Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
В начале 1960-х годов во Всемирной Организации здравоохранения началась активная работа по программе, ставящей своей целью улучшение диагностики и кл...полностью>>
'Методичні рекомендації'
Відповідно до Закону України «Про дошкільну освіту» вимоги до рівня розвиненості, вихованості, навченості дітей дошкільного віку визначаються Базовим...полностью>>
'Документ'
Изложена единая система проектирования режучцего инструмента («;ПРИ1, состоящая из трех основных этапов: образование впдмв инструмент!.н н базе кинем...полностью>>
'Обзор'
Кандидат в президенты премьер-министр Владимир Путин собрался создавать новую экономику. Однако тезис о "новой индустриализации" кажется эк...полностью>>

Современная многопартийность глава XXVII феномен многопартийности в современной россии

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

ЧАСТЬ IV
СОВРЕМЕННАЯ МНОГОПАРТИЙНОСТЬ

Глава XXVII
ФЕНОМЕН МНОГОПАРТИЙНОСТИ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

Феномен многопартийности современной России напоминает эффект прорвавшейся плотины: много грохота и шума, поднявшиеся вверх брызги переливаются всеми цветами политического и эмоционального спектра. Но падает ли этот бурлящий поток на колесо общественного прогресса, заставляет ли его вращаться? Этот вопрос остается во многом неясным для самих политиков, политологов, а также для обыкновенных людей, нынешних и потенциальных сторонников тех или иных партий.

Выявить и просчитать эффективность функционирования института многопартийности – задача сложная, многоаспектная. Она включает в себя и такой момент: в какой мере существующим партиям – оптом и в розницу – удалось вписаться в подспудно действующую логику исторического процесса, в сложившиеся в современном российском обществе реалии? Ответ на подобный вопрос неизбежно требует предварительного прояснения, насколько политические партии и движения способны сегодня оценить прошлое и настоящее, а также сформулировать видение будущего страны, оказавшейся на переломе эпох и судеб целых поколений россиян? Без этой мировоззренческой самоориентации и ориентации своих сторонников ни одна политическая партия не вправе рассчитывать на удачную политическую судьбу.

Общее число регистрируемых и так или иначе проявляющих себя партий и движений в стране постоянно растет. Из зарегистрированных в Министерстве юстиции РФ политических организаций насчитывается 95 партий общероссийского уровня и 155 общественно-политических объединений. Ограничимся тем, что будем обращаться к программным документам и предвыборным платформам 1993 и 1995 гг. лишь самых крупных из них.

В рамках широчайшего политического спектра – от монархизма До ультрарадикального анархизма – целесообразно найти и прочертить осевую линию, обозначающую “центр”. Центризма в политологическом смысле в современной России пока не существует, ибо нет его социальной базы в лице количественно и социально оформившегося среднего класса. Названная же осевая линия призвана обозначить некий (в целом условный) водораздел между сторонниками стабилизации, “увековечения” (вспомним известную фразу В.Черномырдина: “Мы надолго, мы... навсегда”) ныне сложившейся социально-экономической и политической ситуации переходного типа и [c.543] оппонентами, критиками этой ситуации, провозглашающими свою решимость более или менее радикально ее изменить.

Если руководствоваться предложенным выше критерием, то в непосредственной близости к такой оси и параллельно ей располагается политическая линия общественного объединения “Яблоко” с его умеренно-либеральной ориентацией (сочетание рыночных механизмов с регулирующей ролью государства и обширными социальными программами) и с провозглашаемым статусом “демократической оппозиции” по отношению к президенту и федеральному правительству.

Положение “Яблока” в центре политического спектра не исключает того, что “крылья” по обе стороны данной разделительной линии явно асимметричны. Это значит, что расстояние от нее до бастиона “справа” (“Наш дом – Россия”) меньше, чем до влиятельных партий “левого” крыла (КПРФ, не говоря уже о более радикальной Российской коммунистической рабочей партии).

Чем можно объяснить такую асимметрию?

Во-первых, не исчерпавшей себя тенденцией к сдвигу общественных настроений “влево” с постепенной их радикализацией, что заставляет партию Г.Явлинского не одновекторно, зигзагообразно, но дрейфовать “вправо”, ибо изначально и перманентно Б.Ельцин для нее ближе Г.Зюганова.

Во-вторых, интересы завоевания электората по обе стороны разделительной линии наталкиваются на то, что сегодня у “Яблока” больше шансов привлечь на свою сторону тех потенциальных избирателей, которые раньше голосовали за партии проправительственного толка, чем отобрать электорат антиправительственного, прокоммунистического и патриотического крыла. Отсюда осторожность, а порой и размытость некоторых оценок и формулировок программных документов умеренных либералов в плане прояснения их позиций и оценок прошлого и настоящего в развитии страны, а также прогнозов на будущее.

Тем не менее оценки нашего прошлого, советской общественной системы и причин ее краха в программных документах общественного объединения “Яблоко” выглядят наиболее сбалансированными. В его политической платформе, принятой за основу II съездом в сентябре 1995 г., этим вопросам уделяется самое пристальное внимание. Серьезный анализ с умеренно-либеральных позиций планово-директивной советской экономики содержит минимум той идеологической заданности и политической пристрастности, которой изобилуют программные документы и особенно предвыборные платформы большинства партий и движений “правее” “Яблока”. Показателен в этом отношении тезис о том, что распада СССР можно было избежать и уж во всяком случае смягчить его последствия. Этот тезис распространяется и на экономическую систему в целом, у которой были шансы на преодоление кризисных явлений без ее слома. Цели и задачи “перестройки” оцениваются как “движение в безусловно правильном направлении”, хотя оно и выявило “изначальную упрощенность и непродуманность концепции реформ”. Главную ответственность за распад СССР объединение “Яблоко” возлагает на союзное руководство, которое “почти в полном составе (кроме Президента [c.544] СССР) скомпрометировало себя”, а также на российское руководство ибо “во многом под давлением России произошел отказ от разработанного и готового к подписанию Союзного Договора”.

По мере движения “вправо” от объединения “Яблоко” оценки прежней социально-экономической системы в стране ужесточаются, доля их идеологической ориентированности растет, а концепция безальтернативности разрушения этой системы и демонтажа СССР приобретает все более четкие формы. В “Пояснениях к программе партии "Демократический выбор России"” (председатель – Е.Гайдар) утверждается, что в советский период централизованное государство “поставило страну на грань катастрофы и обнаружило полную неспособность к самосовершенствованию”.

В обширной программе “правофлангового реальной политики” – общественно-политического объединения “Наш дом – Россия” (сентябрь 1995 г.) оценка нашего исторического прошлого отсутствует, а цели, принципы и задачи формулируются, начиная с “выбора народа, закрепленного в Конституции России 1993 года”. Об “исторических корнях” упоминается лишь в связи с постановкой проблем местного самоуправления. Этот акцент подкрепляется серией деклараций типа того, что “движение сознательно ставит своей целью возрождение русской нации и национального самосознания всех россиян”. Это можно понимать и так, что до появления “Нашего дома...” (по амбициозным представлениям разработчиков программы) и русская нация, и национальное самосознание ее представителей отсутствовали.

В обобщении исторического прошлого страны в программных документах партий, располагающихся в политическом спектре “левее” “Яблока”, по нарастающей идут оценки неправомерности распада СССР и преступного характера действий радикально-либеральных сил и их лидеров как “главных виновников насильственного слома системы”. В Программе Коммунистической партии Российской Федерации (январь 1995 г.) содержится специальный раздел “Уроки российской истории и пути выхода из кризиса”, где предпринята попытка–с позиций партии, эволюционизирующей от коммунизма к социал-демократизму, от пролетарского интернационализма к патриотизму, – оценить основные параметры советско-коммунистического этапа в развитии страны. Критически оценивая деятельность своей предшественницы – КПСС, КПРФ утверждает, что в партии существовали два крыла – мелкобуржуазное и бюрократическое, превратившееся в партию “национальной измены”, и “здоровая часть партии” – пролетарская, демократическая, патриотическая. Отрицая “крах КПСС”, ее постсоветские правопреемники видят себя наследниками “здоровой части” партии, идейно и политически противостоящей “партии измены” в лице “президентской вертикали власти”.

В отношении к Сталину и сталинизму КПРФ в целом придерживается линии XX съезда КПСС. Но интересы сохранения и укрепления своих рядов и разнородной социальной базы заставляют руководство партии маневрировать. Одно из свидетельств – введение в программу известного сталинского положения об обострении классовой борьбы, причем в весьма необычном ракурсе: “Очередным шагом, разрушающим страну, стал кровавый октябрь 1993 года. Расстрел [c.545] Верховного Совета был прологом к протаскиванию антинародной конституции президентского самовластия. Таким образом, в значительной мере оправдалось предвидение о том, что по мере созидания социализма сопротивление враждебных ему сил не только не затухает, но приобретает нередко самые ожесточенные и уродливые формы”.

Трудности, стоящие сегодня перед КПРФ, в том числе в теоретическом, мировоззренческом, идейно-политическом планах – это трудности, как бы возведенные в квадрат. Будучи партией переходного типа, ей приходится действовать в переходную же эпоху. В отличие от многих партий “правого” крыла, имеющих большие возможности обходить неудобные для себя вопросы, КПРФ такой возможности не имеет. Все ее оппоненты “справа” (а подчас и “слева) в ходе политической борьбы не упускают возможности давить на “любимую мозоль” партии Г.Зюганова – ее историческое первородство. Но с течением времени и радикал-либералы начинают обрастать собственной историей, ряд страниц которой их также не украшает. Приведенный выше отрывок – один из способов нанесения КПРФ ответных ударов с одновременным “умиротворением” своих леворадикальных сторонников и попутчиков.

Оценка прошлого страны в программных документах современных политических партий России – исходный пункт осмысления настоящего, формулирования сущности общества, в котором мы живем.

Характерно, что политические партии и движения, которые избегают серьезного анализа прошлого или заменяют этот анализ однозначным неприятием, отторжением предшествующих 70 лет истории, в той же степени не расположены и к интегрированной оценке современной эпохи. Полностью отсутствует такая характеристика в программе движения “Наш дом – Россия”. Она заменяется внеисторическими дефинициями типа “либеральный этап реформирования”, система, строящаяся “по законам рыночной экономики”. Все остальное представляет собой лозунгово-декларативную энциклопедию благих намерений. В этом плане перед нами – не программа развития, а обставленная абстрактными обещаниями программа сохранения сложившегося статус-кво. Характерно, что раздел “Наши принципы” начинается со следующего: “Мы против (курсив наш. – Авт.) поддержки любых идей, преследующих революционное, насильственное изменение существующего строя”.

Констатировав, что “Россия переживает один из самых сложных периодов своей истории”, авторы программы партии “Демократический выбор России” не расшифровывают это положение. “Пояснения к программе” добавляют: “Нам выпало жить в переломное время”. “Мы на перепутье...”, – вторят авторы “Либерального плана для России”, программного документа общественно-политического объединения радикально-либеральной ориентации “Вперед, Россия!”. Лидер данной “партии с восклицательным знаком” Б.Федоров предложил соответствующую лозунговому названию своей организации партийную символику также в виде лозунга: “Мы не левые и не правые. Мы – нормальные. Как и Вы”. [c.546]

Стремлением не углубляться в обсуждение вопроса о том, в каком обществе мы живем, как видим, пронизаны программные документы блока проправительственных и околоправительственных партий. Из этого проистекает недостаточная конкретность и уязвимость многих из формулируемых ими целей и задач.

Более предметны представления о настоящем у партий, объявляющих себя демократической оппозицией существующему режиму. Принятая в январе 1995 г. программа Партии самоуправления трудящихся (лидер – С.Федоров), “однозначно поддерживая переход к рыночным отношениям”, вместе с тем, исходит из того, что “навязывание реформ сверху” неприемлемо. Результаты такого рода практики налицо: “в стране идет гражданская война, разваливается экономика”; “современная демократия – это ложь”; “у интеллигенции преобладают реакционные взгляды”; “власть носит тоталитарный, чиновничье-бюрократический характер”.

Во многом близки к этой характеристике и оценки политической платформы объединения “Яблоко”. Осуществление в принципе неизбежных для России реформ на практике .проходит “болезненно и противоречиво”, часто они становятся “просто опасными”. Отсюда вывод – “российское государство не сможет долго сохраняться в том плачевном и полуразваленном состоянии, в котором оно существует сейчас”.

Оценки современного этапа в развитии общества в программных документах партий “непримиримой оппозиции” носят адекватный этому самоназванию характер. “Россия на трагическом перепутье, – утверждается в программе КПРФ. – Нынешний правящий режим обманом и насилием пытается вернуть народы нашего Отечества к варварскому, примитивному капитализму. Это путь исторической катастрофы”.

Безальтернативная конфронтационность в истолковании нынешнего состояния общества, пронизывающая программы правительственных партий, с одной стороны, и большей части оппозиционных партий, с другой, во многом заслоняет в глазах противоборствующих сил трезвое видение реальных основ и перспектив выхода страны из постигшего ее глубокого трансформационного кризиса, мешает им конструировать на базе соотнесенных с реальностью представлений и конкретных расчетов рабочие модели будущего России.

Программные установки, цели и задачи движения “Наш дом – Россия” сформулированы по известным из недавнего прошлого стандартам... Нарочитая “ясность” видения цели и средств ее достижения, бьющая через край псевдоуверенность сочетается с абстрактными формулировками: стать, дать, укрепить, обеспечить, содействовать, наполнить реальным содержанием, сохранить, продолжить, осуществить... Исторически узнаваемы и претензии состоящего в основе своей из государственных чиновников движения “выразить интересы всей России, всех ее народов и регионов...”, “стать центром притяжения, к которому примкнут все...”.

Эклектичны, несбалансированы и отдельные стороны видения будущего в программе “гайдаровской” партии. Либерально-монетаристский тезис – “Мы не согласны с теми, кто возлагает надежды на [c.547] усиление государственного регулирования” – мирно соседствует с обещаниями проводить сильную государственную социальную политику. Называя своими “историческими предшественниками” Милюкова, Набокова, Вернадского, авторы документа явно лукавят. Ибо упомянутые лидеры российского либерализма начала века были в отличие от них сторонниками активного государственного регулирования.

Заявления типа – “Мы хотим видеть Россию свободной, стабильной и процветающей страной” – пронизывают программные документы и ряда других политических партий, относящих себя к реформаторским. Интегрального ответа на вопрос, куда мы идем, анализа противоречий и трудностей на этом пути, просчета альтернатив развития либеральная мысль сегодня, судя по всему, давать не считает необходимым.

КПРФ же продолжает видеть в качестве будущего России социализм “в его обновленных формах” и коммунизм “как историческое будущее человечества”. Цели, вроде бы, ясные. Но стремление как бы повторно обосновать их и убедить большинство нации в предпочтительности такой альтернативы наталкивается сегодня на болезненный синдром уже состоявшегося эксперимента “построения социализма” в нашей стране, от которого не в силах избавиться даже многие из убежденных сторонников социалистической идеи. Несколько политических групп лишь пробуют свои силы в плане внедрения в российское общественное сознание социалистической идеи в ее социал-демократическом варианте.

Итак, анализ содержащихся в программных документах современных политических партий России оценок прошлого, настоящего и будущего страны может служить в определенных пределах показателем степени зрелости отечественной многопартийности, ее способности (или неспособности) адекватно реагировать на уроки исторического опыта и вызовы времени.

Осмысливая прошлое, партии как “правой”, так и “левой” части политического спектра пока не смогли не только решить, но даже подступиться к решению комплексной задачи, реализация которой позволила политическим силам постфранкистской Испании осуществить переход от тоталитаризма к демократии в мирных, эволюционных формах. А именно – договориться о прошлом. Не в смысле, конечно же, единомыслия и единодушия. Речь идет о том, чтобы попытаться понять друг друга в трактовках вопроса, откуда мы пришли, и научиться уважать выбор всех без исключения социальных и политических сил на тех или иных этапах и поворотах исторического прошлого.

Все сказанное свидетельствует на сущностном примере, что современная российская многопартийность на деле является протопартийной конструкцией общества переходного типа с ярко выраженной конфронтационностью его социальных и политических сил. Речи о сложившейся партийной системе пока не может идти. Есть два четко выраженных блока политических сил: “партия власти” вкупе с примыкающими и ориентирующимися на нее политическими объединениями и блок партий и движений “непримиримой оппозиции”. [c.548]

Выпадающие из этой двублоковости партии и движения еще не способны играть роль третьей силы. Президентские выборы–96 – наглядное тому доказательство.

Попытка влиятельных политических сил накануне выборов в Госдуму в 1995 г. скоропалительно, неуклюжими чиновничьими маневрами “учредить” в стране – взамен конфронтационной двублоковости “цивилизованную” двухпартийность окончилась провалом. Политическая платформа отвлеченно-лозунгового характера, методы создания и действия, даже символика наспех сколоченного избирательного блока И.Рыбкина (стилизованное изображение рыбы) и рекламный телевизионный ролик (бык с кольцом в носу) не стали для избирателей объектом серьезных размышлений и выводов. 1,1% голосов на выборах 1995 г. – неслучайный итог казенно-бюрократических попыток создать “российский лейборизм”.

Сложившаяся архитектоника протопартийности не способна пока выполнять конструктивные функции многопартийной системы, в том числе задачи выявления реальных альтернатив общественного развития и мобилизации сторонников на осуществление той или иной из них. Протопартийность объективно выполняет функции инструмента разрешения исторического спора “кто – кого”, который отдельными влиятельными политическими силами не снимается с повестки дня. Истолкование прошлого и настоящего, провозглашение варианта и прогноза развития на перспективу в программных документах политических партий оказывается в немалой степени, а часто и целиком подчиненным задачам решения этого исторического спора. В этих условиях установка на познание истины с целью политической самоориентации и ориентирования своих приверженцев у ряда партий отступает на второй план, а то и совсем снимается с повестки дня.

Отсюда – или “двойная партийная бухгалтерия” (разделение представлений для себя и для публики) или самоослепление в угаре политических схваток.

На что все-таки рассчитывают партии, дезориентирующие себя и окружающих? Прежде всего, на низкую политическую культуру общества. В том числе на ту черту нашей протопартийности, в соответствии с которой успех или неуспех партии решает не программа (детали которой слабо представляют даже члены тех или иных партий), а личность лидера, его имидж, реальный авторитет или просто шумный, в том числе скандального свойства, успех. Практика создания партий “под лидера” изначально деформирует все стороны партийного строительства, превращая цель в средства и наоборот, а также облекая подчас даже самые неблаговидные из этих средств в одежды возвышенной целесообразности по типу “иного не дано”.

Итак, мировоззренческие основы политических партий и объединений в рамках протопартийной структуры современной России находятся еще на этапе становления, а проблемы самоидентификации многих из них еще далеки от своего решения. Конструкция продолжает оставаться во многом аморфной и текучей. Процесс поиска своей партийной ниши для ряда политических сил – еще в самом разгаре. [c.549]

Вместе с тем современная протопартийность представляет собой шаг вперед на путях демократизации отечественного политического процесса. Партии и общественно-политические движения становятся не только привычными, но в ряде отношений – необходимым элементом общественной жизни, политического ландшафта современной России.

Ответ на вопрос, в чем это предметно выражается, требует конкретно-исторического рассмотрения обстоятельств становления, этапов эволюции и реальных проявлений современного состояния отечественной многопартийности. Об этом и пойдет речь ниже. [c.550]

Глава XXVIII

КОММУНИСТЫ РОССИИ: МЕЖДУ ОРТОДОКСАЛЬНОСТЬЮ И РЕФОРМИЗМОМ

Из всех политических сил, действующих сегодня в России, коммунистическое движение является наиболее структурированным и опирается, как показали избирательные кампании 1995–1996 гг., на немалую часть электората. Так, на парламентских выборах 1993 г. КПРФ, самая крупная российская компартия, завоевала почти 7 млн. голосов, на выборах 1995 г. – 15 млн., а на президентских выборах 1996 г. кандидат от коалиции, в которой коммунисты играли ключевую роль, получил в первом туре 24, а во втором – около 30 млн. голосов избирателей.

Вместе с тем очевидно, что коммунистическое движение России не представляет и вряд ли будет представлять собой монолитную силу, наподобие прежней КПСС. Коммунистическая многопартийность стала устойчивым феноменом российской политической жизни. На современном этапе развития общества целый спектр партий и организаций, называющих себя коммунистическими, отражает различные ориентации – от социал-демократизма до сталинизма. В основе этого феномена лежат как субъективные (личные амбиции лидеров, неготовность партийных элит к перераспределению властных полномочий, раздувание программных различий и т.д.), так и объективные факторы, проистекающие из пестроты социальных групп, составляющих основу коммунистического движения. [c.551]

Две “волны”

Как уже говорилось в главе XXV, с конца 1989 г. наблюдается постепенный распад КПСС и деление ее на течения, движения и платформы. Этот процесс шел как бы двумя волнами.

Первая началась, когда в ответ на создание “демократами” так называемых “народных фронтов” приверженцы ортодоксально-коммунистических взглядов вышли за рамки КПСС и создали в июле 1989 г. Объединенный фронт трудящихся СССР. В его состав вошли “интернациональные” движения Молдавии, прибалтийских республик и др. В сентябре 1989 г. было учреждено республиканское отделение Фронта – ОФТ РСФСР, объединившее неформальные коммунистические и рабочие организации. Своей целью организаторы ОФТ (В. Ярин, А. Сергеев, Р. Косолапов и др.) считали борьбу за “коммунистические ориентиры перестройки”, обеспечение “подлинного [c.551] возрождения КПСС как партии рабочего класса”. В то время это была по сути единственная политическая организация коммунистической ориентации, которая напрямую апеллировала к массам.

К лету 1990 г. противостояние “реформаторов” и “консерваторов” в высшем партийном руководстве привело к созданию Российской компартии (КП РСФСР) в составе КПСС (инициаторы – И. Полозков, Г. Зюганов, В. Купцов и др.) как альтернативы курсу горбачевского ЦК. Несмотря на то, что КП РСФСР, по некоторым данным насчитывала в своих рядах до 10 млн. членов, перед решающей схваткой за власть на президентских выборах 1991 г. ей не удалось эффективно противостоять Б. Ельцину. После поражения на выборах И. Полозкова на посту первого секретаря ЦК сменил В. Купцов.

К лету 1991 г. в КПСС был представлен довольно широкий политический спектр – от убежденных коммунистов до социал-демократов разных оттенков. В номинально единой партии прогорбачевскому центру оппонировали несколько внутрипартийных течений (протопартий), каждое из которых имело собственную идейно-теоретическую платформу и довольно быстро формировало свои оргструктуры.

На правом фланге находилась Демократическая платформа в КПСС, созданная в январе 1990 г. и объединившая приверженцев плюралистической демократии, частной собственности, концепции социального партнерства трудящихся и предпринимателей, а по сути – силы антикоммунистической направленности. После XXVIII съезда КПСС (июль 1990 г.) Демплатформа раскололась. Часть ее – Демократическое движение коммунистов – осталась в КПСС и летом 1991 г. выступила одним из инициаторов создания партии социал-демократической направленности – Демократической партии коммунистов России.

В “центре” расположилась Марксистская платформа в КПСС (лидеры – А. Бузгалин, А. Пригарин, С. Скворцов и др.), созданная в апреле 1990 г. рядом неформальных марксистских клубов. Сторонники МП не отвергали необходимость перемен в обществе, выступали за обновление деятельности КПСС, за свободу мнений внутри партии, творческое развитие марксизма и окончательное избавление от сталинизма.

Позиции левее центра занимало Движение коммунистической инициативы (В. Тюлькин, А. Сергеев, Р. Косолапов и др.). ДКИ возникло в январе 1990 г. как движение сторонников образования Российской коммунистической партии в составе КПСС на ортодоксальных позициях (на платформе ОФТ). Оно стремилось создать альтернативу горбачевскому руководству, которое оценивалось как “предательское”, “ведущее КПСС и СССР в пропасть”, и заявляло о готовности стать правопреемником КПСС в случае ее развала или окончательного отхода от коммунистических принципов.

На крайнем левом фланге находилась Большевистская платформа в КПСС, учрежденная в июле 1991 г. на базе всесоюзного общества “Единство – за ленинизм и коммунистические идеалы” (Н. Андреева). Своей целью БП в КПСС ставила борьбу с “ревизионизмом” [c.552] внутри КПСС и возвращение к “сталинско-ленинским нормам” в политической и экономической жизни.

Кроме этих течений, в КПСС оставалась пассивная, фракционно не оформленная масса, в том числе большое количество аппаратчиков, привычно “колебавшихся вместе с генеральной линией партии”. К лету 1991 г. самые активные сторонники Горбачева образовали Движение демократических реформ. Таким образом, можно предположить: не случись августовских событий 1991 г., КПСС скорее всего распалась бы на ряд партий и движений сразу же после своего XXIX съезда.

После событий 19–21 августа 1991 г. КПСС и компартия РСФСР были обвинены в сговоре с “путчистами” и указами президента России от 23 августа и 6 ноября фактически запрещены. В соответствии с этими указами, их деятельность на территории РСФСР была прекращена, организационные структуры распущены, партийное имущество конфисковано.

Однако устранить коммунистов из общественной жизни не удалось. Напротив, августовские события и последующий запрет придали мощный импульс организационному развитию, ускорив размежевание внутрипартийных течений и создание на их основе самостоятельных политических организаций (вторая “волна”). Если в восточно-европейских странах после “бархатных” революций компартии делились, как правило, надвое – на партии, сохранявшие приверженность традиционным коммунистическим ценностям, и партии, переименовывавшие себя в социал-демократические, то в России после краха КПСС спектр бывших коммунистов оказался значительно шире.

Начатые в 1992 г. радикальные экономические реформы (так называемая “шоковая терапия”) привели к нарастанию недовольства в обществе. В этой ситуации у коммунистов появились шансы стать центром консолидации оппозиционных сил и использовать протест-ный потенциал для укрепления своих позиций.

Развитие комдвижения в России в дальнейшем проходило по трем основным направлениям: создание новых коммунистических организаций; воссоздание КП РСФСР; воссоздание КПСС. [c.553]

Образование новых компартий

Сразу же после провала выступления ГКЧП начался бурный процесс трансформации внутрипартийных течений в самостоятельные партии. Он был обусловлен несколькими причинами: отсутствием подлинного идейного единства КПСС на марксистско-ленинской основе; наличием в девятнадцатимиллионной партии значительной доли тех, кто вступил в неё из карьерных соображений и мог считаться коммунистами лишь формально; неспособностью М. Горбачева объединить вокруг себя различные внутрипартийные течения; личными амбициями отдельных лидеров. Следствием всего этого стала череда расколов, объединений, размежевании и новых объединений. [c.553] Уже 26 августа 1991 г. участники ДКИ создали оргкомитет учредительного съезда Российской коммунистической рабочей партии.

8 сентября на заседании координационного совета движения сторонников МП в КПСС “единственно возможным путем возрождения коммунистического движения на подлинной марксистско-ленинской основе” было признано создание новой коммунистической партии. Однако давно назревавшие разногласия внутри МП, в том числе по программным вопросам, в оценках действий ГКЧП и др., привели к расколу движения и выделению из его состава инициативных групп образовавших позднее целый ряд компартий.

Социалистическая партия трудящихся. 2 октября группа народных депутатов СССР и РСФСР, членов ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР, придерживавшихся позиций XXVIII съезда КПСС (А. Денисов, И. Рыбкин, Р. Медведев и др.), выступила с обращением, в котором констатировала, что КПСС как политическая структура в прежнем виде себя исчерпала, потеряла доверие масс и фактически прекратила свое существование, и предложила создать новую партию левых сил социалистической ориентации. При этом подписанты исходили из того, что поражение потерпело не социалистическое учение вообще, а лишь “экстремистское, большевистское течение” в социалистическом движении.

