Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Modernizarea învăţămîntului în Republica Moldova reprezintă o suită de acţiuni cu trimitere directă către o nouă calitate umană a celui educat şi a un...полностью>>
'Документ'
Целями осуществления мероприятий по участию союзов (ассоциаций) сельскохозяйственных товаропроизводителей в формировании государственной аграрной поли...полностью>>
'Документ'
Двое ученых, Эльза и Клайв, пренебрегая морально-этическими категориями и уголовным кодексом, синтезировали ДНК человека и животного. В результате эк...полностью>>
'Закон'
Вступление в силу с 1 сентября 2001 г. нового Уголовного кодекса Украины1  обусловило необходимость проведения сравнительного исследования преступлен...полностью>>

Светлана Алексиевич у войны не женское лицо

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Светлана Алексиевич

У войны

не женское лицо

2005

- Когда впервые в истории женщины появились в армии?

- Уже в IV веке до нашей эры в Афинах и Спарте в греческих войсках воевали женщины. Позже они участвовали в походах Александра Македонского.

Русский историк Николай Карамзин писал о наших предках: «Славянки ходили иногда на войну с отцами и супругами, не боясь смерти: так при осаде Константинополя в 626 году греки нашли между убитыми славянами многие женские трупы. Мать, воспитывая детей, готовила их быть воинами».

- А в новое время?

- Впервые - в Англии в 1560-1650 годы стали формировать госпитали, в которых служили женщины-солдаты.

- Что произошло в ХХ веке?

- Начало века... В Первую мировую войну в Англии женщин уже брали в Королевские военно-воздушные силы, был сформирован Королевский вспомогательный корпус и женский легион автотранспорта - в количестве 100 тысяч человек.

В России, Германии, Франции многие женщины тоже стали служить в военных госпиталях и санитарных поездах.

А во время Второй мировой войны мир стал свидетелем женского феномена. Женщины служили во всех родах войск уже во многих странах мира: в английской армии - 225 тысяч, в американской - 450-500 тысяч, в германской - 500 тысяч...

В Советской армии воевало около миллиона женщин. Они овладели всеми военными специальностями, в том числе и самыми «мужскими». Даже возникла языковая проблема: у слов «танкист», «пехотинец», «автоматчик» до того времени не существовало женского рода, потому что эту работу еще никогда не делала женщина. Женские слова родились там, на войне...

Из разговора с историком.

Человек больше войны

(из дневника книги)

Миллионы убитых задешево

Протоптали тропу в темноте...

Осип Мандельштам

1978-1985 гг.

Пишу книгу о войне...

Я, которая не любила читать военные книги, хотя в моем детстве и юности у всех это было любимое чтение. У всех моих сверстников. И это неудивительно - мы были дети Победы. Дети победителей. Первое, что я помню о войне? Свою детскую тоску среди непонятных и пугающих слов. О войне вспоминали всегда: в школе и дома, на свадьбах и крестинах, в праздники и на поминках. Даже в детских разговорах. Соседский мальчик однажды спросил меня: «А что делают под землей эти люди? После войны их там больше, чем на земле». Нам тоже хотелось разгадать тайну войны.

Тогда и задумалась о смерти... И уже никогда не переставала о ней думать, для меня она стала главной тайной жизни.

Все для нас вело начало из того страшного и таинственного мира. В нашей семье украинский дедушка, мамин отец, погиб на фронте, похоронен где-то в венгерской земле, а белорусская бабушка, папина мама, умерла от тифа в партизанах, двое ее сыновей служили в армии и пропали без вести в первые месяцы войны, из троих вернулся один. Мой отец. Так было в каждом доме. У всех. Нельзя было не думать о смерти. Везде ходили тени...

Деревенские мальчишки долго еще играли в «немцев» и «русских». Кричали немецкие слова: «Хенде хох!» «Цурюк», «Гитлер капут!»

Мы не знали мира без войны, мир войны был единственно знакомым нам миром, а люди войны - единственно знакомыми нам людьми. Я и сейчас не знаю другого мира и других людей. А были ли они когда-нибудь?

* * *

Деревня моего детства после войны была женская. Бабья. Мужских голосов не помню. Так у меня это и осталось: о войне рассказывают бабы. Плачут. Поют, как плачут.

В школьной библиотеке - половина книг о войне. И в сельской, и в райцентре, куда отец часто ездил за книгами. Теперь у меня есть ответ - почему. Разве случайно? Мы все время воевали или готовились к войне. Вспоминали о том, как воевали. Никогда не жили иначе, наверное, и не умем. Не представляем, как жить по-другому, этому нам надо будет когда-нибудь долго учиться.

