Характерной чертой функционирования когнитивной стороны общественной жизни (идеологий, морали, представлений об институтах) является то, что это род знания, изначально являющегося общественным достоянием. В отличие от бюрократического знания (о нем, так же, как о конституировании экономической сферы будет сказано ниже), для которого характерны разные степени ограничения распространения информации, которое понимается как информация для служебного пользования, и в отличие от экономической информации, распространение которой существенно ограничено категорией коммерческой тайны, знание, присущее гражданскому обществу, по самой своей природе претендует быть всеобщим достоянием. Оно не только не скрывается, но пропагандируется, причем (в отличие от знания, функционирующего в экономической сфере) пропагандируется бесплатно, и не только не продается, но иноргда даже силой навязывается потребителю. Это знание в одной из его «чистых» форм. Можно даже сказать, что ограничение и «придерживание» информации в НКО или в прессе, а также коммерческое использование «баз данных» и пр. представляет собой нарушение одного из конститутивных принципов гражданского общества.

Центральным локусом применения и обращения идеологий становится то, что Г. Шпинер называет конституционно-правовым порядком и что мы предпочитаем называть порядком общественного мнения. Его центральная функция — поддержание и нормирование систем получения и выражения взглядов и мнений. Здесь речь идет исключительно о повседневном моральном и идеологическом знании, то есть о мнениях, взглядах, точках зрения, суждениях, мировоззрениях и позициях, для которых не характерны квалификационные признаки научного знания, то есть истинность, обоснованность, рациональность и др. Это очень важный момент: в рамках структур гражданского общества имеют право на выражение абсолютно все взгляды и мнения, независимо от того, насколько они истинны, рациональны и обоснованы. Ограничения на их высказывание и выражение также есть нарушение одного из конститутивных принципов гражданского общества.

При этом не должен обманывать тот факт, что выражение идеологий и мнений может принимать внешне наукоподобный характер: могут организовываться "школы", "академии" (будь то политические, оздоровительные, астрологические и т.п. учреждения), читаться систематические лекции, проводиться экспертные оценки — все равно это будет повседневное знание. Его главные характеристики как такового: во-первых, оно всеохватно, то есть включает в себя практически все, что актуально и потенциально входит в мир индивидуума, то есть все, что "релевантно" для него (за исключением сферы его профессиональной деятельности как эксперта). Во-вторых, оно имеет практический характер, то есть формируется и развивается не ради самого себя (как, например, научное знание, определяемое идеалом "науки для науки), а в непосредственной связи с реальными жизненными целями. В-третьих, главной его конститутивной характеристикой является его нерефлексированный характер: оно принимается на веру как таковое, не требуя систематических аргументов и доказательств.

Так вот, получение и высказывание знаний именно такого рода и становятся предметом регулирования в рамках конституционно-правовой сферы. Ее главной нормой является свобода распоряжения знаниями, как своими собственными, так и "чужими", вращающимися в этой сфере. Другими словами, конституционно-правовой порядок — это порядок, устанавливающий и реализующий принципы свободы слова как максимально неограниченной свободы выражать, воспринимать и критиковать мнения, взгляды и идеологии. Так сказать, вторичными нормами этой сферы можно считать норму равнозначности всех мнений и точек зрения и норму свободного доступа к этой сфере. Под первой подразумевается отсутствие всяких квалификационных требований к "качеству" мнения (с точки зрения, как уже отмечалось, его истинности, содержательности, эмпирической подтверждаемости и т.д.), под второй — отсутствие формальных барьеров доступа к "форуму мнений" (например, требования обосновать мнение). Институциональную структуру конституционно-правовой сферы представляют институты общественного мнения и охраняемая законом сфера частной жизни. Поэтому к конституционно-правовому порядку знаний Шпинер, на наш взгляд, правильно относит как парламент и масс-медиа, с одной стороны, так и неформальные сети коммуникаций, наполненные слухами и разрозненными обрывочными сведениями, — с другой. Самым полным и последовательным выражением конституционно-правовой сферы, его совершенной институциональной формой является процедура свободного демократического голосования: "один человек — один голос", — причем абсолютно не важны ни обоснованность, ни прочие эпистемологические, психологические, социологические и любые другие качества высказываемого мнения. Парадигмой деятельности в этой сфере можно считать основные "когнитивные" права, то есть демократические права, связанные со знанием и информацией (свобода слова, свобода веры, свобода прессы).

Однако общая нормативная и институциональная структура конституционно-правовой сферы оказывается весьма противоречивой. Во-первых, практически в любом обществе с большей или меньшей силой проявляется противоречие между приватностью и публичностью внутри самого этого порядка. Требования доступности и открытости информации часто входят в конфликт с правом личности на сохранение в неприкосновенности ее приватной сферы. Особенно ярко это проявляется в деятельности прессы, действующей исходя из императива максимальной полноты информации, предоставляемой обществу по интересующим его вопросам, причем не важно, касаются ли эти вопросы изменений климата или приватных дел знаменитостей. К последним общество проявляет больший интерес, и нынешняя парадигма конституционно-правовой сферы только поощряет прессу максимально его удовлетворять.

В западном обществе в последнее время происходит своего рода реприватизация субъективной сферы, то есть права личности на частную жизнь и неприкосновенность частной информации расширяются в законодательном порядке. Кроме того, сфера приватного, то есть исключенного из потока свободной циркуляции, расширяется по мере активизации авторского и патентного права. (В последнем случае, правда, речь идет о проблемах, возникающих на стыке гражданской и экономической сфер — по Шпинеру, конституционно-правовового и экономического порядков знания.)

Другой проблемой является проблема, вытекающая из самого глубинного принципа гражданского (или конституционно-правового) порядка знаний: годится, подлежит высказыванию любое мнение, даже идиотское и очевидно ложное. Конституционно-правовой порядок (а, соответственно, и гражданское общество) принципиально отвергает требование квалифицируемости высказываемого мнения (его истинности, обоснованности, рациональности и т.д.). Демократия — не теория познания. «Демократические выборы, являются тайными — напоминает Шпинер; — это означает, что без всякой проверки отдаваемые голоса подсчитываются, но не взвешиваются»193. Примерно та же проблема существует применительно к масс-медиа, императивом которых является информирование, то есть максимально широкое представление, а не фильтрование, не селекция мнений и знаний.

История говорит о разных способах решения этой проблемы по мере становления гражданского общества и демократической прессы. Они сводятся (а) к попыткам эпистемологической квалификации знаний, допускаемых в сферу свободной циркуляции (с точки зрения проверяемости, обоснованности, рациональности), (b) к попыткам их квалификации с точки зрения пропагандируемой идеологии и (c) к попыткам их морально-этической квалификации. К первому способу относится целый ряд редакционных практик СМИ (например, gatekeeping), ко второму и третьему — введение разного рода цензов и ограничений (ценз оседлости, имущественный ценз, возрастной ценз, дискриминация по полу, гражданству, национальной или этнической принадлежности и т.д.), применяемых в отношении лиц, имеющих право на выражение своих знаний, то есть, скажем, имеющим право голоса в принятий важных решений на общегосударственном или локальном уровне.

Так, долгое время предполагалось, что женщины по своей когнитивной и эмоциональной конституции не способны формировать истинное, обоснованное и разумное мнение, то есть, можно сказать, женщины являются эпистемологически ущербными существами — эпистемололгическими инвалидами. Понадобились долгие десятилетия борьбы за всеобщность избирательного прав, пока наконец женщины не были допущены к избирательным урнам. Такого же рода мнения выражались в отношении черных. До сих пор нельзя считать полностью разрешенным вопрос о том, каков нижний возрастной предел когнитивной зрелости. Это относительно эпистемологической квалификации знаний.

Также имели и имеют хождение множество повседневных теорий о том, например, что верное (истинное) мнение об интересах общества или локальной общины могут иметь только те граждане, что прожили в данном государстве, или, городе, поселке, не менее определенного количества лет (в случае ценза оседлости), или только те, что обладают недвижимым имуществом на данной территории (имущественный ценз), или только принадлежащие к титульной национальности. При этом предполагается, что мнения лиц, не принадлежащих к названным категориям, относительно интересов общества ложны — либо потому, что они недостаточно интегрированы в соответствующую общность, либо потому, что они ориентированы на интересы другой национальной или государственной общности. Ясно, что подобные цензы независимо от того, введены ли они формально или практикуются неформально, на межличностном уровне, представляют собой нарушение принципов равенства, доверительности, солидарности и других, конституирующих гражданскую сферу. Но с другой стороны, столь же ясно, что полноценный учет этих мнений, способен нарушить существующую солидарность, доверительность и т.д. Здесь таится объективная проблема взаимодействия гражданского общества с другими сферами общественной жизни, о которых подробнее говорится в следующем разделе.

Предпримем здесь краткий экскурс в область социологии знания. Такая квалификация мнений (влекущая за собой их частичное исключение из конституционно-правового порядка) есть квалификация по критерию социологии знания, потому что в приводимых обычно аргументах о ложности этих мнений содержится предпосылка о воздействии социальных условий на содержание и на истинность знаний — то, что Мангейм вслед за Марксом называл "привязанностью мышления к бытию" (Seinsgebudenheit des Denkens). В принципе классическая социология знания не очень далеко ушла от повседневных теорий. Маркс закрепил право на истинное знание интересов общества за одним социальным классом — пролетариатом; это имущественный ценз наоборот: истину знает тот, кому "нечего терять кроме своих цепей". Буржуа были объявлены эпистемологическими инвалидами, вроде женщин, но не по психофизиологическому критерию, а по критерию, выведенному из социологии знания. Поэтому их мнение должно было быть исключено, а само «буржуазное» гражданское общество ликвидировано как таковое с перспективой создания общества истинно мыслящих и судящих индивидов.

То же самое у Мангейма; только здесь было "нечего терять" интеллигенции, которая считается свободной от всякого рода корыстных интересов и потому именовалась "свободно парящей". Но Мангейм не выдвигал требования лишения всех, кроме интеллигенции, права голоса, за что и подвергался со стороны марксистов критике за непоследовательность. Сами же они — не Маркс, а его последователи, советские марксисты — сделали совершенно логичный организационно-правовой вывод из марксовой социологии знания, лишив в 20-е годы права голоса представителей так называемых эксплуататорских классов, ликвидировав тем самым гражданское общество и конституционно-правовой порядок как его наиболее последовательное организационно- правовое воплощение.

Если эпистемологическая квалификация знаний предполагает в качестве институционального механизма разного рода цензы и ограничения на право выражения мнений, то морально-этическая квалификация требует введения моральной цензуры. В этой области критерии социального здоровья и нездоровья высказываний еще в большей степени определяются повседневными теориями, как правило, в принципе недоступными верификации, что, в конечном счете обрекает моральные суждения и осуждения на субъективизм и произвол.

Попытки введения разного рода цензов и цензур всегда были попытками выработки системы своего рода самокоррекции конституционно-прававой сферы, подобной той системы самокоррекции, котороая имеется в научной, академической системе знания. Там критика знаний является ее важнейшим конституирующим элементом. Но это критика, опирающаяся на четко сформулированные эпистемологические критерии. Введение таких критериев в общественное мнение (то есть в конституционно-правовой порядок) ведет, как мы видим, к разрушению самих конститутивных принципов этой сферы.

Сфера экономики

Институциональной основой этой сферы являются коммерческие механизмы самых разных областей деятельности, прежде всего, разумеется, финансов и промышленности. В качестве нормативной основы выступает право собственности как право на распоряжение имеющимися ресурсами — нас интересует в нашем контексте, прежде всего, знания, мнения и идеологии — и их использование. Включение того или иного вида знания в сферу экономического порядка определяется чисто экономическим критерием окупаемости.

Если в гражданской сфере знание, как мы видели, отделено от собственности — и это является его конститутивным принципом, то здесь это ограничение снято, чем и определяется далеко идущая специфика экономической сферы по сравнению с гражданской, а также и с научной сферой. В последней господствует (в идеальном, разумеется, случае) "коммунизм знаний" — знание является общим благом, то есть, говоря юридическим языком, общественной, не имеющей владельца собственностью, в чем она сходна с гражданским обществом. Ныне в силу экономических и правовых преобразований знание все более превращается в товар, и рынок знаний обретает черты нормального рынка, руководящей идеей которого становится приватный интерес.

Коммерциализация знаний происходит не только применительно к собственно экономическим областям (производство, финансы), но и применительно к таким областям, как развлечение, информирование, политика и др. Возникает «индустрия» развлечений, информационная, политическая и т.д. «индустрии», где типы институты, мотивации, методы процессирования знаний, а следовательно, формы распространения мнений и идеологий регулируются чисто экономическими механизмами. Экономика здесь самым разнообразным образом пересекается с общественным мнением (конституционно-правовым порядком). Возникает, как пишет Шпинер, "дуальный порядок", то есть порядок сосуществования нормативных регулятивов, свойственных двум взаимодействующим сферам: со стороны гражданской сферы действуют нормы классического свободного конституционно-правового порядка, со стороны товарной стоимости выражаемых мнений — нормы экономического порядка. Этот дуальный порядок проявляется в том, что мы выше называли «двойным членством» применительно, в первую очередь, к индивидам, которые всегда и неизбежно являются членами как гражданского общества, так и экономических структур, причем это происходит даже в том случае, когда индивид не является предпринимателем по профессии, а просто вовлечен в экономическую деятельность по причине необходимости обеспечения собственной жизни. Поэтому самый «чистейший» член или актор гражданского общества при всей чистоте и искренности его мотивов неизбежно усваивает и практикует элементы экономической мотивации, частного интереса, который неизбежно реализуется в его чисто гражданской деятельности. Эта достаточно банальная констатация тем не менее необходима, поскольку в практике исследований гражданского общества эта составляющая его реального существования (на индивидуальном уровне), насколько мне известно, совершенно не учитывается. А ведь тенденция преобладания нормативов экономического порядка в гражданской сфере и первостепенная роль их при обсуждении НКО (применительно к источникам их финансирования) является фактом.

Государственно-административная сфера

Вряд ли можно однозначно судить о мотивации конституирующей эту сферу. С одной стороны, это стремление к всеобщему благу — и в этом смысле она совпадает с мотивацией, характерной для гражданской сферы, — с другой стороны, это стремление к власти и господству, то есть априори частный интерес, — и в этом смысле она близка к экономической сфере, тем более, что власть, по крайней мере, у нас в России, но как правило и повсюду в мире легко конвертируется в экономическую мощь, а экономическая власть, в свою очередь, имеет возможность достаточно легко конвертироваться в политическую. Проще говорить об институциональных принципах этой сферы. Это хорошо известные принципы бюрократической деятельности: строгая иерерхия, четкое распределение компетенций и сфер ответственности, отделение управления от владения (здесь отличие от архетипического, небюрократизированного состояния экономической сферы) и, наконец, документальная фиксация всего происходящего в сфере управления. Преобладающей формой формирования, сохранения и передачи знания здесь является документ. Знание здесь — это профессиональное и служебное знание, распоряжение и управление которым регулируется иерархически в соответствие со сферами ответственности государственных служащих.

Помимо отличий, о которых мы упомянули, и еще некоторых, о которых скажем ниже, административно-государственное знание в отличие от знания в конституционно правовой, то есть в гражданской, сфере состоит в напряженном отношении между бюрократической служебной тайной, которая, например, полностью характерна для спецслужб, и демократической открытостью документов. Гражданская сфера по самой сути своей — открытая сфера, административно-бюрократическая сфера в значительной степени (и тоже по сути своей) закрыта. Степень закрытости может быть различной. На всем протяжении становления гражданского общества на Западе в этой области наблюдается постоянное сопровождающееся изменением законодательства движение в сторону «открытия» бюрократической информации, логическим завершением которого может стать бюрократия, принимающая решения на основе информации, доступной всем гражданам. Это один из идеальных полюсов континуума бюрократического развития. Другим полюсом является бюрократия, действующая исключительно на основе информации, представляющей собой служебную тайну. В этом различие между гражданской бюрократией и военно-полицейской бюрократией. Реальные государственные бюрократии помещаются в разных точках этого континуума.

Надо при этом заметить, что открытость бюрократии сама по себе не является абсолютной ценностью, ибо сочетается с необходимостью жесткой охраны персональной информации о гражданах, которая систематически собирается бюрократией для целей управления. Поэтому даже для самой «прогрессивной» и обладающей гражданской ответственностью бюрократии характерны двоякого рода тенденции: к открытию и закрытию информации.

Уместно сказать несколько слов о военно-полицейской бюрократии, сколь ни была бы она ненавистна многим борцам за гражданское общество. Конфликты, связанные с ней, в любом обществе запрограммированы, ибо военной полицейский порядок знаний, как обозначает его Шпинер, предполагает тайный порядок получения, переработки и применения информации. В принципе, имеется множество разновидностей тайного знания — от эзотерических сведений культового характера до врачебной тайны, банковской тайны, коммерческой тайны или тайны исповеди. Все они относятся к разным сферам социальной жизни. Имеются секреты, мотивируемые экономически (коммерческая, банковская тайны), религиозно (тайна исповеди), имеются бюрократические требования относительно сохранения в тайне определенной информации о гражданине (врачебная тайна, адвокатская тайна и другие секреты, вытекающие из принципов охраны когнитивных прав личности и возникающие в зоне пересечения конституционно-правовой и бюрократической сфер). Но все они не предполагают особой когнитивной организации — особого порядка знаний. Таковой возникает только применительно к тайному знанию, получаемому, перерабатываемому и используемому в связи с целями обеспечения внутренней и внешней безопасности государства. Это могут быть сведения любого рода, попадающие в сферу интересов полиции и спецслужб, но прежде всего знания, касающиеся военно-технических аспектов деятельности вооруженных сил и ведения военных действий. К нему относятся два рода деятельности: обеспечение тайны и раскрытие тайн других. Его специфическую когнитивную организацию можно лучше понять путем сравнения его норм с соответствующими нормами функционирования других порядков или сфер жизни общества. Более всего он отличается от функционирования конституционно-правовой сферы: если в последней (а) допускается и приветствуется любое знание и (b) господствуют принципы свободы высказывания и свободы сохранения личностью собственных знаний, то в рамках военно-полицейского порядка (а) получаемые знания подвергаются строгой селекции с точки зрения их соответствия критериям безопасности и (б) обе свободы принципиально отвергаются.

Заключая это по необходимости краткое рассмотрение бюрократического порядка, отметим, что он свойственен не только государственной бюрократии, но бюрократической, то есть организационной деятельности как таковой. Если учесть, что мы живем в так называемом организационном обществе, и организация является главным орудием решения задач в любой сфере общественной жизни, в том числе и в экономической, и в той, что охватывается понятием гражданского общества, бюрократическая организация накладывает свою печать и на гражданское общество, порождая внутри его, также как на «границе» между гражданским обществом и государством целый ряд специфических проблем и конфликтов.

Рассмотрение трех указанных сфер общественной жизни позволяет судить об их принципиально различной внутренней организации. Для гражданской сферы (гражданского общества) характерны равенство, солидарность, открытость, уважение к другому и доверие. Эти категории в разных исследовательских контекстах могут рассматриваться как ценности гражданского общества, как мотивы, практикуемые в контекстах гражданского общения, как (при соответствующей разработке и конкретизации) модели взаимодействия в рамках гражданского общества, имеющие нормативный характер и предполагающие институционализацию, то есть воплощение в виде реальных институтов гражданского общества.