Созванная в конце октября конференция, которой, по замыслу, предстояло объединить все левые силы, стала учредительной конференцией лишь одной из многих дочерних организаций КПСС. Основными целями СПТ были признаны: сохранение Российской Федерации как “исторически сложившегося государственного объединения проживающих на ее территории народов”; возрождение экономического и политического союза, сбережение и развитие культурно-исторической общности народов СССР; вывод страны из кризиса на путях социалистического развития. I съезд СПТ (21–22 декабря 1991 г.) принял программные тезисы, избрал федеральный совет, правление и 7 сопредседателей. На II съезде СПТ (5–6 июня 1993 г.) председателем партии была избрана Л. Вартазарова.

СПТ стала наследницей социал-демократического течения в КПСС образца начала 1991 г. В 1991–1992 гг. она играла роль временного прибежища для значительного числа бывших партийных функционеров, прежде всего из руководства КП РСФСР. С самого начала партия сосредоточила свое внимание в основном на парламентской деятельности, защите КПСС в Конституционном суде РФ и чисто аппаратной работе на местах, где многие члены СПТ – бывшие первые секретари райкомов и горкомов – еще некоторое время сохраняли позиции в органах власти. После восстановительного съезда КПРФ (февраль 1993 г.) и своего II съезда СПТ фактически прекратила сотрудничество с коммунистическими организациями. Численность СПТ на момент создания составляла, по оценкам руководства, более 70 тыс. человек (около 60% из них составляли представители интеллигенции). К концу 1998 г. она представляла собой малочисленную (около 10 тыс.) и маловлиятельную политическую [c.554] организацию, тяготеющую к союзу с левоцентристскими и демократическими силами, а также с “умеренными державниками”.

Всесоюзная коммунистическая партия большевиков. 8 ноября 1991 г. в Ленинграде члены всесоюзного общества “Единство – за ленинизм и коммунистические идеалы” и представители части Большевистской платформы в КПСС провели учредительный съезд Всесоюзной коммунистической партии большевиков (ВКПБ). Программными целями партия провозгласила: восстановление господства социалистической собственности, государственной монополии внешней торговли, социальных прав трудящихся, гарантированных Конституцией 1977 г.; обновление на современном научном уровне плановой системы хозяйства, прекращение насильственной расколлективизации деревни; восстановление советского государства, выполняющего функции диктатуры пролетариата. Генеральным секретарем ЦК ВКПБ была избрана председатель политисполкома “Единства” Н. Андреева. Тем самым организационно оформилось откровенно сталинистское течение внутри КПСС.

ВКПБ остается одной из немногих организаций, выступающих против любой частной собственности и любого рынка. Формально она по-прежнему сохраняет “всесоюзный” статус. На момент создания ВКПБ насчитывала несколько тысяч человек. В начале 1993 г., после перехода значительной части членов в КПРФ, численность партии сократилась до нескольких сотен. Летом 1995 г. произошел раскол организации. С этого времени параллельно существуют ВКПБ Н. Андреевой и ВКП(б) А. Лапина.

Большевистская платформа в КПСС. Другая часть Большевистской платформы в КПСС во главе с Т. Хабаровой после раскола БП заявила о непризнании указов президента о прекращении деятельности КПСС, призвала коммунистов к гражданскому неповиновению, восстановлению КПСС и категорически выступила против создания новых компартий, заявив о сохранении БП под прежним названием. В октябре 1992 г. на II межрегиональной конференции своих сторонников Т. Хабарова была избрана секретарем-координатором БП. К концу 1998 г. БП представляла собой небольшую группу единомышленников, выступающих за возвращение к “сталинско-ленинским нормам” в политической и экономической жизни страны, за немедленное восстановление явочным порядком советской власти, СССР и КПСС.

Союз коммунистов. 16–17 ноября 1991 г., после раскола Марксистской платформы в КПСС, на основе ее “левого” крыла была создана новая компартия – Союз коммунистов (СК) во главе с бывшим членом ЦК КПСС, одним из лидеров МП в КПСС А. Пригариным. СК декларировал стремление к построению общества, органично сочетающего в себе социально-экономические начала социализма с принципами политической демократии. Партия выступила за плановую экономику, против наемного труда (хотя и не против “трудовой частной собственности”). Отличительной особенностью СК стало то, что его организационная работа с самого начала была [c.555] ориентирована не на образование собственных структур, а на установление связей со сторонниками возрождения КПСС.

На момент регистрации (сентябрь 1992 г.) СК насчитывал 5 тыс. членов, после воссоздания КПРФ и перехода в нее целых организаций численность партии сократилась приблизительно до 1–2 тыс. человек. В октябре 1993 г. произошел раскол организации из-за расхождения позиций по отношению к СКП-КПСС, участию в парламентских выборах и по другим вопросам. В результате с декабря 1993 по апрель 1995 гг. существовали два параллельных Союза коммунистов – СК сторонников А.Пригарина и СК сторонников С.Степанова.

Российская коммунистическая рабочая партия. В ноябре 1991 г. в Екатеринбурге под эгидой “Ленинградской инициативы” был проведен съезд коммунистов России, конституировавшийся как I этап учредительного съезда Российской коммунистической рабочей партии (РКРП). Инициаторами создания партии выступили участники ДКИ (В.Анпилов, В.Тюлькин и др.) и некоторых других организаций. Они настаивали на окончательном разрыве с “оппортунистической, праворевизионистской традицией и практикой КПСС” и формировании новой коммунистической организации на ленинских принципах. Съезд принял резолюцию с призывом к объединению всех компартий и созданию Коминтерна в рамках бывшего СССР. На втором этапе учредительного съезда (Челябинск, декабрь 1992 г.) была принята программа партии, в основу которой был положен проект “ленинградской группы” М. Попова.

После событий сентября–октября 1993 г. и запрета РКРП группа М. Попова предложила создать параллельную РКРП легальную партию под новым названием, сохраняющим прежнюю аббревиатуру. Эта идея была встречена в руководстве РКРП с осуждением как “пособничество режиму”. На II съезде РКРП (декабрь 1993 г.) первым секретарем ЦК РКРП был избран В. Тюлькин, а Попов и его единомышленники не были избраны даже в оргбюро. В те же дни они провели в Нижнем Новгороде учредительный съезд Рабоче-крестьянской российской партии, объявив ее правопреемницей РКРП и обвинив последнюю в том, что она стала “аппаратной” и “рабочие в ней составляют меньшинство”.

В 1992–1993 гг. число членов РКРП превышало 60 тыс. человек. Она формировалась как “митинговая” партия, в сущности не приспособленная к парламентской деятельности. В период массовых протестов населения против либерализации цен именно данное ее качество оказалось востребованным. Этому в немалой степени способствовала личная популярность лидера московской организации РКРП, председателя исполкома движения “Трудовая Россия” В.Анпилова.

Движение “Трудовая Россия” было создано в октябре 1992 г. представителями РКРП, ОФТ, СК, московского отделения общества “Единство”, ВКПБ, РКСМ и др. К началу 1996 г. ТР насчитывала 57 региональных организаций (“Трудовой Ленинград”, “Трудовой Новосибирск”, “Трудовая столица” и др.). [c.556]

Появление КПРФ привело к массовому оттоку туда активистов РКРП. В сентябре 1996 г. партия пережила еще один раскол: из ее рядов был исключен В.Анпилов, а московская организация подлежала роспуску. Анпилов отказался подчиниться и переименовал перешедшую на его сторону часть МО сначала в РКРП (большевиков), а затем в организацию “Коммунисты трудовой России” (КТР). В ноябре 1997 г. он провел “восстановительный съезд Партии советских коммунистов”, претендующей на то, чтобы стать еще одной “КПСС”.

За расколом РКРП последовал и раскол “Трудовой России” на сторонников Анпилова и сторонников первого секретаря ЦК РКРП Тюлькина. К концу 1998 г. существовали две организации под одним и тем же названием – одну из них возглавлял Анпилов, другую – депутат Госдумы от РКРП В.Григорьев.

Несмотря на сложную внутрипартийную ситуацию, РКРП осталась второй по численности компартией после КПРФ (около 30 тыс. человек в более 50 регионах России).

Российская партия коммунистов. В декабре 1991 г. на базе “центристского” течения Марксистской платформы в КПСС, московской группы “Возрождение”, инициативных групп (Ленинград, Рязань, Челябинск, Вологда и др.) была создана Российская партия коммунистов (РПК). На учредительной конференции новой партии были приняты программное заявление (с призывом к политическому плюрализму, отказу от догматизма и “иллюзорных представлений о том, что в стране был построен социализм”) и устав. РПК выступила за допущение в определенных пределах частной собственности, за сочетание плановых и рыночных начал в управлении экономикой, демонополизацию, разгосударствление собственности, хотя и против приватизации. В мае 1992 г. председателем политсовета ЦИК РПК стал А.Крючков. На момент регистрации партия насчитывала около 5 тыс. членов в разных регионах России. К концу 1998 г. ее численность колебалась в пределах тысячи человек.

Таким образом, к началу 1992 г. на левом фланге политического спектра действовали образовавшиеся на месте КПСС ее дочерние организации – РКРП, Союз коммунистов, РПК и СПТ. Сам факт возникновения этих партий способствовал самоидентификации коммунистов в политическом и мировоззренческом плане. Коммунисты получили возможность действовать легально, обрести опыт цивилизованной политической борьбы, которым не обладала и не могла обладать КПСС. Однако в силу идейных и программных расхождений, борьбы личных и политических амбиций создать консолидированную партию, которая в глазах коммунистов и общества стала бы легитимной преемницей КПСС, не удалось. Даже РКРП и СПТ – в свое время самые крупные и влиятельные из вновь созданных партий – по своему политическому весу и численности не шли ни в какое сравнение с бывшей КПСС. Основная масса членов КПСС осталась за бортом новых партий. Официальные цифры членства, заявленные новыми компартиями, давали к весне 1992 г. не более 200–300 тыс. человек по России в целом, а в Москве – 15–20 тыс., что составляло около 2% численности членов КПСС по России и примерно столько [c.557] же по Москве. Примечательно, что в новых компартиях процент членов, не состоявших ранее в КПСС, колебался от приблизительно 10% (СПТ) до 40% (РПК), а в БП и ВКПБ, по некоторым данным, их количество превышало половину. [c.558]

Оппозиция – системная и внесистемная

С осени 1992 г., еще до известных решений Конституционного суда (см. гл. XXV), развернулась работа по воссозданию КП РСФСР. К этому времени наметилось несколько подходов к восстановлению и дальнейшему развитию российской компартии:

– объединение коммунистов необходимо и возможно, но только на идеологической платформе РКРП как наиболее массовой (на тот момент) и активной организации (РКРП);
– проведение съезда российских коммунистов и создание новой объединенной (коалиционной) партии из числа компартий, возникших после августа 1991 г., с сохранением их автономии и без участия бывших руководителей КПСС и КП РСФСР (РПК);
– воссоздание российской компартии, но вне КПСС (часть бывших членов ЦК КП РСФСР);
– восстановление КП РСФСР как составной (региональной) части КПСС, независимо от решения суда (Большевистская платформа, Союз коммунистов, воссозданный ЦК ВЛКСМ).

В ноябре 1992 г. был образован оргкомитет по созыву съезда коммунистов России, в который вошли как представители новых компартий (РПК, СПТ, СК), так и члены бывшего ЦК КП РСФСР (Г.Зюганов, И.Антонович и др.). Представители ВКПБ и РКРП отказались участвовать в работе оргкомитета, сочтя его “социал-демократическим”. По мере того, как вырисовывалась перспектива положительного решения Конституционного суда, верх в оргкомитете взяли бывшие руководители КПСС, КП РСФСР и члены руководства СПТ. В результате идея объединительного съезда всех коммунистов была трансформирована в концепцию воссоздания оргструктур КП РСФСР как самостоятельной политической организации (вне КПСС) и проведения ее II “объединительно-восстановительного” съезда.

В канун съезда был опубликован проект программного заявления, который не только воспроизводил позиции XXVIII съезда КПСС (признание рыночного хозяйства, допущение частной собственности и др.), но и содержал ряд новых положений, в частности, указание на то, что партия будет действовать в соответствии с законодательством РФ, фактическое признание СНГ вместо СССР и т.п.

Участие во II чрезвычайном восстановительно-объединительном съезде КП РСФСР (Подмосковье, февраль 1993 г.) приняло около 700 делегатов, представлявших 455 тыс. членов партии. Съезд принял решение о возобновлении деятельности и организационном оформлении КП РСФСР (КПРФ) как самостоятельной политической партии, признал ее наследницей собственности КПСС на территорий России, избрал руководящие органы. Председателем президиума [c.558] ЦИК стал Г.Зюганов (в то время – один из лидеров координационного совета народно-патриотических сил, сопредседатель Фронта национального спасения), а его заместителем – В.Купцов. Хотя съезд готовило течение, ориентированное на позиции социал-демократии и линию СПТ, победу на нем одержали находившиеся несколько в тени сторонники “народно-патриотического” течения, делавшие акцент не на собственно коммунистических моментах программы, а на задачах “национального освобождения России от засилья компрадорского капитала”. В новом руководстве оказались представлены только “реформисты” и “державники”, тогда как представителям ортодоксальных течений из новых компартий места в нем не нашлось.

Съезд не решил поставленных перед ним задач объединения всех российских коммунистов. Новые компартии отказались войти в КПРФ, более того, РКРП пошла на созыв параллельного, “II чрезвычайного съезда КП РСФСР”. Делегаты последнего постановили считать КП РСФСР восстановленной, признали работу ЦК КП РСФСР во главе с В.Купцовым неудовлетворительной и исключили его, И.Антоновича, А.Ильина и Г.Зюганова из партии за “осознанное и неосознанное пособничество антикоммунистам, за отход от классовых позиций, за ликвидаторскую деятельность”.

Проведение восстановительного съезда КПРФ подвело черту под поставгустовским периодом развития комдвижения в России. Благодаря опоре на оргструктуры КПСС, КПРФ была признана её легитимным преемником и сразу же заявила о себе как о самой многочисленной и наиболее структурированной российской политической партии. С ее образованием в комдвижении сложилась новая ситуация. КПРФ катком прокатилась по поставгустовским компартиям, вобрав в себя значительную часть их членов, а также многие территориальные первичные организации бывшей КПСС. В результате РКРП, РПК, ВКПБ и СК, некоторое время составлявшие костяк российского комдвижения, оказались в положении маргиналов.

Несмотря на то, что к осеннему кризису 1993 г. коммунисты стали ведущей силой антиельцинской оппозиции, они так и не смогли создать в стране массовое оппозиционное движение, что во многом и предопределило их поражение. Им не удалось завоевать влиятельные позиции в старых и новых профсоюзах, различных рабочих организациях, заручиться поддержкой хотя бы части российских элит, социально активных слоев населения.

После объявления указа Б. Ельцина № 1400 о роспуске съезда народных депутатов и Верховного Совета РФ коммунисты (как члены радикальных коммунистических организаций, так и КПРФ, хотя и с некоторыми оговорками) выступили на стороне парламента и поддержали принятие на себя вице-президентом А.Руцким президентских полномочий. Активисты коммунистических партий и движений участвовали в митингах и демонстрациях, в защите Дома советов, штурме телецентра “Останкино” и в других акциях по “противодействию государственному перевороту”.

События сентября–октября 1993 г. вновь, как и после августа 1991 г., поставили комдвижение России под угрозу запрета и преследований. Действия лидеров “объединенной оппозиции” и руководства [c.559] Верховного Совета РФ дали повод официальной пропаганде заявить о подавлении “коммуно-фашистского мятежа” и “окончательном крахе коммунизма в России”. Распоряжением министерства юстиции РФ была приостановлена (а фактически запрещена) деятельность Фронта национального спасения, РКРП, ОФТ, Российского коммунистического союза молодежи, движений “Трудовая Россия”, “Трудовая Москва” и др. в связи с их “причастностью к массовым беспорядкам в Москве 3–4 октября”. Позднее специальным распоряжением на две недели была приостановлена и деятельность КПРФ, хотя она официально на уровне оргструктур не участвовала в октябрьских событиях. Было запрещено также большинство оппозиционных коммунистических и национал-патриотических изданий (“День”, “Правда”, “Советская Россия”, “Гласность”, “Молния” и др.).

В новой ситуации коммунисты были вынуждены решать одновременно две проблемы – сохранения и обеспечения дееспособности своих организаций, а также участия или неучастия в выборах в Государственную думу. КПРФ стала единственной коммунистической организацией, которая отказалась от бойкота выборов. Это означало, что она признала режим Б.Ельцина и согласилась (пусть и вынужденно) играть по демократическим правилам. Фактически в результате декабрьских (1993 г.) выборов коммунисты оказались расколоты на “системную” парламентскую оппозицию в лице КПРФ и “внесистемных” радикалов-ортодоксов. Последние в июле 1994 г. создали Союз российских коммунистических партий (Роскомсоюз) – неформальное объединение левых (революционных) коммунистических организаций России, противопоставляющих себя “оппортунистической” КПРФ. Тем самым организационно оформился параллельный КПРФ центр консолидации коммунистов, придерживающихся ортодоксальных взглядов и составляющих левый фланг комдвижения. В дальнейшем эти два центра устойчиво конкурировали и продолжают конкурировать между собой. В организационном плане Роскомсоюз представляет собой мягкую коалицию (блок) партий и объединений коммунистов, сохраняющих статус самостоятельности (собственные программы и уставы) при наличии общего координирующего органа – Роскомсовета. По состоянию на декабрь 1998 г., в Роскомсоюз входили РПК, РКРП и РКП-КПСС. [c.560]

Реанимация” КПСС

Наряду с коммунистами, вступившими в новые компартии или воссоздававшими КПРФ, значительная часть бывших членов КПСС оказалась не у дел. КПСС оставалась для них символом их убеждений, и они не желали менять ее ни на одну из новых компартий. Кроме того, они не признавали легитимность РФ и продолжали считать союзную государственность единственно законной.

С самого начала выявилось два подхода к воссозданию КПСС – в инициативном порядке (“прямое”), путем объединения первичных организаций “снизу”, и воссоздание “сверху”, через привлечение членов [c.560] нов бывших центральных руководящих партийных органов и проведение XXIX съезда.

В русле первого подхода наиболее активно действовал всесоюзный комитет за единство коммунистов (ВКК), созданный по инициативе бывшего члена координационного совета МП в КПСС С.Скворцова. В апреле–мае 1992 г. ВКК провел учредительно-восстановительную конференцию Объединенной коммунистической партии Российской федерации, на которой было заявлено о восстановлении КП РСФСР. В июле того же года был созван так называемый XXIX съезд КПСС, решения которого, как и вышеупомянутой конференции, не признала ни одна из новых российских компартий.

Реализуя второй подход, в декабре 1991 г. часть членов ЦК КПСС образовала инициативную группу по проведению пленума ЦК КПСС. В марте 1992 г. был учрежден комитет содействия созыву XXIX съезда КПСС, куда вошли представители СК, МГК ВЛКСМ, БП в КПСС, Интердвижения СССР. В июне было проведено совещание членов ЦК КПСС, конституировавшее себя как пленум. В его работе приняли участие 46 (из более 400) членов прежнего ЦК. Пленум исключил из рядов КПСС М.Горбачева “за развал партии и государства и предательство интересов трудового народа”, распустил политбюро и секретариат ЦК “как не обеспечившие руководство партией” и создал оргкомитет ЦК КПСС по подготовке XX партконференции и XXIX съезда КПСС. Пленум призвал восстанавливать первичные и региональные организации КПСС, не дожидаясь решения Конституционного суда. Однако эти действия также не получили однозначной поддержки в комдвижении. Так, руководство ВКПБ категорически запретило своим членам принимать участие в восстановлении “оппортунистической горбачевской КПСС”.

Тем не менее в октябре 1992 г. была проведена XX всесоюзная конференция КПСС, принявшая решение о создании Оргкомитета по созыву XXIX съезда КПСС. Последний прошел в Москве в марте 1993 г. В нем приняли участие 416 делегатов из 13 республик бывшего СССР (представлявшие, как правило, не республиканские компартии, а лишь отдельные парторганизации) и более 60 регионов России. Съезд принял декларацию о временной (до воссоздания СССР) реорганизации КПСС в международную общественно-политическую организацию – Союз коммунистических партий–КПСС (СКП–КПСС) и провозгласил СКП–КПСС единственным законным наследником КПСС.

На съезде были приняты также программа и устав СКП–КПСС, предусматривающие самостоятельность входящих в Союз партий в организационных и программных вопросах ввиду различия стоящих перед ними задач, избраны совет и политический исполнительный комитет. Председателем политисполкома стал бывший секретарь ЦК КПСС, член ГКЧП О.Шенин. К июлю 1993 г. свое членство в КПСС подтвердили несколько партий, не принимавших участия в съезде, в том числе компартия Таджикистана и партия коммунистов Кыргызстана. От России в СКП–КПСС сразу же вошел Союз коммунистов. (По состоянию на октябрь 1998 г., СКП объединял 20 партий и 2 движения, действующие во всех республиках бывшего СССР и [c.561] представляющие 1034 тыс. коммунистов. От России в СКП входят КПРФ и РКРП.) Таким образом, СКП-КПСС стал объединительным центром комдвижения, действующим в рамках бывшего СССР. Однако, не имея организационной основы на территории России, СКП остался по сути лишь координирующим и информационным органом компартий, созданных в бывших советских республиках.

Следует отметить, что идейно-теоретические и организационные разногласия между сторонниками воссоздания КПРФ в составе КПСС (группа Шенина – Николаева) и сторонниками создания самостоятельной общероссийской политической партии вне КПСС (группа Зюганова – Купцова) четко обозначились еще в ходе подготовки II съезда КП РСФСР (КПРФ), в январе-феврале 1993 г. Победа сторонников Г.Зюганова на время загнала болезнь внутрь. Летом 1993 г. КПРФ отказалась от прямого вхождения в Союз компартий из-за неприятия ряда положений его программы, но в апреле 1994 г. под давлением “снизу” все же вошла в него. Вхождение КПРФ в СКП и фактическое завоевание зюгановцами доминирующих позиций в его руководстве (к весне 1995 г. практически все члены политисполкома совета были одновременно членами КПРФ) формально положило конец напряжению во взаимоотношениях руководства КПРФ и СКП–КПСС, однако идейные разногласия между зюгановцами и сторонниками КПСС остались.

Под давлением руководства КПРФ XXX съезд КПСС (июль 1995 г.) принял новую редакцию программы и внес в устав изменения, исключающие индивидуальное членство в СКП-КПСС. Всем коммунистам было предложено вступить в одну из уже существующих и входящих в СКП компартий. Тем самым был окончательно закреплен разрыв с унитарным принципом построения КПСС и санкционировано фактическое превращение СКП в конфедерацию. Предложение зюгановцев исключить из названия организации аббревиатуру “КПСС” было отвергнуто.

XXXI съезд КПСС (октябрь 1998 г.) еще раз наглядно показал, что руководство Союза находится под полным контролем КПРФ. Все попытки организационно укрепить СКП, придав статус обязательности решениям его руководящих органов (а не рекомендательности, как раньше), окончились безрезультатно.

Объединительные устремления сторонников КПСС в конечном итоге привели к созданию еще одной коммунистической организации – Российской коммунистической партии–КПСС (РКП-КПСС), претендовавшей на роль российской организации СКП– КПСС. Она была создана в апреле 1995 г. группой членов Союза коммунистов (сторонников А.Пригарина) и рядом первичных организаций КПСС на базе московской городской организации КПСС, воссозданной весной 1994 г.

Не получив официальной поддержки руководства СКП, сторонники КПСС тем не менее отказались признать КПРФ единственным центром объединения российских коммунистов и опорой СКП-КПСС в России из-за “оппортунистических взглядов в теории и соглашательских действий на практике ее правого крыла”. Они продолжили работу по формированию РО КПСС, сделав ставку на привлечение [c.562] коммунистов, не вступивших ни в одну из компартий и сохранивших верность КПСС. К осени 1998 г. РКП–КПСС являлась третьей по численности компартией в России после КПРФ и РКРП (около 1,5 тыс. человек, более 107 партийных организаций в 20 регионах РФ) и второй в Москве (более 400 членов). Тем не менее руководство СКП–КПСС отказалось признать ее и не приняло в Союз компартий. [c.563]

Ортодоксы и реформаторы

Идейные позиции российских коммунистов позволяют говорить о наличии двух основных течений в коммунистическом движении – ортодоксального и реформистского.

Наиболее яркими представителями первого являются ВКПБ, РКРП, РПК и РКП–КПСС. К числу характерных черт этих партий можно отнести их антиноменклатурность, внесистемность (принадлежность к “непримиримой оппозиции”) и ярко выраженную “антизюгановскую” направленность (неприятие позиций руководства КПРФ). Все они в той или иной мере сохраняют в своей идеологии такие черты марксистского фундаментализма, как сугубо классовый подход к общественным явлениям, отрицание частной собственности и установка на социалистическую революцию.

Различия в социальной базе партий-ортодоксов практически отсутствуют: представительство рабочего класса крайне незначительно, преобладают представители гуманитарной интеллигенции и ИТР, в основном предпенсионного и пенсионного возраста, при небольшом количестве молодежи и лиц среднего возраста, обеспечивающих тем не менее большую мобильность и дееспособность их структур по сравнению с КПРФ. Вместе с тем эти партии и их лидеры мало известны массовому избирателю, кроме, может быть, таких фигур, как Н.Андреева и В.Анпилов.

В то же время ортодоксальное течение неоднородно. В среде ортодоксов можно выделить (разумеется, с большой долей условности) как приверженцев догматизма, утверждающих, что все идеи К.Маркса и Ф.Энгельса применимы к современной действительности, так и сторонников “творческого развития марксизма”. В числе первых – ВКПБ и РКРП. В политике они ориентируются на восстановление сталинских (в лучшем случае – брежневских) форм тоталитаризма и простейших методов огосударствления экономики (бюрократическое планирование, господство государственной собственности и т.д.). ВКПБ присущ откровенный сталинизм, в целом неприемлемый для остальных представителей ортодоксального течения.

Что же касается РПК и РКП–КПСС, то они пытаются, критикуя сталинизм и брежневизм, соединить достижения советского общества с идеями самоуправления, самоорганизации трудящихся, политической и экономической демократией. Обе партии выступают с антиноменклатурных, антитоталитарных позиций и считают, что социалистическое общество – “это общество реальной демократии, в котором [c.563] не только юридически, но и фактически обеспечены политические права и свободы граждан, трудовых коллективов”.

Сравнительный анализ программ партий-членов Роскомсоюза (РКРП, РПК, РКП–КПСС) показывает, что существующие между ними разногласия не распространяются на понимание целей и основных способов борьбы. Они касаются либо оценок недавнего прошлого нашей страны (природа советского общества и причины его кризиса, отношение к сталинизму), либо таких вопросов, как преемственность с КПСС, целесообразность использования в современных условиях лозунга диктатуры пролетариата, границы демократии включая вопрос о многопартийности в социалистическом обществе и правах человека, темпы и последовательность ликвидации частного сектора, возможность использования рыночных отношений под государственным контролем и др.

К примеру, РПК, в отличие от всех других компартий, считает, что социализм в СССР так и не был построен, и выступает против немедленной ликвидации частной собственности, опасаясь повторения ошибок, связанных с отменой нэпа в 20-е годы. По ее мнению, частная собственность будет изжита со временем, в процессе построения социализма. Или, например, у “левых” коммунистов нет единодушия в определении понятия “авангардный класс”, который объявляется ими, в соответствии с марксистско-ленинской традицией, социальной базой революции. РКРП по-прежнему ведет речь о гегемонии рабочего класса и диктатуре пролетариата, РКП–КПСС – о “новом пролетариате”, куда включаются все лица наемного труда, в том числе и интеллигенция, РПК предпочитает говорить о завоевании власти трудящимися. В документах РКРП фактически обходится стороной проблема политической демократии и прав человека. Причем эта партия в целом до сих пор воздерживалась от критики сталинских репрессий. РПК, напротив, осуждает сталинизм и признает демократию в советской её форме. РКП–КПСС выступает за “реальную демократию”, обеспечивающую права граждан и трудовых коллективов в соответствии с международными нормами. Не упоминая о диктаторах советской эпохи, она осуждает сверхцентрализацию и сосредоточение государственной власти в руках “вождей”, неподконтрольных партии и народу.