В школе нас учили любить смерть. Мы писали сочинения о том, как хотели бы умереть во имя... Мечтали...

А голоса на улице кричали о другом, манили больше.

Я долго была книжным человеком, которого реальность пугала и притягивала. От незнания жизни появилось бесстрашие. Теперь думаю: будь я более реальным человеком, могла ли бы кинуться в такую бездну? От чего все это было - от незнания? Или от чувства пути? Ведь чувство пути есть...

Долго искала... Какими словами можно передать то, что я слышу? Искала жанр, который бы отвечал тому, как вижу мир, как устроен мой глаз, мое ухо.

Однажды попала в руки книга «Я - из огненной деревни» А. Адамовича, Я. Брыля, В. Колесника. Такое потрясение испытала лишь однажды, читая Достоевского. А тут - необычная форма: роман собран из голосов самой жизни. из того, что я слышала в детстве, из того, что сейчас звучит на улице, дома, в кафе, в троллейбусе. Так! Круг замкнулся. Я нашла то, что искала. Предчувствовала.

Алесь Адамович стал моим учителем...

* * *

Два года не столько встречалась и записывала, сколько думала. Читала. О чем будет моя книга? Ну, еще одна книга о войне... Зачем? Уже были тысячи войн - маленькие и большие, известные и неизвестные. А написано о них еще больше. Но... Писали мужчины и о мужчинах - это стало понятно сразу. Все, что нам известно о войне, известно с «мужского голоса». Мы все в плену «мужских» представлений и «мужских» ощущений войны. «Мужских» слов. А женщины молчат. Никто же, кроме меня, не расспрашивал мою бабушку. Мою маму. Молчат даже те, кто был на фронте. Если вдруг начинают говорить, то рассказывают не свою войну, а чужую. Другую. Подстраиваются под мужской канон. И только дома или когда всплакнут в кругу фронтовых подруг, они вспоминают войну (в своих журналистских поездках не раз слышала), которая мне совершенно незнакома. Как и в детстве, я потрясена. В их рассказах проглядывает чудовищный оскал таинственного... Когда женщины говорят, у них нет или почти нет того, о чем мы привыкли читать и слышать: как одни люди героически убивали других и победили. Или проиграли. Какая была техника - какие генералы. Женские рассказы другие и о другом. У «женской» войны свои краски, свои запахи, свое освещение и свое пространство чувств. Свои слова. Там нет героев и невероятных подвигов, там есть просто люди, которые заняты нечеловеческим человеческим делом. И страдают там не только они (люди!), но и земля, и птицы, и деревья. Все, кто живут вместе с нами на земле. Страдают они без слов, что еще страшнее...

Но - почему? - не раз спрашивала я у себя. - Почему, отстояв и заняв свое место в когда-то абсолютно мужском мире, женщины не отстояли свою историю? Свои слова и свои чувства? Не поверили сами себе. От нас скрыт целый мир. Их война осталась неизвестной...

Хочу написать историю этой войны. Женскую историю.

* * *

С первых записей...

Удивление: военные профессии у этих женщин - санинструктор, снайпер, пулеметчица, командир зенитного орудия, сапер, а сейчас они - бухгалтеры, лаборантки, экскурсоводы, учительницы... Несовпадение ролей - там и здесь. Рассказывают, как будто не о себе, а о каких-то других девчонках. Сегодня сами себе удивляются. И на моих глазах «очеловечивается» история, становится похожей на обычную жизнь. Появляется другое освещение.

Встречаются потрясающие рассказчицы, у них в жизни есть страницы, которые могут соперничать с лучшими страницами классики. Чтобы человек так ясно увидел себя сверху - с неба, и снизу - с земли. Прошел путь вверх и путь вниз - от ангела к зверю. Воспоминания - это не страстный или бесстрастный пересказ исчезнувшей реальности, а новое рождение прошлого, когда время поворачивает вспять. Прежде всего это - творчество. Рассказывая, люди творят, «пишут» свою жизнь. Бывает, что и «дописывают» и «переписывают». Тут надо быть начеку. На страже. В то же время любая фальшь постепенно самоуничтожается, не выдерживает соседства столь обнаженной истины. Вирус этот тут не живуч. Слишком высокая температура! Искреннее, как я уже успела заметить, ведут себя простые люди - медсестры, повара, прачки... Они, как бы это точнее определить, из себя достают слова, а не из газет и прочитанных книг. Из чужого. А только из своих собственных страданий и переживаний. Чувства и язык образованных людей, как это ни странно, часто больше подвержены обработке временем. Его общей шифровке. Заражены чужим знанием. Общим духом. Часто приходится долго идти, разными кругами, чтобы услышать рассказ о «женской» войне, а не о «мужской»: как отступали, наступали, на каком участке фронта... Требуется не одна встреча, а много сеансов. Как настойчивому портретисту.