Практически ни одна из рассмотренных нами других сфер не демонстрирует тот же набор признаков. Экономическая сфера целиком зиждется на частном индивидуальном интересе, что априори делает нехарактерными для нее такие категории как равенство и солидарность в их чистом виде. Разумеется, многие из характеристик гражданской сферы формально воспроизводятся и в экономике (например, равенство как равенство экономических возможностей), но они не могут быть усвоены ею материально. Государственная бюрократия в этом смысле ближе к гражданской сфере, ибо в ней требования равенства и солидарности, например, прокламируются как регулятивные принципы, а следовательно и конечные мотивы деятельности. При этом также бюрократические правила требуют отношения к гражданам как к равным друг другу, но в то же время сама бюрократия строго иерархизирована, что, в принципе, не характерно (или не должно быть характерно) для гражданской сферы. Существует и множество других различий и сходств, которые, в своей совокупности и определяют динамику отношений гражданского общества с другими сферами и областями общественной жизни.

Названными сферами, разумеется, общество не исчерпывается. Можно говорить о религии, как особой сфере, о науке, о семье и нации как особых сферах жизни со своими конституирующими признаками и закономерностями. Здесь рассмотрены лишь экономика и государство, поскольку именно в пересечении и взаимодействии с ними формируются основные конфликты и проблемы, связанные с развитием гражданского общества.

Взаимодействие гражданского общества и других сфер общественной жизни

Отношение между гражданской и экономической сферами

Можно говорить о границах между гражданской и негражданской сферами с точки зрения вкладов (inputs), деструктивных воздействий и исправляющих гражданских воздействий. Пограничные напряжения могут серьезно нарушать функционирование гражданского общества, угрожая самой возможности полноценной демократической социальной жизни. Это разрушительные воздействия, перед лицом которых акторы и институты гражданского общества ищут способы регулирования и реформирования того, что происходит в негражданских сферах. Но взаимопроникновение этих сфер (в определенном смысле, субсистем общества) может происходить и другим способом. Товары и социальные формы, производимые в других сферах, могут, наоборот, способствовать более полной реализации гражданской жизни. Консервативные теоретики и политики, не говоря уже об элитах самих этих негражданских сфер, обычно стремятся подчеркнуть позитивный вклад негражданских сфер в совершенствование социальной жизни. Либералы и левые политики и теоретики, а также разного рода радикалы, анархисты и антиглобалисты, наоборот, чаще всего говорят о деструктивных результатов такого взаимопроникновения и необходимости «восстановительных» мероприятий. В попытках теоретически понять взаимодействие гражданского общества и социальных институтов другого рода нельзя игнорировать ни ту, ни другую стороны.

То, что экономика в ее капиталистической форме оказывает многообразные и глубокие воздействия на гражданское общество, является очевидным историческим и социологическим фактом. В рыночно ориентированной экономике поощряется независимое, рациональное поведение, ориентированное на личный интерес. Именно поэтому, говорит Дж. Александер, на которого мы в значительной мере опираемся в этом разделе, ранние провозвестники капитализма от Монтескье до Адама Смита пропагандировали рыночное общество как успокаивающее и цивилизирующее лекарство от милитаристской мании величия аристократизма194. Частично именно по этой причине общества, недавно вышедшие из коммунизма, сознательно и целенаправленно основывают свою демократическую жизнь на рыночном основании. Но независимо даже от рынка, индустриализацию можно рассматривать в позитивном аспекте. Создавая огромные запасы дешевых и доступных товаров, материальное производство снимает или смягчает различия того, что называют «статусными маркерами», то есть предметов, символизирующих различия между бедными и богатыми, и собственно говоря, разделяющих богатых и бедных в практической жизни. В результате все больше людей получают возможность выразить свои индивидуальность, автономию и равенство посредством потребления и таким образом поучаствовать в общей культурной жизни. Положительные импульсы идут также и со стороны производства. Как одним из первых показал Маркс, сложная форма коллективной работы и взаимодействия в современных производствах может считаться формой социализации, при которой человек научается уважению и доверию по отношению к партнерам по гражданской сфере.

В той степени, в какой капиталистическая экономика обогащает гражданское общество такими чертами как независимость, самоконтроль, рациональность, самореализация, кооперация и др., пограничные отношения между этими сферами не составляют проблемы, а их дифференциация ведет в конечном счете к интеграции общественной жизни при одновременном усилении индивидуальности членов общества. В то же время всем, кроме самых ярых рыночников, ясно, что индустриальная рыночная экономика во многих отношениях является препятствием на пути гражданского общества. В нормальном языке социальных наук это выражается прежде всего в терминах экономического неравенства — классовых разделений, дифференциации жилищных условий, бедности, безработицы и т.д. Эти явления, будучи концептуализированы в общественном мнении в терминах гражданского общества как социальные проблемы, становятся основанием социальных движений, здесь они рассматриваются как деструктивные вторжения в гражданскую сферу и как восстановительная реакция гражданской сферы на эти вторжения.

Экономическая стратификация, прежде всего, стратификация по результатам экономической деятельности сужает гражданское общество и ведет к его поляризации и частичному разрушению. Здесь возникает то, что Дж. Александер называет «дискурсом репрессии», что, как нам кажется можно иначе назвать «дискурсом изначального неравенства», клеймящим и унижающим экономическую неудачливость. Несмотря на то, что нет изначальной связи между неспособностью достичь успеха в экономической сфере и неспособностью удовлетворять требованиям гражданского общества — а именно в отсутствии этой связи заключается самый смысл конструкции независимой гражданской сферы! — такая связь постоянно проводится на практике. Если человек беден, считается, что он не способен мыслить рационально, зависим и ленив, что он вообще неполноценен, причем не только как экономический актор, но как член общества как таковой. «Если ты такой умный, то почему ты бедный!» Неравномерность распределения ресурсов, свойственная экономической жизни, как бы распространяется на гражданскую компетентность или некомпетентность. Часто акторам, не имеющим экономических достижений или богатства трудно заставить себя слушать не в экономической, а именно в гражданской сфере, добиваться уважения со стороны государственных институтов и успешно взаимодействовать с другими, экономически успешными людьми в рамках гражданского общества. Бедность оказывается клеймом, она дискредитирует человека как гражданина. Наконец, материальная власть, то есть власть, обретенная в экономической сфере, очень часто становится основой повышенных притязаний в гражданской сфере, что уже отмечалось в предыдущем разделе.

Похожие проблемы, связанные с экономической властью, возникают в средствах массовой информации. Несмотря на то, что профессионализация, а частично и бюрократизация журналистики привели к разделению собственности и управления СМИ, предприниматели, принадлежащие к разным политическим группам, путем покупки СМИ могут менять и меняют на практике коммуникативные институты, играющие центральную роль в строении гражданского общества.

Но, несмотря на все эти проблемы, в той степени, в какой гражданское общество существует как независимая сфера, экономически непривилегированные граждане обладают, как сказано выше, двойным членством. Они не просто неуспешные и угнетаемые члены капиталистической экономики, они могут притязать на уважение и власть на основе своего только частично реализуемого членства в гражданской сфере. Более того, в силу универсализма солидарности, предполагаемого гражданским обществом, они верят, что их притязания получат необходимый отклик. Они выражают свои «месседжи» через коммуникативные институты гражданского общества, организуют при посредстве его сетей и публичных площадок социальные движения с требованием социализма или просто экономической справедливости, создают добровольные организации, в частности, профсоюзы, требующие честной игры и свободы выражения интересов наемных работников. Иногда они используют площадки гражданского общества (социальные движения и инициативы), а также регуляторные законодательные механизмы, чтобы принудить государство к вмешательству в экономическую жизнь в их пользу. Хотя эти попытки восстановления равенства и солидарности часто не удаются, иногда они все же достигают успеха, и «права трудящихся» получают институциональное оформление. Тогда, можно сказать, гражданские критерии вводятся прямо и непосредственно в экономическую, сугубо капиталистическую сферу. Например, закрываются производства с опасными условия труда, ставится вне закона дискриминация на рынке труда, ограничивается авторитарная экономическая власть, контролируется и гуманизируется безработица, само богатство перераспределяется согласно критериям, которые принципиально противоположны чисто экономическим. Здесь союзником гражданского общества и даже его мощным орудием в борьбе с деструктивным воздействием экономической сферы оказывается государственная бюрократия.

Отношения напряженности и взаимодействия на границе между экономикой и гражданским обществом, как они здесь описаны, не могут быть поняты и концептуализированы, если рыночный капитализм и гражданское общество считаются тождественными — как это было на первом и втором этапах развития представлений о гражданском обществе, как они представлены в первом разделе работы. Только если разделить эти две сферы аналитически, можно дать эмпирическое описание не только острых экономических конфликтов последних двух столетий, но и экстраординарных «восстановлений» социальной ткани в ответ на эти конфликты. Примером здесь может служить резкое улучшение условий труда и вообще жизненных обстоятельств работников в западном капитализме в первой половине ХХ века как реакция на возникновение и развитие международного рабочего движения и попытки или успех социалистических революций в некоторых странах Европы и в России. Несомненно, что такая игра положительных импульсов, деструктивных вторжений и восстановлений на границе гражданской и экономической сфер будет всегда продолжаться и в будущем. Думается, особенно актуальна эта борьба в России, где гражданское общество, его институты и нормы еще не сформированы полностью, также как не уяснены окончательно правила отношений госуларства и бизнеса, то есть административно-бюрократической и экономической сфер.

Отношения между гражданской и неэкономическими негражданскими сферами

С точки зрения Дж.Александера, наиболее, пожалуй последовательного сторонника идеи дифференциации сфер общественной жизни, как она проводится в этой работе, отделение гражданского общества от экономической сферы может не только способствовать лучшему пониманию экономических конфликтов, но, будучи последовательно проведенным, может вести к отказу от отождествления «капитализма» и «общества», то есть от самой идеи о том, что общество, в котором мы живем, должно быть записано под рубрику «капиталистическое». В конце концов, говорит он, рынок — не единственная и не самая опасная большая угроза демократической социальной жизни. Каждая из других негражданских сфер в разные периоды и разными путями подрывает гражданское общество. В католических странах евреи и протестанты часто не рассматриваются как полноценные сограждане и лишаются возможности полноценного участия в гражданской жизни. На протяжении всей истории гражданских обществ патриархальная семейная власть прямо выражается в ущербном гражданском статусе женщин. Научная и профессиональная власть наделяет особыми правами экспертов и исключает простых людей из участия в жизненно важных гражданских дискуссиях. Политические олигархии не только в частных организациях, но даже в национальных правительствах используют тайну и манипуляцию, отнимая у членов гражданского общества право на доступ к информации о важнейших решениях, определяющих их коллективную жизнь. Также ужасающим образом искажает гражданское общество расовое и этническое структурирование изначальных общностей. Даже язык превращается политиками и не только политиками в орудие статусной дифференциации членов одной и той же гражданской общности. Все эти многообразные неравенства могут концептуализироваться в категориях инклюзии/эксклюзии, то есть включения/исключения индивидов как членов гражданской общности. Там, где возникают эксклизивные права (все равно, осуществляется ли эксклюзия с положительным или отрицательным знаком, и все равно, на каких основаниях она осуществляется), гражданская общность разрушается.

Фактически, отождествление капитализма с гражданским обществом — лишь один из примеров редуктивного смешения гражданского общества с какой-либо из негражданских сфер. В ходе западной истории антигражданские вторжения, о которых упоминалось выше, оказывались иногда в отношении гражданского общества столь деструктивными, что социальные движения, организованные для их восстановления, и теоретики, артикулирующие идеологию этих движений, начинали верить, что эти препятствия и блокировки присущи гражданскому обществу как таковому. Социалисты утверждали, что гражданское общество имеет сущностно и необратимо буржуазный характер, что пока существуют рынок и частная собственность, участники экономической жизни никогда не будут считаться равными и пользоваться равным уважением, пролетарии всегда будут угнетены, а буржуа — всегда господствовать. В результате возник утопический проект коммунизма как тотального воплощения принципов гражданственности. Аналогичным образом радикальные феминистки утверждают, что гражданское общество сущностно патриархально, и что идея гражданского общества не может быть реализована в обществе, в котором есть семья, где мужчины изначально господствуют над женщинами. Также сионисты утверждали, что для всех европейских обществ как таковых, характерен глубочайший антисемитизм, заложенный в самых основах западного христианства и связанной с ним социально-экономической структуры. Черные националисты считают, что расизм принадлежит к сущности гражданского общества, и что в обществах, где господствуют белые, черные всегда будут исключены из гражданской сферы. Все эти отождествления гражданского общества с какой-то одной из сфер жизни, логически требуют ликвидации гражданского общества и создания на его развалинах какой-то институционально иной справедливости. Они абсолютизируют частные исторические примеры извращенных пограничных отношений гражданского общества с какой-то из негражданских сфер и выдвигают неправомерный тезис о том, что такое отношение присуще гражданскому обществу по самой его природе. На этом основании и начинается проектирование разного рода утопий, например, коммунистической, отрицающих необходимость универсалистской гражданской сферы и претендующих на ликвидацию пограничных конфликтов вообще как таковых. Что они отрицают на самом деле, так это плюрализм, сложность и неизбежно потенциально конфликтную природу демократической социальной жизни. Отделение капитализма от гражданского общества необходимо для признания относительной автономии, существующей между гражданским обществом и другими социальными сферами, которая иногда проявляется в деструктивных взаимопроникновениях, но в то же время гарантирует возможность восстановления адекватной структуры гражданского общества.

Парадокс институционализации гражданского общества

Таким образом, если подвести итоги всего предшествующего изложения можно прийти к выводу о том, что гражданское общество представляет собой лишь одну из сфер общественной жизни, регулируемую собственными специфическими правилами, а отнюдь не охватывает все общество в целом, будучи противопоставленным исключительно государству. Не в меньшей, а как правило, в большей степени, чем государству, гражданская сфера противостоит сфере экономики, сфере национальной жизни, сфере семьи и, возможно некоторым другим негражданским сферам. Основой противопоставления — и одновременно причиной взаимодействия гражданского общества и других, негражданских сфер жизни является наличие в этих сферах иных правил поведения, иных мотивов поведения, иных ценностей, иных критериев суждения и иных правил процессирования знания (переработки информации).

В отличие от всех других сфер, гражданское общество может быть охарактеризовано, если использовать гегелевский язык, как сфера всеобщности. Человек выступает в нем в самом абстрактном виде, будучи свободным от всех своих конкретных определений — пола, возраста, национальности, профессии и т.д. — и равным любому другому гражданину. Одновременно член гражданского общества действует и в других сферах, а потому является членом других, негражданских групп. Именно в этом смысле мы говорим о двойном членстве; это двойное членство является одновременно и путем и орудием враждебных вторжений в гражданскую сферу, и средством воздействия гражданской сферы на негражданские, ведущего к демократизации жизни негражданских сфер. Примерами такой демократизации могут служить такие процессы, например, как установление производственной демократии, привлечение рабочих к участию в управлении производством (в сфере экономики), меры усиления открытости государственного и муниципального управления, состоящие в большем учете мнения граждан, а также а систематической публикации в прессе и в Интернете управленческих материалов и данных из сферы государственной бюрократии. «Огражданствливание» негражданских сфер, проникновение в них элементов гражданского общества является ныне широко распространенной и далеко идущей тенденцией, имеющей однако свои естественные пределы, коренящиеся в принципиальных различиях этих сфер. Это, в основном, партикулярные сферы, ориентирующиеся на свои особые ценности и интересы.

Исключение составляет в значительной степени государство, также характеризующееся признаком всеобщности. Гражданское общество и государство — не принципиальные противники, а «близнецы». В договорных теориях государства последнее прямо является продуктом гражданского общества, воплощающегося в «общей воле» граждан, в то время как экономика, нация, семья и прочие негражданские сферы ведут свое происхождение из совершенно иных оснований. Государство в идеальном варианте — это синопсис целей и ценностей гражданского общества, его наименьший общий знаменатель и гарант его существования. Кроме того, государство — это важнейшее орудие реализации целей и методов гражданского общества в негражданских сферах жизни. Это, пожалуй, важнейшая функция государства применительно к гражданскому обществу.

Почему же противопоставление гражданского общества государству стало общим местом как в некоторых социальных теориях, так и в практике большинства институтов и организаций гражданского общества? Одна из причин такого положения имеет теоретическое происхождение. В ранних, первоначальных концепциях гражданского общества, где гражданское общество как таковое противопоставлялось феодальному аристократическому милитаризованному государству, гражданским обществом считалось все, что не государство, в том числе экономическая, семейная, национальная жизнь и т.д. В этом смысле современное противопоставление гражданского общества государству выступает как пережиток этих ранних теоретических концепций и, соответственно, пережиток того раннего практического состояния борьбы ростков современного общества с традиционной властью.

Кроме этой — скажем условно — теоретической причины имеются несколько причин более практического характера. Во-первых, это обстоятельства появления современных концепций и подходов к гражданскому обществу, которые, как общеизвестно и как отмечалось в самом начале статьи, актуализировались в ходе современных восточноевропейских революций, направленных на слом коммунистического господства. Это были революции, направленные не против государства как такового, но против конкретного коммунистического государства, но их антигосударственный пафос прочно угнездился в большинстве современных концепций и практик гражданского общества, причем восточноевропейских концепций и практик — гражданское общество в западных странах не считает государство своим изначальным противником.

Из совокупности двух вышеназванных рождается третья причина противопоставления гражданского общества и государства. В историческом обзоре в первом разделе статьи было показано, что именно противопоставление гражданского общества как целого социальной жизни государству плюс отождествление общества с капитализмом (идея «капиталистического общества») привели в конечном счете к дискредитации гражданского общества и появлению альтернативных утопических, анархических, социалистических концепций общества, с одной стороны, и к появлению потребности в сильном государстве, способном регулировать игру общественных сил, — с другой. Практически речь шла о том, что противопоставление гражданского общества государству позволяло выступать под маской всеобщности партикулярным, прежде всего экономическим интересам, которые, в конечном счете, подчинили себе общество. На протяжении постсоветских десятилетий во многих восточноевропейских государствах, и прежде всего в России, противопоставление гражданского общества государству вело, а зачастую ведет и сейчас по сути дела к тем же последствиям. Гражданское общество, понимаемое как общий резервуар всего негосударственного, по существу начинает представлять собой общий аквариум, где совместно проживают нежные гражданские аквариумные рыбки и быстрые капиталистические пираньи. Чтобы избежать неправильного понимания, прибегну к уточнению. В нынешних наших концепциях гражданского общества, конечно же, экономическое не отождествляется с гражданским (экономические группы и организации не отождествляются с группами и организациями гражданского общества), но вместе с тем в качестве своего основного противника гражданское общество видит не экономические интересы, а интересы государства. Общество считается капиталистическим, а потому «общественники» рука об руку с «капиталистами» должны выступать против государства.

В этом и состоит, на мой взгляд, коренная ошибка и глубокое противоречие современного позиционирования гражданского общества в нашей стране. Такое положение выгодно только экономическим акторам, которые оказываются в состоянии маскировать свои партикулярные интересы интересами гражданского общества. Поэтому, я полагаю, и необходимо рассматривать гражданское общество как особую сферу, отличную от негражданских экономической, национальной (и других) сфер. То есть надо разводить общество как locus равенства, уважения, доверия и свободы, и капитализм, где господствуют совершенно иные ценности.