Реформистское течение наиболее ярко представлено тенденциями, преобладающими в руководстве КПРФ. В идеологическом отношении оно представляет собой соединение экономических лозунгов социал-демократии с традиционным российским государственно-бюрократическим патернализмом. Социальная база этого течения – “рядовые” граждане и “низы” номенклатуры, не сумевшие приспособиться к смене характера отчуждения и переходу к корпоративному капитализму. Существенным отличием политики лидеров этого течения от новых западноевропейских “левых” организаций является ориентация на укрепление государства. Отсюда – значительные элементы великодержавного шовинизма в национальном вопросе, экспансионизма в геополитике, ориентация на укрепление госаппарата, армии и т.п. [c.564]

Будучи самой крупной (около 570 тыс. членов, более 20 тыс. первичных организаций в 89 регионах РФ) коммунистической и вообще политической партией России, КПРФ претендует на гегемонию в коммунистическом движении. В общественном сознании она часто отождествляется со всем комдвижением, хотя на практике оказывается не способной стать его единственным объединяющим центром, во многом вследствие занятых ее руководством позиций и своеобразного программного “оппортунизма”. “Левые” компартии упорно отказываются признавать “коммунистичность” КПРФ, имея для этого достаточно веские основания.

Следует, однако, учитывать, что в идейно-теоретическом плане КПРФ не является однородной организацией. В партии и ее руководстве сосуществуют по крайней мере три идейных течения:

– “социал-демократическое”, ориентированное на постепенную эволюцию в сторону общеевропейского социалистического и социал-демократического движения (Г.Селезнев, В.Купцов);
– “державно-патриотическое” (Г.Зюганов, Ю.Белов);
– “ортодоксально-коммунистическое”, или “ленинское” направление, выступающее за обновление коммунистической идеи в соответствии с реалиями сегодняшнего дня, но в границах основополагающих марксистско-ленинских концептуальных схем (Т.Авалиани).

Конечно, это деление весьма условно, так как “социал-демократизм” лидеров КПРФ имеет мало общего с классической европейской социал-демократией. Это по сути лишь наследники “умеренно-реформистской” линии в КПСС, которых ортодоксальные коммунисты называют “постгорбачевцами”. Хотя подавляющее большинство рядовых членов партии настроено более радикально, чем ее руководство, группа ортодоксов пользуется в нем наименьшим влиянием. Вместе с тем именно она наиболее адекватно отражает настроения массовой партийной базы. Доминирующее положение в руководящих органах занимают сторонники так называемого “державно-патриотического” направления во главе с Зюгановым.

Сопоставление программных установок КПРФ и партий Роскомсоюза позволяет выявить общее и особенное в их идейных позициях. Налицо общность ряда коммунистических ценностей и принципов, декларируемых всеми российскими компартиями, таких как: видение коммунистической перспективы, марксистско-ленинское учение, интернационализм, защита интересов рабочего класса, трудового крестьянства и народной интеллигенции, признание рабочего класса движущей силой социалистических преобразований и др.; общность основных целей и используемых методов борьбы (при различиях в приоритетах); совпадение оценок и характеристик некоторых важнейших событий истории XX в., трактовок ряда причин кризиса советского общества, а также некоторых мер по выводу страны из кризиса и переориентации на социалистический путь развития и др. Расхождения в программных установках КПРФ и партий Роскомсоюза носят принципиальный характер и касаются более широкого круга проблем, в частности: способов достижения поставленных целей (эволюционное развитие или социалистическая революция), соотношения методов борьбы (парламентских и внепарламентских), выбора [c.565] союзников (народно-патриотический фронт или “левый” блок), отношения к атеизму, пролетарскому интернационализму, политической демократии и правам человека, частной собственности и многоукладности экономики, праву наций на самоопределение и др.

Основные цели. КПРФ провозглашает своими стратегическими целями отстранение законными методами от власти “антинародных мафиозно-компрадорских кругов – партии национальной измены”, установление власти трудящихся, патриотических сил; сохранение государственной целостности России, воссоздание обновленного союза советских народов, обеспечение национального единства русского народа; укрепление политической независимости и экономической самостоятельности Союза, восстановление его традиционных интересов и позиций в мире; обеспечение гражданского мира в обществе, разрешение разногласий и противоречий законным путем, на основе диалога. Тогда как главная цель партий-членов Роскомсоюза – переориентация страны на социалистический путь развития. При этом они исходят из представлений о временности поражения социализма и обратимости “капиталистической реставрации”.

Стратегия. В отличие от партий Роскомсоюза, выступающих за вторую социалистическую революцию, руководство КПРФ утверждает, что “Россия исчерпала лимит на революции и гражданские войны”, и предлагает эволюционный путь социально ориентированных реформ, который “не ведет к гражданскому противостоянию”. Политической формой программы социалистического преобразования общества КПРФ считает восстановление народовластия в форме советов.

Если КПРФ ведет речь о приходе к власти в результате победы на выборах либо иным мирным, ненасильственным путем широкой коалиции “левых, центристских, патриотических и народно-демократических сил”, ядро которой должны составить коммунисты, то партии Роскомсоюза выступают с более радикальной программой, рассчитанной на приход коммунистов к власти на волне массового забастовочного движения путем организации всероссийской политической стачки и кампании гражданского неповиновения. Их цель – не победа на президентских выборах и создание правительства “народного доверия”, как у КПРФ, а ликвидация поста президента, образование “социалистического правительства трудящихся”, превращение стачкомов и советов рабочих в систему альтернативных органов власти.

Важным идеологическим отличием ортодоксальных коммунистов от КПРФ, которое в значительной мере предопределяет различия в тактике, является убеждение в том, что приход коммунистов к власти даст возможность немедленно приступить к социалистическим преобразованиям. КПРФ же отстаивает необходимость общедемократического этапа (“этапа национально-освободительной борьбы”), утверждая, что “защита национально-государственных интересов России органически сливается сегодня с борьбой против колониального порабощения и контрреволюции, за социализм и советские формы народовластия”. Для программных основ КПРФ характерно подчинение социалистических задач задачам “общенационального движения [c.566] за свободу и целостность России” (национальный фактор ставится выше социального, а не наоборот, как у партий Роскомсоюза).

О собственности. КПРФ выступает против абсолютизации преимуществ государственной собственности, против жесткой централизации и огосударствления. При этом признается многоукладность экономики и возможность сосуществования государственной, общественной и частной собственности (при приоритете коллективных, общественных форм). По утверждению лидеров КПРФ, любая монополия на средства производства, в том числе и “общенародная”, способна привести лишь к “загниванию” экономики.

Партии Роскомсоюза занимают здесь более жесткую позицию. Так, РКП–КПСС принципиально отрицает частную собственность и тезис о многоукладности экономики. Вместе с тем она допускает возможность развития коллективной (кооперативной) собственности на средства производства в различных ее видах (при соблюдении принципа: “каждый работник – собственник, каждый собственник – работник”) и существование трудовой личной собственности на средства производства в сфере индивидуальной производственной и научной деятельности, крестьянских хозяйств и т.п. РКРП выступает за преимущественное развитие общенародной советской формы общественной собственности, а РПК признает приоритет общественной собственности, допуская в то же время частную собственность под государственным и общественным контролем и считая многоукладность экономики неизбежным следствием переходного периода.

О многопартийности. КПРФ отрицательно относится к идее существования одной партии, “партии-государства”, признает политический плюрализм в обществе и стремление других партий к власти в рамках Конституции. У партий – членов Роскомсоюза нет единства по этому вопросу: РКРП в принципе отвергает идею многопартийности, тогда как РПК выступает за “левую” многопартийность, а РКП–КПСС – за гарантию полной свободы образования и деятельности политических партий, ассоциаций и союзов, исключая фашистские и расистские.

Отношение к религии. КПРФ признает свободу вероисповеданий, допуская ее даже для своих членов. В программе партии декларируется уважение к православию и другим традиционным религиям народов России. Партии Роскомсоюза строят свою деятельность на жестко атеистических принципах.

О национальном вопросе. В отличие от партий-членов РКС, в программе КПРФ отсутствует пункт о признании права наций на самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства.

О союзном государстве. Хотя в программе КПРФ содержится пункт о необходимости восстановления союзного государства, руководство партии считает, что восстановить СССР в прежнем виде уже невозможно, и выступает за объединение, в первую очередь, России, Украины, Белоруссии и Казахстана. Партии РКС выступают за безусловное восстановление СССР.

Очевидно, что программа КПРФ является результатом компромисса между внутрипартийными идейными течениями. Это своего [c.567] рода “идеологический мутант”, в котором “русская идея”, “соборность”, “духовность” соседствуют с “патриотизмом”, “интернационализмом”, ориентацией на “доминирование общественной собственности” и на “свободное от эксплуатации бесклассовое общество”. Вместе с тем следует признать, что официальная идеология КПРФ адекватно отражает сложный внутренний идейный и политический баланс в ее рядах, нарушение которого способно поставить под удар единство партии. Трудность идейной идентификации КПРФ для политологов обусловливается также расхождением ее программных положений с установками Г.Зюганова, с одной стороны, и практическими делами – с другой. Разброс мнений среди аналитиков здесь очень велик: КПРФ – “партия реставрации полозковского типа, не способная избавиться от своей наследственности”, “русский вариант еврокоммунизма”, “созревающая социал-демократия”, “правая социал-демократическая партия с сильным националистическим креном”, “правоконсервативная сила – "красная" по форме, "белая" по содержанию” и т.п. Большинство политологов все же сходятся на том, что КПРФ не может считаться революционной коммунистической партией ленинского типа и классической “левой” организацией (в традиционном западноевропейском понимании “левизны”) и что сам Зюганов коммунистом отнюдь не является.

На протяжении 1995–1996 гг. наблюдалась дальнейшая идейная эволюция КПРФ. Формулировки партийной программы о придании “движению сопротивления антинародному режиму” осознанного характера, об активизации “национально-освободительной борьбы российского народа против колониального порабощения” и т.п. бесследно исчезли из выступлений лидера КПРФ и предвыборных документов – платформы избирательного объединения КПРФ на выборах в Госдуму 17 декабря 1995 г. и предвыборной платформы кандидата в президенты РФ Г.Зюганова.

Последняя, кстати, не содержала в себе ничего специфически коммунистического и заметно отличалась от программы партии. К примеру, если в избирательной платформе КПРФ еще содержалось положение о необходимости упразднения в перспективе поста президента, то в предвыборную платформу Зюганова было включено лишь обещание сделать президента “подконтрольным и подотчетным народному представительству”. Обращают на себя внимание такие положения его программы, как тезис об “общественном диалоге”, готовность предложить “широкий компромисс на основе признания того, что нет ничего превыше интересов Отечества и мира” и т.п.

К президентским выборам 1996 г. начавшийся еще в 1993 г. процесс смещения КПРФ к политическому “центру” фактически завершился ее выходом за рамки собственно коммунистического направления в идеологии и политике. Характерно, что и сам Зюганов в одном из своих поствыборных выступлений признал: “Если говорить о сущности нашей партии, то она сделала серьезную эволюцию и сдвинулась к центру. Об этом свидетельствует признание многоукладной экономики и частной собственности, всех форм хозяйствования, всех парламентских форм организации жизни...”. [c.568]

О том, в каком направлении может происходить дальнейшая идейная эволюция КПРФ, можно судить, листая книгу Зюганова “Россия – Родина моя. Идеология государственного патриотизма”. Основу предлагаемой им новой идеологической доктрины составляют традиционалистские учения, отвергающие движение по западно-либеральному пути, индивидуалистическую этику и “идолов” свободного рынка. Составляющими этой доктрины, по Зюганову, являются: “русская идея”, дополненная “современными реалиями жизни и теми социальными завоеваниями социализма, что были достигнуты за 70 лет советской власти”; понимание роли государства как “путеводной нити” российской истории и ключевого фактора развития страны; признание приоритета государственных интересов над интересами личности, социальных, корпоративных и этнических групп; трактовка русской нации как ядра российской и советской государственности; отказ от классового подхода в пользу тезиса об органическом единстве (соборности) русской нации; синтез “красной” и “белой” идей.

Очевидно, что доктрина “государственного патриотизма” не носит марксистского характера. Однако Зюганов считает, что в марксистской доктрине многое нуждается в уточнении и корректировке с учетом национально-исторических и культурных особенностей развития страны, в том числе учение о безвозмездно отчуждаемой капиталистами прибавочной стоимости, об абсолютном и относительном обнищании рабочего класса, теория пролетарской революции с ее выводом о диктатуре пролетариата. По мысли лидера КПРФ, идеями российской державности, духовности, народного патриотизма, многоукладности экономики, евразийской цивилизации, устойчивого мирового развития КПРФ не ревизует марксистско-ленинское учение, а способствует его творческому обогащению.

Относя себя и своих сторонников к “новым” (“цивилизованным”) коммунистам, Зюганов утверждает, что решающий шаг на пути идеологического оздоровления партии был сделан тогда, когда “в целях восстановления соборного единства общества” она отвергла “экстремистские тезисы о классовой борьбе”, вернулась к “исконным национальным ценностям”, признала “необходимость восстановления преемственности исторического развития страны”, отказалась от “воинствующего атеизма” и “маскировавшегося под лозунгом “пролетарского интернационализма” безразличия к судьбам собственно народов России, готовности принести их вековые особенности и национальные интересы в жертву Молоху “мировой революции”. В результате такого “идеологического рывка” КПРФ, по мнению ее лидера, порвала со всем “отжившим”, что было в КПСС, обрела “новое качество”, “новые политические перспективы”.[c.569]

Компромиссы с властью: “за” и “против”

Одним из наиболее принципиальных различий в стратегии и тактике КПРФ и партий Роскомсоюза является отношение к существующей власти, в том числе к основным ее институтам – президенту, правительству, Федеральному собранию. [c.569]

Ключевой идеей стратегии и тактики КПРФ является идея “исторического компромисса”. Суть ее заключается в том, что партия стремится не к обретению всей полноты политической власти, а к участию во власти на основе стратегического соглашения с основными силами страны и, в первую очередь, с “партией власти” – доминирующими группами российской политической и бизнес-элиты.

Компромиссная стратегия объективно вытекает как из внутренних качеств самой КПРФ, так и из внешних обстоятельств осознания прагматически настроенным партруководством невозможности реставрации прежней системы, дефицита политической воли, характерного для партийных лидеров, и менталитета низового партийного актива, не приемлющего несанкционированные формы социальной активности. Пожалуй, можно заключить: КПРФ согласилась участвовать в осуществлении реформ потому, что не обладает силой, достаточной для того, чтобы повернуть общество вспять. Наконец, идея компромисса с режимом закономерно вытекает из государственнических акцентов в идеологии КПРФ, из стремления, в отличие от левых радикалов, не к разрушению государства, а к его укреплению.

Лидер КПРФ и его команда уже стали частью российского политического истеблишмента. Поэтому зачастую интересы этой корпоративной элиты оказываются для них важнее, чем интересы и взгляды своей партии и избирателей. Хотя при резко оппозиционной настроенности большинства членов КПРФ и сторонников Зюганова естественным было бы поведение по принципу “чем хуже, тем лучше”, “встроенность” верхушки КПРФ в политическую элиту побуждает ее действовать в стиле “конструктивной оппозиции” и стремиться к консервации политической ситуации. Сам Зюганов считает, что власть и оппозиция должны вести между собой “конструктивный диалог”, видеть друг в друге партнеров, а не врагов, в борьбе с которыми все средства хороши.

Период после президентских выборов 1996 г. показал, что руководство КПРФ не склонно идти на лобовое столкновение с консолидированными силами режима и взяло курс на маневрирование между властными группировками и постепенное “врастание” во власть. Такая тактика не привела к серьезному продвижению КПРФ на уровне федеральных правительственных структур. Однако в ходе региональных избирательных кампаний 1996–1998 гг. ей удалось одержать победу, по оценкам руководства, более чем в 30 субъектах Федерации. Получив губернаторские посты в ряде густонаселенных регионов Центра России (так называемый “красный пояс”), КПРФ серьезно расширила сферу своего влияния как в плане доступа к материальным ресурсам и каналам распространения информации, так и в плане приобретения дополнительных рычагов воздействия на правительство.

В русле поиска “исторического компромисса” следует рассматривать постоянные торги руководства КПРФ с правительством В.Черномырдина в стенах парламента, участие в “круглых столах” трех ветвей власти, в трехсторонних комиссиях и т.п., что было особенно характерно для тактики партии на протяжении всего 1997 года. [c.570]

Однако уже в апреле 1998 г., после отставки В.Черномырдина и отказа Б.Ельцина согласовать с оппозицией приемлемую для нее кандидатуру на пост премьера, руководство КПРФ было вынуждено признать неэффективность компромиссной стратегии и заявить о ее пересмотре. На V съезде КПРФ (май 1998 г.) было решено отказаться от “конструктивного диалога” с властью и сделать главный упор на организацию масс в трудовых коллективах, подготовку всероссийской политической стачки и кампании по отрешению президента Б.Ельцина от должности.

Очередная смена кабинета министров в августе–сентябре 1998 г. и создание так называемого “правительства национальных интересов” во главе с Е.Примаковым при поддержке “левого” большинства Госдумы заставило партруководство, не отказываясь от антиельцинской кампании, заявить об “избирательной поддержке” правительства. Дав согласие на вхождение своих представителей в кабинет Е.Примакова, КПРФ тем самым взяла на себя ответственность за проводимую им политику. При определенной выигрышности (доступ к реальным рычагам власти) такая тактика чревата потерей части протестного электората, что в преддверии выборов 1999–2000 гг. для коммунистов явно нежелательно.

В отличие от руководства КПРФ, левые коммунисты более последовательны в своем неприятии существующей власти и не идут с ней ни на какие компромиссы. Формирование правительства Е.Примакова с участием представителей оппозиции не повлияло на их позицию, а лишь дало повод ужесточить критику в адрес партии Зюганова. По мнению левых компартий, КПРФ и НПСР “разоблачили себя как оппортунисты и соглашатели, подменив реальную борьбу против буржуазного строя парламентской возней, требования безоговорочной отставки Ельцина и выражения недоверия любому буржуазному правительству, а также ликвидации президентской власти – игрой в "ремонт" незаконной буржуазно-авторитарной Конституции и в создание коалиционного правительства вместе с основными виновниками и главными угнетателями России”. Позиции зюгановского руководства партии Роскомсоюза противопоставили требования создания параллельных органов власти в виде советов всех уровней, опирающихся на широкую сеть структур самоорганизации трудящихся, и формирования “советского правительства”.[c.571]

В избирательных кампаниях 1993–1996 годов

Вопрос об участии в избирательных кампаниях, а следовательно, о признании политической демократии и действии по ее правилам является для российских коммунистов достаточно сложным и спорным. Впервые наиболее остро он встал в 1993 г., на выборах в Госдуму первого созыва.

После трагических событий сентября – октября 1993 г. РПК, СК, РКРП, ВКПБ, СКП–КПСС и движение “Трудовая Россия” приняли решение о бойкоте назначенных Б.Ельциным выборов и референдума по проекту новой Конституции РФ. В основе их бойкотистской [c.571] тактики, как утверждалось, лежало нежелание способствовать легитимизации и фактическому закреплению режима. Но очевидно, что за этим стояло и другое: понимание организационной и финансовой слабости своих организаций, невозможности сбора 100 тыс. подписей в свою поддержку и ведения полноценной избирательной кампании в предельно сжатые сроки.

Согласованной бойкотистской позиции “левых” коммунистов руководство КПРФ противопоставило решение об активном участии в выборах и референдуме. Партия выдвинула собственный федеральный список кандидатов в депутаты Госдумы (151 чел.), который возглавили Г.Зюганов, космонавт В.Севастьянов и юрист В.Илюхин. По итогам выборов КПРФ заняла третье место после ЛДПР и “Выбора России”, получив 12,35% голосов и, соответственно, 61 мандат. Результаты выборов стали весомым тактическим успехом КПРФ. Она стала парламентской партией, получила более широкие возможности для пропаганды своих взглядов. Однако одна из главных целей избирательной кампании партии – привлечь как можно большее число людей на избирательные участки и отклонить проект Конституции большинством голосов – не была достигнута. Это дало повод ее левым оппонентам из коммунистического лагеря утверждать, что тактика бойкота референдума была политически целесообразнее.

В 1995 г. в связи с изменением политической ситуации левые компартии были вынуждены отказаться от прежней тактики и принять участие в кампании по выборам в Госдуму второго созыва. Несмотря на многочисленные призывы к единству действий, на выборах 1995 г. КПРФ и левые коммунисты выступали двумя избирательными объединениями (хотя в регионах предвыборные коалиции левых сил все же имели место: малые компартии были вынуждены работать в связке со структурами КПРФ из-за слабости собственной организационной базы).

Избирательный список КПРФ на выборах в Госдуму второго созыва (262 чел.) возглавили Зюганов, С.Горячева и А.Тулеев. А избирательный блок “Коммунисты – Трудовая Россия – За Советский Союз”, созданный РКРП, РПК, РКП–КПСС, движением “Трудовая Россия”, ОФТ и др., представляла “тройка” – В.Тюлькин, А.Крючков, В.Анпилов.

Характерно различие целей электоральной стратегии КПРФ и партий Роскомсоюза на выборах 1995 г. КПРФ ставила своей целью завоевание парламентского большинства, чтобы добиться формирования правительства “народного доверия”, изменения политического и экономического курса, принятия новой Конституции, которая обеспечила бы восстановление власти трудящихся в форме советов. Подход же левых компартий отличался подчеркнутым стремлением использовать парламент только как трибуну для пропаганды своих идей. В предвыборной платформе блока “Коммунисты – Трудовая Россия – За Советский Союз” прямо говорилось: “Мы идем в Думу, чтобы в конце концов заменить и ее, и президентов с мэрами властью советов. Мы будем готовить эту смену всей своей деятельностью...”-При этом не скрывалось, что предусмотренные в программе меры по выведению страны из кризиса блок намерен осуществить с помощью [c.572] “диктатуры трудового большинства по отношению к тем, кто строит сейчас свое личное благополучие за счет обнищания народа”.

По итогам декабрьских (1995 г.) выборов в Госдуму КПРФ заняла первое место, получив поддержку 22,3% избирателей, принявших участие в голосовании. Партия завоевала 99 мандатов по федеральному (партийному) списку и 58 – в одномандатных округах. В результате партия сформировала самую крупную думскую фракцию (35% от общего числа депутатов Думы), а ее представители заняли посты председателя Госдумы (Г.Селезнев), заместителя председателя (С.Горячева) и председателей 9 (из 28) комитетов. Что касается блока левых компартий, то его федеральный список получил на выборах 4,53% голосов избирателей, принявших участие в голосовании. Не преодолев пятипроцентный барьер он не получил представительства в Госдуме (по одномандатному округу прошел только член ЦК РКРП В.Григорьев).

В преддверии президентских выборов КПРФ встала перед задачей мобилизации всех без исключения левых голосов, да и, вследствие явной недостаточности собственно коммунистического электората, не только левых. 4 марта 1996 г. состоялось учреждение предвыборной коалиции в поддержку Г.Зюганова, соглашение о создании которой подписали М.Лапшин (Аграрная партия России), Н.Рыжков (депутатская группа “Народовластие”), О.Шенин (СКП–КПСС), В.Анпилов (“Трудовая Россия”), С.Бабурин (Российский общенародный союз), А. Руцкой (“Держава”) и представители еще около 50 более мелких объединений. Их согласие на выдвижение и поддержку Зюганова стало результатом признания очевидного провала попыток создать на иной, чем у КПРФ, базе массовую партию радикальной оппозиции, хотя бы отдаленно сопоставимую с нею по влиянию и организационно-политическому потенциалу.

Тем не менее за пределами блока остались левые демократические силы (левые социал-демократы, социалисты, анархисты, троцкисты). Ни одна из левых компартий также не вступила в блок, ограничившись лишь заявлениями об условной поддержке Зюганова. Причиной их отказа от подписания соглашения послужило несогласие с предвыборной платформой лидера КПРФ (ввиду ее “недостаточной коммунистичности”) и нежелание делить ответственность за ее положения.

В ходе избирательной кампании Зюганов и его окружение немало поработали над приданием КПРФ имиджа респектабельной парламентской партии, способной договориться с российскими элитами, с Западом и вывести страну на современный путь развития без революционных потрясений. Однако результаты голосования показали, что КПРФ не удалось привлечь на свою сторону перспективные социальные группы и осуществить динамичное наращивание электората: во втором туре Зюганову отдали голоса 40,31% избирателей, Ельцину – 53,82%. Таким образом, на фоне возвращения бывших коммунистов к власти в ряде восточноевропейских стран (Польша, Литва) итоги президентских выборов явились для российских коммунистов серьезной неудачей. [c.573]

В целом избирательные кампании 1995–1996 гг. показали, что КПРФ явно не стремилась к созданию мощного отмобилизованного политического движения, которое только и могло бы в случае победы Зюганова стать ему опорой “снизу” для изменения общественной системы. Напротив, она всячески дистанцировалась от участившихся акций социального протеста, стараясь выглядеть как можно менее “опасной” для правящей элиты. Последующая деятельность фракции КПРФ в Госдуме заметно переориентировала наиболее многочисленную часть коммунистической оппозиции на отработку легитимных методов борьбы за власть, придав основной структуре российского комдвижения определенный социал-демократический оттенок и имидж “партии социального партнерства”.[c.574]

Союзники и попутчики

КПРФ – бесспорный лидер российской антипрезидентской оппозиции. Понимая, что партия не сможет в одиночку получить доступ к реальной власти, руководство КПРФ выстраивает коалиционную политику, исходя из идеи единства “социально-классового” и “народно-патриотического” движений. Своими потенциальными союзниками КПРФ считает не только левые силы (коммунистов и социалистов), но и движения патриотического, центристского и даже последовательно демократического толка, профсоюзы, рабочие, крестьянские, женские, ветеранские, молодежные, предпринимательские, просветительские, творческие организации, религиозные объединения всех традиционных конфессий. Наиболее тесные контакты КПРФ поддерживает с движением “Духовное наследие”, СКП-КПСС, Аграрной партией России и др.

Аграрная партия России (лидер – М.Лапшин) относится к числу наиболее близких КПРФ партий-сателлитов. Это касается как идеологических основ партии, так и ее практической деятельности. В частности, это проявлялось в солидарных голосованиях по ключевым вопросам фракции КПРФ и Аграрной депутатской группы, созданной при непосредственном участии депутатов-коммунистов, в совместных действиях в президентской избирательной кампании 1996 г., в проведении массовых политических акций. АПР была создана в феврале 1993 г. по инициативе фракции Верховного совета РФ “Аграрный союз”, Аграрного союза России и профсоюза работников АПК. Партия выступает за корректировку курса реформ, в поддержку всех форм хозяйствования на селе, наиболее последовательно отстаивая корпоративные интересы руководящего звена АПК. В то же время аграрии занимают позицию неприятия свободной купли-продажи земли сельскохозяйственного назначения. АПР идейно неоднородна. В ней представлены по крайней мере два течения – прокоммунистическое, однозначно ориентированное на КПРФ (лидер АДГ Н.Харитонов), и корпоративистско-центристское, или “умеренное”, отстаивающее самостоятельность партии (А.Заверюха и А.Назарчук, в свое время занимавшие руководящие посты в правительстве В.Черномырдина). На момент создания партия насчитывала [c.574] 3124 члена. По состоянию на конец 1998 г., по оценкам руководства, явно завышенным, ее численность достигала 300 тыс.