Долго сижу в незнакомом доме или квартире, иногда целый день. Пьем чай, примеряем недавно купленные кофточки, обсуждаем прически и кулинарные рецепты. Рассматриваем вместе фотографии внуков. И вот тогда... Через какое-то время, никогда не узнаешь, через какое и почему, вдруг наступает тот долгожданный момент, когда человек отходит от канона - гипсового и железобетонного - как наши памятники, и идет к себе. В себя. Начинает вспоминать не войну, а свою молодость. Кусок своей жизни... Надо поймать этот момент. Не пропустить! Но часто после длинного дня, заполненного словами и фактами, остается в памяти только одна фраза (но какая!): «Я такая маленькая пошла на фронт, что за войну даже подросла». Ее и оставляю в записной книжке, хотя на магнитофоне накручены десятки метров. Четыре-пять кассет...

Что мне помогает? Помогает то, что мы привыкли жить вместе. Сообща. Соборные люди. Все у нас на миру - и счастье, и слезы. Умеем страдать и рассказывать о страдании. Страдание оправдывает нашу тяжелую и нескладную жизнь. Для нас боль - это искусство. Должна признать, женщины смело отправляются в этот путь...

* * *

Как они встречают меня?

Зовут: «девочка», «доченька», «деточка», наверное, будь я из их поколения, они держались бы со мной иначе. Спокойно и равноправно. Без радости и изумления, которые дарит встреча молодости и старости. Это очень важный момент, что тогда они были молодые, а сейчас вспоминают старые. Через жизнь вспоминают - через сорок лет. Осторожно открывают мне свой мир, щадят: «Мне жаль, что я там была... Что я это видела... После войны вышла замуж. Спряталась за мужа. Сама спряталась. И мама просила: «Молчи! Молчи!! Не признавайся». Я выполнила свой долг перед Родиной, но мне печально, что я там была. Что я это знаю... А ты - совсем девочка. Тебя мне жалко...» Часто вижу, как они сидят и прислушиваются к себе. К звуку своей души. Сверяют его со словами. С долгими годами человек понимает, что вот была жизнь, а теперь надо смириться и приготовиться к уходу. Не хочется и обидно исчезнуть просто так. Небрежно. На ходу. И когда он оглядывается назад, в нем присутствует желание не только рассказать о своем, но и дойти до тайны жизни. Самому себе ответить на вопрос: зачем это с ним было? Он смотрит на все немного прощальным и печальным взглядом... Почти оттуда... Незачем уже обманывать и обманываться. Ему уже понятно, что без мысли о смерти в человеке ничего нельзя разглядеть. Тайна ее существует поверх всего.

Война слишком интимное переживание. И такое же бесконечное, как и человеческая жизнь...

Один раз женщина (летчица) отказалась со мной встретиться. Объяснила по телефону: «Не могу... Не хочу вспоминать. Я была три года на войне... И три года я не чувствовала себя женщиной. Мой организм омертвел. Менструации не было, почти никаких женских желаний. А я была красивая... Когда мой будущий муж сделал мне предложение... Это уже в Берлине, у рейхстага... Он сказал: "Война кончилась. Мы остались живы. Нам повезло. Выходи за меня замуж". Я хотела заплакать. Закричать. Ударить его! Как это замуж? Сейчас? Среди всего этого - замуж? Среди черной сажи и черных кирпичей... Ты посмотри на меня... Посмотри  какая я! Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, ухаживай, говори красивые слова. Я так этого хочу! Так жду! Я чуть его не ударила... Хотела ударить... А у него была обожженная, багровая одна щека, и я вижу: он все понял, у него текут слезы по этой щеке. По еще свежим рубцам... И сама не верю тому, что говорю: "Да, я выйду за тебя замуж".

Но рассказывать не могу. Нет сил... Это надо еще раз все это прожить...»

Я ее поняла. Но это тоже страничка или полстранички книги, которую я пишу.

Тексты, тексты. Повсюду - тексты. В квартирах и деревенских домах, на улице и в поезде... Я слушаю... Все больше превращаюсь в одно большое ухо, все время повернутое к другому человеку. Я «читаю» голос...