В то же время, конечно, нельзя и пренебрегать фактом их достаточно глубокого взаимного проникновения. Гражданское общество ныне все более институционализируется, что означает: принимает организационные формы. Конечно, можно понимать (и фактически в большинстве исследований гражданского общества господствует такое понимание) регистрацию НКО как получение лицензии на равенство, солидарность, доверие, уважение, сотрудничество, человечность, бескорыстие и прочие гражданские добродетели. Но парадокс, заключающийся в институционализации гражданского общества, состоит в том, что по мере институционализации оно нарастающим образом бюрократизируется и коммерциализируется. Организации гражданского общества (прежде всего, НКО, а в большинстве исследований совокупность НКО и отождествляется с гражданским обществом как таковым) суть неизбежно организации, а потому следуют с необходимостью нормам и принципам организационной деятельности: выстраивают иерархию, разделяют сферы ответственности, вводят документооборот и т.д. В результате появляется может быть хорошая, то есть достаточно рационально организованная с точки зрения целей организации, а может быть плохая, но все равно — бюрократия.

Бюрократизации гражданского общества сопутствует его коммерциализация. Это также неизбежный процесс. Функционирующая организация требует финансирования. Если государственная организация финансируется из бюджета (т.е. за счет налогов) — и это логичный источник финансирования, поскольку государство существует для удовлетворения общих интересов, — то для организаций гражданского общества есть три пути: финансирование из бюджета, финансирование за счет экономических акторов (взносы, пожертвования), финансирование за счет собственной коммерческой деятельности. Во всех трех случаях организации гражданского общества утрачивают свою гражданскую невинность. В первом случае — в соитии с государством, во втором случае — с бизнесом, а в третьем — вообще частично утрачивают собственную гражданскую идентичность. Хотя средства, полученные от коммерческой деятельности, не распределяются среди участников, а направляются на цели организации, гражданские менеджеры неизбежно становятся коммерческими менеджерами (по целям и по мотивации) и, в случае успеха своей работы, каким-то образом обогащаются и лично. И это вполне естественно ввиду спроса на гражданскую помощь. Кроме того, бюрократизация гражданского общества порождает внутри его иерархию должностей, подъем в рамках которой гарантирует большую власть, которая может быть употреблена и, как правило, употребляется не только для достижения граждански значимых целей, но и для достижения собственных выгод и преимуществ. И даже самые что ни на есть независимые СМИ, которые представляют собой едва ли не центральный институт гражданского общества, не могут не коммерциализироваться ввиду объективного процесса «коммодификации» информации.

По всем этим причинам, как представляется, возникает три главных перспективных направления исследования гражданского общества в современной России: теоретическое, состоящее в проведении четкой дифференциации разных сфер социальной жизни и определение специфики гражданского общества как особой сферы, характеризующейся собственными принципами и закономерностями, и два практических — изучение фактических и желаемых путей взаимодействия гражданского общества и государства и исследования путей и следствий взаимопроникновения гражданских и негражданских сфер общественной жизни. Для этого необходимо взаимодействие концептуальных аппаратов различных социально-научных дисциплин, но прежде всего, освобождение исследователей от власти обыденного, политически нагруженного языка, который не дает подняться на уровень объективного научного исследования и понимания.

10. Финская модель информационного общества

Именно в этом контексте интересен опыт Финляндии. Он показывает, что модель, свойственная американскому и, в меньшей степени, большинству западноевропейскиз обществ, так называемая модель Силиконовой долины н« является единственным способом построения передового информационного общества. Авторы исследования, посвященного финскому опыту — П.Химанен и М.Кастелс, пишут: «Существует выбор — выбор, который должен' сделать народ. Наш анализ указывает на некоторые ключевые xapaктеристики финской модели информационного общества, явно отличающие ее от модели Силиконовой долины или же от Сингапура, являющего собой другую хорошо известную модель информационного общества. Особую силу Финляндии составляют конкурентоспособные мобильные Интернет-компании, управляемая государством система динамичных институтов, которые способствуют инновациям финских технологий, творческое компьютерное хакерство, исходящее от наделенных воображением граждан социальное хакерство, сочетание информационного общества и государства благосостояния, предоставляющего образование, здравоохранение и социальные услуги, местные инициативы по созданию и развитию информационного общества и национальная идентичность, для которой характерно позитивное отношение к технологиям и которая благоприятствует строительству сетей»195.

Однако у всех информационных обществ есть свои слабости. Химанен и Кастельс, крайне высоко оценивая финский успех в создании информационного общества, упоминают о некоторых противоречиях в его развитии. По их мнению, наиболее фундаментальный характер имеют следующие семь вызовов, которые должна встретить Финляндия:

размежевание между старой и новой экономикой;

противоречие между информационным обществом и структурой правления, унаследованной от индустриальной эпохи;

возникновение новых видов неравенства;

конфликт между текущими потребностями новой экономики и недостатком ориентированного на бизнес предпринимательства среди молодежи;

разрыв и противоречие между старой протестантской этикой и хакерской этикой, исповедуемой творцами информации;

уязвимость Финляндии перед нестабильностью глобальной экономики

противоречие между сильной национальной идентичностью и интеграцией в мультикультурный мир.

Далее они рассматривают каждый из этих вызовов по отдельности.

Размежевание между старой и новой экономикой

Финский информационно-технологический кластер стал ведущей осью в развитии технологий мобильных телекоммуникаций и, таким образом, превратил финскую экономику в один из прототипов и предшественников новой экономики. Однако это обстоятельство скрывает некую проблему, касающуюся структуры новой финской экономики. Новая финская экономика все еще ограничивается немногими секторами. На втором месте после кластера информационных технологий наиболее экономически важным сектором, применяющим информационные технологии для созидательной самотрансформации, стоит финансовый сектор. Другим примером аналогичного развития служит сочетание информационных технологий с их применением для целей, преследуемых государством благосостояния: формирование кластера электронного здравоохранения и электронного образования. Но другие отрасли финской экономики усваивают информационные технологии поразительно медленно.

Сложившийся ныне разрыв между старой и новой экономикой можно заметить при сопоставлении количественных данных, демонстрирующих рост производительности по секторам. То, что в телекоммуникационном секторе производительность растет на 25%, а в финской обрабатывающей промышленности в целом — лишь на 3,5%, означает, что во многих секторах финской экономики производительность растет низкими темпами. Одним из самых больших вызовов, брошенных Финляндии, является задача трансформации этих традиционных секторов.

«Представляется, что финская концепция новой экономики каким-то странным образом одновременно и узка, и широка. В отличие от многих других стран Финляндия рассматривает сочетание государства благосостояния и информационные технологии как основное, главное выражение информационного общества. Но в то же самое время Финляндия оказалась неспособной трансформировать традиционные отрасли своей экономики, которые составляют также важную часть новой экономики»196.

Понятие «новая экономика» авторы исследования не относят к какой-то одной конкретной отрасли (например, к отрасли, производящей информаци­онно-технологические продукты). Они относит его к информационному способу производства на различных уровнях. Причем одно лишь использование информационных технологий в работе отрасли производства или торговли не превращает эту отрасль в отрасль информационной экономики. Информационность — это нечто большее, нежели дополнение существующей структуры компаний информационными технологиями: вызов информатизации требует изменения структуры компаний в соответствии с моделью информационных сетей, т.е. трансформации промышленных компаний в сетевые предприятия. При этой модели компании концентрируют свои силы на тех сферах деятельности, в которых они обладают наибольшими знаниями и опытом, и, в зависимости от потребностей конкретного проекта, образуют сетевые отношения с другими компаниями, обладающими максимальными знаниями и опытом в других сферах. Сетевое предприятие включает узлы сети своих поставщиков, создает, совместно с университетами и другими компаниями, сети исследователей и разработчиков и в соответствии с изменяющимися целями формирует рабочие группы на основе собственной сети сравнительно автономных подразделений, которые способны адаптироваться согласно запросам рынка и на основе сетевых отношений со своими клиентами и покупателями. «Информационная экономика означает сетевую структуру в ключевых сферах деятельности, исследований и опытно-конструкторских разработок, управления и сбыта компаний»197. Все это остается главным вызовом, с которым сталкивается Финляндия.

Они выделяют еще один важный уровень концепции информационности, который в Финляндии не осознают в полной мере. В информационной экономике возрастающее значение информации вовсе не означает того, что только опосредованная компьютерами информация является таковой. Информация включает в себя также растущее значение символического уровня продукции, информацию в смысле опыта, смыслов и идентичностей. Компьютеры, разумеется, нередко могут опосредовать и этот уровень. Таким образом, создание электронных символов, которые иногда довольно странно называют «производством содержания», составляет одну из главных сфер роста информационной экономики. Однако во многих случаях этот символический уровень не хранят в цифровом формате. Например, успех Nokia отчасти основан на способности этой компании стать первой в превращении мобильного телефона из технического устройства в инструмент стиля жизни: человек, покупающий телефон Nokia, в действительности приобретает определенный опыт, смысл или идентичность. Вследствие этого информационно-технологические компании затрачивают все больше и больше времени на создание символического уровня своей продукции по сравнению с затратами времени на чисто техническое совершенствование продукции.

Так что: информатизация не ограничивается наиболее очевидным примером информационно-технологической отрасли. Будущее весьма традиционных сфер деятельности вроде ремесел вполне может лежать в создании информации. Другими словами, люди, занимающиеся традиционными видами деятельности, станут создателями продуктов с очень высоким символическим уровнем (независимо оттого, будет ли их продукция сделана вручную, стильной, оригинальной, стандартизованной и т.д.). Информационные технологии и сетевые отношения можно использовать так, как это нужно в каждом конкретном случае (например, для маркетинга и сбыта и для образования сетей, охватывающих ремесленные компании). В общем, если компания производит не просто товары или обычные услуги, но товары и услуги, замысел и конструкция которых включают в себя сильный символический элемент, то в этом случае такая компания или такое лицо являются творцами информации. Созданием информации может быть все, что угодно — от производства деревянной мебели вместо целлюлозы до фермера, который не просто выращивает какую-то культуру, но имеет собственные местные рецепты, и медицинской помощи, которая может интегрировать дремлющее знание пациентов о состоянии их собственного здоровья в процесс диагностики и лечения. Развитие финской экономики в информационную экономику в широком смысле этого понятия открывает большие возможности для инноваций, но решение этой задачи остается серьезной проблемой.

Динамичную роль, которую играет финское правительство в развитии финской инновационной системы, Химанен и Кастельс отмечают как одну из явно сильных сторон финского государства. Кроме того, сочетание государства благосостояния и информационного общества возникло в Финляндии раньше, чем в других странах. Впрочем, существует, по-видимому, структурная проблема, препятствующая прогрессу Финляндии в этой сфере. Существует ряд весьма прогрессивных целей, предполагающих применение информационных технологий в целях благосостояния в сферах образования, здравоохранения и социальных услуг, но структуры, используемые для достижения этих целей, по всей видимости, тормозят эти процессы. Можно говорить о противоречии между информационными целями и управленческими структурами индустриальной эпохи.

Информационные технологии уже применяются в целях обеспечения благосостояния или такое применение вот-вот начнется — например, в здравоохранении и электронном образовании. Однако достижение этих целей, сделавшее Финляндию исключительной на фоне международных сравнений, происходит настолько медленно, что Финляндия сталкивается с угрозой утраты своих преимуществ в этой сфере, в которой стало бы возможным появление новых компаний, подобных Nokia, и нового динамизма. Большая часть целей, к которым стремилась Финляндия в области благосостояния, нашли свое выражение к концу 1994 г., но во многих случаях то, что случилось дальше, было просто нагромождением комитетов, которые писали новые планы, полагая, что существующие структуры позаботятся об их реализации.

Подходящим примером в данном случае служит финансирование разработки цифровых учебных материалов. Бюрократическую природу структур, занимающихся осуществлением этого плана, хорошо отражает название ответственной организации: Подкомитет по производству содержания Комитета по информационному обществу. А этот подкомитет, в свою очередь, разделен на семь подгрупп, деятельностью которых управляет совет, который состоит из чиновников, представляющих восемь министерств. Как уже отмечалось, Комитет по информационному обществу сам первоначально был создан после запуска первой национальной стратегии построения информационного общества для того, чтобы посредством сетевых отношений привлечь знания и опыт из частного сектора, бизнеса, и исследовательские кадры для консультирования правительства. Мы продолжаем утверждать, что одним из ключевых факторов, обеспечивших впечатляющие экономические и технологические успехи Финляндии, является развитие сетевых отношений. Однако есть разница между сетевыми отношениями, создаваемыми Комитетом по информационному обществу, и сетевыми отношениями, создаваемыми Советом по науке и технологиям: в первом случае сетевые отношения стали самоцелью, которая обходится без ясного представления о задачах комитета. Неопределенный статус Комитета по информационному обществу предопределил его расширение в связи с выполнением задач. Так появилась сложная подсистема, занимающаяся производством содержания. Но в случаях, когда создание сетевых отношений не является динамичным способом достижения определенных целей, строительство сетей превращается в простое строительство комитетов.

Аналогичные структурные проблемы отчасти замедлили выполнение других проектов применения информационных технологий в целях обеспечения благосостояния — например, проект создания финского виртуального университета, организация которого идет очень трудно, и различные проекты в области здравоохранения, которые оказываются неспособными включить в себя потенциал инновационного бизнеса в той мере, в какой могли бы. Им не хватает, говорят Химанен и Кастельс, ни динамичности, ни решимости. Для организации проектов, охватывающих разные задачи (от производства содержания до образования и здравоохранения), нужны более динамичные движущие силы за пределами министерств. Такие силы позволили бы избежать ситуации, при которой главной целью деятельности оказывается защита традиционных структур. Комитет по информационному обществу мог бы стать важным механизмом продвижения развития Финляндии, если бы сосредоточил свои усилия на стратегической роли и получил бы более высокий статус благодаря представительству в нем новых компаний, гражданских активистов и университетских исследователей, которые действовали бы как силы обновления.

Замедленное решение задач применения информационных технологий в целях обеспечения благосостояния обнаруживает отсутствие веры в важность этих задач. Многие мелкие проекты начинались подобным образом, однако они не требовали систематических усилий. При таком состоянии «культуры проектов» сами люди, вовлеченные в проекты, зачастую не слишком привержены задачам проектов: мелкие и изолированные проекты существуют и умирают благодаря государственному финансированию, которое превращает эти проекты в разновидность социальных выплат. Естественно, этого недостаточно для под­держания темпов быстрого развития применения информационных технологий для обеспечения благосостояния в остальном мире.

Нельзя отрицать, что у Финляндии исключительно выгодная стартовая позиция для достижения успеха в деле интеграции информационных технологий и опыта обеспечения благосостояния, поскольку Финляндия традиционно сильна и в одном, и в другом. Однако достижение этого успеха потребует от Финляндии модернизации управленческих структур для продвижения технологий обеспечения благосостояния. Это обновление управленческих структур сходно с тем, какое Финляндия осуществила в продвижении телекоммуникационных технологий. «Как и в случае новой экономики, соединение информационного общества с государством благосостояния — это вопрос не простого использования информационных технологий для целей обеспечения благосостояния, а реформирования структур государства благосостояния, приведения их в соответствие с концепциями динамичного строительства сетевых структур»198.

Возникновение новых видов неравенства

Основываясь на имеющихся данных, Химанен и Кастельс приходят к выводу, что Финляндия смогла пережить глубокий кризис начала 90-х годов XX века при сохранении основных структур государства благосостояния неизменными в фундаментальном отношении. Собственно говоря, одно из их главных открытий состоит в том, что пример Финляндии показывает: информационное общество не вступает в конфликт с государством благосостояния. Это утверждение, впрочем, не следует понимать как отрицание того, что новая экономика также генерирует новые давления на финскую идею общества равных. Можно говорить о возникновении новых видов неравенства.

Высокий уровень безработицы, вызванный экономическим кризисом и в 2001 г. все еще составлявший примерно 9%, явно остается одним из главных предметов озабоченности Мы уже говорили, что услугами государства благосостояния, потерпевшими наибольший урон от кризиса, были уход на дому, психиатрическая помощь и помощь наркоманам. Хотя основные услуги в сферах образования, здравоохранения и социальные услуги остались в сущности на докризисном уровне, беспокоит то, что те сокращения расходов, которые были сделаны, обращены против людей, которые менее всего способны защищать свои интересы: престарелых, психически больных, алкоголиков и наркоманов.

Работе по гибким схемам традиционно оказывают сопротивление, поскольку она угрожает ослабить государство благосостояния. Удивительным образом, главное беспокойство в связи с работой по гибким схемам в Финляндии вызывает вовсе не совмещение потребностей новой экономики и гибкости найма и использования рабочей силы с интересами мощных профсоюзов, хотя эта проблема остается важной. Основное возражение против работы по гибким схемам состоит в том, что специалисты по информатике пользуются гораздо более защищенным правом на труд, чем рабочие в целом. Это означает, что те, кто менее всего нуждается в защите, имеют ее в максимальной степени, а те, кто более всего уязвим перед изменениями в экономике, пользуются минимальной защитой. Если это размежевание сохранится, то оно станет источником потенциального конфликта.

Развитие информационного общества также оказывает сильное давление на маленькие города и сельские районы Финляндии. В настоящее время развитие, по-видимому, ведет к пространственной концентрации, при которой сильные узлы усиливаются, а слабые — слабеют. Это ведет к пространственному неравенству в Финляндии, что находится в резком противоречии с центральной идеей финского государства благоденствия — идеей предоставления всем и по всей территории Финляндии равных возможностей. Как представляется, эта тенденция усугублена смутностью идей и смыслов, которыми руководствуются финские разработчики местных информационных обществ. Противоположную тенденцию (т.е. развитие регионов) можно строить лишь на создании рабочих мест и образовании. Включение в процесс развития информационного общества столь же важен, но сам по себе он не генерирует ни рабочих мест, ни образования. Сетевая грамотность не может быть стратегией прекращения оттока населения из периферийных районов. Необходима трансформация старой экономики в новую, вдохновляемую новым предпринимательским духом. С другой стороны, простое создание рабочих мест и образование еще не гарантируют включения каждого в общество, так что отдельные социальные проекты, увязан­ные с экономическими проектами, сохраняют свою важность.

И все же возможно, что самый большой вызов, с которым сталкивается Финляндия, по природе своей является не национальным, но обусловленным глобально доминирующей тенденцией к развитию экономики за счет государства благосостояния. Усиливающаяся интеграция Европейского Союза, построенного на социальных моделях обществ с более сильным социальным неравенством, создает угрозу способности Финляндии сохранить свою модель щедрого государства благосостояния. Не предлагая заранее готовых решений, Финляндия явно могла проявить активность в развертывании политической дискуссии о том, какую социальную разновидность инфорФмационного общества хотят строить европейцы. Только отстаивая сочетание информационного общества и государства благосостояния в Европейском Союзе и привлекая внимание к возникновению новых источников неравенства, финское государство благосостояния сможет в будущем сохраниться как модель, включающая всех членов общества.