КПРФ выступает против идеи чисто “левого” блока, за формирование широкого народно-патриотического фронта из всех оппозиционных сил (вплоть до монархистов и сторонников Русской партии), без оглядки на идейные разногласия. Концепция народно-патриотического фронта вынашивалась Г.Зюгановым еще с начала 1991 г. При его участии было разработано и реализовано несколько проектов такого рода – Фронт национального спасения (1992–1993 гг.), движение “Согласие во имя России” (1994 г.) и др. Однако все они оказались недолговечными. Камнем преткновения во всех коалициях являлось несогласие малых партнеров КПРФ с доминированием “старшего брата” при официально декларированном равноправии участников.

Казалось, эти неудачи ставят под сомнение эффективность блоковой тактики КПРФ. Тем не менее руководство партии продолжало следовать по этому пути, создав в августе 1996 г. на основе предвыборной коалиции очередной “лево-правый” блок – Народно-патриотический союз России (НПСР). По замыслу организаторов, он должен был стать мощным социал-патриотическим движением, которое опиралось бы на национально-государственную идеологию и открыто отказалось бы от всего “устаревшего”, то есть связанного с КПСС и СССР. В состав НПСР вошли КПРФ, АПР, Аграрный союз России, движения “Духовное наследие”, “Держава”, Русская партия и др. (по состоянию на конец 1998 г., он объединял более 50 партий, движений и общественных организаций). Во многом повторяя судьбу прежних коалиций такого типа, НПСР является скорее “зонтиком” для КПРФ. Однако в ряде регионов в ходе местных избирательных кампаний ему удалось объединить практически весь оппозиционный спектр и добиться впечатляющих успехов (например, на выборах в Законодательное собрание Краснодарского края в ноябре 1998 г. представители блока КПРФ/НПСР получили 40 из 50 депутатских мест).

В отличие от КПРФ, партии Роскомсоюза строят свою коалиционную политику на основе идейной близости союзников, неприятия тезиса “объединение всех против общего врага”. Они подчеркнуто дистанцируются от всякого рода шовинистических, национал-патриотических и националистических организаций, даже находящихся в непримиримой оппозиции к существующей власти. Для этих партий характерен отказ от вхождения в блоки смешанной, “лево-правой” ориентации.

Следуя этому курсу, они отказались войти в НПСР, выдвинув концепцию “левосоциалистической альтернативы” – создания на базе партий Роскомсоюза и объединения “Коммунисты – Трудовая Россия – За Советский Союз” блока “реальных оппозиционных сил”, который строился бы не только на антиельцинской основе, но и носил бы “четко выраженный левый характер борьбы за социализм, за Советскую власть”. Учредителями Движения коммунистических и социалистических сил России “Советская Родина” (ДКССР) выступили РКРП, РКП–КПСС, РПК, Движение “В защиту детства” и [c.575] Союз офицеров. Кроме них, в состав ДКССР вошли “Марксистская платформа”, “Трудовая Россия” (В.Григорьев), профсоюзы “Защита”, “Студенческая защита” и др. Было заявлено, что “в противовес парламентским методам "корректировки" курса реформ со стороны лжеоппозиции во главе с КПРФ”, ДКССР намерено способствовать самоорганизации трудящихся, развитию гражданского неповиновения вплоть до всеобщей политической стачки.

Однако практически сразу же деятельность движения была блокирована из-за претензий руководства РКРП на доминирующую роль в блоке. Пойдя на раскол движения, оно объявило о создании собственного блока под известным уже названием “Коммунисты – Трудовая Россия – За Советский Союз”. В него вошли ориентированные на РКРП организации типа ОФТ, рабочего профсоюза “Защита” и др. Союз офицеров С.Терехова также дистанцировался от ДКССР, образовав зимой 1998/99 гг. единый блок с “Трудовой Россией” В.Анпилова. Таким образом, можно заключить: несмотря на декларации, левым коммунистам не удалось противопоставить КПРФ и НПСР что-либо реальное и дееспособное. [c.576]

Объединение или размежевание?

Вопрос об объединении коммунистов никогда на протяжении всей постсоветской истории России не сходил с повестки дня. Наиболее устойчивые центростремительные тенденции сохранялись, прежде всего на уровне низового коммунистического актива, который зачастую выступал за организационное единство любой ценой, невзирая на идейно-теоретические разногласия, и был склонен видеть в коммунистической многопартийности лишь проявление личных амбиций лидеров.

Попытки восстановления единой российской компартии неоднократно предпринимались различными организациями коммунистической ориентации, начиная с 1992 г. Однако они не имели успеха, как правило, из-за претензий каждой организации на лидерство. Кстати, в регионах объединительные процессы всегда протекали более интенсивно, тем более что единство достигалось непосредственно в ходе массовых протестных акций. Одно время была широко распространена практика двойного и даже тройного членства, когда одни и те же люди одновременно являлись членами нескольких компартий.

В настоящее время в коммунистическом движении существует несколько подходов к объединению.

– КПРФ предлагает “всем, кто желает бороться под красным знаменем социализма”, объединиться на ее базе как самой массовой и структурированной партии.

– Подход партий Роскомсоюза основывается на ленинском принципе: “Прежде чем объединяться, необходимо размежеваться”. Термин “размежевание” употребляется левыми коммунистами в первую очередь в отношении КПРФ. Руководство Роскомсоюза отвергает возможность какого-либо объединения с партией Г.Зюганова и [c.576] ставит вопрос лишь об объединении “марксистско-ленинских” партий (членов РКС) между собой. Необходимыми условиями создания единой компартии России левые коммунисты считают: полное размежевание с “оппортунистическим, соглашательским крылом КПРФ и предательской политикой его руководства”; отказ руководителей СКП–КПСС от “враждебной позиции по отношению к Роскомсоюзу и его партиям, признание его положительной роли в консолидации коммунистического движения”.

– В руководстве СКП–КПСС наблюдается столкновение нескольких точек зрения: а) объединение на базе существующих структур КПРФ; б) создание объединенной российской компартии под руководством совета СКП–КПСС как организационной опоры СКП в России и на более левых, чем у КПРФ, идейных позициях.

– Подход, предложенный лидером “Трудовой России” В.Анпиловым, заключается в объединении коммунистов всего бывшего СССР “снизу”, в рамках единой Партии советских коммунистов (аналог КПСС) на основе разработанного им леворадикального “Манифеста советских коммунистов”. 1–2 ноября 1997 г. в Москве состоялся I этап “восстановительного съезда партии Ленина–Сталина – Коммунистической партии Советского Союза”. Съезд обратился ко всем компартиям и рядовым коммунистам с призывом возобновить деятельность структур КПСС во всех регионах. В.Анпилов был избран первым секретарем временного ЦК КПСС. Лидеры большинства действующих на территории бывшего СССР компартий не поддержали эту инициативу, поэтому ее реализация означала лишь создание еще одной компартии – “партии Анпилова”.

После поражения своего кандидата на президентских выборах КПРФ оказалась перед несколькими альтернативами:

– переход партии на леворадикальные позиции и консолидация всех коммунистов на этой основе;
– продолжение тактического лавирования между радикальным крылом комдвижения и “умеренными”;
– дрейф в сторону социал-демократии и занятие этой ниши политического спектра (по типу компартий стран Восточной Европы);
– следование по пути “умеренного” национализма.

Судя по всему, две первые альтернативы не сулят КПРФ радужных перспектив, так как избрав их, она останется серьезной, но в известном смысле маргинальной силой, не способной претендовать на общенациональное лидерство. Третий вариант чреват расколом в большей степени, чем предыдущие, но он создает для КПРФ реальную перспективу остаться одной из самых влиятельных сил в российском обществе, стать “левым центром”, который уравновешивал бы “правый центр”.

В то же время нельзя исключать и такой вариант, при котором КПРФ (или какая-то ее часть) пожелает вообще отказаться идентифицировать себя с левыми силами в широком спектре и окончательно перейдет на национально ориентированные позиции. В пользу такого сценария говорит обозначившееся в конце 1998 г. усиление националистических и откровенно антисемитских настроений в партии, которые не встретили однозначного осуждения со стороны высшего [c.577] партруководства. Вместе с тем очевидно, что вариант эволюции в сторону национал-социализма может вызвать особенно острое противостояние в партийных рядах, учитывая, что большинство членов КПРФ выступают за сохранение левой ориентации партии в том или ином виде.

Полная реализация какого-либо одного из последних двух сценариев невозможна из-за господствующих в партийных низах настроений и угрозы утраты партией ее массовой базы. Поэтому зюгановское руководство обречено на продолжение лавирования между левыми радикалами и “умеренными” (типа организации “Отечество” Ю.Лужкова), особенно в преддверии парламентских и президентских выборов, выводящих на передний план проблему мобилизации своего и переманивания “чужого” электората. Но очевидно, что, несмотря на внутренние противоречия и определенную двусмысленность своего политического курса, КПРФ остается одним из наиболее значимых и долговременных факторов российской политики.

О возможности раскола в рядах КПРФ. Попытки ортодоксального крыла оформить в партии “Ленинско-Сталинскую платформу” (члены ЦК Т.Авалиани, А.Макашов, Л.Петровский и др. ), заявления отдельных депутатов от КПРФ о выходе из фракции и партии (В.Семаго, В.Кобылкин), хотя и свидетельствовали о серьезном обострении внутрипартийной борьбы, но еще не стали критической массой, необходимой и достаточной для того, чтобы раскол стал совершившимся фактом. Скрепами, цементирующими единство КПРФ, остаются безальтернативность Г.Зюганова на посту партийного лидера, возрастной состав и менталитет рядовых членов партии. Тем не менее гипотетические сценарии дальнейшего развития КПРФ не исключают возможности ее раскола как по линии “ортодоксы–реформаторы”, так и по линии “националисты–интернационалисты”.

Роскомсоюз пока не стал эффективной политической организацией, способной составить реальную конкуренцию КПРФ. Его деятельность по-прежнему ограничивается лишь координирующими функциями, и признаков эволюции в единую партию не наблюдается. Более того, руководство РКРП все чаще дистанцируется от своих партнеров по Роскомсоюзу, отдавая предпочтение совместным действиям с КПРФ (в рамках заключенного в марте 1998 г. двустороннего соглашения) и укреплению своего блока “Коммунисты – Трудовая Россия – За Советский Союз”.

В целом современное состояние российского коммунистического движения можно охарактеризовать как идейный и организационный кризис, основными проявлениями которого являются: широкое распространение в коммунистической среде самых разнообразных идей – от меньшевизма социал-демократического толка до великодержавного шовинизма, антисемитизма и откровенного сталинизма;

продолжение череды расколов, создание параллельных структур и новых организаций, объявляющих себя “коммунистическими” (Общероссийское коммунистическое движение А.Брежнева, Народное коммунистическое движение Л.Петровского и др.); отсутствие роста численности всех компартий, включая КПРФ, а зачастую и ее сокращение, преобладание лиц пожилого возраста и др. [c.578]

Именно в силу этого по прошествии семи лет российским коммунистам так и не удалось восстановить пошатнувшееся доверие значительной части населения к коммунистической идеологии, авторитет в массах и связь со своей традиционной социальной базой – рабочим классом.

В преддверии выборов 2000 года в парламенте громче зазвучала мысль о расколе в КПРФ. Высказаны предположения: раскол уже совершился; за раскол принимаются различные взгляды внутри партии на стратегию участия в выборах; раскола как такового нет и не предвидится. Общий знаменатель сводится к тому, что какие-то мини-расколы возможны. Это было подтверждено в июне 1999 г. созданием “конструктивной новой оппозиции” – движением “Возрождение и единство” во главе с Аманом Тулеевым – одним из лидеров руководства КПРФ и Народно-патриотического союза (НПСР). Тулеевцы ускоренно набирают поддержку во многих регионах в рядах коммунистов. [c.579]

Глава XXIX. ВОЗРОЖДЕНИЕ РОССИЙСКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА

Новые либералы”

Либеральное движение конца 80-х – начала 90-х гг. было самым влиятельным идейным и политическим движением в бывшем СССР. Без него невозможно представить себе победу сторонников Б.Н. Ельцина в 1991 г., равно как и его собственную победу на президентских выборах, проходивших под либеральными лозунгами и при поддержке либеральных партий и движений. Однако считать “новых либералов” прямыми последователями их предшественников начала века нельзя прежде всего потому, что первоначально они не имели сложившейся системы взглядов и в основном лишь эмоционально поддерживали публицистов, призывавших на волне горбачевской “гласности” к ослаблению партийно-государственного пресса в экономической и политической жизни страны и к достижению каждым гражданином максимальной независимости от государства. Это была реакция интеллигенции на монополии КПСС на власть. Иными словами, либерализм возродился как естественная альтернатива социалистическим идеологии и советской системе в условиях их острого кризиса.

Несколько позже, в 1990–1991 гг., либеральное движение приобрело откровенно прозападнический характер. Тогда большинству “новых либералов” казалось, что стоит лишь заменить планово-директивную экономику рыночной, а монополию КПСС на власть – политическим плюрализмом, как все в стране встанет на свои места и будет развиваться исключительно благоприятно для всех. Впервые прозвучало и не принятое большинством общественности главное положение либеральной доктрины – противопоставление индивидуализма традиционному для советского (да и российского) человека коллективизму. Одной из главных особенностей возрождения либерализма в нашей стране было то, что основным носителем его идеологии выступал не типичный для Запада “средний класс”, а интеллигенция. Ведущей же темой выступлений либералов стало создание рыночной экономики с целью насыщения потребительского рынка, а не формирование гражданского общества и правового государства (как это имело место на Западе, да и в самой России в начале века). Такой подход получил в политологической литературе название “потребительского либерализма”. Метаморфозы в сознании советского человека претерпела и идея индивидуализма. Если на Западе она обычно рассматривалась как право каждой личности иметь и свободно выражать свое мнение (что предполагало и терпимость к позиции [c.580] оппонента), в СССР периода “перестройки” эта категория воспринималась чаще всего как вседозволенность.

В мае 1988 г. возникла первая партия “новых либералов” Демократический союз (ДС). Изначально в организации оформилось два крыла – “реформаторов” и “радикалов”. Единого лидера в ДС с самого начала не было. Однако фактическим руководителем стала В.И. Новодворская. Интересен и социальный состав либералов “первого созыва”: 30–35% были представителями интеллигенции, 29– 25% – студентами, 18–20% – рабочими. За первые два года существования ДС его региональные организации были созданы в 30 городах СССР.

ДС стал первой самопровозглашенной партией в стране, поэтому к нему были близки представители других идейных течений, выступавших против монополии КПСС на власть и традиционной советской модели развития, в частности Российский союз молодых демократов (Ленинград), Социал-демократическая фракция в КПСС, часть христианских демократов. Неудивительно, что в последующие два года именно из рядов ДС рекрутировались руководители и активисты не только христианских демократов (стоящих на либеральных позициях), но и социал-демократов. Это обстоятельство подчеркивает еще одну важную особенность “нового либерализма” – первоначально он не был дифференцирован. Лишь политический опыт последующих лет привел к появлению в среде либералов (или, как их стали называть, демократов) различных течений.

Главной целью, декларировавшейся членами ДС, было радикальное изменение советского общественного и политического строя с целью “создания парламентской демократии”. Принятая II съездом ДС (1989) декларация зафиксировала это положение как центральное:

“Демократия для нас – не лозунг и не пустой призыв, а форма и сущность общественного устройства, основанного на политическом, экономическом и духовном плюрализме, многопартийной системе со свободной прессой и независимыми от государства профсоюзами”. В качестве основного политического принципа было закреплено положение о том, что изменение советского строя должно произойти революционным путем, но без насилия. Осуждались террористические методы политической борьбы, а главной приемлемой ее формой называлась кампания гражданского неповиновения и политическая пропаганда. Правда, в период вильнюсских событий января 1991 г. Новодворская выступила на V съезде ДС с предложением начать подготовку “вооруженного сопротивления массовым убийствам в республиках, где происходит национально-демократическая революция”.

Кроме ДС, в 1989–1991 гг. оформились и другие партии либерального направления. Так, в августе 1989 г. состоялась учредительная конференция Христианско-демократического союза России (ХДСР), на второй конференции он конституировался в объединение “христиан всех конфессий, которые ставят своей целью экономическое и духовное возрождение России и создание на ее территории правового демократического государства на принципах христианской демократии”. Лидером организации стал А. Огородников. [c.581]

Наряду с ХДСР в апреле 1990 г. было объявлено о создании Российского христианско-демократического движения (РХДД). В своих программно-теоретических основах РХДД опиралось на идеи С. Франка, С. Булгакова, И. Ильина, Н. Лосского, П. Новгородцева Б. Вышеславцева, Н. Бердяева, Г. Федотова, П. Струве, на основе которых предполагалось осуществить возрождение России.

Месяцем позже свою учредительную конференцию провела Российская христианско-демократическая партия (РХДП). Свой статус она определила так: “открытая народная партия, движимая идеалами Евангелия”.

В августе 1989 г. из числа сторонников ДС возникла Демократическая партия Советского Союза (ДПСС) во главе с Л. Убожко. Позже она трансформировалась в Консервативную партию Советского Союза – КПСС–2.

В ноябре 1989 г. на основе неформальной группы “Гражданское достоинство” была создана первая партия конституционных демократов – Союз конституционных демократов, который в мае следующего года распался на три кадетские организации.

В декабре 1989 г. бывшие члены ДС начали работу по созданию одной из крупнейших в последующем партий либерального толка – Либерально-демократической партии Советского Союза (ЛДПСС, с октября 1990 г. – ЛДП, а с 1991 г. – ЛДПР). В ее документах было записано, что главной целью партии является “построение европейского индустриального общества в Советском Союзе” на базе здоровой экономики. Лидером партии стал В.В. Жириновский. Он же стал первым официальным кандидатом от своей партии на президентских выборах в РСФСР в июне 1991 г. и по количеству поданных за него голосов вышел на третье место после Б.Н. Ельцина и выдвинутого коммунистами Н.И. Рыжкова.

В мае 1990 г. оформилась крупнейшая и наиболее авторитетная тогда либеральная партия – Демократическая партия России (ДПР). В оргкомитет по ее созданию вошли представители “Демократической платформы в КПСС”, “Народного фронта Ленинграда” и “Московского объединения избирателей”. Председателем партии был избран Н.И. Травкин.

Причинами кризиса, поразившего советское общество, члены ДПР считали “коммунистическую идеологию и практику планомерного уничтожения десятков миллионов лучших людей, подавление экономической инициативы народа”. Среди основных задач было названо воссоздание Российского самостоятельного демократического государства как равного члена добровольного объединения республик, а также принятие новой (по существу либеральной) Конституции России. “Дэпээровцы” выступали за создание единого блока демократических (т.е. либеральных) партий, а также рабочих и профсоюзных организаций на правах коллективных членов. Свои отношения с другими партиями и движениями ДПР была готова строить на принципах независимости, равенства, невмешательства во внутренние дела друг друга. Организационным принципом построения ДПР был провозглашен федерализм. В отличие от КПСС в ДПР создавались не только вертикальные, но и горизонтальные временные [c.582] партийные структуры (на основе профессиональных, творческих и иных интересов). Особое место в организационном функционировании ДПР занимала дискуссия, с помощью которой осуществлялось выявление, сопоставление и сближение мнений членов партии. Издавалась газета “Демократическая Россия” (25 тыс. экземпляров). К началу 1991 г. в партии состояло около 30 тыс. человек. В апреле 1991 г. в этой крупнейшей либеральной партии произошел раскол. Большинство во главе с Н. Травкиным выступило за эволюционный путь общественных перемен. Меньшая часть во главе с Г. Каспаровым и А. Мурашовым предлагала добиваться изменения политического строя посредством всеобщей политической забастовки.

Среди либеральных партий, заявивших о продолжении традиций своих исторических предшественников, следует назвать Народно-конституционную партию, которая была образована в августе 1990 г. на основе развития политических идей, идущих от “Союза 17 октября”. В ее документах предлагалось “для возвращения к насильственно прерванному (в 1917 г.) государственно-правовому процессу признать незаконными все акты большевистского режма по расчленению России на так называемые республики и по социально-экономическому устройству страны”. Для решения судеб России предлагалось созвать Учредительное собрание.

В ноябре 1990 г. была создана Республиканская партия Российской Федерации (РПРФ) на базе той части “Демократической платформы в КПСС”, которая вышла из ее рядов в дни работы XXVIII съезда КПСС. Ее возглавили В.Н. Лысенко, С.С. Сулакшин и В.Н. Шостаковский.

Весьма скоро малочисленные либеральные партии почувствовали необходимость объединения своих усилий. Это особенно проявилось в ходе подготовки и проведения выборов народных депутатов РСФСР весной 1990 г. В результате в октябре того же года удалось создать единое либеральное политическое движение “Демократическая Россия”, в которое вошли все основные либеральные силы. Главными экономическими целями движения были названы: свободный рынок, свободное предпринимательство, свободная конкуренция различных форм собственности и экономических укладов. Политическими идеалами “демороссов” объявлялись плюрализм в политике, идеологии и культуре, многопартийность, демонтаж тоталитарных государственных структур, демократизация и департизация органов правосудия, право наций на самоопределение при соблюдении прав национальных меньшинств.

Во многом при поддержке Демократической России и опираясь на либеральные лозунги, на президентских выборах 1991 г. уверенную победу одержал Б.Н. Ельцин. Это означало наступление нового этапа в развитии российского либерализма – приход либералов к реальной власти.

Однако в условиях сохранения за союзным центром приоритета в вопросах внешней политики, обороны, государственной безопасности и других вопросах власть, полученная либералами в одной из республик (пусть и крупнейшей), казалась им неполной, порой [c.583] эфемерной. Начался по инициативе Ельцина этап противостояния центрального и российского руководства.

Августовский политический кризис 1991 г. в одночасье усилил позиции российских либералов. Их влияние впервые распространилось на положение дел во всем СССР. Наступил период двоевластия не просто Горбачева и Ельцина, не только Центра и российского руководства, но и коммунистов-реформаторов и либералов-реформаторов. У одних за плечами был противоречивый, в целом неудачный опыт экономического и политического реформирования в годы “перестройки”, у других – надежды и поддержка огромного количества (если не большинства) населения. Такое положение не могло продолжаться долго. В противном случае ситуация грозила выйти из-под контроля. [c.584]

Либералы у власти

В конце октября 1991 г. президент Б.Н. Ельцин выступил на съезде народных депутатов РСФСР с программой рыночных преобразований. Предполагалось в короткий срок провести либерализацию цен и приватизацию большей части государственной собственности. При подготовке проекта реформ выявились две основные точки зрения на последовательность действий и социальную направленность перемен. Е.Т. Гайдар предлагал вначале отпустить цены, ввести свободную торговлю, затем провести приватизацию и на этой основе обеспечить стремительное создание рыночной инфраструктуры и макроэкономическую стабилизацию. По его мнению, социальная цена такой программы была бы высокой, но терпеть издержки рынка пришлось бы недолго, так как предполагалось быстрое насыщение потребительского рынка и последующий устойчивый экономический рост.

Другой точки зрения придерживался Г.А. Явлинский. Он полагал, что сначала стоит осуществить приватизацию и лишь затем проводить либерализацию цен, тогда социальные потери будут минимальны. Президент назначил Е.Т. Гайдара вице-премьером правительства России, ответственным за реформу, а через некоторое время – исполняющим обязанности главы правительства практически с неограниченными полномочиями. Это означало и автоматическое принятие его проекта реформ.

Со 2 января 1992 г. в стране были “отпущены” цены на товары. Одновременно была упразднена централизованная система распределения ресурсов. Сразу выяснилось, что расчеты экономистов, прогнозировавших 2-3-кратное повышение цен, оказались неверными. Цены выросли в 10–12 раз и сделали для абсолютного большинства населения недоступными даже товары первой необходимости, так как обещанная индексация заработной платы и пенсий не превысила 70%, а вклады населения в единственном тогда и “самом надежном” банке страны – Сбербанке – были просто обесценены. Это поставило на грань бедности десятки миллионов пенсионеров и работников бюджетных организаций, которым с перебоями выплачивались их скудные оклады. [c.584]

Одновременно капиталы теневой экономики и созданных еще при Горбачеве естественных монополий были направлены на скупку объявленных к приватизации 20% предприятий в промышленности и 70% предприятий торговли и сферы услуг, а также источников сырья. Абсолютному большинству населения покупать акции приватизируемых предприятий было не на что. В этих условиях правительство либералов-реформаторов объявило о выдаче с 1 октября 1992 г. приватизационных чеков-ваучеров, которые с 1993 г. было разрешено вкладывать в акции предприятий. Однако тут же началась неконтролируемая скупка ваучеров новыми предпринимателями и банкирами по их номинальной (сильно заниженной) стоимости. Цены тем временем продолжали расти в течение всего года. К концу 1992 г. они выросли в 100–150 раз, в то время как средняя зарплата – в 10–15 раз. Это привело к значительному сокращению потребления населением продуктов питания. Потребление мяса упало (причем в сравнении с далеко не самым “сытным” 1991 г.) до 81%, молока – до 56%, овощей – до 84%, рыбы – до 56%. Большинство семей стало тратить на питание до 3/4 своих доходов. С 1992 г. началось абсолютное сокращение численности населения России (впервые с военных лет). Если в 1992 г. оно сократилось на 70 тыс. человек, то в 1995 г. – почти на миллион. Спад промышленного производства достиг в 1992 г. 35%. Не удалось обуздать и стремительно набиравшую темпы инфляцию. Не оправдались расчеты Гайдара на финансовую поддержку Запада. Международный валютный фонд (МВФ) занял выжидательную позицию, ссылаясь на нестабильность ситуации в России. Непредсказуемость развития событий явилась причиной того, что вместо инвестирования в отечественную экономику “новые русские” предпочитали вывозить полученные сверхприбыли за рубежи Отечества. Только в 1992 г. из России было вывезено 17 млрд. долларов. Ранее скрытая коррупция государственных чиновников (в немалой степени прежде опасавшихся партийного и народного контроля и быстрой расправы) приобрела вполне легальный характер.

В течение первого года реформы пострадали не столько убыточные и технически отсталые предприятия (как уверяли либералы-реформаторы), сколько передовые наукоемкие производства (в первую очередь связанные с военно-промышленным комплексом). Валовой внутренний продукт России оказался в 1993 г. на уровне таких стран, как Испания, Мексика, Бразилия.

В то же время резкая смена вех во внешней политике привела к тому, что в короткий срок торгово-экономические связи России с прежними республиками СССР и союзниками по восточному блоку были парализованы, что также болезненно сказалось на состоянии отечественной экономики.

В результате главная задача первого года реформ – макроэкономическая стабилизация – так и не была решена, а вместо ожидавшегося “цивилизованного рынка” страна получила полукриминальный “дикий капитализм”.

Оказавшиеся у власти либералы, без сомнения, несут и свою долю ответственности за распад СССР. Личные амбиции и узкополитические [c.585] интересы стали если не главной, то одной из важнейших причин “беловежских соглашений”. Эти решения были продиктованы стремлением быстрее опрокинуть мешавший (в том числе и либеральным преобразованиям) центр.

В ходе предвыборной президентской кампании 1991 г. неоднократно звучали призывы кандидатов-либералов к регионам “брать суверенитета столько, сколько сможете съесть”. Этим правом регионы воспользовались в полной мере. Началась децентрализация управленческой вертикали, неизбежно повлекшая за собой не только сбои в управлении территориями из теперь уже российского центра, но и попытки некоторых из них объявить о своей государственной независимости. В свою очередь, это вызвало ряд новых вооруженных столкновений на межнациональной почве, заложило основу для грядущей чеченской войны.

В области внешней политики ситуация также оказалась крайне непростой. Изменилось геополитическое положение России. В результате распада СССР и краха коммунистической системы в Восточной Европе была взорвана биполярная система послевоенных международных отношений, на которой базировалась стабильность в мире. Распад единой системы вооруженных сил СССР, “приватизация” бывшими союзными республиками наиболее оснащенных в техническом отношении ударных военных группировок, находившихся по периметру границ СССР, не только снизили обороноспособность России, но и во многом способствовали эскалации межнациональных конфликтов, прежде всего на Кавказе, в Средней Азии, Приднестровье.