* * *

Человек больше войны...

Запоминается именно то, где он больше. Им руководит там что-то такое, что сильнее истории. Мне надо брать шире - писать правду о жизни и смерти вообще, а не только правду о войне. Задать вопрос Достоевского: сколько человека в человеке, и как этого человека в себе защитить? Несомненно, что зло соблазнительно. Оно многообразнее добра. Притягательнее. Все глубже погружаюсь в бесконечный мир войны, все остальное слегка потускнело, стало обычнее, чем обычно. Грандиозный и хищный мир. Понимаю теперь одиночество человека, вернувшегося оттуда. Как с иной планеты или с того света. У него есть знание, которого у других нет, и добыть его можно только там, вблизи смерти. Когда он пробует что-то передать словами, у него ощущение катастрофы. Человек немеет. Он хочет рассказать, остальные хотели бы понять, но все бессильны.

Они всегда в другом пространстве, чем я, с кем они делятся. Их окружает невидимый мир. По меньшей мере три человека участвуют в разговоре: тот, кто рассказывает сейчас, и тот, кто был этим человеком тогда, в момент события, и я. Моя цель - прежде всего добыть правду тех лет. Тех дней. Без подлога чувств. Наверное, сразу после войны человек рассказал бы одну войну, через десятки лет другую, потому что он складывает в воспоминания уже всю свою жизнь. Всего себя. То, как он жил эти годы, что читал, видел, кого встретил. Наконец, счастлив он или несчастлив. Разговариваем с ним наедине, или рядом еще кто-то есть. Важно - кто? Семья? Друзья - какие? Фронтовые - это одно, все остальные - другое. Документы - живые существа, они меняются и колеблются вместе с нами, из них без конца можно что-то доставать. Без конца новое и необходимое именно сейчас. В эту минуту. Мы ищем в книгах (чаще всего) знакомое - маленькое и человеческое, оно на самом деле нам самое интересное и близкое. Ну, что больше всего хотелось бы мне узнать, например, из жизни Древней Греции... Истории Спарты... Я хотела бы прочитать, как и о чем тогда люди разговаривали дома. Как уходили на войну. Какие слова говорили в последний день и в последнюю ночь перед расставанием своим любимым. Как провожали воинов. Как ждали их с войны... Не героев и полководцев, а обычных юношей...

История - через рассказ ее незамеченного свидетеля и участника. Да, меня это интересует, это я хотела бы сделать литературой. Но рассказчики - не только свидетели, меньше всего свидетели, а актеры и творцы. Невозможно приблизиться к реальности вплотную, лоб в лоб. Между реальностью и нами - наши чувства. Понимаю, что имею дело с версиями, у каждого своя версия, а уже из них, из их количества и пересечений, рождается образ времени и людей, живущих в нем. Но я бы не хотела, чтобы о моей книге сказали: ее герои реальны, и не более того. Это, мол, история. Всего лишь история.

Пишу не о войне, а о человеке на войне. Пишу не историю войны, а историю чувств. Я - историк души. С одной стороны, исследую конкретного человека, живущего в конкретное время и участвовавшего в конкретных событиях, а с другой стороны, мне надо разглядеть в нем вечного человека. Дрожание вечности. То, что есть в человеке всегда.

Мне говорят: ну, воспоминания - это и не история, и не литература. Это просто жизнь, замусоренная и не очищенная рукой художника. Сырой материал говорения. В каждом дне ее полно. Всюду валяются эти кирпичи. Но кирпичи еще не храм?! Но для меня все иначе... Именно там, в теплом человеческом голосе, в живом отражении прошлого скрыта первозданная радость, и обнажен неустранимый трагизм жизни. Ее хаос и страсть. Единственность и непостижимость. Там они еще не подвергнуты никакой обработке. Подлинники.

Я строю храмы из наших чувств... Из наших желаний, разочарований. Из наших мечтаний.

* * *

Еще раз о том же... Мне интересно не само событие, а событие чувств. Скажем так - душа события. Для меня чувства - реальность.

А история? Она - на улице... В толпе... Я верю, что в каждом из нас - кусочек истории. У одного - полстранички, у другого - две-три. Мы вместе пишем книгу времени. Каждый кричит свою правду. И надо все это расслышать, и раствориться во всем этом, и стать этим всем. И в то же время быть собой. Не исчезнуть.