Отсутствие предпринимательского духа у молодежи

Авторы отмечают динамичную природу финского информационно-технологического кластера. Ее примерами служит деятельность компаний вроде Nokia или телеоператоров Sonera и Elisa. Эти самые известные примеры финских компаний, работающих в области информационных технологий, хорошо подтверждают тот факт, что развитие новой финской экономики, по-видимому, определяют старые крупные компании, что отличает Финляндию от, скажем, Силиконовой долины, в которой в роли лидеров развития информационных технологий выступают много новых компаний (например, Intel, Apple, Oracle, Cisco, Sun, Nescape, Yahoo!). Поскольку основу новой экономики составляет предпринимательство, это означает, что между финскими ценностями и той разновидностью предпринимательства, которого требует новая финская экономика, существует противоречие.

Финское предпринимательство было и остается сильным в тех случаях, когда оно канализировано через крупные старые корпорации. Nokia освоила и применила ноу-хау эффектов ускорения, созданных в компаниях Mobira и Telefenno. И Sonera, и Elisa за время своего существования приобрели дюжины мелких телеоператоров. Для всех них моделирование созидательного предпринимательства в области исследований и разработок было критическим испытанием. В сущности, можно сказать, что фундаментальное обновление Nokia, случившееся в 90-х годах XX века при новых и очень молодых руководителях, было проявлением того предпринимательства, о котором идет речь.

Однако, хотя в Финляндии есть настоящие новые компании вроде SSH Communications Security и Iobox, пишут Химанен и Кастельс, в финской экономике в целом наблюдается, по-видимому, дефицит творческого предпринимательства, необходимого для создания новых компаний. Опыт Силиконовой долины показывает, насколько важны эти типы новых компаний как источники радикально новых технологических идей, способных трансформировать целые отрасли (персональные компьютеры, маршрутизаторы Интернета, веб-браузеры, Интернет-бизнес). Именно по этой причине низкий уровень такого предпринимательства, часто объясняемый мощной социальной защитой, является серьезным вызовом, с которым сталкивается Финляндия. Для то­го чтобы достаточно быстро обновляться, инновационная система нуждается в этом гибком, энергичном типе предпринимательства — в людях, имеющих идеи, верящих в свои идеи и заставляющие мир изменяться под их воздействием.

Одним из факторов, осложняющих повышение технологическо­го предпринимательства в Финляндии, является то, что развитие страны уже достигло той точки, за которой увеличить число инженеров трудно. Это происходит потому, что университеты при имеющихся ныне в их распоряжении ресурсах не могут давать инженерное образование большему числу людей, чем теперь, и потому, что даже в Финляндии не все хотят быть инженерами.

Однако это обстоятельство может в действительности обернуться удачей, так как развитие информационного общества уже достигло той точки, когда знания и навыки, отличные от инженерных, становятся столь же важными. Это касается не только ноу-хау в сферах бизнеса и маркетинга, хотя и на этих направлениях Финляндия испытывает существенные трудности, ибо дефицит этой ориентации — одна из причин низкого уровня успеха, достигнутого новыми финскими компаниями. Это касается также социальных и гуманитарных наук и искусств.

Собственно говоря, вызов, с которым сталкивается Финляндия, заключается вовсе не в том, чтобы пытаться производить все больше и больше инженеров с помощью традиционных финансовых стимулов, выделяя на эти цели средства на финансирование университетов или предоставляя налоговые льготы. Проблема состоит в том, чтобы побудить людей на основе имеющихся у них ценностей, знаний и навыков создавать новые применения информационных технологий в разных сферах — от образования и здравоохранения до теледемократии и искусств или чего-то, пока еще неведомого. Такая деятельность нередко может открыть большие возможности для новых видов предпринимательства. Важно, однако, ценить и другие формы предпринимательства: общественное, государственное предпринимательство и культурное предпринимательство. И если информационные технологии не будут использованы для выражения творческого потенциала во всей его полноте, то это будет всего лишь проявлением здоровья.

Протестантская этика против хакерской этики

Другой серьезный вызов брошен ценностям. «Рассматривая финскую идентичность, — пишут авторы исследования, — мы бегло упомянули о традиционной роли, которую играет в финском обществе протестантская этика. В настоящее время эту этику ставит под сомнение новая хакерская этика творцов информации. В частности, хакерская этика со свойственным ей акцентом на страстное и творческое отношение к труду ставит под сомнение присущее протестантской этике отношение к труду как к обязанности»199.

Это противоречие углубляется на уровне отношения к деньгам и к национализму и глобализму. Старая протестантская этика, проповедующая отношение к труду как к обязанности, превратила деньги в самоцель. Однако в новой экономике участвующие в бизнесе творцы информации предали забвению относящиеся к труду догмы протестантской этики и изменили отношение к деньгам, поставив их выше труда: рыночная стоимость компании стала важней прибылей от ее деятельности, акции и опционы становятся важной формой вознаграждения у высших должностных лиц компаний, затмевая жалованье, а люди играют на финансовых рынках вместо того, чтобы просто создавать сбережения, как учила старая протестантская этика. Поскольку старая протестантская этика в Финляндии имеет исключительно прочные корни, к этим переменам особенно трудно адаптироваться. Таким образом, в настоящий момент существуют, по-видимому, две конкурирующие друг с другом культуры: одна культура, основанная на вполне протестантских доводах, славящая труд как таковой и противоположная культуре фондового рынка, и культура опционных миллионеров новых технологий. Носители этой новой культуры получают от своей работы удовольствие и демонстрируют свое богатство, разъезжая на «ламборгини». Такое поведение и психология противоречат и старой протестантской этике, и протестантскому идеалу скромности. Разрыв между этими двумя культурами расширяется вследствие того, что творцы информации действуют в глобальном масштабе, тогда как труд других остается, по большей части, крайне национальным.

Существует, однако, и многообещающая третья группа людей, которые, кажется, опосредуют и снимают отмеченное противоречие. Опционные миллионеры новых технологий обладают трудовой этикой хакеров, но изначальное отношение хакеров к деньгам очень отличается от отношения к деньгам опционных миллионеров. Хакеры в подлинном смысле этого слова стремятся сделать нечто, к чему они относятся со всей страстью и в чем они могут творчески самореализоваться, и именно это, а вовсе не стремление к максимизации денежных доходов, составляет главную и основную мотивацию их деятельности. Хакеры представляют культуру созидания информации, свободную от раскалывающих общество крайностей капитализма. Они же представляют важную версию глобального мышления, пригодную для Финляндии. В то время как глобальность бизнеса все еще в значительной мере остается транснационализмом, т.е. кооперацией, участники которой остро осознают свою национальность, у хакеров есть национальные корни, но они зачастую даже не знают, с людьми каких национальностей он работают, так как судят о людям по другим критериям.

Уязвимость Финляндии к подвижности глобальной экономики

Шестой вызов, с которым сталкивается Финляндия, — это необходимость учиться жить в качестве части подлинно глобальной экономики. Финляндия глубоко и необратимо интегрирована в глобальную экономику. А глобальная экономика характеризуется системной волатильностью, подвижностью . Это обусловлено тем, что в основе глобализации лежит взаимозависимость финансовых рынков, которые взаимосвязаны электронными средствами в режиме реального времени. Масштабы, скорость и сложность глобальных финансовых рынков беспрецедентны в истории экономики и по пропорциям в экономике. Например, в 2000 г. в США клиринговый дом по расчетам по ценным бумагам провел финансовых сделок на сумму 100 трлн. долларов США, т.е. на сумму, в 10 раз превышающую ВВП США. Масштабы мировой экономики, разумеется, усиливают это преобладание финансовых рынков. Масштабы, скорость и сложность глобальных финансовых рынков делают их непредсказуемыми, создавая, таким образом, широкие возможности для спекуляций. Кроме того, оценка на финансовых рынках следует за экономическими расчетами лишь до известного момента. То, что можно назвать «информационными турбулентностями» любого происхождения, также играет свою роль в процессе финансовой оценки. В Век Интернета и других компьютерных сетей эти информационные турбулентности распространяются по всему миру в течение нескольких секунд.

Чистым результатом этого является волатильность. Поскольку национальные системы регулирования не действуют эффективно в глобальной финансовой среде, традиционные меры сдерживания и контроля, применяемые правительствами, оказывают на финансовые рынки лишь ограниченное влияние. Наглядным примером тому служит провал, который в октябре 2000 г. потерпели совместные усилия Федерального резерва США, Центрального Европейского Банка и Банка Японии остановить падение евро до тех пор, пока рынки не передумали. До известной степени смягчить глобальную волатильность могла бы лишь глобальная система регулирования, но главные центры экономической мощи, в особенности США, выступают против такого регулирования, и на данный момент волатильность — это образ жизни новой экономики, весьма зависимой от оценки акций. Чем меньше страна, тем сильнее потенциальное воздействие на ее экономику оказывают финансовые кризисы, которые по большей части непредсказуемы и все более заразительны. Но у Финляндии, как и у других стран, нет особого выбора. Экономика, в пределах ко­торой должна действовать Финляндия, глобальна. А глобализация означает финансовую волатильность. Это — вызов, которые должен быть принят правительством в его повседневной политике, компа­ниями в их стратегиях и людьми в решениях, касающихся их жизни. Правительство, действуя в рамках Европейского Союза, может проявлять большую активность и, преодолевая сопротивление США, более последовательно настаивать на глобальном финансовом регулировании. В краткосрочной перспективе успех невозможен, но после нескольких эпизодов угрозы финансового краха голос разума услышат. Компаниям следует оставаться в курсе дел, не впадать в панику и делать ставки на более долгосрочные стратегии наращивания производительности и конкурентоспособности. Финское общество, если оно полагается на прочное государство благосостояния, обеспечивающее базовый уровень жизни во времена кризисов, должно быть более терпеливым и способным переносить шоки глобализа­ции. Таким образом, государство благосостояния является не противоположностью глобализации, а ее наилучшим дополнением. Глобализация без безопасности равносильна развалу экономики и соци­альной нестабильности. Что же касается людей, то им никогда не следует сводить свой жизненный выбор к опционам. Деньги — это хорошо, но жизнь еще лучше, а ценность жизни не должна зависеть от стоимости денег, которая даже не является надежной, как знают соседи финнов русские, которые в 90-х годах XX века дважды пере­жили уничтожение своих сбережений. Люди, верующие в ценность жизни, государство благосостояния, гарантирующее уровень жизни, и экономика, следующая долгосрочной стратегии роста производи­тельности, представляются якорями, необходимыми для того, чтобы выдержать системные штормы глобальной, новой экономики.

Сильная национальная идентичность и открытость другим культурам

Наконец, седьмой вызов, с которым сталкивается Финляндия, — это противоречие между мощной национальной идентичностью и открытостью мультикультурному миру. Новая экономика — это глобальная экономика, в которой преуспеяние страны зависит от ее способности быть привлекательным узлом глобальных сетей капитала и человеческих отношений. Эта способность не сводится к утверждению: мы вступаем не просто в новую экономику, но и в новое общество, которое во всем мире характеризуется мультикультурализмом и мультиэтничностью. Финской национальной идентичности придется столкнуться с экономическим и социальным вызовом.

В экономическом отношении это означает способность трансформировать национальные компании в глобальные и привлечь таланты со всего света. Эти два фактора сыграли важную роль в успехе Силиконовой долины, где 30% ИТ-компаний, в 90-х годах XX века были основаны индийцами или китайцами и многочисленные другие компании создавались иммигрантами отовсюду .

Представляется, что Финляндия добилась существенных успехов в первом направлении. Финские компании начали действовать как глобальные компании и установили связи с глобальными финансовыми рынками. Финляндии удалось также привлечь иностранные прямые инвестиции и портфельные инвестиции в акции финских компаний. Однако в плане привлечения людей успехи Финляндии гораздо скромнее.

По всей вероятности, это обусловлено несколькими факторами. На практическом уровне самой очевидной причиной является высокий уровень налогообложения в Финляндии. Финляндия не сможет конкурировать с другими странами в привлечении талантливой рабочей силы при нынешнем уровне налогообложения.

Другой ключевой причиной являются жесткие законы об иммиграции. Строгость финского иммиграционного законодательства отражает оборотную сторону мощной национальной идентичности. Как сказано выше, финская идентичность в значительной мере сформировалась как идентичность меньшинства в период, когда финны находились под властью Швеции и России. Парадокс заключается в том, что хотя ныне финны составляют большинство в своей стране, они продолжают вести себя как меньшинство, а, как мы знаем, меньшинства необязательно открыты для других меньшинств.

Действительно, если посмотреть на обзоры отношения финнов к иностранцам, то получается довольно унылая картина . Например, 61% финнов уверен в том, что «приток иностранцев усиливает преступность и беспорядок», 60% считают, что «иммигранты попросту хотят воспользоваться нашим уровнем жизни», 34% полагают, что «усиление иммиграции приведет к нежелательному смешению рас», а 41% заявляет, что «иммиграцию следует ограничить сильнее, чем сейчас». Лишь 45% финнов согласны с утверждением, что «рас­тущее число иностранцев, работающих в Финляндии, даст нашей стране позитивное международное влияние». Вследствие таких позиций Финляндия остается этнически однородной страной: лишь 2,5% ее населения составляют люди, родившиеся за пределами Финляндии (в Калифорнии, надо заметить, соответствующий показатель в 2000 г. равнялся 25%).

Правда, прослеживающаяся здесь тенденция позитивна как в ко­личественном отношении, так и в смысле изменения отношений (в середине 80-х годов XX века доля людей, родившихся за пределами Финляндии, составляла лишь 0,8% населения, и лишь 19% финнов были согласны с утверждением, что «растущее число иностранцев, работающих в Финляндии, даст нашей стране позитивное междуна­родное влияние»). Однако эти сдвиги пока еще недостаточны для то­го, чтобы Финляндия стала узлом, привлекающим иностранные таланты, обрела некое необходимое ей свойство, поскольку потребность в специалистах по информационным технологиям намного превышает их предложение.

С социальной точки зрения, отношение финнов к иностранцам может стать источником серьезных конфликтов с глобальными сетями, в которые интегрирована Финляндия. Если ксенофобские реакции разовьются в крайне правое движение или приведут к появлению пользующейся поддержкой в народе националистической партии, международная репутация Финляндии окажется под угрозой. Это не только сделает Финляндию как страну непривлекательной для талантливых людей, но сделает ее непривлекательной и как объект инвестиций, что может отрицательным образом сказаться на финской экономике и самым прямым и быстрым образом — на рыночной оценке акций финских компаний. Ксенофобия сделает интеграцию Финляндии в Европу более болезненной, поскольку Европа уже — мультикультурный и мультиэтнический континент и станет еще более мультикультурным и мультиэтничным. По сути дела, глобальные сети, в которые интегрирована Финляндия, будут мульти-культурными независимо от позиции финнов. Финляндия не может сделать выбор в пользу не-мультикультурного мира, тогда как муль­тикультурный мир может сделать выбор, исключив из своего состава пораженную ксенофобией Финляндию. При развитии событий по этому крайнему сценарию негативное отношение финнов к иностранцам исключит Финляндию из сети Европейского Союза и других международных организаций, как это почти случилось с Австрией.

Итак, большой вызов для Финляндии заключается в том, чтобы рассматривать мультикультурализм как богатый источник экономи­ческого и культурного развития и, в соответствии с этим, формировать Финляндию как привлекательный открытый узел глобальных сетей.

Извлекая уроки из опыта Финляндии

Химанен и Кастельс не устают подчеркивать, что финская модель информационного общества сложилась в очень специфических условиях, которые нельзя воспро­извести в других странах. Однако есть ряд ключевых аналитических уроков, которые следует извлечь из финского опыта. Возможно, другие страны и регионы мира смогут извлечь из финского опыта не только уроки, но и вдохновение.

Во-первых, опыт Финляндии показывает, что развитое государство благосостояния не несовместимо с технологическими инновациями, с развитием информационного общества и с динамичной, конкурентоспособной новой экономикой. Действительно, государство благосостояния представляется одним из решающих факторов, способствующих росту этой новой экономики на стабильной основе. Оно обеспечивает человеческую основу производительности труда, необходимой для информационной модели развития, а также приносит институциональную и социальную стабильность, смягчающую ущерб, наносимый экономике и населению в периоды особенно резких спадов. Без высокого уровня налогообложения это государство благосостояния нельзя воспроизводить и поддерживать. Но до тех пор, пока производительность и конкурентоспособность растут быстрее, чем налоги, и до тех пор, пока народ признает блага, получаемые в форме социальных услуг и качества жизни, налогообложение не является экономической проблемой. В этом смысле Финляндия представляет резкий контраст с моделью Силиконовой доли­ны, которая развивается исключительно и всецело под воздействием рыночных механизмов, индивидуального предпринимательства и культуры риска — при значительных социальных издержках, остром социальном неравенстве и ухудшении основы и созданного на месте человеческого капитала, и экономической инфраструктуры.

Во-вторых, государство благосостояния и сотрудничество труда и капитала, опосредованное правительством, допускают развитие гибких форм использования труда в рамках стабильной системы индустриальных отношений. Финский опыт показывает, что профсоюзы могут принять трансформацию методов ведения бизнеса при условии, что на них не взваливают несправедливую долю социальных издержек, с которыми сопряжен переход к информационной модели. Способность финских методов найма и использования рабочей силы к адаптации в обмен на предоставление социальных благ государст­вом и высокие темпы экономического роста контрастирует с жестко­стью трудовых и управленческих отношений — например, в Германии, где это жесткое сопротивление профсоюзов стало одним из главных препятствий на пути перехода страны к новой экономике.

В-третьих, в Финляндии государство играло и продолжает играть важную роль при определении направления экономического развития и в построении информационного общества. Но государство не поставило экономику под бюрократический контроль. Вместо этого государство стало одним из главных агентов либерализации экономической системы: например, усилия государства, направленные на дерегулирование и глобализацию деятельности телекоммуникационного сектора финской экономики, были предприняты раньше, чем в большинстве европейских стран, и стали решающим вкладом в построение новой модели экономического роста. Финское государство использовало стимулы и стратегическое планирование в качестве дополнений к рыночным механизмам, а не в качестве замены им. К тому же финское государство полагается на механизмы участия граждан и действует в демократических и легитимных рамках. Это контрастирует с опытом развивающихся азиатских государств, характеризующихся авторитаризмом в обществе и иерархическими отношениями в бизнесе. Финское государство действовало как инструмент содействия технологическим инновациям, как государственный венчурный капиталист и производитель высококвалифициро­ванной рабочей силы. Таким образом, финское государство создает условия, при которых финский бизнес мог реструктурироваться и развернуть конкуренцию в глобальном масштабе.

Более того, сочетание дерегулирования и эффективной роли государства в обеспечении и развитии государственной инфраструкту­ры (сетей энергоснабжения, телекоммуникационных сетей, транспорта, жилья, городских удобств, охраны окружающей среды) стимулировало развитие и предотвратило постепенное ухудшение этой инфрастуктуры, что отличает ситуацию в Финляндии от ситуации в Калифорнии, где случившийся в 2001 г. кризис в энергоснабжении поставил под угрозу экономическое процветание региона. В конце концов, электроника требует электроэнергии. Поспешное, халтурно проведенное в 90-х годах XX века дерегулирование энергоснабжения спровоцировало неожиданный кризис инфраструктуры мирового центра информационно-технологической революции

В-четвертых, у Финляндии есть явно выраженная политика, направленная на включение в информационное общество всего населения страны. Проводя эту политику, Финляндия развивает широкий спектр применения информационных технологий в общественных целях, что, в конечном счете, приводит к появлению новой продукции и новых рынков. Развивая информационные технологии с душой, Финляндия дает своим компаниям стартовые преимущества в глобальной конкуренции, поскольку сбыт многих технологических изобретений, разработанных американскими и японскими компаниями в ответ на спрос, приближается, по-видимому, к точке насыщения рынка. Итак, Финляндия — это становящаяся все более изощренной экспериментальная площадка для измерения степени усвоения людьми информационно-технологической революции, формирующей применения информационных технологий и рынки следующей стадии информационного общества, в особенности применения, основанные на мобильном интернете.