С распадом “социалистического лагеря” и отказом СССР, а затем и России от поддержки традиционных союзников в “третьем мире” страна оказалась в сложном положении, не обретя с западными странами союзнических отношений, на которые рассчитывали как “прорабы перестройки”, так и сменившие их у власти либералы. Западные либералы – партнеры России, укрепляя отношения со странами СНГ, исходили не столько из абстрактной идеи “всеобщего мира” и “общечеловеческих ценностей”, сколько из вполне прагматичных и естественных национальных (в том числе политических) интересов. В этих условиях приоритетным направлением внешней политики России объективно становилось ближнее зарубежье – СНГ и прежние традиционные союзники и партнеры (включая Китай). Однако осознание этого пришло не сразу, что вынудило многие страны СНГ переориентироваться на других влиятельных соседей.

Вместе с тем нельзя не видеть и некоторых успехов правления либералов. Реформаторам удалось насытить потребительский рынок за счет товаров, закупаемых за рубежом (люди впервые свободно вздохнули без очередей). В короткий срок был подготовлен и заключен Федеративный договор, укреплялись разносторонние политические и экономические отношения со странами Запада, развивающимися государствами. Россия начала постепенную интеграцию в общеевропейские и недоступные для нее прежде международные структуры. Угроза возникновения термоядерной войны между Россией и ее главными вероятными противниками прошлых лет заметно ослабла. Однако [c.586] этого оказалось явно недостаточно для того, чтобы большинство населения страны положительно оценило первый год либеральных реформ.

В декабре 1992 г. съезд народных депутатов РСФСР признал деятельность правительства неудовлетворительной и отправил Гайдара в отставку. Новым главной кабинета стал “умеренный либерал” В.С. Черномырдин.

Несмотря на то что в правительстве Черномырдина остались представители радикальных либералов – сторонников Гайдара, в целом расстановка сил в высших эшелонах власти свидетельствовала о том, что симпатии президента и народных депутатов теперь на стороне умеренных либералов. В стане либералов началась новая перегруппировка сил, приведшая к уходу из кабинета ряда сторонников Гайдара. Сохраняя общее направление движения в сторону рынка, Черномырдин сделал ставку на поддержку государственных (в том числе убыточных) предприятий. Особое внимание было уделено топливно-энергетическому и оборонному комплексам, получившим от правительства кредиты. Все это потребовало дополнительных средств и привело к усилению инфляции. На Западе, да и в самой России заговорили не о корректировке, а о смене курса реформ. В этих условиях состоялось “второе пришествие” Гайдара в правительство в роли заместителя председателя, отвечавшего за экономическую реформу. Ему удалось путем возобновления жесткой финансовой политики снизить темпы инфляции к концу 1993 г. В то же время главной чертой политики Черномырдина продолжал оставаться протекционизм. В начале 1994 г. из-за несогласия в принципах проведения реформ Гайдар покинул правительство.

Почти весь 1993 год прошел под знаком противостояния президентской и представительной власти, заведшего страну в политический и конституционный тупик. По существу, речь шла об органической несовместимости президентской (либеральной) и советской систем власти, объединенных после 1990–1991 гг. в рамках одной политической системы.

Президент осенью пошел на роспуск советов всех уровней и объявил о начале формирования новой политической системы и принятии новой Конституции России. В период вооруженных столкновений в Москве в начале октября 1993 г. отношение к ним со стороны либералов было также различным. Гайдар призвал по телевидению своих сторонников выйти на улицы для противодействия сторонникам Верховного совета, а позже безоговорочно поддержал предпринятые президентом меры.

Вместе с тем силовое решение проблемы усилило президентскую власть в стране, ослабив законодательную и судебную ветви. В итоге это означало, что идея реального разделения властей, реализацию которой либералы считали одной из своих главных задач, так и не была проведена в жизнь, хотя на этом пути политическая реформа 1993 г. сделала известные шаги вперед. [c.587]

Либералы в Думе

В последовавшей осенью 1993 г. предвыборной кампании радикальные либералы во главе с Гайдаром выступили под лозунгом объединения всех сил, поддержавших действия президента. Было создано предвыборное объединение либералов радикального крыла “Выбор России”, которое на выборах в Государственную думу заняло второе место, получив 15,5% голосов. Депутатами Думы по списку “Выбора России” стали Е. Гайдар, Г. Бурбулис, А. Гербер, Ю. Гусман, А. Нуйкин, А. Чубайс, А. Шабад, Г. Якунин, С. Юшенков и другие (всего 40 человек). К ним присоединились также многие депутаты, избранные по одномандатным округам. В результате общая численность их почти удвоилась, и эта фракция стала самой крупной в Думе. Это был максимальный успех, достигнутый либералами в ходе демократических выборов.

Весной 1994 г., стремясь закрепить успех, либералы предприняли усилия по созданию на базе избирательного объединения новой либеральной политической партии. Летом того же года она была создана. Это был “Демократический выбор России” (ДВР). В принятом программном документе в качестве главной цели провозглашалось формирование “общества свободных людей”. Экономическими основами рыночной экономики были названы частная собственность и конкуренция. В духе либеральной политической традиции в документе подчеркивалось, что основная ответственность за формирование нового общества ложится на самих граждан, в числе важнейших экономических задач ДВР называл продолжение приватизации государственной собственности и увеличение инвестиций в экономику не за счет государства, а за счет частных капиталов, сбережений граждан и иностранных инвестиций. Проводимая правительством умеренных либералов политика протекционизма была подвергнута критике. В документах съезда ДВР со всей определенностью подчеркивалось, что лишь жесткая конкуренция способна вызвать быструю демонополизацию экономики России и ее последующий рост. В программе ДВР было введено понятие национальных интересов России. Их сущность, по мнению разработчиков и участников обсуждения программы, заключалась в том, чтобы “вернуть Россию в лоно мировой цивилизации”, откуда она была, по их словам, “вырвана” большевиками. С началом чеченской войны ДВР была по существу единственной партией, резко осудившей действия федеральных властей.

Другой политической силой, представлявшей либералов в Думе первого созыва, были сторонники Г.А.Явлинского и других умеренных либералов, оформивших в ходе подготовки к выборам 1993 г. предвыборный блок “Явлинский – Болдырев – Лукин” (“Яблоко”). В декабре 1993 г. они получили от избирателей 7,86% голосов и провели в Думу 27 депутатов. Представители умеренных либералов возглавили думские комитеты по международным делам (В. Лукин) и по бюджету и финансам (М. Задорнов).

Наряду с “Выбором России” “Яблоко” стало еще одним центром притяжения либералов, причем впервые – именно умеренной ориентации. В возникшее на его основе общественно-политическое [c.588] объединение вошли представители других либеральных партий – Республиканской партии России, Российского христианско-демократического союза и др. Противопоставляя себя радикалам из либерального лагеря, Явлинский и его сторонники уже в начале 1994 г. заявили, что курс правительства Гайдара – Черномырдина не оправдал себя, а его итогом стали углубление экономического и политического кризиса в обществе, рост социальной напряженности, обнищание большей части населения страны. Гайдар был справедливо обвинен в отсутствии четких представлений о том, что и как нужно было сделать для формирования в России основ рыночной экономики. Осуждая политику монетаризма, проводившуюся Гайдаром, “Яблоко” верно указывало на высокую социальную цену осуществляемых преобразований и ее несоразмерность полученным в итоге результатам. Главную проблему в развитии российской экономики в эти годы Явлинский связывал, с одной стороны, с сохранением монополистической модели экономики и объяснял это начавшейся еще при Горбачеве “сменой вывесок”, в результате которой образовались крупнейшие сырьевые монополии (“Газпром”, РАО ЕЭС), а с другой – с отсутствием инвестиций.

В политической области расхождение Явлинского с Гайдаром состояло в различном понимании самой демократии. Если для первого она сводилась к формированию и налаживанию работы всего спектра учреждений правового государства, то для второго было достаточно сосредоточить власть в действующих структурах в руках идейных сторонников даже без радикального обновления самих этих государственных структур.

Еще одной политической организацией либералов была Либерально-демократическая партия В.В. Жириновского. Если в самом начале своей деятельности она выступала с “общелиберальных” позиций, то в результате изменения политической ситуации в обществе, падения авторитета и доверия избирателей к радикал-либералам про-западнического типа наметилась ее трансформация в “национал-либеральную” партию. Тем не менее по мере разочарования широких масс избирателей в радикальном либерализме (дискредитированном в их глазах в 1992–1993 гг.) синтез либеральных ценностей и российских (а порой – русских) национальных традиций (выразившийся в партийном девизе ЛДПР “Свобода, закон, Россия”) становился для них новым и весьма привлекательным явлением.

Немалую роль в этом сыграла и неординарная, ярко выраженная авторитарная личность В.В. Жириновского. Его предельное упрощение. политических проблем, ориентация предвыборной кампании на каждую их основных страт общества (выраженная в конкретных лозунгах) привели к тому, что в декабре 1993 г. на выборах в Государственную думу его партия вышла на первое место по числу поданных голосов (23%), потеснив даже радикал-либералов Гайдара. Традиционные либеральные ценности были представлены в программных документах ЛДПР идеями создания “единого правового пространства” на территории бывшего СССР; гарантий прав человека на всей территории страны; защиты населения от преступных проявлений как со стороны криминальных структур, так и со стороны государственных [c.589] чиновников; идейного и политического плюрализма; признания личного счастья человека главной целью политики партии и государства; равенства представителей всех наций и народностей страны; равноправного сотрудничества государств.

“Национальным” дополнением к либеральным программам ЛДПР явилось особое понимание Жириновским и его единомышленниками сущности национальных интересов России. Лидер партии исходил из того, что с конца XIX в. западный мир оказался заинтересован в сырьевых и территориальных богатствах России настолько, что в течение XX в. предпринял несколько попыток разрушить Россию как самостоятельное геополитическое образование. К числу таковых он относил все войны, которые пришлось вести России и СССР. Неоднозначно оценивается и советский опыт. Считая события Октября 1917 г. “национальной катастрофой”, Жириновский тем не менее высоко оценивал не только построение основ индустриального общества в СССР, но и те социальные гарантии и завоевания, которые имели место при советской власти. Корни “застоя” он связывал с “деградацией политической верхушки” партийно-советского руководства. Таким образом, в данном случае он выступал как откровенный государственник.

События 1991 г., ив первую очередь распад СССР, Жириновский рассматривал как великую историческую катастрофу, инспирированную Западом с целью уничтожить своего опаснейшего конкурента и соперника.

Действия радикал-реформаторов с 1991 г. он расценивал как предательские по отношению к России. Полученную в 1991 г. власть они, по мнению лидера ЛДПР, использовали не для выведения страны из исторического тупика, а для расхищения национальных богатств страны в интересах США и Западной Европы. С точки зрения ЛДПР, первая половина 90-х гг. прошла под знаком подавления отечественной экономики, сознательного усиления финансовой, технологической и продовольственной зависимости России от Запада, размывания национальных традиций и культуры.

Предметом особого внимания ЛДПР стал русский вопрос. Отсутствие национальной государственности русского народа ведет, по ее мнению, к вырождению русских как нации.

Каким видится национал-либералам выход из создавшегося положения?

“Поднять Россию с колен” Жириновский и ЛДПР предлагают путем восстановления военно-стратегических и геополитических позиций страны в мире с помощью укрепления обороноспособности государства, повышения социального престижа офицеров, работников госбезопасности и внутренних дел. С привлечением эффективной армии и сил МВД предполагается не только ликвидировать незаконные военизированные формирования в стране, но и начать реализацию “единой антимафиозной политики”.

В области экономики ЛДПР считает необходимым прекратить использование зарубежных кредитов. Иностранные инвестиции могут быть разрешены лишь в случае, если условия их предоставления отвечают национальным интересам страны. Приветствуются и поощряются свобода предпринимательства, снятие любых ограничений на [c.590] получение доходов граждан (при условии жесткой налоговой дисциплины и законности экономической деятельности). Основными источниками для возрождения экономики страны называются: возвращение вывезенных за границу капиталов (в первую очередь финансово-экономическими группами), увеличение продажи оружия, прибыльное использование собственности за пределами страны, возвращение России огромных долгов стран “третьего мира”, использование государственного регулирования в экономике.

В области национально-государственного строительства ЛДПР исходит из идеи восстановления Российской державы в существовавших прежде границах. Она мыслится как добровольное объединение входивших прежде в СССР территорий. Степень интеграции должна быть дифференцирована. Необходимо создать этническое Российское государство (его основу должна составить нынешняя российская территория), в котором национально-государственное деление будет заменено административных (губерниями). Это образование должно стать основой Российской Федерации, в состав которой, как предполагается, войдут бывшие союзные республики СССР. Наконец, вокруг нее создается конфедерация восточноевропейских славянских государств. Правда, неясно, каким образом данная модель может быть реализована.

В сфере внешней политики ЛДПР выступает, как уже отмечалось, за полную ее переориентацию с Запада на традиционных союзников СССР, в первую очередь на страны “третьего мира”.

Несмотря на несовершенство многих выводов и конструкций, одиозность лидеров и противоречивую думскую деятельность, ЛДПР, вопреки многим прогнозам, не сходит с политической арены. На думских выборах 1995 г. она получила 11% голосов (2-й результат по партийным спискам). На президентских выборах 1996 г. за В.В. Жириновского отдали голоса 5,8% всех участвовавших в голосовании (5-й результат).

Еще одна партия национал-либерального направления – Народно-республиканская партия (НРП) генерала А.И. Лебедя. Выход его на арену политической жизни и уверенный успех в первом туре президентских выборов 1996 г. (около 15%, что было третьим результатом после Б.Н. Ельцина и Г.А. Зюганова) свидетельствовали о новом явлении в российском либерализме. Программные позиции НРП были довольно близки национал-либеральным программам ЛДПР. Но совершенно иным представал сам лидер партии. В отличие от неуравновешенного, резкого, непредсказуемого, гротескного Жириновского избиратель увидел авторитетного боевого генерала, способного навести порядок на вверенной ему территории (о чем говорил опыт Приднестровья) и выступавшего за безусловный отказ от возврата к коммунистическому прошлому. Он предстал человеком, пекущимся об интересах русских в ближнем зарубежье, о возрождении экономики на либерально-национальной основе, о придании России утраченного статуса второй сверхдержавы современного мира.

Слова “За державу обидно!” были весьма созвучны настроениям огромного количества избирателей. Добавило популярности этому политику и его кратковременное пребывание на посту секретаря [c.591] Совета безопасности и помощника президента по национальной безопасности, главным итогом деятельности которого стало прекращение боевых действий в Чечне. Позже, однако, как и другие либеральные партии, НРП пережила кризис и раскол.

В начале 1995 г. возникла еще одна либеральная организация ~ общественно-политическое движение “Вперед, Россия!”, лидером которого стал Б.Г. Федоров. В преювыборных документах движения говорилось, что Россия еще так и не приступала к либеральным реформам. Ответственность за это была возложена на президента Б.Н. Ельцина. Федоров выступал с программой, содержание которой должно было, по его мнению, привлечь к нему миллионы простых избирателей. В ней, в частности, предлагалось: снижение налогов, сокращение госаппарата, предоставление Думе права утверждать главу правительства, отмена внебюджетных фондов президента и премьер-министра. Главным пунктом программы, за которым, как предполагалось, могли пойти избиратели, стало требование “вернуть долги” финансовых пирамид. Однако все это не привело к желаемому результату: на выборах-95 движение получило лишь 1,8% голосов.

В канун думских выборов 1993 г. была образована еще одна либеральная Партия Российского единства и согласия (ПРЕС). В условиях начавшегося после октября 1993 г. размежевания либералов будущий лидер ПРЕС вице-премьер С.М. Шахрай выступил с консервативно-традиционалистских позиций. Сохраняя такие основы либеральной доктрины, как права человека, правовое государство, частная собственность, конкуренция и другие, он первым из лидеров политических партий либерального лагеря выступил за приоритет федерализма, который в партийных документах ПРЕС был назван “всеобъемлющим принципом организации общественной жизни в России”. Отмечая целесообразность использования положительного опыта западного мира, ПРЕС одновременно подчеркивала необходимость учитывать российские традиции. Однако все эти политические позиции звучали на уровне деклараций, за которыми не последовало конкретной программы достижения провозглашенных целей. К тому же Шахрай как вице-премьер в глазах общественности должен был разделить всю ответственность за политику прежних лет пребывания либералов у власти. В итоге на выборах 1993 г. ПРЕС получила 6,7% голосов, а на выборах 1995 г. – 0,36% голосов, что свидетельствовало о полном политическом поражении этого направления либерализма.

В условиях центробежных тенденций в стане либералов, падения авторитета и доверия избирателей к тем партиям, которые были ближе всего к президенту и правительству, осенью 1995 г. была предпринята попытка создать новую либеральную “партию власти”. Ею должен был стать предвыборный блок “Наш дом – Россия”, который возглавил тогдашний глава правительства В.С. Черномырдин. Однако бремя ответственности за прежние годы правления, равно как и отсутствие серьезных корректив курса, при всей огромной материальной поддержке привели этот блок на выборах в Думу лишь на второе место. После отставки Черномырдина с поста премьер-министра НДР также пережил кризис и раскол, а его политический рейтинг резко упал.

[c.592]

Президентские выборы 1996 г. показали, что большинство голосовавших избирателей в обоих турах больше опасались возврата к прежней модели общественного устройства, нежели продолжения начатого в 1991 г. либералами экономического курса. В то же время налицо было и сокращение электората всех основных либеральных партий России. Каковы же причины неудач и перспективы развития российского либерализма?

Одной из глубинных причин слабости либералов является то, что веками в российском обществе формировались ментальности, в основе которых лежала идея коллективизма. Либеральная доктрина с ее индивидуалистическим началом, как показывает история, входит в непримиримое противоречие с многовековой традицией россиян. Попытки же “сломать менталитет” с помощью изменений в системе образования и т.п. вызывают серьезное сопротивление со стороны большинства населения.

Реформы 90-х гг. так и не привели к появлению среднего класса, который в любом обществе выступает носителем либеральной идеологии. Введенная самими же либералами налоговая система отодвигает появление этого класса на многие годы.

Немногочисленные активные либерально ориентированные политические силы оказались распылены между множеством партий. И вызвано это далеко не всегда только идейными соображениями. В большинстве случаев имеют место политические амбиции или материальные интересы конкретных лиц, перед которыми общий интерес (в данном случае либеральный) отступает на задний план.

В условиях отсутствия среднего класса главным носителем либеральных идей выступает интеллигенция (главным образом научная и творческая), но не вся, а преимущественно столичная (Москвы и Санкт-Петербурга), в то время как с влиятельной провинциальной интеллигенцией (немногочисленной по своему составу) ведется либералами слабая работа,

Наконец, деятельность радикал-реформаторов у власти, особенно в первые два года реформ, привела к компрометации в общественном сознании идей либерализма точно так же, как в конце 80-х – начале 90-х гг. это произошло с идеей коммунизма. Главное, чего не пожелали понять и учесть реформаторы-либералы, – это необходимость проведения социально выверенной политики, учитывающей потребность адаптации большинства населения страны к новым общественным реалиям.

Опыт последних лет показывает, что перспективы у либералов в России могут сохраниться и реализоваться лишь в том случае, если они перестанут слепо копировать опыт других стран и народов, а попытаются использовать необходимые его стороны с учетом национальных традиций и элементарной целесообразности. В противном случае “второе пришествие” либерализма в Россию может оказаться столь же неудачным, как и первое. [c.593]

Глава XXX. НАЦИОНАЛ-РАДИКАЛИЗМ

Закат СССР был ознаменован взрывом национальных движений, ставших одной из причин крушения могущественной советской империи, В возникших новых независимых государствах власть оказалась в руках националистических движений или старой партийно-советской элиты, перекрасившейся в национальные цвета и умело воспользовавшейся благоприятной политической конъюнктурой для освобождения от опеки Кремля и утверждения своей безраздельной власти в республиках. Хотя к середине 90-х годов националистическая стихия ослабла, тем не менее национализм в подавляющем большинстве постсоветских государств остается важным фактором их легитимации, он обосновывает их право на независимое существование и служит основой официальной идеологии и пропагандистской доктрины.

Россия явно выбивалась из этого ряда. Национализм самого большого народа СССР – русского – не принял сколько-нибудь широких масштабов. Как политическое течение он был слабым и маловлиятельным. Доминировавшая в общественной жизни России интеллигенция демократической ориентации относилась к его проявлениям индифферентно и не пыталась, в отличие от интеллигенции других советских республик, соединить национальные и демократические ценности. Российская политическая элита также избежала инфицирования вирусом национализма.

Однако приблизительно с конца 1993 г. ситуация стала меняться. На парламентских и президентских выборах националисты получили ощутимую поддержку общества. В официальной пропаганде все чаще стали появляться обороты, заимствованные из лексики национализма. Хотя национализм не определяет содержание отечественной политики, тем не менее он превратился в значимый фактор, который уже невозможно игнорировать.

Каково же идейное и программное наполнение национал-радикализма? Какое место он занимает в российском политическом спектре? Как он развивался в течение последнего десятилетия? Ответы на эти вопросы помогут составить портрет русского национализма, определить степень его влиятельности и оценить перспективы.

Прежде всего, необходимо сказать несколько слов о самом понятии “национализм”. Современная наука воспринимает его без оценки, негативной или позитивной, оно носит ценностно-нейтральный характер и служит для обозначения феномена, характер и направленность которого могут быть различными. Под национализмом [c.594] понимается политическое движение, стремящееся к завоеванию или удержанию политической власти и оправдывающее эти действия с помощью идеологической доктрины, ставящей во главу угла “нацию” как высшую ценность. При этом “нация” трактуется по-разному; как культурно-историческая и языковая общность, то есть общность исторической судьбы, языка и культуры; как кровное родство (эта точка зрения носит расистский характер); наконец, в современном мире, особенно на Западе, все шире распространяется понимание нации как единого согражданства вне зависимости от этнического происхождения (это так называемая “политическая нация”).

Исходя из многообразия интерпретаций базовой категории национализма понятно, что нет недостатка в его вариантах и версиях, в том числе шовинистических и реакционных. Тем не менее не стоит забывать, что исторически национализм сыграл значительную прогрессивную роль в процессе формирования национальных государств, а также в борьбе за их независимость. Вместе с тем грань между “позитивным” и “негативным” национализмом столь условна и расплывчата, что защитный национализм легко и незаметно перерождается в агрессивный и реакционный. [c.595]

Русский национализм в СССР

По вполне понятным причинам о национализме как политическом течении до начала “перестройки” не могло быть и речи. Коммунисты не допускали даже намека на существование политической и идейной альтернативы своей доктрине. Однако со временем их отношение к русскому национализму эволюционировало и приобрело заметную двойственность.

В 20-е годы и первой половине 30-х любое указание на специфические русские интересы квалифицировалось как проявление “великодержавного русского шовинизма” с соответствующими политическими выводами, а на русских – “бывшую угнетающую нацию” – возлагалась коллективная ответственность за мнимые или реальные прегрешения царизма. Но уже с середины 30-х годов наметилось постепенное включение элементов русского национализма (преимущественно на уровне символов и лозунгов) в официальную советскую идеологию. В годы войны эта тенденция усилилась, и Сталин признал русских “руководящей силой в великом Советском Союзе”. Под покровительством властей оказалась и жестоко гонимая ранее Русская православная церковь. С конца 40-х годов страна боролась с космополитизмом и вовсю пропагандировалась идея “русского первенства”, содержавшая в себе солидный шовинистический заряд.

Именно в сталинскую эпоху были сформированы и апробированы два подхода советского режима к русскому национализму: с одной стороны, его нейтрализация и подавление, с другой – функциональное использование. За каждым из этих подходов стояли весомые аргументы.

В пользу первого говорило то, что русский национализм кардинально противоречил вненациональной идеологии пролетарского [c.595] интернационализма и марксистскому учению, являвшимся важнейшим источником легитимации режима. Он никоим образом не укладывался в русло идеи “единого человечьего общежитья”, впоследствии, в 70-е годы, трансформировавшейся в советский вариант концепции “плавильного котла” – “новой исторической общности людей”. Нарастание русского национализма угрожало отторжением от Москвы других народов СССР и подрывом единства полиэтничной советской элиты. В рамках советской системы любой национализм представлял опасность для политической стабильности, но русский – национализм структурообразующего этноса – был опасен вдвойне: выпусти его на волю, и он взорвет Советский Союз изнутри.

Вместе с тем русский национализм обладал рядом черт и свойств, игнорирование которых было опасно и которые можно было использовать для укрепления режима. Во-первых, это колоссальный мобилизационный потенциал национализма, в полной мере задействованный во время Великой Отечественной войны. Во-вторых, абсолютное пренебрежение интересами ключевого (с точки зрения численности и социально-профессиональной структуры) народа советской империи могло привести лишь к превращению русских в такую же потенциальную угрозу политической стабильности, как и поощрение русского национализма. В-третьих, появлялся соблазн использовать имперскую форму русского национализма в качестве дополнительного фактора легитимации – вторичного по отношению к официальному учению, но тем не менее достаточно значимого.

Русский национализм использовался властью именно с целью упрочения собственных основ. Пределы его функционирования объективно ограничивались базовыми принципами советского коммунистического режима: нельзя было покушаться на марксистскую идеологию и октябрьскую революцию – “сакральный” источник новой власти; нельзя было требовать не только преимуществ, но даже фактического равноправия России с другими советскими республиками – лишь жертвенность со стороны русских могла сохранить монолитность и обеспечить успешное функционирование советской империи. Преимущественно русский состав советской политической элиты мало что значил, тем более что по своему самосознанию она была скорее советской, чем национальной.

Со второй половины 50-х годов политика режима, как уже говорилось, все более заметно приобретала двойственный характер. Власть пыталась соблюсти неустойчивый баланс между недопущением русского национализма как массового движения, блокированием его проникновения в политическую элиту и истеблишментарные группы и необходимостью каких-то шагов навстречу требованиям русских, частичным удовлетворением интересов России. Иными словами, то была политика “кнута и пряника”.

Эта двойственность стала особенно рельефно проявляться в 70-е – первой половине 80-х годов. Хотя любые попытки русских националистов выдвинуть политические требования жестко пресекались, в сфере культуры, литературы и искусства национализм развивался относительно беспрепятственно (именно на 60–70-е годы пришелся расцвет так называемой “деревенской прозы”); здесь он [c.596] порой даже пользовался покровительством некоторых представителей политической элиты. Возникла сеть отделений Всероссийского обществ охраны памятников истории и культуры (ВООПИК) и связанных с ними культурно-просветительских клубов и неформальных групп, выступавших прибежищем русского национализма.

К началу “перестройки” русские националисты представляли собой совокупность людей, объединенных нарастающей тревогой за положение России и русских: предметом их беспокойства служили деградация русского Нечерноземья, проблемы экологии и русской национальной культуры, разрушение исторических памятников, нарастающая алкоголизация населения и т.д. Никакой оформленной политической программы у них не было, а идеология носила зачаточный характер, представляя собой пеструю смесь национал-большевизма (попытка соединить русские национальные и коммунистические ценности), элементов язычества, православного монархизма и так называемого “антисионизма”. Последний занимал важное место в официальной советской пропаганде 60–70-х гг. и номинально представлял собой обличение “реакционно-буржуазной идеологии агрессивного государства Израиль и монополистических кругов еврейской буржуазии”. Для части русских националистов “антисионизм” служил прикрытием их собственной юдофобии, элементарного антисемитизма, которому тем самым придавалось “идеологически выдержанное” официозное обоснование. Именно в сионизме (читай: евреях) некоторые националисты были склонны видеть первопричину всех бед, обрушившихся на Россию. (Идея, как известно, не новая, уходящая корнями к “черной сотне” начала XX века.) [c.597]

Память” и другие

Начало “перестройки” не привело к заметным изменениям в состоянии русского национализма. Как его организационные формы, так и поле деятельности оставались прежними: это были разрозненные кружки и клубы, участвующие в культурно-просветительской и реставрационной работе. Однако постепенно давали о себе знать первые плоды политики гласности, пробудившей от многолетней спячки советское общество, а также инициативы горбачевского руководства. По крайней мере некоторые из них (отказ от фантасмагорического проекта поворота северных российских рек в Среднюю Азию и широкомасштабная антиалкогольная кампания) вполне соответствовали требованиям русских националистов и позволяли им думать, что исполняется, наконец, самое заветное их желание – к власти в СССР пришла национально ориентированная сила.