В-пятых, в Финляндии, как и в Силиконовой долине, важнейшими источниками производительности и конкурентоспособности стали концентрации отраслей, основанных на знаниях, в пространстве и образование организационных сетевых связей между ними. Это обстоятельство служит еще одним подтверждением правильности теории инновационной среды как одной из движущих сил развития технологий и экономики в информационной парадигме. Но местные и региональные власти в Финляндии предпринимают важные инициативы по распространению технологий в местных сообществах и по мобилизации местных экономик для их интеграции в новую техноэкономическую парадигму. Эти инициативы получают поддержку и правительства Финляндии, и Европейской комиссии, что служит примером потенциально динамичной роли европейского сетевого государства. Все это контрастирует с опытом США. где деволюция власти в пользу властей штатов и местных властей имеет свойство фрагментировать и ослаблять политические инициативы. Финский опыт показывает синергический эффект, который может дать сетевые связи между различными уровнями власти при разработке государственной политики развития.

В-шестых, в Финляндии, как и в США, хакерство стало одним из главных источников технологических инноваций. Более того, в процессе строительства глобальных хакерских сетей финские хакеры добились установления полной связи университетов и бизнеса с передовыми рубежами исследований в области информационных технологий, особенно в программировании.

Таким образом, опыт Финляндии демонстрирует важность трансграничного хакерства в культурной и технологической иннова­ции. Общества, подавляющие хакеров, тем самым, возможно, отсекают от себя один из основных источников интеллектуального капитала и материального богатства. Между тем, как было показано на примере социального хакерства в деле обеспечения сетевой грамотности, общества могут извлечь пользу из хакерства в гораздо более широком смысле.

В-седьмых, опыт Финляндии дает также некоторую надежду странам, которые в настоя шее время пребывают в застое на существенно более низких уровнях развития. Вопреки распространенному образу Финляндии как богатой скандинавской страны, следует помнить о том, что всего лишь три поколения назад Финляндия была очень бедной страной, большинство населения которой было занято в сельском хозяйстве, которая в значительной мере зависела от своих лесных ресурсов, была очень слабо интегрирована в основные мировые каналы движения капиталов, рынки и технологические процессы, а государство лишь в весьма ограниченной мере обеспечивало потребности людей. По преимуществу, Финляндия была бедным аграрным обществом, боровшимся за выживание в суровых климатических условиях. Способность Финляндии совершить за примерно 50 лет прыжок из глубин экономической отсталости на передовой рубеж информационного развития показывает, что в том, как общества и люди улучшают свою жизнь и планы, решающую роль играет не исторический фатум, но усилия людей.

По всей вероятности, ключевыми компонентами финской модели информационного общества являются культурная идентичность и сильные национальные чувства. Эти факторы служат источниками легитимации активной роли государства, которая находит параллели в истории азиатских государств, обеспечивающих развитие своих стран. Идентичность проецируется в будущее и создает у финнов чувство гордости за коллективный успех их страны как передового информационного общества. Социальная однородность финского общества и национальная солидарность финнов укрепляют поддержку, которой пользуются программы включения, и благоприятствуют становлению модели применения технологий, обусловленных общественными потребностями. Таким образом, развитая национальная идентичность вместо того, чтобы подрывать конкурентоспособность финских производителей на глобальных рынках, дает основу для строительства технологического потенциала и развития социального экспериментаторства. Местные и национальные идентичности добавляют стоимость финскому бизнесу и работе финских изобретателей, взаимодействующих с глобальными сетями экономики и технологий.

С другой стороны, финская модель все еще в значительной мере основывается на социальной и этнической однородности и на определенном нежелании открывать общество для иностранных влияний и иностранцев. Это составляет резкую противоположность опыту Силиконовой долины, где инновации и предпринимательство основаны на иммиграции и мультикультурализме. Если такое положение сохранится, то оно окажет угнетающий эффект, поскольку ксенофобия и изоляционизм противоречат основным ценностям человеческой солидарности. Более того, Финляндия и страны, имитирующие ее пример, столкнутся с возрастающими трудностями в деле собственного развития и обогащения, действуя в мире, который становится все более взаимосвязанным не только в экономическом, но и культурном отношении без оглядки на других. «Мы надеемся, — заключают авторы исследования, — что подлинный урок состоит в том, что национальная и культурная идентичность служит важным источником смыслов и ценности, но лишь при условии вовлечения народов и стран в мультикультурный диалог, основанный на сосуществовании множества этносов»200.

11. Социальные эффекты интернета

Создание интернета датируется 60-ыми годами прошлого века, первыми пользователями были американские военные, затем возникла университетская сеть и сети научных учреждений. До 1983 года интернет назывался ARPANET, но пользоваться им могли немногиe. Впоследствии возникли сети, создаваемые компьютерными энтузиастами, которые обменивались файлами и информацией через так называемые BBS (электронные доски объявлений). Начало коммерческого развитие интернета означало его стремительный рост. Примерно через пару лет появилась World Wide Web (www) — графический интерфейс (interface — определенная стандартная граница между взаимодействующими в информационном пространстве объектами), который для многих и есть Интернет. World Wide Web стала разрастаться практически сразу. Новые улучшенные версии языка гипертекстовой разметки HTML в сочетании с новым языком программирования Java сделали возможным использование на Web-страницах звука, анимации, гипертекста, обратной связи и т.д. Скорость передачи информации, пропускная способность каналов постоянно увеличивается. Сколько миллионов страниц в Интернете сейчас, трудно представить, их точное число не знает ИТо.

WWW представляет собой нечто, качественно новое в информационном пространстве. Она подобна бесконечному периодическому изданию или огромной библиотеке, отличаясь от последней не только огромным количеством рекламы, но и отсутствием всякой упорядоченности: информация в сети не упорядочена ни по алфавитному, ни по какому-либо иному принципу (различные страницы и темы связаны случайным образом), и иерархии: страница — это страница, и сайт, созданный студентом, может быть таким же качественным и объемным, как и главный сайт Microsoft.

Сеть невероятно демократична и децентрализована, что, естественно, не могло не возбудить у властных структур в разных странах острого желания если не управлять ею, то, по крайней мере, взять под контроль. Попытки такого рода делаются везде, но до сих пор они нигде не увенчались успехом.

В Сети есть все: порнография и политическая пропаганда, реклама и различного рода экстремистские призывы и требования, весьма эксцентричные высказывания и призывы к насилию, в общем все, с чем мы сталкиваемся в повседневности. Некоторые пессимистически настроенные исследователи даже предрекают превращение сети только в средство размещения рекламы. Пока, к счастью, они ошибаются.

Коммуникативисты, в частности, социологи, в той или иной степени "схватывают" наличную ситуацию, фиксируя возникающие вопросы, однако "ответов" (предлагаемых объяснений) столько, сколько пишущих на эту тему. Естественно, что одна из основных проблем социологии коммуникаций и коммуникативистики в целом — роль канала (channel) как средства передачи данных и его воздействие на саму информацию и ее восприятие — приобретает в этой сфере особое значение.

В наиболее явной форме эту идею задолго до широкого распространения сети выразил знаменитый канадский коммуникативист и культуролог Маршал Герберт Маклюэн (1911-1980), вынеся ее в заглавие одной из своих знаменитых книг «Средство сообщения есть сообщение».

На деле, носитель информации не идентичен сообщению, но определяет его характер. Простой пример: история философия на компакт-диске в виде романа или фильма не только выглядит иначе, чем на страницах фолианта, скажем, того же Бертрана Рассела, без иллюстраций, и изложенная на языке науки, использующем специальный терминологический аппарат, недоступный без специального изучения. Она действительно другая.

Если книги дают нам константную информацию, и общественный смысл этого факта огромен — это прежде всего идущая через много поколений трансляция социального опыта (вспомним сожжение книг и в нацистской Германии, и в романе Рея Бредбери "451 по Фаренгейту", которые именно в силу этого опасны для авторитарных режимов), то Сеть -- носитель постоянно меняющейся информации: никакая страница в интернете не сохраняется в неизменном виде, но постоянно совершенствуется, и нет никакой гарантии, что доступная сегодня страница сохранится назавтра. Это означает, что, по крайней мере для пользователей интернета, изменения стали обычным, буквально каждодневным явлением человеческой жизни. А количество этих пользователей растет чрезвычайно быстро. Так, летом 2000 года более 300 миллионов человек имели доступ в Интернет. И хотя географическое распространение сети поистине глобально, поскольку пользователи есть во всех странах, но распределение по регионам легко предугадываемо. В общем и целом очевидна зависимость: чем выше уровень жизни населения, тем значительнее доля Интернет-пользователей. Первые места занимают самые богатые и технологически развитые страны -- США, Канада, Япония, скандинавские страны. Россия по данным на 15.02.2002 занимала 15 место в мире по количеству пользователей [/article/440.htlm]. По официальным данным в России насчитывается более 8 миллионов пользователей, более половины которых — постоянная аудитория []. Не вызывает удивления тот факт, что на огромном Африканском континенте доступом к интернету (если не брать в расчет сравнительно высотехнологичную Южную Африку, где насчитывается примерно полтора-два миллиона пользователей) обладает всего миллион с небольшим, что в два раза меньше, чем в маленькой Норвегии, притом что в Африке населения в 100 раз больше. Очевидно, что Сеть вносит и в без того расколотый мир новые формы неравенства, теперь уже информационного.

Любопытно, как в отношении к интернету проявляются особенности национального менталитета. Так, датчане настроены более скептически и не так очарованы новыми информационными технологии, а потому в Дании количество пользователей интернетом значительно ниже, чем в других скандинавских странах; то же различие проявляется между Великобританией, где доля интернет-пользователей приближается к 30% от общего числа населения, и Францией, составляя лишь 15-17%.

Но именно Сеть представляет собой фактическую реализацию представлений об информационном обществе [information society], возникших как футурологическая доктрина и получивших скорее полемическую известность в период нарастания компьютерного бума на рубеже 1970-1980 годов. Наибольшую известность получила книга американского культуролога Олвина Тоффлера "Третья волна"201, согласно которому мир вступает в новую, третью стадию цивилизации, где решающую роль будут играть информационные демассифицированные средства связи, существенно меняющие все сферы жизни -- от экономики и культуры до образа жизни и мышления. Основу новой экономики состовят компьютерные системы, соединяющие частные дома с производственными и торговыми организациями, с банками и правительственными учреждениями, школами и университетами, что даст возможность организовать трудовую деятельность в электронных коттеджах, заменяя ручные промышленные действия манипулятивно-информационными. Благодаря этому изменится и отношение людей к самой информации: она перестанет восприниматься как товар, но станет стимулятором творческих сил и поисков, поскольку постоянное общение с компьютером учит хорошо ориентироваться в глобальных пространствах информации по индивидуальным многовариантным выборам решений, независимо от массовых правил, стандартов и предубеждений. В эпоху цивилизации "третьей волны" "самым основным сырьем для всего и таким, которое невозможно исчерпать, станет информация, включающая в себя и воображение", и поэтому "благодаря информации, обретающей гораздо большее значение, чем когда-либо, новая цивилизации начнет перестраивать образование, определять границы научных исследований и, кроме того, реорганизовывать сами средства коммуникации"202.

"Информационное общество" — cравнительно новое понятие, но ведь в каком-то смысле всякое общество является информационным. Более того, именно обладание информацией в любом обществе обеспечивает значительный и весьма высокий социальный статус: знание о том, как убить мамонта, не подвергая смертельному риску свою жизнь и жизнь соплеменников, как развести огонь без тлеющих углей, делало обладателя подобной информации (и возникающих на ее основе навыков) весьма влиятельной персоной в ледниковый период. То, что происходит в последнее десятилетие, -- интеграция информационных технологий как ключевых факторов в любом виде производства: сырье ценится все меньше, все возрастает доля производимых ценностей, основанных на информации, что означает превращение информации во все усиливающийся инвестиционный фактор экономики в целом. Например, в цене микропроцессора стоимость сырья составляет всего 2-3%, все остальное — цена информации. Наиболее преуспевающее предприятие 1990-х годов -- компания Microsoft -- производит исключительно продукты, транспортируемые в электронном виде, в упаковках, весящих меньше одного грамма (наиболее успешная из ее предшественников -- компания General Motors, продукция которой весила четыре тонны).

Интернет и социальные изменения

Bнтернет порождает массу новых социальных проблем. Постепенное проникновение компьютеров в современную жизнь, как считает Джеффри Александер, углубляет то, что Макс Вебер назвал рационализацией мира. «Компьютеры преобразуют каждое сообщение — вне зависимости от его значения, метафизической отдаленности или эмоционального очарования — в последовательность числовых битов и байтов. Эти последовательности соединяются с другими посредством электрических импульсов. В конечном счете, эти импульсы преобразовываются обратно в сообщения медиа. Есть ли более пример подчинения человеческой деятельности безличному рациональному контролю?»203. Александер предлагает нетривиальный подход к процессу компьютеризации мира, связанный с особым пониманием технологии в качестве «дискурса, как знаковой системы, откликающуейся на социальные и психологические запросы»204, а потому обладающую значительным эсхатологическим потенциалом, свойственным всем технологическим инновациям индустриального капитализма, в рамках технологического дискурса которого «машина стала не только Богом, но и дьяволом». Компьютеры легко вписались в существовавший дискурс. С самого их появления в 1944 г. и в течение последующих тридцати лет они виделись сакральными, мистическими объектами, обладающими невероятными способностями и олицетворяющими одновременно и сверхчеловеческое зло и сверхчеловеческое добро (интенсивное обозначение думающих машин в бинарных терминах, описанных Дюркгеймом и Леви-Стросом)205

Дискурс компьютеризации можно назвать эсхатологическим, так как в итоге он затрагивает вопросы жизни и смерти. Во-первых, спасение определялось в узко математических терминах. Считалось, что новый компьютерный мир в мгновение ока решит все проблемы, которые накапливались годами. Александер проанализировал 98 статей о компьютерах, опубликованных в период с 1944 по 1984 гг. в популярных американских массовых журналах: «Time», «Newsweeк», «Business Week»), «Fortune», «The Saturday Evening Post», «Popular Science»,«Reader's Digest» , «US News and World Report» , «McCall's», «Esquire» и провел своеобразный контент-анализ оценки масс-медиа роли компьютеров. К 1950 г. прогрессистский пафос налицо: «Думающие машины делают нашу цивилизацию более здоровой и счастливой»; теперь люди будут способны «решать свои проблемы безболезненно — с помощью электроники» (Newsweeк, № 7, 1954). Но, как и в любой эсхатологической риторике, временные границы спасения были неопределенны. «Это пока еще не наступило, но уже началось. В течение 5-10 лет мы должны почувствовать трансформацию. Вне зависимости от сроков результат определен. Это будет социальное действие невероятных масштабов»( Reader's Digest, № 3, 1960). «Большинство видов человеческого труда исчезнет, люди наконец смогут стать свободными в выборе деятельности и займутся совершенствованием себя, созданием красоты и развитием понимания других»( McCall's №5, 1965).

К началу 1970-х гг. стало ясно, что компьютерная эпоха наступила. В тo время как контакт с сакральной стороной компьютера олицетворял спасение, его профанная сторона грозила разрушением. И от этого человечество теперь также должно было быть спасено. Во-первых, компьютеры внушали страх деградации, того, что люди будут ими поглощены. Во-вторых, появилась фобия механического человека, который вытеснит «живое» человечество. Но более характерная фобия связана не с мутацией, а с манипуляцией: с помощью компьютеров «оценки могут быть подстроены ...с такой эффективностью, которая заставить диктаторов покраснеть»( The Saturday Evening Post № 2, 1972). И, наконец, страх перед компьютерами связан с образом Антихриста, способного разрушить все общество, с образом "конца света". На основании этого анализа Александер делает вывод: «Циркулирующая в социуме популярной культуры литература о компьютерах свидетельствует о том, что идеология компьютеризации редко бывает основанной только на фактах, рациональности или абстракции. Она выступает во всей своей конкретике, образности, утопичности и даже дьяволизме, будучи вписанной в дискурс, который можно назвать большим нарративом жизни»206.

Марк Постер207 предлагает самое общее определение интернета как «децентрализованной технологии» и «децентрализованной системы коммуникации» в отличие от всех традиционных ее способов, предполагающих наличие сравнительно небольшой профессиональной группы, занятой производством информационного товара. Само появление на свет этой уникальной структуры было результатом «слияния интересов социокультурных агентов, имеющих так мало общего: министерства обороны США периода холодной войны, целью которого было обеспечение выживания в результате ядерной атаки путем децентрализации военного управления, этоса сообщества инженеров-компьютерщиков, не приемлющих любые формы цензуры, и университетских исследовательских практик»208.

Обращаясь к проблеме влияния технологических изменений на общество (в рамках технологического детерминизма), Постер пишет: «В общем смысле технологическая сторона жизни общества определяется как конфигурация одних материалов, воздействующих на другие материалы. При этом технология оказывается чем-то внешним по отношению к человеку, а роль человека заключается в том, чтобы манипулировать материалами, исходя из своих собственных предзаданных и субъективных целей. Однако Интернет устанавливает новый режим отношений между человеческим и вещным миром, а также между материальным и нематериальным, перестраивая отношение технологии и культуры. "Сеть" влияет на дематериализацию коммуникации и, что важно, трансформирует субъективную позицию индивидов, вовлеченных в нее»209.

Появление интернета и его функционирование создают новые отношения между "вещным" и человеческим миром, а также между материальным и нематериальным, перестраивая отношения технологии и культуры. "Сеть влияет на дематериализацию коммуникации и... трансформирует субъективную позицию индивидов, вовлеченных в нее"210.

Интернет, являясь прежде всего децентрализованной системой коммуникации, действуя как сеть сетей, подрывает существующие представления о характере политики и о роли технологии в целом211. Вопрос, считает Постер, формулируется так: если информация в сети неограниченно воспроизводится, немедленно распространяется и радикально децентралируется, то как это может повлиять на общество, культуру и политические институты?212.

Сводить интернет лишь к эффективному инструменту коммуникации, считает Постер, ошибочно, ибо Сеть порождает новые формы взаимодействия людей и расширяет границы заданных идентичностей. Здесь имеются в виду прежде всего "виртуальные сообщества", в которых происходит процесс конструирования идентичности через коммуИТивные практики: осуществляя обмен электронными сообщениями, индивиды "как бы изобретают себя"213.

Одной из характерных особенностей Сети является уникальная возможность самопрезентации индивида, конструирование собственной идентичности. В отличие от реальной жизни, где идентичность задана рождением или статусом, в виртуальной реальности возможно ее конструирование самим субъектом в рамках лингвистической коммуникации. Представление себя в акте коммуникации предполагает лингвистический акт самопозиционирования: идентичность в виртуальном сообществе должна быть представлена, как минимум, именем и полом, тогда как в "реальной жизни" в ней всегда наличествует также и этничность, выступающая как едва ли не важнейшая характеристика идентичности. В интернет-сообществах главенствующая роль отводится гендеру (социальному полу). Гендерное "тело" воплощается с помощью гендерного текста, им же и ограничиваясь.

Исследования разговоров на "досках объявлений", одной из первых осуществленные Джудит Перрол, показали214, что отсутствие телесного контакта в интернете не исключает сексизма или даже определенной гендерной иерархизации. Иначе говоря, проблемы и сложности женского бытия в реальной жизни переносятся и в виртуальную среду: женщины подавляются и в электронном пространстве, подвергаясь различным формам (хотя и виртуальным) сексуального унижения и оскорбления.

Резюмируя проблему конструирования идентичностей в интернете, можно сказать, что здесь открывается целый спектр новых возможностей. Существует фиксированная идентичность (в электронной почте), "изобретаемая" идентичность (простые диалоги в Internet Relay Chat), которая дополняется предметно-ориентированной идентичностью в виртуальных сообществах на основе "пространств для множественных пользователей" (типа MUT -- Multi-Eser Dimensions). Последние представляют собой сообщества сетевых игроков, так регулярные, так и нерегулярные, где проявляются определенные признаки иерархизации взаимодействий: так, "регулярные", "квалифицированные" члены отделяются от "гостей", которые, в силу "временного" статуса, обладают меньшими возможностями в управлении командами и т.д.

Таким образом, можно сказать, что в киберпространстве также существует ассиметрия, которую можно назвать "политическим неравенством", однако пользователь в сети значительно меньше подвергается дискриминации по расе, возрасту, статусу и гендеру, нежели в реальном мире.

Однако не стоит рассматривать этот процесс как становление некой универсальной "активной" речи, ибо последняя возможна лишь на основе фиксированной до-социальной и до-лингвистической идентичности, тогда как общение в интернете предполагает лишь субъективные режимы конкретного человека: здесь индивиды конструируют свои идентичности в режиме происходящего диалога. В целом, считает М.Постер, "дискурс интернета не ограничен конкретной адресностью, гендером или этничностью, что характерно для коммуникации лицом к лицу. Магия интернета заключается в том, что эта технология полагает возможными культурные действия, символизацию во всех формах и всеми участниками; она радикально децентрализует позиции речи, печати, производства фильмов, теле- и радиовещания, то есть меняет природу культурного производства"215.

Изменения, произошедшие в жизни современного общества благодаря интернету, огромны. Возникает то, что француз Пьер Леви в 1994 г. в своей известной книге "Коллективное сознание: к антропологии киберпространства"216 обозначил как "новую индустрию социальных связей". Развивая идеи Пьера Леви, один из наиболее авторитетных коммуникативистов Дэнис Макуэйл, считает, что одним из важнейших вкладов сети интернет в архитектуру социальных связей стало появление новых "комьюнити" (сообществ): "Могут появиться некоторые черты реального сообщества, включая взаимодействие, общие цели, чувство принадлежности, разнообразные нормы и правила поведения с возможностью исключить или отвернуть нарушителей. Здесь существуют также ритуалы, церемонии и особые формы выражения. Такие он-лайновые сообщества привлекают тем, что они в принципе открыты для всех, в то время как в реальные "комьюнити" часто трудно попасть"217. В формировании подобного рода «комьюнити», по его мнению, и скрывается основа долгосрочного влияния новой коммуникационной среды на общество. Макуэйл видит влияние интернета в социальном плане прежде всего в открытии новых возможностей жизненного выбора для индивида: "прежние подходы к масс-медиа определяли средства массовой информации в границах национального государства, по территории совпадающего с распространением того или иного издания. Это также мог быть регион, город или другая политико-административная зона. Идентичностиь и сплоченность чаще всего описывались в терминах географии. Главная причина тому -- уровень развития технологий (ограничения, связанные с расстоянием и временем, были непреодолимы), но влияние оказывали и другие факторы. Новые медиа отличаются тем, что они... не привязаны географически, и таким образом дают человеку новые возможности для создания индивидуальности и формирования сообщества. Главные вопросы самоопределения больше не зависят от предыдущих социальных отношений или прежней идентификации"218.

Решающие изменения происходят и по сравнению с массовой информационной системой, а именно: "потеря управления и контроля за потреблением информации со стороны ее поставщика становится критической" ("loss of direction and control over content by the sender seem to be critical")219. Это — основа для формирования подлинно демократических взимодействий, возникающих благодаря возможности отказа от навязываемой коммуникации, традиционно выполнявшей функции навязывания желаемого видения действительности аудитории. Можно сказать, что в новой информационной системе господствует аполитичность как форма сопротивления языку и образному ряду политического спектакля, далеким от повседневного жизненного опыта.

Интернет как публичная сфера

Как теперь интернет, так ранее агора (площадь), деревенская церковь, таверна выступали в качестве публичных арен, где разворачивались политические дискуссии и действия.

Медиа, и в первую очередь телевидение, подчинили себе старые пространства политики: они не только "опосредовали" прошлые взаимодействия "лицом к лицу", но и выступили как самостоятельные публичные образования, где "публичное создается и существует"220.. Однако традиционное разделение "частного" и "публичного" (именно к последнему относится "политическое"), как оказалось, не работает в рамках интернета.

По Хабермасу, в ходе рационального обсуждения разных мнений в рамках публичной сферы индивиды достигают конвенционального согласия, что знаменует победу критического разума и представляет собой важнейшее достижение демократии. Позднее постструктуралисты, в частности Ж.Лиотар подвергли идеи Ю.Хабермаса резкой критике, отказавшись считать рационального субъекта основой демократии, феминистские критики указывали на "гендерную слепоту" хабермасовского подхода.

Рита Фельски221, попытавшись объединить феминистские и постструктуралистские подходы к критике автономного субъекта, предложила свое понимание публичной сферы. С ее точки зрения, публичная сфера строится на "опыте политического протеста", а также отражает множественость субъектов (постструктурализм) и тендерные различия (феминизм). Хотя Фельски критически пересмотрела хабермасовское понятие публичной сферы, лишив его всяческих буржуазных, логоцентристских и патриархальных коннотаций, она осталась в рамках "старой" традиции разделения "публичного" и "частного", сводя "политическое" именно к "публичному". Однако подобная модель не работает в отношении интернета.

Одной из первых попыталась применить концепцию Хабермаса к анализу сетевых взаимодействий уже упоминавшаяся Джудит Перрол в рамках анализа разговоров на "досках объявлений". Считая, что в данном случае отсутствует "идеальная речевая ситуация", она показывает искажения, возникающие в "разговорах в сети" на уровне машинного контроля, когда "осмысленность, истина, искренность и уместность... проявляются как физические или логические характеристики машины, ... а не как результат человеческих отношений"222. Основные условия речи видоизменяются в программе виртуального сообщества и остаются незатронутыми самой дискуссией. По мнению Перрол, "дизайн большинства компьютерных интерфейсов не приспособлен для проверки истинности данных, или же он разработан так, что факты могут быть подменены в зависимости от степени мастерства пользователя"223.

Традиционно "повестка дня", определявшаяся СМИ, всегда носила политический характер. Пользователь сети, если и определяет повестку дня, то прежде всего — свою собственную. Как продукт бесконечного количества частных инициатив, не встраивающихся целиком ни в какую единую идею или теорию, сеть наглядно демонстрирует оторванность и конструкционистский характер многих социальных проблем и политических тем, прежде всего — самой идеи общества как некоего единого и неделимого целого. Сколько людей — столько и мнений, вот вывод, который помогает сделать сеть на основе живого общения. Масс как таковых в сети нет, а даже самые небольшие группы полны специфических противоречий.

Можно констатировать, что большая часть содержания интернета не имеет отношения к политике в традиционном понимании этого слова. По отношению к традиционной медиа-политической системе интернет, по характеристике одного из виднейших современных социологов Николаса Лумана, представляет собой окружающую среду, наглядно демонстрирующую разнообразие интересов и даже реальностей аудитории, которую принципиально невозможно свести к общему знаменателю.

Поскольку всякая массовая коммуникация нуждается для своего существования в особом социальном "пространстве" ("публичной сфере" Юрген Хабермаса), то возникает, по мнению Марка Постера, целый ряд вопросов: кто и как взаимодействует в интернете? насколько применим в отсутствии взаимодействия "лицом к лицу" термин "сообщество"? какой оказывается политика, т.е. каким образом происходит распределение власти между ее участниками? что представляет собой феномен кибердемократии?224. Правда, большинство из вопросов оставлены без ответа, но важна уже сама их артикуляция.

Если технологическое обновление медиа рассматривать как угрозу демократии, то возникает вопрос, каким образом должна относиться к этому теория медиа; это, в свою очередь, связано с проблемами децентра-лизации демократического дискурса с помощью новых информационных технологий и угрозой стабильности государства (с точки зрения утраты последним контроля над приватно-публичной информацией), с подрывом основ частой собственности (из-за неограниченного воспроизводства информации) и пренебрежением правилами общественной морали (в случае с распространием порнографии).

Если сегодня машины способны на создание новых форм децентрализованного диалога, различных комбинаций "человек-машина" и на поддержку новых политических образований, то каковы условия развития демократического общения в новой информационной среде? Что сегодня следует понимать под публичным, если публичные имиджи (в режиме реального времени) оказываются более важными, чем само публичное пространство? Это вопросы, которые, по мнению Поля Вирилио, имеют решающее значение225.

В некотором роде интернет можно сравнить с хабермасовской публичной сферой: хотя в сети не выдвигаются претензии на истинность и на существование критического разума, однако при этом происходит рождение неких новых самоорганизующихся форм, новых публичных арен. С развитием видео- и аудио-поддержки систем общения, строящихся пока преимущественно на тексте, такая виртуальная реальность может еще серьезнее заявить о себе, а жалобы на то, что "электронные деревни" — не более чем проявления эскапизм белых недообразованных мужчин, уже не будут казаться убедительными.

Изменчивый, гибкий статус индивида в интернете ведет в переменам в природе такого важного социального феномена, как авторитет, прежде всего политический. Если в средние века авторитет был наследственным, в эпоху модерна базировался на мандате народа, основанном на голосовании; сам термин "демократия" говорит о суверенитете телесно воплощенных индивидов, определеляющих путем голосования, кто ими должен руководить. Ныне, в условиях киберпространства и мобильной идентичности, вероятно, потребуется некое новое понятие, фиксирующее отличные от прежних отношения между лидерами и ведомыми.

На примере деконструкции гендера в интернет-сообществах можно судить о том, насколько серьезными могут быть последствия для политической теории и реальной политики в условиях широкого распространения новых электронных способов передачи информации и потере контроля над ее содержанием. Выдвинутая под влиянием широкого распространения интернета в середине 90-х годов идея "электронной демократии" (electronic democracy), суть которой состоит в возможностях новых электронных медиа улучшить инфраструктуру демократического общества, создавая условия перехода от репрезентативной (представительной) к партисипативной демократии (демократии участия), от простого участия к соучастию всех граждан в решении актуальных социальных проблем вместе с административными органами посредством проведения интерактивных диалогов, форумов, телеконференций и телеголосований, хотя и продолжает довольно широко обсуждаться, но ее практическая реализация оказалась весьма сложной.

Технологическое обновление медиа порождает целый ряд новых проблем: ведет к децентрализации демократического дискурса (исчезновение в этих рамках понятий большинства и меньшинства), угрожает стабильности существующих государств (из-за утраты ими контроля над приватно-публичной информацией), подрывает основы частной собственности (в силу неограниченного воспроизводства информации) и общественную мораль (феномен распространения порнографии). Очевидно, что однозначного решения эти проблемы не имеют, да, собственно, к решению еще и не приступали. Пока социология массовых коммуникаций и теория медиа только фиксируют ситуацию, нащупывает подходы к формулированию нового проблемного поля.

Интернет в науке и образовании

Одна из основных характеристик инфориационных технологий, писал З.Бауман226, заключается в том, что они освобождают производство и передачу текста от "места" как специфической формы организации социального пространства, более того, делает саму привязанность к "месту" бессмысленной. Поэтому — заключал отсюда Г.Батыгин227 -имея дело с универсальной (борхесовской) библиотекой, мы сталкиваемся с бессмысленностью, например, таких номинаций, как "русская социология" или "китайская социология". Далее он пишет: автор, не связывающий круг используемых источников и потенциальных адресатов своего сообщения с "местом", вероятно, утрачивает и "национальность". Замена места на точку зрения порождает специфическую мыслительную позицию, которую можно было бы вслед за К. Мангеймом назвать позицией свободно парящего интеллектуала, если бы она обладала, кроме независимости, устойчивостью и воспроизводимостью обоснованного суждения. В данном случае сама позиция являет собой отказ от позиции в мире, который отныне являет собой "замкнутую вселенную символов", самодостаточный текст, интерпретируемый без внешнего обоснования, языковую игру228 или, по Р. Барту, бриколаж. Некоторые авторы, склонные к экзотическому конструированию реальности, считают компьютерную коммуникацию новой формой общественной жизни229. Так или иначе, имеются данные, что виртуальная коммуникация дестабилизирует распределение статусов и социальную структуру в целом, в частности, исчезают границы между работой и домом, частным и публичным пространством230. Образование превращается в бесконечное путешествие по сайтам.

Введенное М. Маклюэном различение устной, письменной и электронной культур как исторически последовательных типов массовой коммуникации часто преувеличивается. Античность видела в письменной речи суррогат устной. Реформация породила тиражирование изданий и "массовую литературу". Письменная речь свела многообразие устной речи к простому визуальному коду231, но этот код содержит в себе неисчерпаемый смысловой диапазон устной речи — письменная речь может быть и прочитана, и прослушана много раз. Изменения в формах организации знания осуществляются незаметно. Например, с уходом чистописания незаметно изменился канон письменной речи, до минимума снизились требования к графике рукописного текста, а компьютерный набор делает это требование архаичным. Искусство письма отныне не воспринимается как свидетельство знания о том, что написано.

Вряд ли есть основания сравнивать распространение компьютерных технологий с величайшими переворотами в истории человечества232. Можно предположить, что информационная революция уже завершилась в той мере, в какой завершилось формирование стандартных образцов организации знания, прежде всего гипертекста — связки, превращающей произведение во фрагмент универсального информационного пространства233. Этот процесс обусловлен прежде всего кумулятивным развертыванием эпистемы и преемственностью рационального рассуждения, а также универсализацией научного этоса — профессиональных норм, сформировавшихся в среде "производителей знания". Наука и образование превращаются, таким образом, в определенный тип социального действия, и университетское сообщество рассматривается как сообщество интерактивное и интерпретативное, производящее текст, относительно независимый от внешних задач, стоящих перед наукой. Доминирование в виртуальном пространстве устной речи сопряжено с изменением структурно-функциональных характеристик текста, предназначенного для использования в образовании. Возникает новая форма учебника. Он перестает быть письменным в той степени, в какой утрачивает ориентацию на норму, ориентацию, поддерживающуюся институтами контроля — в первую очередь журналами как "гейткиперами" знания на переднем крае науки.

Реструктурирование дисциплинарных границ и направлений в науке в значительной степени определяется коммуникацией в дискурсивном сообществе. Национальные и языковые границы становятся условными. Тематические репертуары и "агенды" преподаваемых дисциплин формируются уже не статусными и институциональными критериями, а своего рода референтными группами, где действуют преимущественно внутренние стандарты идентификации и воспризнания научного результата. Компьютерная коммуникация делает научного сотрудника менее зависимым от институциональных норм — "невидимый колледж" и поддержка в "сети" могут играть не менее важную роль, чем позиция в формально организованном сообществе. Они способствуют формированию долговременных, устойчивых контактов, при этом отсутствие определенного места встречи освобождает обмен сообщениями от неизбежных в других случаях ограничений, в том числе стандартных маркеров социальной дистанции: статуса, пола, возраста, специальности. Чаще всего компьютерная коммуникация поддерживается членами научных сообществ, знающих друг друга в "обычном режиме", и сообщения, возникшие в одной информационной среде (в лаборатории, издательстве, на конференции), продолжаются в онлайновом режиме. Поэтому "реальные" и виртуальные сообщества различаются не столько по составу, сколько по форме коммуникации. Отсюда, в частности, следует, что устная, письменная и электронная "культуры" образуют однородный, нестратифицированный комплекс коммуникации.

Архитектура сети способствует формированию двух противоположных тенденций в структурировании виртуальных сообществ. Участники информационного обмена входят одновременно в несколько "клик" и групп и могут принимать разные профессиональные идентичности. Поскольку большая часть контактов в сети имеет эпизодический характер, виртуальные сообщества достаточно диффузны и неустойчивы. С другой стороны, в виртуальной коммуникации усиливаются корпоративизм и стремление оградить локальные сообщества, в том числе "колледжи", объединенные взаимным цитированием (воспризнанием), от нежелательных внешних контактов. Аналогичным образом происходит формирование структурированных подгрупп в диффузном межличностном взаимодействии. Благодаря компьютерной коммуникации происходит также активное формирование гибридных областей науки и университетских силлабусов, выражающееся в цитированиях, заимствовании метафор и методов из сопредельных дисциплин. В то же время преодоление дисциплинарных границ сопряжено со стандартизацией знания. Например, содержание учебников не только по естественным, но и по социальным наукам становится гомогенным и унифицированным, усиливается контроль над композицией и дизайном изданий, графическими материалами — происходит стандартизация форм представления знания. Можно предположить, что видимая доступность разнообразных интерпретаций, преодоление дисциплинарных условностей и возможность альтернативных взглядов не только не исключают "типовые образцы" совокупного текста науки, но и ведут к рутинизации исследовательских программ, где новый текст в значительной степени является преобразованием предшествующего: текст порождает текст.

Виртуальное пространство становится ареной борьбы за распределение ресурсов и контроль над знанием. Прежде всего, это касается стандартизированных форм научной литературы, создающих эталонный образ университетской дисциплины и технологию управления учебным процессом. Унифицированные форматы публикаций переднего края (журнальных статей), монографий и учебников являются необходимыми условиями их выхода в свет. По данным Д. Перлмуттера, содержание учебников обычно "подбирается" в соответствии с нормами публичного дискурса. Например, в большинстве учебников по социологии, которые похожи, как капли воды, описываются теоретические "парадигмы" (функционализм, марксизм, интеракционизм, феноменология), акцентируются преимущества развитых культур и отсталость "неразвитых", обязательно обсуждаются социальное неравенство и положение меньшинств234. При этом авторы и издатели избегают обсуждения аномалий в научной теории и методах; рационально-критический компонент научной деятельности, связанный с опровержениями "нормальных" идей, перемещается в область неформального (преимущественно устного) общения.