С началом горбачевской “весны” в стране стали появляться первые ростки политической самодеятельности. Русские националисты оказались в авангарде этого процесса, чему в немалой степени способствовало наличие у них легальной клубной структуры под эгидой ВООПИК. В 1985–1987 гг. бурно политизировалась “Память” (во главе ее стоял Дмитрий Васильев). Будучи формально культурно-просветительским клубом, она настойчиво выдвигала слегка завуалированные политические требования, причем ее агитация была проникнута [c.597] нарастающим “антисионистским” пафосом и приобретала все более развязный характер. Хотя круг сторонников этой организации был ограничен, само название “Память” все более устойчиво ассоциировалось с русским национализмом вообще, становясь нарицательным; группы с таким названием начали появляться и в других городах России.

Поистине широкая известность пришла к “Памяти” после организованной ею в Москве 6 мая 1987 г. манифестации – фактически первой массовой политической акции эпохи “перестройки”. С участниками митинга встретился тогдашний глава московской городской организации КПСС Борис Ельцин, а “Память” (более широко – проблема русского национализма) стала предметом оживленного обсуждения среди членов самого политбюро.

Реакцией власти на открытое выступление русского национализма стала мощная пропагандистская кампания: страницы газет запестрели сенсационными заголовками об опасности возрождения “реакционного мелкобуржуазного национализма” (на Западе даже писали об угрозе “русского фашизма”). И хотя в лозунгах и требованиях “Памяти”, других руссконационалистических групп было немало дельного и разделявшегося общественностью (требования прекратить войну в Афганистане, усилить борьбу с бюрократизмом, восстановить памятники русской истории и старины и др.), пусть и подававшегося в популистской форме, внимание средств массовой информации привлекла в первую очередь “антисионистская” и “антимасонская” риторика части русских националистов.

Пропагандистский удар наносился отнюдь не только по “Памяти”. Вскоре под огнем ожесточенной критики оказался практически весь националистически ориентированный литературный истеблишмент (Василий Белов, Вадим Кожинов, Валентин Распутин и многие другие), а также журналы “Наш современник”, “Молодая гвардия” и, отчасти, “Москва”. Всех скопом их стали относить к скрытым или явным сторонникам “Памяти”, обвиняя в антисемитизме, покровительстве агрессивному национализму и приверженности сталинизму.

В это время в центре внимания оказалась дискуссия между “толстыми” литературными журналами: “Нашим современником” и “Молодой гвардией”, осторожно поддерживаемыми “Москвой”, с одной стороны, и “Дружбой народов”, “Знаменем”, “Невой”, “Октябрем”, а также “Огоньком” – с другой. Хотя поводом к ней служили те или иные литературные события (например, публикация романов Анатолия Рыбакова “Дети Арбата” и Василия Гроссмана “Жизнь и судьба”), фактически в эпицентре диспутов оказалась проблема оценки советской истории и выбора стратегии развития. Эти формально литературные дискуссии имели отчетливое политическое измерение.

По сути в конце 80-х возродился старый спор славянофилов и западников, спор о том, куда двигаться России. На сей раз “патриотам-реакционерам” противостояли “прогрессивные демократы-западники”. Отсюда и тот крайний накал страстей в ходе литературной дискуссии, и ярость в “обличении” русского национализма, сопровождавшаяся явными передержками. В результате этого пропагандистского наступления формировался крайне негативный образ [c.598] русского национализма – синонима антисемитизма и политической реакции.

Но и саму разоблачительную антинационалистическую кампанию “перестроечные” масс-медиа представляли как проекцию серьезных внутренних разногласий в высшем советском руководстве относительно стратегии реформирования СССР. В их интерпретации, группа “консерваторов-неосталинистов” во главе со вторым человеком партии Егором Лигачевым (в нее включались члены политбюро Виктор Чебриков (шеф КГБ), Михаил Соломенцев и некоторые другие), пыталась ослабить, а то и свергнуть “реформаторов”, во главе которых номинально стоял генсек Михаил Горбачев, а в роли фактического вдохновителя этой фракции якобы выступал Александр Яковлев. И вот эти консерваторы, прозрачно намекала пресса, и оказывают всяческую поддержку русским националистам.

Такие события, как появление знаменитого письма Нины Андреевой “Не могу поступаться принципами” (“Советская Россия”. 1989. 13 марта), хлестко названного “манифестом антиперестроечных сил”, работали на подтверждение конспирологической схемы “заговора консерваторов” против “реформаторов”. Поскольку именно Лигачеву принадлежала решающая роль в публикации этого письма, которое подавалось как альтернатива горбачевской линии, сомнений у “демократической общественности” не оставалось: под руководством “злого гения”, Лигачева, формируется “правый блок” – коалиция неосталинистов, русских националистов и консервативной номенклатуры, намеревающаяся растоптать хрупкие ростки гласности, свободы и демократии и ввергнуть страну во мрак тоталитарного прошлого.

В действительности Лигачев никогда не был покровителем русского национализма. Хотя “деревенская проза” задевала эмоциональные струны его души и он разделял ее тревожный пафос и обеспокоенность судьбой “коренной” России, Лигачев был “твердокаменным” марксистом. Его видение реформ конца 80-х не выходило за рамки курса, намеченного Юрием Андроповым: жесткая дисциплина, контроль в идеологической сфере, монополия партии в политике, осторожная экономическая реформа.

Несмотря на существование в высшем руководстве страны разногласий,, естественных при принятии критически важных для судеб страны решений, глухое раздражение части политбюро политикой Горбачева не переросло в открытую оппозицию. Сам Горбачев воспринимал русский национализм с опаской, справедливо полагая, что его усиление может составить серьезную угрозу единству и целостности СССР. Что же до националистов, то они первоначально отнеслись к генсеку толерантно и даже одобрительно, чему немало способствовали шаги советского лидера по нормализации отношений с Русской православной церковью.

Одновременно развернулся процесс разоблачений в адрес партийных “консерваторов-сталинистов” и их союзников “националистов-антисемитов”. Это была попытка нейтрализации всех реальных и потенциальных противников начатой Горбачевым в 1987 г. “революции сверху”, целью которой была быстрая модернизация СССР, предполагавшая активное освоение и использование западного опыта, в том [c.599] числе в политической сфере. Это была именно нейтрализация, а не брутальное подавление: гласность не могла носить выборочного характера и распространяться лишь на идеи, близкие реформаторам (например, Валентин Чикин, главный редактор национал-большевистской газеты “Советская Россия”, не был снят со своего поста после публикации письма Андреевой); благодаря этому националистам удалось сохранить за собой плацдарм в виде ряда газет и журналов.

В целом антинационалистическая кампания выглядела эффективной. Русский национализм, вызывавший устойчивые ассоциации с чем-то ретроградным и агрессивным (явный или скрытый антисемитизм части националистов подпитывал эти представления) был скомпрометирован в глазах общества; как политическое течение он оказался маргинализован. Но помимо этого результата, вскоре проявились и некоторые другие последствия кампании.

В ходе ее не только национализм, но даже понятие “патриотизм” было жестко противопоставлено демократии и свободе (по страницам прессы кочевало: “Патриотизм – последнее прибежище негодяев”). Эти два понятийных и ценностных ряда оказались намеренно разведены, чего не было ни в одной из бывших социалистических стран Восточной и Центральной Европы, ни в бывших советских республиках, где именно сочетание национальных и демократических ценностей составило идейную основу массовых народных движений конца 80-х годов. Противопоставление идеи “демократии” идеям “патриотизма”, “национального интереса” стало одной из ключевых идеологических дихотомий в России конца 80-х – начала 90-х годов, что нашло свое воплощение в жесткой политической оппозиции демократов и националистов.

Политический характер инвектив против русских националистов втягивал их в политическую дискуссию и способствовал политизации русского национализма в целом. [c.600]

Русские и “русскость”

Превентивный удар по русскому национализму приторомозил, но не остановил его развитие. Удачный опыт национальных фронтов в советских прибалтийских республиках, общее нарастание националистической волны на периферии СССР, неспособность Центра противостоять ей, значительное повышение политической температуры в самой России, где сформировалась влиятельная демократическая оппозиция КПСС и союзному Центру, конфронтация Горбачева и Ельцина – все это давало мощные стимулы русскому национализму.

В конце 80-х происходило его заметное оживление, что проявилось прежде всего в росте числа руссконационалистических организаций, расширении их географии и поля деятельности. Наряду с открыто политическими организациями возникали многочисленные культурно-просветительские, духовно-религиозные, экологические группы и клубы националистической ориентации. В политизированной среде активно шел процесс идейно-политической дифференциации, то есть из прежнего аморфного национализма с синкретической [c.600] идеологией стали выделяться формирования, придерживавшиеся более или менее четких идеологем.

В идейном спектре русского национализма в то время оформляется такое весьма экзотическое течение, как православный монархизм, ратовавшее за реставрацию монархии в России и сохранение единства страны (Советский Союз рассматривался как продолжение и модификация Российской империи). Свое организационное воплощение эти идеи нашли в части групп расколовшейся “Памяти”, Христианско-патриотическом союзе, Союзе “Христианское возрождение” и в ряде других мелких и маловлиятельных формирований. Идеология православного монархизма носила т.н. “ретроспективный” характер, она была продолжением линии “черной сотни” начала XX в. с ее экзальтированной поддержкой “незыблемости основ самодержавия”, акцентированным антисемитизмом, антилиберализмом и антивестернизмом; порою в качестве своей платформы монархические организации текстуально воспроизводили программу Союза русского народа.

Рядом с монархистами существовали организации, считавшие республику наиболее подходящей для России моделью политического устройства. Однако республиканизм не тождественен демократизму: подавляющее большинство русских националистов крайне отрицательно относилось к ценностям открытого общества и выступало за установление сильной авторитарной власти, хотя далеко не все из них поддерживали идею сохранения империи любой ценой. Скажем, Национально-республиканская партия России Николая Лысенко, Русский общенациональный союз Игоря Артемова и некоторые другие ратовали за постепенную дезинтеграцию СССР, из которого должно было выделиться восточнославянское ядро – Россия, Украина, Белоруссия, присовокупившее “исторически русские территории” (Северный Казахстан, Приднестровье, часть Эстонии и т.д.). Русское освободительное движение вообще выступало за образование в составе РСФСР “Республики Русь”, сформированной из территорий России, населенных этническими русскими.

В массе своей националисты были едины в понимании русского народа как “триединого”, то есть включающего, помимо великороссов, также малороссов и белорусов, что отнюдь не мешало им серьезно расходиться в трактовке “русскости”, в понимании того, что значит быть “русским”. Одни (в первую очередь православные монархисты) вслед за Федором Достоевским провозглашали главным признаком русскости принадлежность к православию, однако в действительности сужали православие до узкоэтнических рамок “русской религии”. Другие трактовали русскость расширительно, считая ее критериями признание русского языка родным, вписанность в русскую культуру и традиции, любовь к России. Таким образом, если в первом случае речь шла об этноконфессиональной трактовке русскости, то во втором – о ее понимании как прежде всего культурно-психологической и культурно-исторической общности. Вместе с тем в среде русского национализма изначально существовала тенденция оценивать русскость в первую очередь по “объективным” критериям, то есть по крови, что не могло не вести к расизму. [c.601]

Присущая части русских националистов юдофобия нашла свое законченное и наиболее полное выражение в идеологии так называемых “антисионистских” организаций наподобие Союза за национально-пропорциональное представительство “Память” (его лидер Константин Смирнов-Осташвили получил широкую известность после скандала, устроенного им в начале 1990 г. в Центральном доме литераторов на заседании писательского объединения демократической ориентации “Апрель”; за этим последовало судебное разбирательство) и Всемирного (!) антисионистского и антимасонского фронта “Память”. Эти группы считали своей главной и исключительной целью борьбу с “сионизмом”, полностью игнорируя проблему национального возрождения, которая, по крайней мере номинально, является центральной для национализма.

Несмотря на все идеологические различия для подавляющего большинства русских националистических организаций был характерен ряд общих черт. Прежде всего, это бесспорное тяготение к авторитарной модели власти и буквально обожествление государства и таких его институтов, как армия и госбезопасность, которым придавалось чуть ли не сакральное значение. Затем – антивестернизм и обусловленные им антилиберализм и антидемократизм. Для русских националистов “Запад” был не столько географическим или геополитическим понятием, сколько метафизической категорией, олицетворением всего враждебного и имманентно чуждого русской цивилизации.

В области экономики программы националистов были не разработаны и страдали крайней декларативностью: на первый план выдвигалась идея “третьего пути”, альтернативного как советскому социализму, так и западному капитализму. Конкретно это предполагало смешанную экономику при ведущей роли государственного сектора и монополии государства на стратегически важные отрасли промышленности и внешнюю торговлю, протекционизм по отношению к отечественным товаропроизводителям, приоритет производственного сектора по отношению к финансовому, где, по уверениям националистов, господствует космополитичная буржуазия.

Важное место во всех программных документах русского национализма занимал комплекс вопросов, связанных с развитием русской национальной культуры и преодолением демографического кризиса. Несмотря на существование различных точек зрения в вопросе о конфигурации будущей национальной России (тождественна ли она СССР или нет), националисты сходились на признании необходимости перехода от федеративного устройства РСФСР к унитарной системе (де-факто таковая и существовала почти до начала 90-х): вместо автономных республик – губернии, а уж если автономии – то только национально-культурные. Политика по отношению к нерусским народам России в целом должна была носить этнопатерналистский характер, хотя против евреев и представителей кавказских этносов ряд националистических организаций планировал применение запретительных и дискриминационных мер.

Краеугольным камнем в программах русского национализма 80-х годов был лозунг полноценного суверенитета России, ее полного [c.602] равноправия с другими союзными республиками СССР. Националисты требовали создания таких институтов, отсутствовавших (или почти отсутствовавших) в РСФСР, как российские средства массовой информации, российская академия наук и даже российская компартия, а также настаивали на отказе от дотирования союзных республик за счет России и повышении политического статуса последней в составе СССР. Они рассчитывали, что осуществление всех этих требований создаст условия для возрождения русского народа, не понимая или не желая признавать, что полноценная реализация российского суверенитета стала бы мощным стимулом дезинтеграции СССР (как это в действительности и произошло).

Достаточно расплывчатыми и во многом мистифицированными были взгляды националистов на внешнюю политику. В большинстве своем они не выступали сторонниками экспансионистского курса – сберечь бы то, что есть, но камнем преткновения для них оставался вопрос о стратегических союзниках. Насчет главных врагов сомнений не было – США и Израиль, но вот касательно возможных соратников по борьбе с “империей зла” ясности не существовало. Кто-то видел их в Германии, сохранившей-де свой национальный дух, кто-то искал на Востоке – Ближнем и Среднем – среди мусульман или Дальнем – в Китае и Японии, кто-то параноидально утверждал о тотальной враждебности всего мира к России, у которой поэтому не может быть союзников.

Наконец, в русской националистической среде сформировалась собственная политическая субкультура, для которой характерно оперирование мифологическими образами, а не рациональными понятиями и основу которой составила жесткая дуальность “мы – они” (иными словами, кто не с нами, тот против нас).

В обобщенном виде идеологию русского национализма конца 80-х годов можно классифицировать как правоконсервативную, хотя и с поправкой на существенную российскую специфику; в 90-е же годы стала усиливаться праворадикальная тенденция. Традиционно национализм занимает место на правом политическом фланге и в правом центре, однако в позднесоветском контексте номинально правым – консервативным националистам были гораздо ближе номинально левые – консервативные коммунисты (отсюда и их общее название “правые”, “консерваторы”); в то же время националисты находились в оппозиции к вестернизированным правым – либералам и демократам, которых в конце 80-х называли “левыми”.

Это был вопрос политического самоопределения в борьбе, развернувшейся в России конца 80-х годов. При всем более чем сдержанном отношении националистов к коммунистическому режиму, который ими обвинялся в разрушении традиционной России, значительная часть националистических организаций все же предпочла поддержать коммунистов в их противостоянии с демократами. Мотивация была очевидной: с одной стороны, коммунистическая власть расценивалась как безусловно меньшее зло по сравнению с демократами, с другой – националисты лелеяли надежду на русификацию власти, окончательную победу в рядах компартии автохтонного, почвенного начала над интернационалистско-космополитическим. Демонстрируя [c.603] свою лояльность по отношению к режиму и поддерживая его, они рассчитывали взамен получить статус младшего партнера власти, следуя по пути, проторенному еще “черной сотней”.

Некоторая часть националистов (например, Национально-республиканская партия России) заявила о своем намерении бороться на два фронта – и с демократами, и с коммунистами. Но были среди националистических организаций и такие (они находились в явном меньшинстве), которые вошли в демократическое движение, пытаясь внести в него национальную струю, соединить национальные и демократические ценности, подобно тому как это было в Прибалтике. Речь идет о Российском христианском демократическом движении (РХДЦ) Виктора Аксючица и Конституционно-демократической партии – Партии народной свободы (КДП–ПНС) Михаила Астафьева.

Поскольку участников демократического движения в России конца 80-х объединяло прежде всего наличие общего врага в лице коммунистов и союзного руководства, а также аморфная совокупность абстрактных либеральных ценностей, то это сосуществование умеренного, “цивилизованного” национализма и вненационального (если не антинационального) демократизма оказалось на тот момент вполне возможным. [c.604]

Русский национализм на закате СССР

Одной из главных линий политического процесса с конца 80-х годов стала борьба за доминирование в Российской Федерации, что было неизбежным следствием прогрессирующей дезинтеграции Советского Союза, ослабления федерального Центра и превращения союзных республик в самостоятельные центры силы. Основными участниками грандиозной политической драмы выступили, условно говоря, коммунисты и демократы, в то время как националистам досталась незавидная роль младшего партнера, в силу своей слабости не участвовавшего в этой схватке в качестве самостоятельной политической силы.

Ослабление КПСС, ее фактическое самоустранение от рычагов государственного руководства, отмена пресловутой 6 статьи союзной Конституции, законодательно закреплявшей ведущее положение компартии в политической системе страны, попытка перехода к парламентаризму в советской форме – все это вело к смещению эпицентра политической борьбы в парламент. Победа на выборах народных депутатов РСФСР, которые должны были состояться весной 1990 г., в перспективе означала бы контроль над властными структурами, территорией и ресурсами республики, являвшейся ядром и номинальной метрополией советской империи. Победа демократов в России автоматически лишала союзное руководство собственной ресурсной и политической базы, оставляя его хозяином лишь в Кремле.

В ходе избирательной кампании 1990 г. в России впервые отрабатывалась модель организационного взаимодействия русских националистов с организациями неокоммунистического толка и оппозиционной Горбачеву коммунистической номенклатурой, преимущественно второго и третьего эшелонов. На исходе 1989 г. был сформирован [c.604] противостоявший демократическому движению электоральный блок общественно-патриотических движений России – коалиция националистических, национал-большевистских и необольшевистских формирований, где тон задавали прежде всего национал-большевики в лице Объединенного фронта трудящихся (ОФТ).

Программа блока базировалась на двух основных принципах: сохранение единого Советского Союза и реализация в полном объеме государственного суверенитета России, обеспечение ее экономического равноправия с другими союзными республиками (эти идеи, как уже указывалось, носили взаимоисключающий характер). Сочетание имперских, союзных мотивов с руссконационалистическими явилось ярким воплощением идеологии имперского национализма, где национализму отводилась вспомогательная, подчиненная роль: он был призван служить мобилизации имперского инстинкта этнических русских для решения главной задачи – сохранения Советского Союза. (Наиболее известным носителем собственно имперской идеологии, было довольно влиятельное в 1990–1991 гг. движение “Союз” во главе с Виктором Алкснисом, Евгением Коганом, Николаем Петрушенко и др.; в отличие от “патриотического блока” оно не имело ярко выраженного национального или идеологического окраса.)

В российской провинции родственные блоку организации пользовались поддержкой части партийного аппарата, а непосредственно в Москве он находился под негласным покровительством МГК КПСС. К созданию национал-коммунистического фронта приложили руку также московский горком комсомола и официальные профсоюзы. Мотивы, побудившие партийных аппаратчиков, в особенности московских, участвовать в формировании подобной предвыборной коалиции были достаточно очевидны: преобладание демократических настроений в мегаполисах, особенно в Москве и Ленинграде, не оставляло шансов на успех сугубо коммунистическим кандидатам (“ставленникам номенклатуры”, по модному тогда определению), поэтому имело смысл воспользоваться чужой идеологической “крышей”. Националистов и часть номенклатуры сближали также ярко выраженные государственнические настроения и подчеркнуто критическое отношение к политике Горбачева.

Однако первый опыт такого союза оказался весьма неудачным: в Москве и Ленинграде национал-коммунистический блок потерпел сокрушительное поражение от своего основного конкурента – “Демократической России”. Против патриотической коалиции сработали серьезные организационные промахи, негативный (“памятный”) имидж, отрицательное отношение столичных СМИ. Однако были и более серьезные причины поражения. Во-первых, на фоне нарастающей антикоммунистической истерии и подчеркнуто критического в целом отношения общества к федеральной власти и КПСС отчетливая самоидентификация националистов с компартией явно работала против них. Националисты поддержали коммунистическую власть в тот крайне неудачный момент, когда доминантой массовых настроений стала оппозиционность; тем самым они нисколько не помогли власти, зато лишний раз нанесли ущерб своей и без того не блестящей репутации. [c.605]

Во-вторых, естественная для националистов апелляция к национальным чувствам русских была заведомо обречена на провал, поскольку по сравнению с другими крупными народами СССР этническое самосознание русских выглядело не просто ослабленым – разрушенным, а потому взывать к этническому началу в русских, которые в подавляющем большинстве не ощущали себя таковыми, попросту не имело смысла. Вместе с тем, ощущая себя скорее “советскими”, нежели русскими и выступая за сохранение союзного государства (на референдуме 17 марта 1991 г. 71,3 % населения РСФСР, имевшего право голоса, высказалось за сохранение СССР), “русские россияне” не желали более ничем жертвовать ради целостности империи.

Более того, в ходе избирательной кампании демократы успешно перехватили у националистов их “фирменную” находку – идею российского суверенитета, сделав ее своим политическим знаменем. Здесь стоит отметить, что политическая карьера Бориса Ельцина не предвещала в нем будущего радетеля судеб России и непреклонного борца за ее суверенитет. Его взгляды до рубежа 1989/90 г. носили чисто популистский характер, не имели какой-либо национальной окраски, не нашлось в них места и российскому фактору. Доминировавшим настроением в демократическом движении, с которым Ельцин был прочно связан с лета 1989 г., также явилось, по меткому замечанию одного отечественного политика, “экзистенциальное отрицание” всего русского, национального; наконец, для значительной части демократического лагеря понятия “Россия” и “русское” ассоциировались с империей и носили априорно негативный оттенок.

Однако на исходе 1989 г. политическая реальность вплотную столкнула Ельцина и демократов с “русским вопросом”. Для того чтобы добиться успеха на выборах в российский парламент, необходимо было найти “ключик” к русскому сердцу и освоить принципиально новое для демократов знаковое поле. Основные программные лозунги учрежденного в январе 1990 г. избирательного блока “Демократическая Россия” наряду с общедемократическими включали и комплекс требований, нацеленных на мобилизацию именно российского избирателя: принятие новой Конституции РСФСР, возвращение церквей верующим, провозглашение и фактическая реализация суверенитета России.

Позаимствовав эти лозунги у своих националистических конкурентов, демократы одновременно придали им качественно иное звучание: они максимально ослабили этническую составляющую, делая акцент не на “русском”, а на “российском”; взамен советского понимания “нации как этничности”, во многом разделявшегося русскими националистами, демократы предложили западную концепцию “политической нации” (что трактуется как надэтническая общность, объединенная общим гражданством). Апелляция к собственно этническим чувствам русских хотя и имела место, но носила строго дозированный и сугубо вспомогательный характер. Эту тему предпочитали не педалировать, поскольку нерусские народы и национальные автономии России рассматривались в качестве важного союзника по борьбе с “горбачевским центром”. [c.606]

Несмотря на триумфальную победу демократического движения на парламентских выборах в столицах, в целом на съезде народных депутатов сложилось примерное равенство сил между демократами и националистическим блоком, тон в котором поначалу задавали коммунисты. (Националисты в июне 1990 г. объединились в депутатскую группу “Россия”, из числа координаторов которой наибольшую известность получили Сергей Бабурин и Николай Павлов.) На I съезде народных депутатов развернулась ожесточенная борьба вокруг избрания председателя Верховного совета РСФСР: по итогам лишь третьего тура голосования и со сравнительно небольшим перевесом им был избран Ельцин. 12 июня съезд принял Декларацию о суверенитете России. Лозунг российского суверенитета стал для демократов и Ельцина магическим заклинанием, открывшим им путь к вершинам политической власти.

Русские националисты оказались в ловушке: выпестованная ими идея российского суверенитета обернулась триумфом их злейших врагов, превративших ее в мощное оружие разрушения империи, которая служила для значительной части националистов символом веры. Находившиеся в информационной и политической изоляции, не пользовавшиеся значительной поддержкой населения, националисты по всем статьям проигрывали набиравшему мощь и размах демократическому движению. У русского национализма оставалась единственная возможность – присоединиться к более сильному политическому игроку. Взоры националистов с надеждой устремились к созданной в 1990 г. компартии России, которая, полагали они, трансформируется в “русскую партию”, защитит национально-государственные интересы России и спасет единство страны. Это предположение находило обоснование в политическом курсе Российской коммунистической партии (РКП), официально учрежденной в июне 1990 г.

Почти сразу же РКП взяла курс на формирование союза русских националистов и коммунистов. Однако в отличие от коалиции весны 1990 г. новое объединение должно было выступать не под красным, большевистским знаменем, а под умеренно националистическими и, главное, государственническими лозунгами. Иными словами, речь шла о версии имперского национализма, которая не была бы окрашена в идеологические цвета. Вдохновителем и закулисным дирижером этого блока выступал секретарь новой компартии по идеологии Геннадий Зюганов.

Формирование право-левой коалиции шло в два этапа. Первый – февраль 1991 г., когда по инициативе и под эгидой ЦК РКП состоялась конференция националистов, национал-большевиков и неокоммунистов “За великую, единую Россию”. По итогам конференции был сформирован совет, которому отводилась роль координирующего органа проектируемого “правого блока”. Однако вскоре идея широкого внепарламентского движения под эгидой российских коммунистов на время была отложена. РКП сделала ставку на парламентские методы борьбы: предполагалось, опираясь на мощную коммунистическую фракцию в российском парламенте, сместить Ельцина с поста председателя Верховного совета РСФСР, отстранив харизматического [c.607] лидера от кормила власти. Однако на III чрезвычайном съезде народных депутатов (конец марта – начало апреля 1991 г.) этот план по ряду причин провалился. Более того, Ельцин и его сторонники перехватили политическую инициативу: полномочия главы парламента были расширены, также было решено провести в июне общенародные выборы президента РСФСР.