"Современные требования", диктуемые публичным дискурсом и общественностью, способствуют формированию двух планов научного знания. Первый (презентабельный) создается для "общественности", второй (не вполне презентабельный, но более правдивый) — для внутреннего пользования. Второй план фокусирован на аномалиях, конфликтах и других внутренних проблемах профессионального сообщества, которые иногда обозначаются как "быт науки", хотя быта здесь не больше, чем в других областях знания. "Этнографическое" направление в социологии науки открывает здесь "жизнь лаборатории" и устную коммуникацию-диалог между посвященными235. Предполагается, что в текстах второго плана непосредственно связываются содержание знания и интересы тех, кто его создает. Проблема состоит в том, что в электронной коммуникации базовое различие между внешним и внутренним текстом дисциплины в значительной степени преодолевается. Электронная коммуникация открывает неизмеримо большие возможности для "утечки" текстов второго плана. Например, многие онлайновые журналы и другие полнотекстовые источники созданы как альтернативные версии по отношению к "традиционным" научным и литературным направлениям. В той мере, в какой Сеть открыта для всех, экспертный контроль, привычный для традиционных форм интеллектуальной социализации и воспризнания вкладов, становится локальным и эпизодическим. Обычно это приводит к "балканизации" совокупного текста дисциплины и учебных программ. Пока доля электронных источников в совокупном тексте социологии и их влияние на профессиональное сообщество незначительны, электронные книги и журналы занимают маргинальное положение в институциональной структуре науки, а большинство лидирующих периодических изданий воздерживаются от создания открытых полнотекстовых версий в сети. Сохранение институционального контроля в науке и обеспечение внутренней экспертизы осуществляется традиционными "бумажными" изданиями. Отчасти это связано с инерционностью "публикации" как важнейшей формы организации знания и оценки научного вклада. Электронные издания ориентированы не столько на укрепление, сколько на разрушение "парадигм" и нормализованных дискурсивных техник. Еще одним свидетельством "балканизации" совокупного текста дисциплины в виртуальном пространстве является его стилистическое контаминирование — в массиве электронных текстов наряду с образцами логической и экспериментальной доказательности все чаще встречаются и беллетристика, и паранаучные произведения. Не только на самодельных, но и на "институциональных" сайтах отчетливо представлен жанр околокомпьютерного "стеба", где сниженная речь и грамматические ошибки не считаются отклонением от нормы. М. Линч и Дж. Боген назвали такого рода контаминацию политично — "эпистемическим выравниванием"236.

Но все-таки телекоммуникационный обмен является наиболее полным выражением принципов научного этоса: универсализма, коммунизма, незаинтересованности и организованного скептицизма. Норма создается здесь не контрольными органами науки, а принимаемым "по умолчанию" обязательством, соблюдение которого делает науку профессией. При этом в эгалитарной по своей природе телекоммуникационной форме производства знания сохраняется выраженная вертикальная стратификация профессионального сообщества. Изменения в ценностно-нормативных регуляторах научной деятельности находят выражение не столько в явных, артикулированных формах контроля, сколько в литературных модах и "практических" установках экспертов. Интенсивность информационного обмена и видимая свобода коммуникации в гиперпространстве усиливают групповую борьбу237, интенсифицируются неформальные корпоративные отношения и, следовательно, доминирующую роль в воспроизводстве знания играют виртуальные сообщества и соответствующие формы организации текста238. На смену массовой коммуникации, основанной на пространственном различении автора сообщения и аудитории, приходит интерактивная коммуникация — аналог межличностного общения. Гиперпространство не разрушает "естественную" межличностную коммуникацию, а наоборот, повышает ее интенсивность и расширяет многообразие ее форм независимо от предметного содержания. Нормы, идеологии, предрассудки, моды, этикеты, стандарты жизни, круг общения, представления о возможном и необходимом являют собой проекцию виртуального мира на повседневную жизнь.

Перифразируя М. Маклюэна, можно сказать, что образование — не только среда, но и единственно возможный способ действия относительно данной "среды". Несомненным изменением в стиле образования является перемещение взаимодействия профессора и студента из аудитории в виртуальное пространство или размещение виртуальных технических устройств в аудитории. В этом отношении "класс" как форма учебной коммуникации и легитимации знания уходит в прошлое. Совместная работа над текстом не требует личной встречи, однако сохранение автономии и одновременно возможности непосредственной коммуникации значительно усиливает производительность учебной работы. В то же время в сети складываются особые нормы и стандарты поведения, отличающиеся от норм и стандартов поведения в институциональной организации.

Мир виртуальной коммуникации обладает автономным существованием, независимым от самих участников коммуникации. Тема, форма и техники производства сообщений задаются стандартными форматами знания. Если различить содержание и коммуникативный контекст сообщений, можно предположить, что и коммуникативный контекст формируется независимо от повествователя. Использованная У. Эко метафора "текст как машина" подразумевает безучастную позицию автора относительно создаваемого им текста. Это обусловлено не только технологическими форматами знания, адресованного массовой аудитории, но и семиотическими закономерностями обращения текста в информационной среде, в частности, принципиально различными задачами автора и интерпретатора (читателя). "Повествователь, как и поэт, никогда не сможет истолковать собственную работу, — пишет У. Эко. Текст это машина для обнаружения интерпретаций. Если текст вызывает вопросы, бессмысленно обращать их к автору"239. Интерпретация текста связывается Эко с пирсовским понятием "безграничного семиосиса". Помимо всего прочего это означает принципиальную неоднозначность интерпретаций — всегда есть возможность поставить под сомнение толкование текста. В то же время следует различать целевую установку автора, целевую установку читателя и целевую установку самого текста. Последнее становится возможным, если предположить, что текст предназначен для модельного, типового читателя. "Когда текст разлит по бутылкам, а это происходит не только с поэзией или повествовательными жанрами, но и с "Критикой чистого разума", то есть когда текст создан не для единственного адресата, а для сообщества читателей, автор знает, что его будут интерпретировать не в соответствии с его намерениями, а в соответствии со сложной стратегией взаимодействия, включающей, кроме всего прочего, читателей, владеющих языком как тезаурусом, включающим не только совокупность грамматических правил, но также нормы бытования языка: культурные конвенции, воспроизводимые языком и саму историю предыдущих интерпретаций множества текстов, пронизывающих текст читаемый здесь и теперь. Таким образом, каждое прочтение являет собой взаимодействие между компетентностью читателя (знанием о мире, которым обладает читатель) и определенным типом компетентности, постулируемым текстом для того, чтобы быть прочитанным экономичным способом. Это несет в себе возможность радикальных изменений для самой идеи образовательного процесса и обучения как импринтинга.

У. Эко говорит о "модельном читателе", отличающемся от "читателя эмпирического". Эмпирические читатели могут читать различными способами, и не существует закона, предписывающего им, как читать, потому что они часто используют текст в качестве "вместилища их собственных страстей, которые могут приходить извне текста, или пробуждаться текстом по воле случая"240. Стремление "эмпирического" читателя проверить соответствие текста реальности в данном отношении несущественно. Это обстоятельство принципиально меняет задачи образования, которое опирается уже на логическую и эстетическую завершенность "замкнутой вселенной" текста, а на заданную схему интерпретации. Восприятие текста сопряжено с "добровольной приостановкой сомнений" (Борхес). Так в научный дискурс и процесс обучения привносятся приемы драмы. Теория, сомнения в которой приостановлены, являет собой самодостаточное произведение, перестает быть метафорой, а ее развертывание в "парадигму" превращается в следование формальным правилам текстообразования.

П. Димаджио и В. Пауэлл указали на три социальных механизма, оказывающих давление на организацию знания и образовательный процесс: регулятивный, нормативный и миметический. Гомогенизация организованного знания выражается в унификации форматов публикаций, прежде всего публикаций переднего края, стандартизации процедур присуждения ученых степеней и присвоения ученых званий, правил экспертизы, нормализации научной лексики, укреплении этикетов науки. В качестве регулятивных механизмов воспроизводства научного знания выступают формальные и неформальные нормы, касающиеся как положения исследовательских учреждений и университетов в обществе, так и профессиональной деятельности научных сотрудников. Эти нормы регулируют и внешние ожидания относительно науки и внутренние, в том числе неявные, нормы профессиональной деятельности. В последнем случае речь идет о кодах поведения, обусловливающих функциональное воспроизводство нормативной структуры. В частности, показано, что формальные сертификаты образования (ученые степени, звания, членство в академиях, премии гранты) являются базовыми для формирования институциональной структуры науки241 Виртуальная коммуникация, казалось бы, не содержит нормативных кодов социального контроля, однако и здесь помимо общих представлений о статусе коммуниканта вступает в действие латентный, не обязательно артикулируемый фактор "траста"242 — доверия, засвидетельствованного экспертами.

Организация письменной речи предполагает функциональные "приспособления", обеспечивающие адекватную адресацию и восприятие текста: дизайн печатной полосы и книжного блока, графика, идентификаторы авторства, заглавия произведений, вспомогательный аппарат, библиографические списки, примечания, комментарии, цитаты, аллюзии, реминисценции, формы распространения и хранения изданий (в данном случае мы можем рассматривать библиотеки как важнейший социальный институт, организующий и сохраняющий знание), техники чтения и ретрансляции текста. Если не ограничивать область рассмотрения организации текста письменной речью, можно сказать, что культура — это метатекст, задача которого заключается в референции к вербальному пространству текста, создании вторичной референциальной среды. Метатекст — своего рода коммуникативный "дейксис" указывающий на тему сообщения, организацию текста, его структурированность и связность243. Изменения в формах производства и ретрансляции знания дают аргументы в пользу переосмысления дескриптивной интерпретации научной речи, ограниченной изложением содержания знания (фактов, теорий, опровержений и т.п.). Научный текст представляет собой семиотическое целое, характеризующееся логической, стилистической и эстетической завершенностью. Изменяется само произведение как единица организации совокупного текста. Электронная версия произведения может вообще не полагать границ в виртуальном пространстве, делая чтение практически бесконечным, так что границы произведения могут (теоретически) совпадать с границами научного дискурса.

Тенденция к виртуализации текста отчетливо определилась с введением стандарной композиции научной статьи, монографии и учебника, норм цитирования, вспомогательного аппарата и афинных библиографических списков, которые приобрели самостоятельное значение и в некоторых случаях описываются как отдельное произведение. Стандарт публикации "переднего края" определился в 1950-е—1960-е годы. Мультимедийное обеспечение воспроизводства научного текста завершает эту тенденцию тем, что позволяет соединить письменную и устную речь. Адекватное прочтение (понимание) текста включает, по меньшей мере, три компонента: визуальный, аудиальный, эвристический. Мысль М.М. Бахтина о понимании как соотнесении текста с другими текстами получает в этой связи новую интерпретацию: письменную речь нужно не только видеть, но и слышать, — тогда откроется и эвристический уровень текста. Устная интерпретация текста, оснащенная фоностилистическими и паралингвистическими средствами выражения, может открывать принципиально иное его прочтение. Эвристический компонтент текста предполагает понимание знаковой системы. Сопоставление визуального, аудиального и эвристического уровней обнаруживает их неконсистентность, обусловленную принадлежностью к различным речевым планам. Собственно говоря, эти компоненты всегда несопоставимы, хотя бы в той степени, в какой несопоставимы устные и письменные произведения одинакового содержания. Каноны литературной речи предписывают считать аутентичным письменный текст. Не исключено, что мультимедийные версии текста возвращают письменную речь к ее устным и иконографическим истокам. Письменная культура возвращается к изображениям, а аудиальная и письменная форма текста представляют собой два уровня текста как семиотической системы, функционирующие в разных контекстах. Вероятно, гипертекстовая форма организации знания связана с феноменом интертекстуальности — установкой на "бесконечное" прочтение путем установления связей с другими текстами или разрешение не понимать текст, который трактуется в данном случае как аномалия244. Данная проблема традиционно связывается с семантикой художественной речи: аллюзиями, реминисценциями, цитациями, иными словами, текстом в тексте (образцом текста в тексте считается набоковский "Дар"). Однако такова же и научная проза, воспроизводящаяся из предшествующего текста и перемещения его в контекст новых (опровергающих) аргументов. Во всяком случае, техника научного письма линейна: перемещение предшествующего текста в актуальный текст — реинтерпретация — опровержение — новая версия интерпретации.

Распространение информационных технологий и кажущиеся радикальными изменения в формах воспроизводства научного знания представляют собой следствие рутинных форм организации "бумажного" текстообразования (функционально-стилистических норм, дизайна печатной полосы, вспомогательного аппарата, техник аргументации и представления данных, систематизации и каталогизации произведений), сложившихся в 50-х — 80-х годах XX столетия. Так же, как гутенбергова революция не сводилась к тиражированию изданий, компьютерные технологии не сводятся к переходу на электронные носители. Речь идет об универсальных стандартизированных форматах представления знания. Функциональная структурированность текста, предполагаемая издательскими и образовательными стандартами, этикетами письменной речи являет собой готовый "фрейм" для гипертекстового формата, требующий для своего завершения перевода в электронную форму. Формат включает следующие элементы: титульный лист, сведения об издании, оглавление, пространственное разделение текста (главы, параграфы, периоды), вспомогательный аппарат (указатель имен, предметный указатель, указатель географических названий, примечания, ссылки, библиографические списки, выходные данные и другие характеристики издательского дизайна). Можно сказать, что гипертекстуализация печатного текста произошла до перехода на электронные носители, когда сформировалась техника комментария как порождения текста из текста, а затем дизайн печатной полосы. Сама форма организации письменного знания и его включенность в совокупный текст посредством ссылок на источники и комментариев предуготовила универсализацию пространственных границ произведения как "единицы" знания. Текст как социальный и культурный феномен преодолевает свою форму и ищет новых способов дизайна — причины гипермедийных метаморфоз лежат не столько в каких-либо внешних "общественных потребностях", сколько в жизни самого текста. Текст стремится выразить себя экспрессивно в визуальном дизайне и превращается в "картинку", печатная страница (полоса) и кодекс (книжный блок) преодолеваются. Работая с электронным изданием, читатель получает доступ к материалу, принципиально нереализуемому в форме книжки. Затем гипермедийное проектирование текста ставит проблему "центрального текста", организующего гипертекстовые связи. "Центр" может быть создан дизайнером, но и пользователь может начать навигацию с любой точки текста. "Начала" как "предисловия" или "первой главы" здесь может не быть вообще. Разумеется, любой документ или массив документов организованы и структурированы для направленного поиска. Гипертекст, вообще говоря, не предназначен для того, чтобы фокусировать внимание на определенном тексте или совокупности текстов. Он создается как раз для расширения диапазона возможного чтения. Однако гипертекст в отличие от книги, которую можно уничтожить полностью или частично, но изменить нельзя, находится в состоянии постоянного изменения. Гипертекст, следовательно, не может быть завершен, поскольку изменяются и связанные с ним сайты, и предполагает децентрализацию дизайна, создает возможность создания бесконечного количества центров и связывающих их "линков"245.

В публикациях "переднего края" (журнальных статьях) сформировались нормы, регламентирующие стандартное оформление произведения: автор, сведения об авторе (в том числе позиция в профессиональном сообществе, адрес, электронная почта), выражение признательности, историография проблемы, методический инструментарий, база данных, представление результатов, обсуждение, выводы. Вспомогательный аппарат научного произведения включает примечания (комментарии), библиографический список, сформатированный в соответствии со стандартными правилами, аннотацию. Особое значение имеет пристатейная библиография — своеобразный "драфт" гипертекста, где доступ к источнику еще не обеспечивается форматом html, но в данном случае сама задача возникает после того, как условия ее решения уже имеются налицо. Электронная версия документа отличается в данном случае от бумажной только тем, что гипертекстовая ссылка открывает новый документ в режиме реального времени. В книжных изданиях стандартизация дизайна и вспомогательного аппарата (который включает десятки элементов) также предуготовила переход на электронные носители. Вероятно, основное значение для рутинизации "фрейма" печатного текста имеют заглавия как основная область тематического поиска, стандартная библиографическая запись ссылки на источник — именно ссылка создает феномен универсального текстового пространства и "бесконечного семиозиса", — а также вспомогательные указатели. Э.Л. Призмент и Е.А. Динерштейн определяют вспомогательный указатель как путеводитель по тексту книги, представляющий перечень названий или обозначений информационных объектов [28]. Это определение применимо и к гипертексту, границы которого в принципе не установлены. В этом отношении о вспомогательных указателях можно говорить как об информационно-поисковых системах, отражающих содержание текста в релеватных понятиях. Развернутые вспомогательные указатели (предметные и систематические) порождают два вид чтения. Первый вид чтения можно назвать линейным. Читатель следует авторскому изложению и пропуск более или менее пространного фрагмента рассматривается в данном случае как отклонение от нормы, чреватое непониманием замысла. Научный и учебный текст может быть прочитан "прицельно". В последнем случае нужен путеводитель, не связанный с композицией основного текста, заданной оглавлением (в книгах) или "содержанием" (в журналах). Поэтому учебный текст предстает не как реализация сообщения на каком-либо одном языке, а как устройство, хранящее многообразные коды, способные трансформировать получаемые значения и порождать новые, своего рода информационный генератор.

Социально-коммуникативная функция текста включает, таким образом, следующие процессы: 1) общение между адресантом и адресатом; 2) общение между аудиторией и культурной традицией, где текст выполняет функцию коллективной культурной памяти; 3) общение читателя с самим собою, где текст выступает в роли медиатора, способствующего структурной самоориентации читателя; 4) общение читателя с текстом, обусловленное тем, что высокоорганизованный текст перестает быть лишь посредником в акте коммуникации и становится равноправным собеседником; 5) общение между текстом и культурным контекстом, принимающее либо метафорический, либо метонимический характер, перемещаясь в другой культурный контекст, текст актуализирует прежде скрытые аспекты своей кодирующей системы. Эти перспективы позволяют предполагать существование семиотически несопоставимых режимов генерирования текста.

В социологии публикации "переднего края науки" в компьютерном виде более характерны для периферии научных институтов, неформальных групп сообщества, так как за редким исключением электронные журналы распространяются в своего рода призрачном мире, "преисподней академического издательского дела" (Р. Клинг), поэтому "сложившиеся" ученые предпочитают использовать систему бумажных публикаций как более институционализированную форму построения научной карьеры. Учитывая, что достоинства и недостатки бумажного и электронного форматов представления информации комплементарны, то есть взаимодополняемы, Р. Клинг полагает, что большинство академических изданий, выходивших поначалу в электронной форме, рано или поздно выйдут и в печатном варианте. Несмотря на увеличение количества электронных журналов по социальным наукам, лишь единицы из них индексируются в крупнейших мировых библиографических указателях по научной периодике, изданиях сигнальной информации и реферативно-аналитических изданиях (Social Sciences Citation Index, Current Contents и Sociological Abstracts соответственно). Содержание большинства электронных периодических журналов не рецензируется экспертами, то есть данные издания не относятся к категории "peer-reviewed periodicals". Это косвенно свидетельствует о том, что в научном сообществе оценка качества публикуемых материалов в электронном формате невысока. Пренебрежительное отношение к публикациям в Интернет связано, по всей вероятности, с двумя обстоятельствами. Нет никаких гарантий, что электронная версия сохранится на сайте достаточно продолжительное время и не будет изменена. Институт обязательного экземпляра, обеспечивающий относительную вечность текста, здесь не действует. Кроме того, практическая неограниченность объемов, незначительная ресурсоемкость и оперативность электронных публикаций сопряжены с отсутствием институционального контроля и, следовательно, высокими рисками в определении "траста".

Роль библиотек

Сформулированная выше (представленная Г.Батыгиным) позиция относительно ограниченности функций интеренета в науке и образовании и преждевременности некоторых прогнозов относительно скорой гибели «бумажных» текстов и «бумажной» литературы, подтверждается и современными тенденциями развития библиотек. В условиях информационного общества, несмотря на пессимистические прогнозы, деятельность библиотек не только не свертывается, но получает новое невиданное развитие.