Скоротечная избирательная кампания закончилась триумфальной победой Ельцина: хотя ему заведомо отдавали пальму первенства, мало кто, в том числе в его команде, надеялся на победу уже в первом туре; Ельцин получил более 57% голосов, в то время как занявший второе место его основной соперник, выдвиженец коммунистов Николай Рыжков – лишь 17%. Менее заметной, но все же сенсацией стало третье место (немногим более 7% голосов) мало кому известного политика Владимира Жириновского, вождя небольшой Либерально-демократической партии Советского Союза (позже – России). (Хотя ЛДПР, несмотря на существенные оговорки, можно классифицировать как специфическую отечественную версию либерализма, ее активная “игра” на националистическом поле позволяет одновременно рассматривать партию и в главе о русском национализме.)

Выступивший с программой имперского национализма, Жириновский оказался единственным из шести претендентов, кто активно использовал русские националистические лозунги, причем в весьма радикальной форме; поэтому относительный успех Жириновского стал индикатором политического потенциала русского национализма. Однако для представителей последнего успех Жириновского не послужил утешением: он был “чужаком”, категорически неприемлемым ни в качестве лидера, ни даже как союзник. Националистов отталкивали “сомнительность” происхождения (отец – этнический еврей) и скандальность образа Жириновского, а также его нескрываемая амбициозность.

Победа Ельцина привела к реанимации идеи правого блока. На этот раз в его конфигурации появился новый важный элемент: в дело включилось Главное политическое управление (ГлавПУР) Советской Армии и Военно-морского флота, почти открыто создававшее Всероссийское патриотическое движение “Отчизна”. Еще одной важной инициативой в контексте широкомасштабной операции по формированию “правого блока” стало написанное Зюгановым и писателем Александром Прохановым знаменитое “Слово к народу” (конец июля), которое должно было инициировать массовое политическое движение государственнической ориентации (“народно-патриотическое движение”).

Таким образом, хотя к исходу последнего пятилетия советской эпохи русский национализм развился в политическое течение, оно оставалось организационно слабым и раздробленным, а идеологически – устаревшим и малопривлекательным. К моменту крушения СССР русский национализм так и не стал полноценным субъектом политического процесса, оставаясь на вторых и даже третьих ролях, в лучшем случае – подыгрывая части коммунистической номенклатуры. [c.608]

В “непримиримой оппозиции”

После квазипутча августа 1991 г. и последовавшего за ним запрещения КПСС биполярная система координат российской политики – демократы против коммунистов – оказалась разрушенной. В российском политическом пространстве началась серьезная перегруппировка сил. Одним из первых ее следствий стало разрушение единого демократического блока, где раскол прошел по таким линиям, как выбор модели экономического реформирования России и отношение к Беловежским соглашениям, поставившим точку в существовании СССР. Уже упоминавшиеся демократические патриоты – РХДД и КДП–ПНС, покинув “Демроссию”, стали с разной скоростью дрейфовать в направлении жесткой оппозиции новому режиму, оппозиции, получившей название “непримиримой”.

Некоторые наблюдатели в то время не исключали, что после разрушения КПСС на роль ядра оппозиции и одной из ведущих политических сил России могли бы претендовать русские националисты. Вместе с тем ряд представителей русского националистического истеблишмента осенью 1991 г. связывал свои перспективы именно с фигурой Ельцина, отнюдь не исключая поддержки президенту и рассчитывая на взаимность. Эта надежда питалась предположением, что, столкнувшись вплотную с задачей форсированного строительства российской государственности, новая власть окажется вынужденной дополнить демократическую легитимность русской национальной легитимностью, подобно тому как это произошло в ряде стран Восточной и Центральной Европы и в некоторых бывших советских республиках.

Иными словами, националисты ожидали, что, расправившись со своим главным противником – КПСС, Ельцин начнет восстановление традиционной Российской империи, где националистам будет отведена привычная роль одной из опор власти. Однако Беловежские соглашения и проамериканский крен российского внешнеполитического курса, а также первые негативные плоды радикальной экономической политики избавили от иллюзий насчет возможной переориентации российской политики в державное русло. Так что националисты вынуждены были пуститься в самостоятельное плавание.

Период с осени 1991 г. по осень 1992 г. был отмечен стремлением русских националистов к консолидации и формированию, с привлечением других политических сил, единой оппозиции, противостоящей новому российскому руководству, в первую очередь президенту Ельцину. Однако все попытки сформировать дееспособную антипрезидентскую коалицию оказались безрезультатными. Ни Российский общенародный союз Сергея Бабурина (создан в октябре-декабре 1991 г.), ни Российское народное собрание Виктора Аксючица и Михаила Астафьева (февраль 1992 г.), ни Русский национальный собор отставного генерала КГБ Александра Стерлигова (февраль и июнь 1992 г.), ни, наконец, Фронт национального спасения (октябрь 1992 г.), поначалу не на шутку испугавший российские власти, так и не стали массовыми и эффективными политическими организациями. [c.609]

Этому препятствовали отсутствие привлекательной идеологии, способной выступить альтернативой коммунистической доктрине и взглядам либералов-западников. Объединению мешали также личные амбиции националистических политиков при отсутствии четко выраженного лидера. Многие из видных вождей националистов, являясь членами Верховного совета России, отдали приоритет парламентской деятельности и не озаботились созданием серьезной организационно-кадровой структуры для широкого политического движения.

Подобно тому, как демократов до августа 1991 г. объединяло противостояние КПСС, так коммунистов и русских националистов, несмотря на все существовавшие между ними идеологические и политические различия, сближало категорическое неприятие радикальной модели экономических реформ и непризнание Беловежских соглашений. Идея создания широкой право-левой коалиции буквально носилась в воздухе. Роль одного из главных идеологических и организационных центров подобного объединения пыталась сыграть весьма популярная и влиятельная в оппозиционных кругах газета “День” (ныне “Завтра”), со страниц которой постоянно раздавались призывы к историческому примирению “белых” и “красных”, их консолидации во имя национальной революции против “антинародного оккупационного режима”. Фактически речь шла о создании отечественного варианта национального фронта по образцу и подобию национальных фронтов в оккупированных немцами в годы II мировой войны европейских странах, куда националисты должны были привнести идеологию, а коммунисты – массовую поддержку.

Однако фактические результаты объединительных усилий оказались более чем скромными. Хотя 1 марта 1992 г. и было провозглашено создание объединенной оппозиции, на деле она оказалась в исключительном ведении русских националистов, коммунисты же дезавуировали свои первоначальные намерения. Руководство Фронта национального спасения (ФНС) – еще одной право-левой коалиции – также состояло преимущественно из националистов, хотя по мере усиления коммунистического движения, особенно после восстановления в феврале 1993 г. КПРФ, коммунисты все чаще высказывали намерение прибрать его к своим рукам, что, в свою очередь, привело к выходу из Фронта некоторых русских националистических организаций.

Единственным реальным успехом объединительного движения стало образование в российском парламенте в апреле 1992 г. парламентского блока “Российское единство”, учредителями которого выступили как левые, так и националистические фракции (“Россия”, “Отчизна”, “Коммунисты России” и “Аграрный союз”). Численность блока колебалась от 300 до 350 человек, что составляло приблизительно треть списочного состава съезда народных депутатов, из них в Верховном совете – около 50 человек; руководство блока также состояло преимущественно из националистов: к их числу относились Михаил Астафьев, Илья Константинов, Сергей Бабурин, Николай Павлов.

Идейные и политические разногласия между коммунистами и националистами были возведены в ранг принципа и стали непреодолимым [c.610] препятствием на пути их консолидации. Сторонники узкоклассовой легитимности в лице контролировавших уличный протест радикальных коммунистов из “Трудовой России” Виктора Анпилова и Российской коммунистической рабочей партии (РКРП) наотрез отказались становиться под идейные знамена антикоммунистов и перебежчиков из демократического лагеря; националисты также не испытывали доверия к своим левым попутчикам по общей борьбе с “антинародным режимом”; против объединения работали и личные амбиции многочисленных оппозиционных вождей.

Хотя за коммунистической и националистической оппозицией в 1992–1993 гг. прочно закрепились названия “объединенной” и “непримиримой”, в действительности до единства ей было очень далеко. Относительное единство левых и правых было достигнуто лишь на парламентском уровня, им также удалось наладить некоторую координацию своих массовых акций. Тем не менее устойчивый внепарламентский блок коммунистов и националистов так и не сложился. Оставались весьма непрочными и неустойчивыми контакты между парламентской и внепарламентской оппозицией: в первой тон задавали националисты, во второй – радикальные коммунистические ортодоксы.

Параллельно с формированием “непримиримой” оппозиции шло складывание центристской, или конструктивной оппозиции, основу которой составил блок Гражданский союз. Наличие некоторых общих черт в программных установках “непримиримой” и центристской оппозиции в принципе открывало возможность для их блокирования, хотя в силу несхожести социальной базы, различий в политическом темпераменте и расхождений в конечных целях подобный союз мог быть лишь временным.

В 1992 г. в России сложилась “троецентричная” политическая модель – демократы, “непримиримая” оппозиция и центристы, где две последние силы с различной степенью жесткости оппонировали первой. Трудно сказать, насколько серьезную угрозу могла представлять для августовского режима находившаяся на стадии формирования оппозиция, не обрети она институциональную опору и институционального лидера в лице российского парламента. Именно раскол власти и нарастающая конфронтация между двумя ее ветвями придали особую силу и убедительность притязаниям “непримиримых”. [c.611]

Политическая конфронтация и национализм

Российский политический процесс в 1992–1993 годах развивался под знаком нарастающего широкомасштабного политического кризиса, который в итоге вылился в двухнедельную конфронтацию сентября – октября 1993-го с кровавым эпилогом. Конфликт между ветвями власти – парламентом (Верховным советом) и президентом – был лишь наиболее ярким внешним проявлением кризиса, но не его первопричиной. Потенциальную основу кризиса составил сам процесс межсистемной трансформации – форсированный переход России от планово-распределительной экономики и командно-партийной системы к рыночной экономике и либерально-демократической [c.611] политической основе. Возможность противостояния ветвей власти в ходе начальной фазы посткоммунистической трансформации России изначально была весьма высокой. Как парламент, так и президент обладали демократической легитимностью при одновременном отсутствии четкого механизма разделения государственно-властных полномочий между ними. Тем самым открывалась возможность конфликта между ветвями власти за право стать ядром складывающейся российской политической системы, сформировав ее “под себя”. В идеологической области водораздел между президентом и исполнительной властью, с одной стороны, и большинством парламента – с другой прошел по линии отношения к модели экономических преобразований и судьбе СССР. Жестокий и иррациональный характер этой борьбе придал персональный фактор – столкновение между авторитарными, властолюбивыми и склонными к авантюризму политиками: президентом Борисом Ельциным, с одной стороны, спикером парламента Русланом Хасбулатовым и вице-президентом Александром Руцким – с другой.

По крайней мере до начала 1993 г. “непримиримая” парламентская оппозиция, чьим главным лозунгом с поздней весны 1992 г. стало требование отстранения Ельцина от власти, не могла оказывать существенного влияния на выработку политического курса парламента. Последний в это время определялся Хасбулатовым и центристскими фракциями, которые на протяжении всего 1992 г. вели борьбу не столько против Ельцина, сколько за влияние на президента, пытаясь противопоставить его правительству. В их тактике “непримиримым” отводилась роль тарана: с помощью громких публичных демаршей коммуно-националистического блока оказывалось давление на президента через институт съездов, в то время как сам Верховный совет (ВС), а также центристские фракции подчеркнуто придерживались осторожной позиции и предлагали компромиссные решения.

Политическая конфронтация, развиваясь по нарастающей, перешла с весны 1993 г. в стадию открытого антагонизма. Если в 1992 г. в парламенте доминировали центристы, то в 1993 г. “контрольный пакет акций” перешел в руки “непримиримых”.

Политический вектор парламента определялся не только его внутренними механизмами и балансом сил в законодательной власти. Не в меньшей степени он был результатом того мощного давления, которое оказывала на высший законодательный орган внепарламентская оппозиция, особенно левые радикалы и русские националисты. Хотя по своим мобилизационным возможностям националисты значительно уступали левым, стратегия как тех, так и других носила революционаристский характер. Для коммунистов речь шла о “втором издании пролетарской революции”, для националистов – о “национальном восстании”. Трижды (23 февраля и 22 июня 1992 г., 1 мая 1993 г.) совместные массовые акции оппозиции в Москве заканчивались открытыми столкновениями с силами правопорядка и человеческими жертвами. Агрессивный политический стиль оппозиции сталкивался с решимостью властей “преподать ей урок” и психологически подавить саму возможность организованного уличного протеста. [c.612]

Переломным моментом в отношениях между парламентом и внепарламентской оппозицией стал референдум 25 апреля 1993 г. Вопреки расчетам ВС он принес относительный успех президентской стороне и развеял надежды оппозиции на то, что режим не имеет поддержки в обществе и что в ходе референдума он утеряет свою легитимность. После апрельского референдума парламент был вынужден пойти на публичный союз с уличной оппозицией, поскольку крайне нуждался в мобилизации массовой поддержки.

Референдум стал “моментом истины” и для ЛДПР Жириновского. Если до него партия полностью солидаризовалась с линией “непримиримых” на скорейшее свержение режима, разделяя общее заблуждение оппозиции о власти, висящей в безвоздушном пространстве, то после – либеральные демократы отмежевались от основного оппозиционного потока и заняли выжидательную позицию, предпочитая воздерживаться от четкого определения своих политических симпатий. Жириновский принял участие в открывшемся 5 июня Конституционном совещании, бойкотировавшемся оппозицией, где высказался за предложенный президентской стороной проект Конституции, а позже фактически поддержал печально знаменитый указ № 1400 о роспуске парламента.

Пойдя на вынужденный союз с внепарламентскими радикалами, высший законодательный орган страны не мог контролировать уличный протест – связи между парламентской “непримиримой” оппозицией и уличными радикалами носили весьма неустойчивый и скорее формальный характер – и оказался зависим от внешних сил, придерживающихся собственной политической логики. В свою очередь для “непримиримых” поддержка представительной власти имела смысл потому, что последняя придавала легитимность их политическим устремлениям. И парламент, и внепарламентская оппозиция пытались использовать друг друга, имея при этом далеко не совпадавшие стратегические цели. Как выяснилось в ходе событий сентября–октября 1993 г., левые и правые радикалы отнюдь не собирались ограничиваться тем, чтобы просто помочь одной ветви власти взять верх над другой.

Многочисленных сторонников парламента объединяли не столько симпатии к нему, сколько ненависть к президентской власти и всему тому, что с ней ассоциировалось. Но первую скрипку среди стихии защитников Дома советов играли именно организованные радикалы всех мастей: от “красных” – коммунистов-анпиловцев до “черных” – ультра-националистов из Русского национального единства. И те, и другие были далеки от мысли защитить демократию в стране, ими двигал совершенно иной мотив – провоцирование революции, социальной или национальной. В случае победы парламента, – а надо признать, что в течение нескольких часов 3 октября он был к ней довольно близок, – ее плодами скорее всего воспользовались бы не руководители ВС, не Руцкой, а те, кто стоял у них за спиной с автоматами в руках.

Крах надежд оппозиции на социальный реванш и национальную революцию, предопределенный поражением парламента во фронтальном столкновении с президентской стороной, поставил как [c.613] левых, так и правых оппозиционеров перед необходимостью серьезной корректировки своей политической стратегии. В ходе скоротечной избирательной кампании в Государственную думу, нижнюю палату нового российского парламента, прекратила свое существование лево-правая коалиция. Крупнейшая партия страны – КПРФ Геннадия Зюганова – предпочла не делить собственный четко очерченный электорат с “белыми” союзниками, которые, в свою очередь, не доверяли “красным”, считая их главными виновниками политического поражения в октябре 1993 г. На парламентских выборах перед оппозицией открывался шанс в ходе очной конкуренции определить, какой из ее сегментов – коммунистический или националистический – пользовался большим доверием общества и мог претендовать на роль ядра и авангарда оппозиционного движения в целом.

Лишившись союзнической поддержки русские националисты продемонстрировали организационную немощь и фактически провалили свою избирательную кампанию. Ни одна из русских националистических организаций не смогла преодолеть даже стадию сбора 100 тысяч подписей, необходимых для регистрации партийного списка Центризбиркомом. Тем самым перед партией Жириновского открылась возможность в ходе кампании полностью занять освободившуюся нишу некоммунистической оппозиционности.

Результаты голосования 12 декабря 1993 г., когда помимо парламентских выборов проводился также и референдум по проекту новой российской Конституции, оказались для власти двойственными. С одной стороны, в ходе референдума была принята новая Конституция страны, которая даровала президенту огромные полномочия и свела почти на нет прерогативы парламента; за ней закрепилось название Конституции “суперпрезидентской республики”. Но, с другой стороны, итоги самих парламентских выборов оказались весьма разочаровывающими для режима и сигнализировали о значительном росте политического недовольства в России. Сенсацией стал неожиданный успех выступавшей под радикально-националистическими лозунгами ЛДПР, которая в голосовании по партийным спискам заняла первое место с 23% голосов. Считавшийся фаворитом пропрезидентский блок “Выбор России” Е.Гайдара в соревновании партийных списков занял второе место (15%), а на третьем с 12% голосов оказалась КПРФ, чьи возможности вести агитацию были весьма ограничены. В итоге с учетом мандатов, полученных по мажоритарным округам, на первое место вышел все же “Выбор России” (76 мест в парламенте), на втором оказалась ЛДПР (63 места), третью по численности фракцию сформировала левоцентристская и близкая к КПРФ Аграрная партия России (АПР) (55 человек), вслед за которой шла КПРФ с 45 мандатами. Несколько позже в парламенте наряду с фракциями было сформировано три парламентских группы, одной из которых стал националистический “Российский путь” Сергея Бабурина (25 человек). Таким образом, налицо оказались как очевидный успех оппозиции, контролировавшей в Думе 188 мандатов, так и неудача демократических сил.

Подобные результаты парламентских выборов, весьма неприятные и неожиданные для президентской стороны, надеявшейся в ходе [c.614] голосования окончательно закрепить политические итоги своей победы октября 1993 г., породили целую волну интерпретаций и объяснений. Особый интерес у отечественных и зарубежных журналистов и политических аналитиков вызывала партия Жириновского, успех которой относили на счет идеологической всеядности и безудержного популизма этой организации, ее умелой апелляции к попранному чувству национального достоинства русских, безусловного демагогического таланта Жириновского, умелого использования им возможностей телевидения и т.д.

Все эти обстоятельства, безусловно, имели место, однако в широком социологическом плане объяснение итогов голосования в парламент укладывается в общую логику демократических транзитов (межсистемных трансформаций). В рамках этой логики выборы декабря 1993 г. лишь формально хронологически были “первыми” демократическими выборами, в то время как фактически они были “вторыми”, так как первые свободные “учредительные” выборы после падения в августе 1991 г. коммунистического режима в СССР российская власть по ряду причин провести не решилась. Между тем “вторые” выборы, как правило, являются “выборами разочарования”, во время их проведения маятник общественных настроений обычно существенно сдвигается в сторону оппозиционных настроений.

Очевидный политический и идеологический кризис, который переживал “постоктябрьский режим”, вынудил его к активному использованию патриотических лозунгов и лексического ряда (“держава”, “национальная гордость”, “величие России” и т.д.), позаимствованных у националистической оппозиции. Наряду с некоторыми шагами Ельцина как во внутренней (война в Чечне), так и во внешней (некоторое, скорее вербальное, ужесточение позиций России) политике это создавало впечатление начавшейся трансформации характера российской власти, ее эволюции в направлении традиционных для имперско-советской России целей и мотиваций.

Вопреки некоторым прогнозам, предвещавшим, что Дума подобно распущенному Верховному совету обречена на конфронтацию с исполнительной властью, поведение как левой, так и националистической оппозиции в нижней палате нового парламента отличалось крайней осторожностью и осмотрительностью. Несмотря на ее радикальную риторику, политическая линия ЛДПР оказалась более чем умеренной. Скандальные и эпатирующие заявления вождя либерал-демократов, равно как и всеобщее порицание ЛДПР в масс-медиа за ее недемократизм и близость к фашизму, тем не менее отнюдь не помешали партии Жириновского найти общий язык с правительством, которое она неоднократно поддерживала при парламентских голосованиях. При самом активном участии ЛДПР парламентская оппозиция оказала президенту и правительству критически важную поддержку в начальной стадии чеченской кампании, заблокировав принятие Думой антивоенных постановлений.

Русские националисты вне стен парламента также практически единодушно поддержали военную экспедицию режима в Чечню, рассматривая ее как симптом дрейфа власти в сторону имперского национализма. В этой (нестатусной) части русского национализма [c.615] заметно усилилась радикальная тенденция, которая была представлена в первую очередь РНЕ, а также рядом мелких организаций: Народно-национальной партией, Народно-социальной партией, партией Национальный фронт, Русским национальным союзом и др. Правые радикалы негативно относились к более умеренным националистам и к левым, а в идеологическом плане они фактически перешли на фашистские позиции.

Термин “фашизм” используется здесь не в публицистическом, а в научном смысле. Современная историография трактует его как родовое понятие, то есть включающее и нацизм, и различные ненацистские формы фашизма, определяя “фашизм” как популистскую форму ультранационализма, ядро которого составляет миф о национальном возрождении. Для отечественного варианта фашизма характерен ряд “родовых” фашистских признаков: расовое понимание русской нации как общности по крови и провозглашение ее интересов абсолютным приоритетом; национальный шовинизм и ярко выраженный антисемитизм; полное отрицание либеральных и демократических ценностей; стремление к формированию тоталитарного государства; провозглашение “третьего пути” в экономике, альтернативного как социализму, так и капитализму; ксенофобия и призыв к внешней экспансии.

По ряду позиций близка к фашизму, хотя и не идентична ему “новая правая” оппозиция, пытающаяся осуществить синтез фундаментальных правых и фундаментальных левых ценностей и идей. Ее ключевое понятие – идея “консервативной революции”. Самым видным теоретиком и пропагандистом “новой правой” в России стал Александр Дугин, плодовитый публицист, издатель журналов “Элементы” и “Милый ангел”, автор ряда книг и брошюр. [c.616]

Проверка – 95 и 96

На сей раз националистическая оппозиция была представлена гораздо полнее, чем на думских выборах 1993 г. Однако из почти полудюжины допущенных к выборам объединений националистической ориентации успешно преодолела пятипроцентный барьер лишь ЛДПР. И это была одна из основных сенсаций голосования 17 декабря: триумфатору прошлой кампании эксперты предрекали заведомое поражение, в лучшем случае отводили место в зоне риска, на уровне 5%; однако вопреки прогнозам ЛДПР выступила довольно успешно, заняв второе место вслед за КПРФ в голосовании по партийным спискам (либеральные демократы получили 11,8% голосов) и третье место в общем зачете (на второе вышло проправительственное движение “Наш дом – Россия”). Безусловным победителем думских выборов, рассматривавшихся как генеральная репетиция президентских, стала КПРФ, которая провела 157 депутатов.

Еще одной сенсацией явилось поражение Конгресса русских общин (КРО), считавшегося одним из фаворитов избирательной гонки Эта националистическая организация была основана в 1993 г. с целью защиты интересов русского и русскоязычного населения в странах “ближнего зарубежья”, ее лидером был молодой политик [c.616] Дмитрий Рогозин. Значительный интерес КРО стал вызывать с весны 1995 г., когда его возглавил бывший секретарь Совета безопасности РФ и президент Федерации товаропроизводителей России Юрий Скоков, считавшийся одним из самых влиятельных “теневых” политиков страны. Его заместителем был избран бывший командарм 14-й российской армии, дислоцированной в Приднестровье, один из немногих харизматиков отечественной политики, генерал-лейтенант Александр Лебедь. С громким именем и привлекательным имиджем последнего Конгресс связывал свои надежды на успех в предвыборной борьбе. В действительности КРО не смог преодолеть пятипроцентный барьер, хотя пятеро “конгрессистов”, в том числе сам Лебедь, прошли в Думу по мажоритарным округам.

В обобщенном виде провал Конгресса может быть объяснен тем, что он выглядел недостаточно националистичным для сторонников русского национализма и недостаточно оппозиционным для избирателей, негативно относящихся к власти. Потенциальный электорат Конгресса предпочел отдать свои симпатии “настоящим” националистам в лице ЛДПР и “жесткой” оппозиции из КПРФ.

В целом итоги парламентских выборов показали, что электоральный потенциал русского национализма как в его умеренно-реформистской (КРО), так и в радикально-агрессивной (ЛДПР) модификациях значительно уступал электоральному потенциалу коммунистов. Позиции “крутых” националистов в российском обществе были также заметно подорваны войной в Чечне, которая наглядно продемонстрировала опасность воинствующего национализма и ультрарадикальных лидеров типа Жириновского. Это не оставляло последнему практически никаких шансов на президентских выборах.

Часть националистов после некоторых колебаний приняла решение поддержать наиболее “проходного” оппозиционного кандидата, лидера КПРФ Зюганова. Организации Бабурина, Руцкого и ряд мелких националистических групп вступили в стоявшую за ним “коалицию народно-патриотических сил” – проообраз национального фронта. Правые радикалы наотрез отказались от союза с коммунистическим лидером и, не сумев выдвинуть своего кандидата, высказались за победу Ельцина, руководствуясь пресловутым революционным принципом “чем хуже, тем лучше”.

Хотя Жириновский принял участие в президентских выборах как самостоятельный кандидат, у него, ввиду сложившегося вокруг его личности общенационального негативного консенсуса, практически не было шансов даже на то, чтобы выйти во второй тур.

Для президентской стороны было важно не позволить Зюганову сплотить вокруг себя некоммунистический, но оппозиционный по отношению к власти электорат. На роль “своего игрока в чужой команде” подходил генерал Лебедь – харизматик с репутацией честного боевого генерала, пользовавшийся популярностью среди оппозиционных, особенно националистически настроенных избирателей. “Приручение” честолюбивого Лебедя облегчалось тем, что на старте президентской гонки генерал оказался без серьезных финансовых, информационных и организационно-кадровых ресурсов. Сотрудничество президентской команды с Лебедем началось приблизительно в [c.617] марте. В его избирательный штаб на ключевые позиции был введен ряд известных представителей либерального крыла, Лебедь получил значительные финансовые вливания, свободный доступ в СМИ и гарантии благожелательного отношения со стороны региональных властей.

Сильная власть и либеральная экономика – вот что стало лейтмотивом пропагандистской кампании Лебедя. В сознание избирателя внедрялся образ “прогрессивного” генерала-рыночника, способного навести порядок в стране и в экономике. Лебедю также удалось успешно перехватить у коммунистов один из самых сильных их лозунгов – борьба с преступностью и коррупцией. Вместе с тем Лебедь выступал не как русский националист (этнические акценты в его программе и агитации отсутствовали), а как стоящий над партиями и политическими распрями государственник. Он стремился выглядеть “русским де Голлем”, радеющим лишь о благе Отечества.

Все значение искусной задумки президентской стороны стало очевидным между первым и вторым турами выборов. Разрыв между Ельциным и Зюгановым после голосования 16 июня был не так уж велик: 35,28 против 32,04 % голосов. “Бронзовый призер” президентской гонки, Лебедь (ему отдали голоса 14,52 %) склонил чашу весов в пользу президента, получив взамен посты секретаря Совета безопасности (СБ), помощника президента по национальной безопасности и туманное заявление Ельцина, которое при желании можно было трактовать как признание Лебедя своим преемником.

Однако в союзе Ельцина и Лебедя с самого начала крылись семена раздора. В электоральной стратегии президентской стороны генералу отводилось хотя и важное, но все же подчиненное место. Но если приглашение Лебедя во власть диктовалось прежде всего тактическими мотивами, то для этого амбициозного политика подобный альянс также носил ситуативный характер: генерал рассматривал его лишь как трамплин для прыжка на самую вершину российского политического Олимпа. Таким образом, цели участвовавших в этой сделке сторон – президентской команды, олицетворявшей проель-цинский консенсус российских элит, и Лебедя – изначально серьезно расходились, что не могло не привести к конфликту между ними.