Более того, в системе социальных институтов именно публичной библиотеке принадлежит одна из ключевых ролей в формировании информационного общества на локальном уровне. Публичные библиотеки в информационном обществе должны стать источниками знания, творчества и непрерывного образования для людей всех возрастов; инструментом активного участия граждан в общественной жизни и управлении государством; информационной опорой экономики и бизнеса, подготовки и повышения квалификации кадров во всех сферах деятельности; хранителями и активными проводниками истории и культуры. В контексте информационного общества главной целью становится обеспечение доступа к информации любого типа для каждого пользователя — независимо от времени и места. Для достижения этой цели необходимо сочетание возможностей сетевого взаимодействия с преимуществами существующей разветвленной сети публичных библиотек.

Характерно, что на первых этапах развития информационного общества речь велась в сновном о совершенствовании средств распространения и обеспечения доступа к информации, и в обсуждении доминировали технологические, инфраструктурные и экономические аспекты. Это было естественным образом обусловлено взрывным развитием и конвергенцией информационных и коммуникационных технологий, повлекшими за собой существенные изменения на мировом рынке. Гуманитарные аспекты становления нового общества, в особенности социальные проблемы, стали ктивно исследоваться лишь в результате сознания того, что очередной качественный скачок в развитии технологий породил новую глобальную социальную революцию, нисколько не уступающую революциям прошлого по своим масштабам и воздействию на еловеческое общество.

С конца 1994 — начала 1995 г. в целом ряде стран на самом высоком уровне — Совета Европы, Европейского Парламента, Комиссии Европейских Сообществ, Конференции Большой Семерки, правительств отдельных государств — на основе проведенных исследований начали вырабатываться и распространяться рекомендации, резолюции, еморандумы, которые в итоге оказали серьезное влияние на формирование правильной концепции информационного общества, ставящей в центр внимания человека. Наиболее емкой представляется концепция, предложенная германскими специалистами: Информационное общество — это общество, в котором решающую роль играет риобретение, хранение, обработка, передача, распространение и использование знания и информации, в том числе с помощью интерактивного взаимодействия и присущих ему постоянно совершенствующихся технических возможностей246.

Будущее каждой страны напрямую зависит от выбора — использовать или игнорировать озможности, предоставляемые информационным обществом. "Если мы упустим свой шанс, мы отстанем от других стран, которые будут предоставлять новые услуги и потому окажутся более конкурентоспособными. Мы станем потребителями не своих, а чужих продуктов и технологий" (Австралия). "Невключение в процесс формирования информационного общества весьма негативно скажется на культуре страны, т.к. она искует быть поглощенной глобальным обществом" (Исландия). "Неиспользование преимуществ информационной супермагистрали приведет к критическому ослаблению наукоемких отраслей промышленности и к резкому сокращению ысококвалифицированных рабочих мест, а значит и к серьезным социальным последствиям. Наша национальная культура без диалога начнет чахнуть, а наше правительство не сможет адекватно реагировать на стремительно меняющиеся обстоятельства электронного века" (Канада).

Использование предоставленного шанса может обеспечить для страны: "лидерство" США), "экономический рост" (Канада), "формирование благодаря развитию сетевой коммуникации продвинутого общества" (Финляндия), "формирование постоянно обучающегося общества" (Европейский Союз), "активное участие граждан в управлении государством" (Ирландия), "доступ к сетям, от которых будет зависеть получение информации" (Таиланд), "укрепление чувства сообщества и национального самосознания" (США) и т.д.

Публичная библиотека: ожидания общества В информационном обществе определяющим фактором становится знание, поэтому жизненно необходимое значение для каждого приобретает доступ к информации независимо от ее типа, места и времени, а также умение работать с ней. Во всем мире первым прибежищем для пользователей информации, доступным для всех слоев населения, являются публичные библиотеки. Их репутация опоры для тех, кто ищет информацию, непререкаема. Это объясняется никальным сочетанием ресурсов, услуг и индивидуальной поддержки, оказываемой пользователю.

В период становления информационного общества роль публичных библиотек сключительно велика. Они должны: помогать гражданам пользоваться преимуществами информационного общества, реализуя их право на доступ к инфомации и знанию; поддерживать баланс интересов производителей и потребителей информации с точки зрения соблюдения авторских и других прав; смягчить диспропорции, возникшие в силу неравномерного развития информационной инфраструктуры путем организации доступа к информационным сетям для жителей удаленных или технологически отсталых регионов; нейтрализовать опасность ограничения доступа к отдельным информационным ресурсам, вытекающую из соображений узкой коммерческой выгоды и приводящую к расширению и углублению пропасти между информационно богатыми и информационно бедными слоями общества247.

Доступ к информационным сетям означает для пользователей принципиально иные, нежели прежде, объемы информации и средства ее получения. В этой ситуации им потребуется поддержка квалифицированного, ответственного и доброжелательного посредника, каковым вполне может стать специально подготовленный иблиотекарь. Последний должен уметь оказывать помощь в поиске, отборе, оценке и интерпретации доступных информационных ресурсов. Огромные возможности открывает сочетание преимуществ сетевых технологий с возможностями сложившейся разветвленной сети библиотек — каждая, даже самая маленькая и удаленная библиотека, в конечном счете сможет обеспечить те же объем, глубину, разнообразие и качество информации, что и любая крупная библиотека.

Доступ к сетям позволит каждому гражданину через посредство публичной библиотеки взаимодействовать в интерактивном режиме с другими библиотеками, архивами, музеями, средствами массовой информации, местными и федеральными властями, социальными службами, государственными и частными предприятиями и агентствами. Появляется возможность для коммуникации внутри различных сообществ и между ними, независимо от их масштаба — будь то узкие или глобальные, построенные по географическому принципу или по принципу единства интересов и целей. Кроме того, доступность библиотек, внедряющих информационные и коммуникационных технологии, позволит значительно активизировать жизнь людей с ограниченными физическими возможностями.

С точки зрения содержания своей деятельности публичные библиотеки в нформационном обществе должны стать: источниками знания, творчества и непрерывного образования для людей всех возрастов; инструментом активного участия граждан в общественной жизни и управлении государством; информационной опорой экономики и бизнеса, подготовки и повышения квалификации кадров во всех сферах деятельности; хранителями и активными проводниками истории и культуры народа (местности, сообщества и т.п.).

Выступая в качестве незаменимой части системы образования и пожизненного обучения, публичные библиотеки в условиях формирования информационного общества должны как минимум обеспечить пользователям доступ к имеющимся электронным каталогам других публичных библиотек, к справочным (в особенности энциклопедическим) базам данных, к электронным журналам, к World Wide Web, к электронным коллекциям профильных нетекстовых документов (картографических, нотных и изоматериалов, звуко- и видеозаписей и др.), к мультимедийным учебным материалам, к электронным пакетам для амообразования, к электронным материалам досугового характера и, наконец, к электронным библиотекам. С точки зрения сервиса пользователям должны быть обеспечены: поддержка в поиске глобальных информационных ресурсов; оценка остоверности полученных данных; помощь в изучении возможностей для образования и обучения; интерактивное взаимодействие с культурными и образовательными учреждениями; участие в виртуальных мероприятиях (выставки и т.п.); помощь в поиске nternet-сообществ по интересам.

В целях усиления социальной защищенности и активности граждан в публичный доступ должны быть предоставлены: правительственная информация и официальные пубикации; законы, законодательные и иные материалы, определяющие права граждан; электронные СМИ, а также: информация о деятельности федеральных, региональных и местных органов власти, включая вопросы формирования и использования бюджета; о системе налогообложения; о порядке выдачи лицензий; о системе социального обеспечения и здравоохранения; о деятельности муниципальных служб; о развитии района, города / села, региона; об общественных организациях, включая политические партии, объединения по интересам и т.п. Дополнительный сервис, который должна редоставить гражданину публичная библиотека в информационном обществе, включает: обеспечение интерактивного взаимодействия с депутатами, специалистами, объединениями; осуществление теледемократии — выражение мнения по тому или иному вопросу, электронное голосование.

Рассматривая роль библиотеки в развитии экономики, следует исходить из того, что любой успешный бизнес рассматривает и использует информацию в качестве важнейшего организационного ресурса. В сбалансированной экономической системе подавляющее большинство предприятий — средние и малые, весьма значительное число людей занимается индивидуальным бизнесом. Перечисленные категории практически лишены возможности нанимать информационных специалистов или приобретать дорогостоящие базы данных по бизнесу или иные источники информации, необходимые для маркетинга и развития. Публичные библиотеки должны с помощью накопленных коллекций и сетевого взаимодействия обеспечить доступ к законодательным и нормативным документам и базам данных, к стандартам, к информации о различных регионах и странах и их рынках, к базам данных о разнообразных продуктах и услугах, производителях и потребителях и т.д.

Неоценимую поддержку бизнесу публичная библиотека может оказать путем предоставления информации о состоянии рынка рабочей силы, возможностях обучения и подготовки кадров. Традиционно присущая библиотекам культурно-просветительская функция в информационном обществе усиливается за счет большего (в условиях всеобщей глобализации) стремления каждого человека и каждого сообщества к самоидентификации и продвижению собственной культуры. В публичных библиотеках сосредоточены уникальные краеведческие фонды, обладающие с этой точки зрения безграничным потенциалом. Перевод наиболее значимых документов в электронную форму с одной стороны послужит их сохранности, с другой — обеспечит их широкое распространение. Локальные коллекции электронных документов должны стать еотъемлемой частью национальной электронной библиотеки, доступной в общенациональном и мировом масштабе. Помимо этого, использование в библиотеках сетевых технологий может помочь эническим, религиозным и другим меньшинствам риобщиться к своей культуре и поддерживать с ней постоянную связь.

Вышеизложенное отнюдь не исчерпывает всего разнообразия задач и возможностей публичной библиотеки в информационном обществе. Очевидно, что мрачные прогнозы, вязанные со свертыванием или прекращением функционирования библиотеки в эпоху бурного развития информационных и коммуникационных технологий не только не оправдались, но благополучно опровергаются оценками экспертов самого высокого уровня, успешным развитием национальных сетей публичных библиотек, активной деятельностью по созданию электронных библиотек. Что касается публичной библиотеки, то ей в системе социальных институтов принадлежит одна из ключевых ролей в формировании информационного общества на локальном уровне. При этом очевидно, что для выполнения такой ответственной задачи в ныне существующих публичных библиотеках многое должно измениться — от функций до технологий. Но это тема для следующего серьезного обсуждения.

Социология интернета — проблемы становящейся науки

В настоящее время можно говорить о складывании нового исследовательского направления — социологии интернета. Основной корпус публикаций об интернет выполнен в популярно-публицистическом жанре. Едва ли не классикой считаются работы о виртуальных сообществах социолога и журналиста Г. Рейнгольда248. Теоретическим осмыслением современных коммуникационных и информационных технологий занимались философы, социальные критики, теоретики литературы, исследующие гипертекстовые структуры. Позднее появились академические работы Б. Вэлмана, в которых рассматривается сетевая организация «онлайновых коммуникаций»249. Большая работа выполнена П. Коллоком, исследовавшим проблему конфликта частных интересов в киберпространстве и возможности создания «общественных благ»250. Т. Постмес, Р. Спирс и М. Ли проводили социально-психологические исследования онлайнового поведения251. Р. Хэмман создал академический электронный журнал по социологии виртуальных коммуникаций 252

В социологии интернета явно конституируются «тесные отношения» с дискурсами политики, контркультуры, художественной литературы. В становящемся дисциплинарном корпусе литературы выделяются следующие «идеологические» маркеры: (1) ссылки на «эксплицитно идеологические» социально-философские, политические и художественные работы; (2) терминология критической теории («эмансипация», «реификация», «киберкапитализм»), постмодернизма («симулякры», «ризоматичность») и т. п.; (3) идеологическая ангажированность в проблематизации одного из полюсов «базовых различений». Одни авторы думают о том, как расширить возможности активного участия пользователей сети, другие, напротив, — о том, как навести больше порядка (оппозиция «свободы — контроля»); в оппозиции «частного— публичного» исследователи электронной коммерции ищут новые возможности для продвижения частных интересов, а внимание исследователей некоммерческих организаций в сети больше привлекают условия предоставления «общих благ» и удовлетворения «общих интересов».

У исследователей интернета преобладающим является критический пафос в отношении современного общества. Так, Мануэль Кастельс в фундаментальной трилогии об «информационной эпохе»253 трактует информационные технологии как инструмент «освобождения» маргинальных сообществ (особенно ярко это проявляется во втором томе о «власти идентичности»). Можно с некоторыми оговорками утверждать, что в становящейся социологии интернета преобладают идеологические схемы критики Просвещения и современности. Конструирование собственного проблемного поля, создание собственной терминологии осуществляется пока путем заимствований и адаптации «чужих» дискурсов. В свое время Мишель Фуко назвал процесс установления гегемонии определенного видения мира «колонизацией». По-видимому, именно так и следует на нынешнем этапе характеризовать социологическиео исследования интернета. Телекоммуникация опирается на компьютерные технологии, а социология интернета— на нетехнологический дискурс, колонизирующий образы и термины теории дизайна, искусства, коммуникации и даже философии.

Важным элементом рассуждений являются ссылки на художественную литературу: весьма часты цитаты из Дж. Джойса, В. Вульф, У. Фолкнера, А. Роб-Грийе, М. Павича, X. Кортасара и др.; широко используются работы литературоведов, переключивших внимание с автора на читателя, --Р. Барта, В. Изера и У. Эко); встречаются и обращения к «нарративной эксцентрике» Ф. Рабле, М. Сервантеса и Л. Штерна. Однако наиболее часты обращения к появившемуся в конце 1940-х гг. в сборнике рассказов Х.Л. Борхеса образу «сада расходящихся тропок»254.

Исследователи заимствуют и деконструируют традиционные тропы — образы и риторические элементы, принятые в устоявшихся областях гуманитарного знания..

На данном этапе становления дискурса социологии интернета доминирует технологизированный язык, формирующийся под влиянием субкультуры киберпанка и профессиональных программистов. Возникновение интернета описывается как результат взаимодействия растущей «высокотехнологической промышленности» Силиконовой долины с социально-политическими идеями калифорнийской контркультуры. Построение новой компьютерной реальности оказывается новой формой технологической утопии. Опыт виртуальных коммуникаций сравнивается со зрительными образами, возникающими в измененном состоянии сознания255, и появляется тревога по поводу интернет-аддикции, особенно характерная для популярных и социально-психологических текстов.

На формирование социологического дискурса об интернете оказывают влияние и «государственные идеологии». Одну из наиболее распространенных метафор в описании виртуальных коммуникаций — «информационная супермагистраль» (information superhighways)— ввел американский вице-президент Альберт Гор256.

Сильнейшее влияния на социологический дискурс об интернете оказал М. Маклюэн своим расширенным определением медиа и утопией «глобальной деревни», которая была едва ли не важнейшей вдохновляющей идеей в развитии компьютерных технологий257.

Эта метафора конкурирует с многими другими неологизмами, подчеркивающими различные аспекты сетевых технологий («киберпространство», «сеть», «онлайн» и «паутина»), и с макросоциологическими образами прошлых десятилетий: «эра информации» Т. Хелви (1972), «информационная революция» Д. Ламбертона (1974), «сетевая нация» С. Хилтца и М. Туроффа (1978), «информационное общество» Дж. Мартина и Д. Батлера (1981)258.

Формирование социологического представления о виртуальных коммуникациях предполагает создание некоторого корпуса терминов и достижение консенсуса об основных проблемах исследований. Именно тем, что становящаяся дисциплина не может довольствоваться лишь технической терминологией, и объясняется столь активное обращение к инструментам других дисциплин, исследующих интернет: теории литературы, политической теории, антропологии, исследований культуры, постструктурализма, истории и историографии, — а также к наиболее общим «идеологическим» представлениям об объекте, выходящим за узкодисциплинарные рамки. Социологический научный дискурс «колонизирует» язык социальных утопий и «идеологических проектов» (в частности, остатков «Проекта Просвещения»), преобразует их метафорические структуры и способы формирования буквальных и образных значений.

В настоящее время можно выделит по крайней мере несколько «внутренних различений» социологии интернета, базирующихся на ряде бинарных оппозиций: виртуальное — реальное, письменное — устное, свобода — контроль, публичное — частное, доверие — обман.

Виртуальное -- реальное. «Виртуальная реальность» — это одно из технологических оснований интернета, поэтому данное разделение рассматривается как вполне естественное. За описанием интернета как множества «виртуальных миров» неизбежно стоит независимое от «традиционных» представление о «виртуальном». Социология традиционно настаивает на выделении «социального» в качестве своего предмета, поэтому для нее важно различение «социального» и «несоциального». Делая опосредованные компьютером коммуникации предметом социологического исследования, мы тем самым признаем их «социальность». При этом оказывается, что их «социальность» отличается от привычной, «реальной»: в ней действуют специфические, даже не существующие в «реальном» обществе механизмы; виртуальные коммуникации происходят в специфической среде, и ее особенности накладывают отпечаток на их протекание259. Императив особой виртуальной среды выводится из утопических идеалов адептов «виртуальных сообществ», которые проектируют и строят их как альтернативу существующему обществу, которая должна привести к «парадигмальному сдвигу» как проект «освобождения», «преодоления» ограниченности физического и социального пространства. Интернет представляется автономным образованием, коренным образом отличающимся от традиционных сообществ, особенно в свете утверждений о том, что «новые технологии будут продолжать изменять наши традиционные представления о пространстве и времени»260.

Киберпространство, таким образом, онтологизируется как пространство sui generis, отделенное от реального мира. При таком понимании любую деятельность, связанную с виртуальными коммуникациями, можно трактовать как уход, или бегство, от реальности, что делает возможной аналогию с любым вариантом эскапистского поведения: в таком дискурсе можно проблематизировать, например, интернет-аддикцию, о чем уже говорилось выше.

«Виртуальное» может соотноситься с «реальным» и исследоваться как: (1) значимое, важное для «реального»; (2) влияющее на «реальное»; (3) схожее с реальным, т. е. управляемое теми же законами, обладающее подобными характеристиками. Многие, в том числе академические работы об интернете, начинаются с более чем оптимистических утверждений о значимости информационных технологий в современном обществе. Подобное эмоциональное оправдание интереса характерно больше для публицистического, нежели научного текста, и именно такому типу «объяснения» традиционно тяготеют и «новые» направления научного знания, которым не хватает автономного, самореферентного оправдания. В этом случае апеллируют не к истории «разворачивания» дисциплины»— высказываниям предшественников и оппонентов, — а к самому изучаемому предмету. Например, исследователи указывают на сильное влияние виртуальной среды на способы коммуникации; рассматривают опосредованную компьютером коммуникацию в терминах более общих теорий действия и утверждают, что «компьютеры и информационные системы находят применение во все новых областях человеческой практики, оказывая воздействие на психические процессы и трансформируя не только отдельные действия, но и человеческую деятельность в целом»261, и что «применение компьютерных сетей ведет к структурным и функциональным изменениям психической деятельности человека»262.

Исследователи, которые пытаются «измерить» влияние информационных технологий на интегрированность общества и построить индексы «общности» и «балканизации» знания, ссылаются на социологические теории обмена, абстрактные сетевые модели и мало беспокоятся о «внешнем» оправдании предмета своего исследования263. Самыми «сильными», как представляется, являются высказывания о «реальности» или сходстве с «реальностью» виртуальных коммуникаций264, поддерживаемых п