Приход в высший эшелон российской власти склонного к авторитаризму, непредсказуемого и честолюбивого популиста Лебедя был не только чреват резким нарушением баланса, сложившегося в правящей российской элите, но и угрожал самим основам ее существования, а потому российская олигархия дружно выступила против генерала. В этом с ней солидаризировалась оппозиция – коммунисты Зюганова и партия Жириновского, поскольку усиление Лебедя, работавшего на оппозиционно-протестном поле, могло внести раскол в ряды этих организаций, существенно сократить их электорат и уменьшить влияние в обществе. Позиции Лебедя во властных структурах априори оказались весьма уязвимыми, ибо против него выступил консолидированный фронт правящей и оппозиционной российских элит.

С момента его назначения на высокие посты он оказался в изоляции, а его попытки значительно расширить компетенцию СБ, [c.618] повлиять на кадровую политику и процесс принятия решений на высшем уровне были жестко заблокированы. Однако Лебедю довольно неожиданно удалось снискать лавры на “минном поле” урегулирования чеченского конфликта. Неожиданно в первую очередь для политической элиты, которая рассматривала назначение Лебедя главным “миротворцем” в Чечне (10 августа 1996 г.) в момент ожесточенных боев в Грозном как отличный способ разрушить политическую репутацию генерала. Не вдаваясь в перипетии чеченской миссии секретаря Совета безопасности, стоит отметить, что блиц-дипломатия Лебедя, намеренно придавшего своим действиям максимальную публичность, поставила российское руководство перед дилеммой: продолжать непопулярную войну или заключить мир на чеченских условиях. Лебедь пошел ва-банк и выиграл, после Хасавюрта в общественном мнении за ним закрепилась репутация эффективного политика, действующего в общенациональных интересах.

Этот успех генерала (в конце 1996 г. его президентский рейтинг колебался между 25 и 30%, значительно опережая показатели других возможных претендентов) на фоне предстоящей Ельцину сложной хирургической операции с неясным исходом усиливал страх российской элиты перед Лебедем. Тем более, что последний начал подготовку к досрочным президентским выборам, причем практически открыто провозглашая свою конечную цель. Поэтому удаление Лебедя из власти стало лишь вопросом времени, а само это событие было хорошо спланированной и подготовленной акцией, всецело поддержанной российским истеблишментом.

Но еще более серьезным, чуть ли не роковым ударом по планам Лебедя стало возвращение президента Ельцина весной 1997 г. в большую политику после тяжелой операции и длительного послеоперационного периода. Тем самым оказалась разрушена ключевая предпосылка политической линии генерала – надежда на скорые досрочные выборы президента. Лебедь оказался перед необходимостью серьезной смены ориентиров в своей политической стратегии: вместо бурного старта он должен был готовиться к бегу на марафонскую дистанцию.

В течение всего 1997 г. генерал был занят созданием “своей” партии, поиском финансовых средств, прорывом информационной блокады, корректировкой имиджа и попытками найти союзников в элитной среде. Однако генералу все же не удалось превратиться в лидера оппозиции общенационального масштаба, и хотя он оставался значимым фактором российской политики, но скорее фактором потенциальным. Это обстоятельство и побудило Лебедя весной 1998 г. принять участие в выборах губернатора Красноярского края в надежде, что победа позволит ему создать мощный плацдарм для будущих политических баталий.

Хотя генерал одержал победу на выборах, новоиспеченное губернаторство не принесло ему ожидавшихся дивидендов, а скорее оказалось трясиной, в которой Лебедь всерьез завяз. Острые конфликты с влиятельной региональной элитой лишили его серьезных источников финансирования, на грани раскола оказались движение и партия [c.619] Лебедя, заметно потускнел его имидж в стране и за рубежом – в итоге под вопросом оказалось политическое будущее генерала.

Электоральный цикл 1995–1996 гг. и поствыборный период показали неуклонное снижение роли и влияния ЛДПР в российской политике. Объяснялось это не только конкуренцией со стороны Лебедя, оторвавшего у Жириновского значительную часть националистического электората, но и в не меньшей степени политической стратегией и имиджем самой ЛДПР. Выступая формально как оппозиционная сила, парламентская фракция ЛДПР по ключевым вопросам поддерживала “партию власти”, что привело к разочарованию в Жириновском протестного электората. В конечном счете его организация превратилась в элемент, хотя и сугубо маргинальный, российской политической системы, работая на поддержание ее стабильности.

Другие русские националистические группы – как умеренные, так и радикальные – остались маловлиятельными политическими маргиналами. Часть из них растворилась в Народно-патриотическом союзе России – политической “крыше” КПРФ. Попытка некоторых, например, Российского общенародного союза, дистанцироваться от Зюганова и проводить свою собственную политическую линию не принесла успеха из-за слабости ресурсной базы и отсутствия влиятельных союзников. Другие, по примеру Конгресса русских общин, постарались перейти под крыло сформированного московским мэром Юрием Лужковым движения “Отечество”.

Праворадикальные организации деградировали в политические секты, даже самая мощная из них, РНЕ, несмотря на некоторый рост численности и влияния (особенно на Юге России), не добилась никаких успехов в публичной политике.

Прогнозы, предрекавшие, что на смену скомпрометировавшим себя в России либерализму и коммунизму придет русский национализм, оказались поспешными. Он остался шумным, но маловлиятельным политическим течением. Хотя, по некоторым оценкам, от одной пятой до одной четверти населения России эмоционально и психологически предрасположены к восприятию русского национализма, актуализированный (то есть осознанно делающий свой выбор) националистический электорат значительно меньше.

Электоральное ядро русского этнонационализма сосредоточено в первую очередь в крупных городах и отчасти в “прифронтовых” (прилегающих к Северному Кавказу) регионах России, а в социальном плане оно идентифицируется прежде всего с мелкой и средней, так называемой “национальной” буржуазией, борющейся за свое место под солнцем. В то же время в массовом сознании отечественной провинции, где сконцентрирована основная доля оппозиционных избирателей, преобладают не столько националистические, сколько державные и консервативно-социалистические настроения. Поэтому российская глубинка голосует не за националистов, а за коммунистов, которые в ее глазах воплощают государственническое и консервативное начало, а также идеалы социальной справедливости. Парадоксальность ситуации состоит в том, что, в отличие от западной цивилизации, где социалистические тенденции носят антиконсервативный [c.620] и антинационалистический характер, в России они составляют национальную традицию.

Важно подчеркнуть что состояние кризиса, в котором находится русский национализм, переживает сейчас не только российская оппозиция, но, по-видимому, и вся отечественная политика. Однако поставленный ему “диагноз” вряд ли стоит считать окончательным. Политическая динамика может оказаться весьма благоприятной для национализма. Нельзя исключить, что в националистической среде произойдет кристаллизация нового субъекта политического действия. А может быть, и наоборот: национализм окончательно сойдет с политической арены, выродившись в экзотическую секту. Безусловно, тот или вариант судьбы русского национализма во многом зависит от вектора развития страны (и, в свою очередь, влияет на него). И все-таки будущее не предрешено, на рубеже тысячелетий у русского национализма все еще остается шанс сыграть свою роль в истории России. [c.621]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Появление учебника “Политические партии России: История и современность”, рассматривающего развитие отечественной партийной системы почти в столетней ретроспективе, обязывает редколлегию и авторов наряду с подведением итогов высказаться и по вопросу о перспективах многопартийности в нашей стране.

Ответ на него невозможен без понимания своеобразия многопартийности в России по сравнению с другими странами, без выделения ее родовых черт. Вполне естественно, что специфика нашей многопартийности является результатом российского исторического процесса и эволюции отечественной политики. Если же говорить о конкретных факторах, предопределивших природу и характер российской партийной системы, то к ним в первую очередь можно отнести: условия генезиса политических партий, тип политической культуры, особенности организации власти в России.

Партийность начала века, равно как и многопартийность на его исходе возникали в России при отсутствии базовых оснований гражданского общества, что послужило причиной невостребованности социальной и политической энергии масс. Правда, при всей привлекательности исторических параллелей нельзя не отметить, что, в отличие от вынужденного, вызванного мощным давлением снизу появление октябрьского манифеста 1905 г., насаждение политического плюрализма во второй половине 80-х годов было добровольным и сознательным шагом в рамках общего, довольно расплывчатого горбачевского замысла политической и экономической модернизации СССР.

В силу слабости гражданского общества, в отличие от западноевропейских стран, где партии в основном формировались “снизу”, что отражало объективную историческую потребность и социальную зрелость породивших их сил, в России действовал иной принцип. Здесь интеллигенция насаждала партийные структуры “сверху”, рассчитывая, что рано или поздно ей удастся найти себе прочную “социальную полку”. Единственное исключение представляют современные российские левые партии – преемницы КПСС, возрождавшиеся после запрета 1991 г. именно “снизу”.

В нынешних условиях процесс партийного строительства еще более затруднен тем, что “старые”, советские социальные группы уже в значительной степени разрушились, в то время как “новые”, постсоветские группы не успели сложиться, а процесс их формирования был прерван буквально “на марше” масштабным финансово-экономическим кризисом конца лета – осени 1998 года.

В свою очередь, слабая выраженность политических интересов общества неизбежно вела к тому, что российские партии носили и [c.622] носят идеологический характер (т.е. ставят во главу угла идеологические принципы, а не конкретные прагматические цели) и отражают в первую очередь идеологические ориентации, а не повседневные нужды и заботы общества. Следствием этого является отсутствие у партий научно-обоснованных политических и экономических программ, заменяемых общими констатация ми, зачастую переписываемыми в зависимости от политической конъюнктуры.

В начале XX в. российская политическая культура носила по преимуществу традиционалистский характер, и хотя за прошедшее столетие пережила серьезные изменения и получила мощную прививку современной либерально-демократической политической культуры, тем не менее авторитарно-патриархальный комплекс все еще сохраняет свое значение. Для него характерно восприятие власти как тотальной, что исключает ее разделение на ветви; им не приемлется оппозиционность, которая всегда выступает оборотной стороной власти и связана с ней неразрывным единством; такому сознанию непонятен и чужд принцип легальной конкурентной борьбы за участие в политической власти (что является важнейшей функцией партий).

Авторитарный комплекс характерен не только для массовых слоев общества, но и в не меньшей (если не в большей) степени для политической элиты и идеологически обслуживающей ее интеллигенции. Родовые черты российской власти – конфронтационность, нетерпимость к инакомыслию, историческое нетерпение. Так, вынужденно допустив существование многопартийности в начале XX в., высшая царская бюрократия не только не смирилась с нею, но и искала любую возможность раз и навсегда покончить с этим “пагубным” явлением. Аналогично острый политический кризис 1992 – 1993 гг. в России никогда не завершился бы кровавой конфронтацией, прояви противоборствующие элитные группировки взаимную склонность к компромиссу и последуй они демократическим процедурам разрешения конфликта.

Превалировавший в России тип политической культуры обусловил жестокость и бескомпромиссность столкновений власти и оппозиции, особенно заметную в первое двадцатилетие нынешнего века, когда тотальности власти была противопоставлена тотальность антивласти, системе – антисистема.

Россия традиционно отличалась тем, что отечественные философы метко назвали отсутствием “срединной культуры”; в политике это означало ярко выраженную полюсность (гипертрофия и обожествление государства – один полюс, анархическая вольница – другой) при одновременной крайней слабости политического центра. Это обстоятельство, безусловно, способствовало неудаче всех прошлых и современных попыток сформировать в России влиятельную центристскую политическую организацию.

Наконец, организации власти в России присуща крайняя гипертрофия ее исполнительной ветви в ущерб представительной. Институт парламентаризма как в начале века, так и в наши дни находится в подчиненном и зависимом положении, его прерогативы крайне ограничены, а возможность влиять на политику – невелика (хотя сейчас и заметно шире, чем 90 лет тому назад). Слабость [c.623] общенационального и регионального парламентов не дает стимула к развитию политическим партиям, поскольку они лишены возможности добиваться своей главной цели – участия во власти через законодательные учреждения.

Перечисленные выше факторы обусловили слабость и неразвитость подлинной многопартийности в России – этот вывод столь же верен для конца века, как и для его начала. Статус и влияние партий в российской политике во многом поддерживаются благодаря действующей в масштабах страны пропорциональной избирательной системе, в случае ее отмены число партий в России могло бы резко сократиться, а отечественная партийная система в целом оказалась бы в весьма плачевном состоянии. Значительная часть партий носила и носит верхушечный характер, их с полным основанием можно назвать “диванными”; современные партии зачастую играют не свойственную им роль лоббистских групп или же выступают как часть политических кланов, обслуживающих того или иного высокопоставленного политика.

Огромное число партий и движений – еще одна характерная черта российской многопартийности. В начале века существовало около 300 общероссийских и национальных партий и движений; к лету 1999 г. в Минюсте было зарегистрировано 3,5 тыс. федеральных общественных объединений, а всего по России их насчитывалось около 100 тыс., из которых 50% по мнению того же Минюста будут ликвидированы; число нынешних участников российской партийной системы составляет более двухсот пятидесяти (!) формирований, претендующих на общероссийский статус. Подобное уникальное в своем роде явление многопартийности обусловлено прежде всего сложным по своему составу характером российского социума, резкой идейно-политической поляризацией интеллигенции, а также тем, что страна переживает в настоящее время переходный период.

За многовековую историю в России не сформировались ни единая нация в юридическом и политическом смысле этого слова, ни единое экономическое и культурное пространство. Конгломерат различных национальностей и культур, экономическая многоукладность, масса сословных перегородок, отсутствие гражданского равноправия и необходимых политических свобод – так выглядела “единая и неделимая” империя. Во многом схожая картина сохранилась и после октября 1917 года. Несмотря на партийную установку сформировать единую общность – советский народ, за 80 лет так и не удалось создать единой нации. Не удалось выровнять экономическое развитие национальных республик и регионов. Все это вместе взятое способствовало крайней фрагментации интеллигенции и, соответственно, стимулировало обилие создававшихся ею групп и группочек, провозглашающих себя партиями и движениями.

Множественность партий и движений во многом объясняется сегодня стремлением их лидеров проникнуть во власть и прежде всего законодательную. Поэтому ряд партий создавались и создаются в момент объявления выборов в парламент и местные законодательные институты и даже выборов президента России для получения партийной базы. Наиболее ярким примером этого являются “Наш дом – [c.624] Россия” (НДР) и в какой-то мере “Отечество” Лужкова, “Вся Россия”, “Голос России” и др., открыто называющие себя “партиями власти”. Большинство партий не ведут открытую публичную политику, а действуют в закулисье, занимаясь “подковерной борьбой”, стараясь в случае провала на выборах подороже “продать” свой, пускай небольшой, электорат ведущим партиям. Нельзя не заметить, что о большинстве малых партий не известно ничего, кроме имен их лидеров.

Практически в современной России существует лишь одна организация, обладающая всеми признаками полноценной политической партии – КПРФ, но это ее качество во многом предопределено тем, что она в значительной мере представляет собой рудимент прежней политической системы. Помимо КПРФ на статус общефедеральных партий в какой-то степени могут претендовать ЛДПР, “Яблоко” и отчасти Аграрная партия.

Характерно, что в России фактически пока не сформировались партии социал-демократического направления. Связано это явление с рядом причин объективного и субъективного плана. Среди них решающими являются: несформированность среднего класса и разобщенность рабочего движения. Не последнюю роль в названном перечне причин занимает отрицательная роль части российской интеллигенции, сориентированной на американский образ мышления и жизнедеятельности и игнорирующей западноевропейскую модель развития, где социал-демократия (в ряде развитых стран) занимает лидирующее положение. Известно также, что в бывшем социалистическом лагере социал-демократы стали влиятельной силой в результате перехода коммунистов на позиции социал-демократизма. Кроме того, сказывается недоверие к социал-демократам, посеянное большевистским руководством во главе со Сталиным, особенно в последние годы его жизни.

Еще одно общее замечание, касающееся российской многопартийности, состоит в констатации ее переходного состояния. Как в имперской России начала века появление и легализация политических партий были следствием ускоренной политической и экономической модернизации, попыткой ответа на вызовы “догоняющего развития”, так и в современной Российской Федерации многопартийность существует в контексте посткоммунистического транзита, модернизации страны, ее движения от авторитаризма к политической демократии и рынку. Однако сам по себе процесс перехода к демократии отнюдь не означает гарантированности достижения этой цели. Он может быть задержан, прерван и даже обращен вспять. Как известно, первая попытка демократизации России завершилась кровавым срывом в тоталитаризм, хотя нельзя не признать, что большевиками были решены коренные задачи экономической модернизации страны.

Таким образом, современная российская многопартийность является лишь промежуточным результатом в рамках далекого от завершения динамичного процесса с непредсказуемым финалом. Образно говоря, огромный корабль под названием “Россия”, несмотря на многочисленные реформы и революции, на смену капитанов (цари, [c.625] генсеки, президенты), продолжает метаться в бушующем Мировом океане без необходимых навигационных приборов, позволяющих найти определенный маршрут и привести его в гавань.

Однако внимательное “прочтение” российской политики все же оставляет место для осторожного оптимизма. По ряду очень важных параметров современная ситуация разительно отличается от той, что предшествовала трагическому обвалу начала века. Здесь в первую очередь следует указать на политические ориентации российского социума, которые раскрываются через социологические опросы.

Несмотря на более чем сдержанное отношение граждан России к таким понятиям, как “демократия” и “рынок” (что объясняется их компрометацией в ходе так называемых “либеральных реформ”, в действительности не имевших никакого отношения к аутентичному либерализму), в массе своей они положительно воспринимают такие основные ценности и институты демократического общества, как свободные конкурентные выборы, независимая пресса, многопартийность, правовое государство, парламентаризм, рыночная экономика и т.д. Не менее важно, что лишь немногим более 10 % населения страны выступает за революционную ломку сложившегося в России политического и социально-экономического уклада, в то время как почти две трети допускают исключительно эволюционное изменение статус-кво.

На это, конечно, можно возразить, что и десять процентов сторонников политического радикализма совсем немало, тем более что уровень поддержки большевиков в момент их прихода к власти вряд ли был большим. Но в том-то и дело, что по своему политическому темпераменту ведущие современные партии, в том числе левые, далеки от революционного радикализма – это в равной степени верно как для их кадрового состава, так и для голосующих за них избирателей. Основные игроки российской политики, в том числе КПРФ, формально претендующая на правопреемство по отношению к революционному марксизму, следуют демократическим правилам и объективно работают на поддержание стабильности существующей политической системы. Верхушка КПРФ и других умеренных левых партий является частью отечественного политического истеблишмента и не может претендовать на звание революционной контрэлиты.

Радикализм – левый и правый – остается достоянием ряда маргинальных, малочисленных и маловлиятельных политических групп, хотя, разумеется, нельзя исключить серьезного усиления их позиций в случае катастрофического ухудшения ситуации и, главное, безответственного и эгоистичного поведения российской элиты.

Последняя справедливо заслуживает самой жесткой критики, но нельзя не отметить, что и она вынуждена приспосабливаться к демократическим правилам и процедурам, не оставляя, разумеется, при этом надежды обернуть их во благо исключительно себе. Так, необходимость участия в конкурентных выборах заставила элиту задуматься о своем партийном оформлении, результатом чего стало создание движения “Наш дом – Россия”. И хотя попытка реализации в российских условиях американской модели двух чередующихся у власти партий (правого центра и квазиоппозиционного левого центра) не [c.626] могла не провалиться, тем не менее этот неудавшийся опыт стимулировал развитие российской партийной системы и способствовал закреплению идеи многопартийности в политическом сознании.

Можно заключить, что в целом многопартийность в настоящее время имеет заметно большие шансы выстоять и развиться, чем во время первого опыта ее существования. Связано это прежде всего с тем, что она, во-первых, выступает как общественная потребность, во-вторых, необходимость многопартийности признана отечественными элитами, в-третьих, в России отсутствуют серьезные политические силы, способные бросить ей вызов.

Вместе с тем нельзя не обратить внимание на важное отличие современной многопартийности. Политический спектр выглядит деформированным по сравнению с началом столетия, что связано отнюдь не с отсутствием в отечественном политическом пространстве влиятельных центристских сил (это как раз уже традиция), а с явным доминированием левого политического фланга. Хотя и в дореволюционной России левые выглядели сплоченнее, организованнее и решительнее правых, тем не менее такого резкого дисбаланса в пользу левого фланга не наблюдалось. По-видимому, его можно объяснить, с одной стороны, советским наследием, с другой – провалом квазилиберальных реформ и ослаблением влияния либеральной идеологии в посткоммунистической России.

Что же касается праворадикальных идей Гайдара – Чубайса и их партии Демократический выбор России (ДВР), то для них характерны подчеркнутое западничество и отказ от учета национальной специфики России; претендовавшее же на нишу отечественного консерватизма движение НДР драматически ослабело, а его политическое будущее оказалось под угрозой. Одну из серьезных потенциальных угроз для политической стабильности, межнационального мира и в целом будущего России представляет фашизм. Для зарождения и развития этого явления в стране существуют благоприятные предпосылки: экономическая и социальная деградация, слабая и неэффективная власть, ощущение национального унижения. К этому добавляется то, что “развенчание” советской истории и тотальная критика социалистического прошлого привели к снижению общественного иммунитета против фашизма у известной части населения, хотя пока трудно констатировать его (фашизм) широкое распространение.

В каком направлении будет развиваться российская многопартийность? С точки зрения интересов элиты, оптимально выглядело бы движение к партийной системе с доминирующей партией. Подчеркнем, речь идет не о тоталитарной, гегемонистской партии, каковой была бывшая КПСС, а о партии интересов элиты, действующей в условиях политического плюрализма, но не имеющей серьезных конкурентов и потому способной десятилетиями оставаться у власти. В зарубежной политике существует множество таких примеров: Индийский национальный конгресс, Институционно-революционная партия Мексики, Либерально-демократическая партия Японии, Социал-демократическая рабочая партия Швеции и др. Однако в России отсутствуют базовые условия для эволюции партийной системы в этом направлении: во-первых, отечественная элита не консолидирована, а [c.627] ее фракции находятся в состоянии острого антагонизма; во-вторых, российская интеллигенция (творческого характера) пока не может претендовать на роль “властителя дум” народа; в-третьих, доминирующая партия в наших условиях окажется эффективной лишь в том случае, если властвующей элите удастся добиться серьезных социально-экономических успехов (последнее, очевидно, является решающим фактором).

Теоретически существует возможность оформления в России двухпартийной системы (это, например, состоялось в ряде европейских стран постсоциализма), где консолидировавшейся элите, представляющей интересы всех поддерживающих власть общественных слоев, противостоит лояльная к власти (системная) оппозиция. Однако и этот вариант не выглядит в настоящее время достаточно реалистичным, причем не только из-за упоминавшейся разобщенности элиты, но и по причине дифференцированности отечественной оппозиционности: наряду с коммунистической оппозиционностью существует не менее мощная некоммунистическая протестная струя (которая включает демократическую и националистическую оппозицию), а перспектива их слияния в силу различий идеологического и социокультурного свойства представляется сомнительной.

Поэтому, предположительно, в ближайшие несколько лет погоду в отечественной политике будут определять все же не две, а несколько ведущих партий. Проглядывается возможность появления партийных блоков.

Что конкретно произойдет в российском политическом спектре? КПРФ, вероятно, сохранит свое ведущее положение на левом фланге. Однако не исключен и мини-раскол в руководстве партии. Одновременно у нее появились союзники и среди “умеренных патриотов” из других движений. Вместе с тем рядом с ней возможно появление достаточно мощного, хотя и маргинального объединения левых радикалов, скорее всего с националистическим оттенком. В перспективе не исключено и появление единой социал-демократической партии.

“Партия вчерашних” – Гайдар, Чубайс, Федоров и Кириенко тоже “оживились”. Создана коалиция “Правое дело”. Их надежда, кроме всего, на финансовую и другую поддержку со стороны американского и западно-европейского капитала и, возможно, свои “припрятанные” за рубежом капиталы. Однако развитие исторического процесса показывает, что большинство избирателей отвернулись от доморощенных либералов.

Будущность “Яблока” связана с несколькими факторами. Среди них определяющими будут следующие: обнародование своей экономической программы; расширение электората в малых городах и особенно сельской местности, где пока влияние “Яблока” малоэффективно; возможность заключения соглашений с другими политическими движениями и партиями, близко примыкающими по своим позициям к “яблочникам”, например, “Отечество” Лужкова; обновление в ходе избирательной президентской кампании 2000 г. имиджа Г.А. Явлинского не только как кумира столичной рафинированной интеллигенции, но и как выразителя чаяний рядового избирателя, заботившегося о “хлебе насущном”. События начала 1999 г. [c.628] показывают, что именно в указанном направлении меняется тактика Явлинского, его соратников и движения в целом, не ставшего еще партией.

Наконец, вероятным представляется “достраивание” партийной системы по нескольким направлениям. Не исключено, что в России наконец-то появится влиятельное политическое движение центристской ориентации, заявкой на которое стало “Отечество” московского мэра Юрия Лужкова; эту же нишу могут занять и губернаторские партии “Вся Россия” и “Голос России”. Возможности последних усиливаются их “региональной составляющей”, амбициями лидеров, колебаниями в рядах властвующей элиты.

С другой стороны, медленный, но постоянный рост русских националистических настроений может кристаллизоваться в форме мощной националистической партии, тем более что эта политическая ниша освободилась в связи с ослаблением партии Жириновского. Правда, остается открытым вопрос о политических ориентациях гипотетической националистической партии: будет ли это умеренный, “цивилизованный” национализм или же речь пойдет о его радикальных (возможно даже фашистских) модификациях? Ответ на него зависит в конечном счете от состояния дел в стране и обществе: чем они хуже – тем больше шансов у левого и правого радикализма.

Особо подчеркнем, что будущность партийного строительства во многом связана с появлением группы молодых лидеров, способных возглавить движение к самоорганизации во имя установления в России гражданского общества и подлинной демократии и, следовательно, многопартийности.

В среднесрочной перспективе (год-полтора) состояние многопартийности в России зависит в первую очередь от предстоящих парламентских и президентских выборов. Как уже отмечалось, выборы в Думу служат мощным импульсом для развития партийной системы, но еще большее значение, думается, будут иметь президентские выборы. Для отечественной политики поистине судьбоносным представляется создание прецедента конституционной и демократической смены верховной власти в стране. Если такая смена станет фактом, да еще и будет дополнена изменением Конституции в направлении расширения полномочий парламента (что, соответственно, резко повышает значимость политических партий), то можно будет с уверенностью утверждать, что многопартийность в России состоялась и утвердилась. [c.629]

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Институт научной информации по общественным наукам политические отношения и политический процесс в современной россии

    Документ
    Сквозная линия хрестоматии – осмысление произошедшего за последнее двадцатилетие в России, определение стратегии национального развития, места России в новом мире.
  2. Гражданское общество в политическом пространстве современной россии

    Автореферат диссертации
    Защита состоится «28» октября 2010 года в 13 часов 00 мин. на заседании совета Д 212.101.11 по защите докторских и кандидатских диссертаций при Кубанском государственном университете по адресу: 350040, г.
  3. Современные электоральные процессы: взаимосвязь поведенческого и институционального аспектов (политологический анализ)

    Автореферат диссертации
    Защита состоится «1» июля 2008 г. в 9-00 часов на заседании диссертационного совета Д 502.008.02 по политическим наукам при Северо-Кавказской академии государственной службы по адресу: 344002, г.
  4. России Материалы Межвузовской научно-практической конференции 29 марта 2007 года Санкт-Петербург 2008

    Документ
    Материалы на основе всестороннего анализа законодательных, иных нормативно-правовых актов, фактов и данных судебной, правоохранительной и экономической практики, общетеоретических и специальных работ отечественных и зарубежных авторов
  5. Iii. Триумф и трагедия. Уход с политической арены глава XX. Крах однопартийной системы

    Документ
    Многопартийность, как уже отмечалось выше, была ликвидирована в советской России уже в конце 1917 – начале 20-х годов совсем не в результате политического краха, внутреннего распада и самороспуска всех иных политических партий, кроме

Другие похожие документы..