* * *

С утра телефонный звонок: «Мы с вами не знакомы... Но я приехала из Крыма, звоню с железнодорожного вокзала. Далеко ли это от вас? Хочу рассказать вам свою войну...»

Так?!

А мы собрались с моей девочкой поехать в парк. Покататься на карусели. Как объяснить шестилетнему человечку, чем я занимаюсь. Она недавно у меня спросила: «Что такое - война?» Как ответить... Я хочу отпустить ее в этот мир с ласковым сердцем и учу, что нельзя зря цветок сорвать, когда он тебе не нужен. Жалко божью коровку раздавить, оторвать у стрекозы крылышко. А как объяснить ребенку войну? Объяснить смерть? Ответить на вопрос: почему там убивают? Убили одного моего дедушку? И еще - одиннадцать человек наших дальних родственников, среди них две маленькие девочки, не сохранились даже их фотографии. Все сгорело - дома и люди. Остались только имена. После войны мне как-то родители это объяснили, а я своему ребенку уже не могу объяснить. Найти слова. Никак не хочет понять - куда делись эти люди, особенно удивляет ее исчезновение двух маленьких девочек. Вопрос: «А они - почему? Они же были маленькие? Они не стреляли...»

Написать бы такую книгу о войне, чтобы от войны тошнило, и сама мысль о ней была бы противна. Безумна. Самих генералов бы тошнило...

Мои друзья-мужчины (в отличие от подруг) ошарашены такой «женской» логикой. И я опять слышу «мужской» аргумент: «Ты не была на войне». А. может быть, это и хорошо: мне неведома страсть ненависти, у меня нормальное зрение. «Невоенное» зрение...

В оптике есть понятие «светосила» - способность объектива хуже-лучше зафиксировать уловленное изображение. Так вот, женская память о войне самая «светосильная» по напряжению чувств, по боли. Я бы даже сказала, что «женская» война страшнее «мужской». Мужчины прячутся за историю, за факты, война их захватывает, как действие и противостояние идей, различных интересов, а женщины встают из чувства. Они способны увидеть для мужчин закрытое. Это другой мир. С запахом, с цветом, с подробным миром сущестования: «дали нам вещмешки, мы пошили из них себе юбочки»; «в военкомате в одну дверь зашла в платье, а в другую вышла в брюках и гимнастерке, косу отрезали, на голове остался один чубчик...»; «немцы расстреляли деревню и уехали... Мы пришли на то место: утоптанный желтый песок, а поверху - один детский ботиночек...». Не раз меня настораживали (особенно мужчины-писатели): «Женщины тебе напридумывают. Насочиняют». Но можно ли такое придумать? У кого-то списать? Если это можно списать, то только у жизни, у нее одной такая фантазия.

О чем бы женщины ни говорили, у них постоянно присутствует мысль: война это прежде всего убийство, а потом - тяжелая работа. А потом  и просто обычная жизнь: пели, влюблялись, накручивали бигуди...

В центре всегда то, как невыносимо и не хочется умирать. А еще невыносимее и более неохота убивать, потому что женщина дает жизнь. Дарит. Долго носит ее в себе, вынянчивает. Я поняла, что женщинам труднее убивать...

* * *

Мужчины... Они неохотно впускают женщин в свой мир, на свою территорию...

На Минском тракторном заводе искала женщину, она служила снайпером. Была знаменитым снайпером. О ней писали не раз во фронтовых газетах. Номер домашнего телефона мне дали в Москве ее подруги, но старый. Фамилия тоже у меня была записана девичья. Я пошла на завод, где она работала, в отдел кадров, и услышала от мужчин (директора завода и начальника отдела кадров): «Разве мужчин не хватает? Зачем вам слушать эти женские истории. Женские фантазии...»

Пришла в одну семью... Воевали муж и жена. Встретились на фронте и там же поженились: «Свадьбу свою отпраздновали в окопе. Перед боем. А белое платье я себе пошила из немецкого парашюта». Он  пулеметчик, она  связная. Мужчина сразу отправил женщину на кухню: «Ты нам что-нибудь приготовь». Уже и чайник вскипел, и бутерброды нарезаны, она присела с нами рядом, муж тут же ее поднял: «А где клубника? Где наш дачный гостинец?» После моей настойчивой просьбы неохотно уступил свое место со словами: «Рассказывай, как я тебя учил. Без слез и женских мелочей: хотелось быть красивой, плакала, когда косу отрезали». Позже она мне шепотом призналась: «Всю ночь со мной штудировал том "Истории Великой Отечественной войны". Боялся за меня. И сейчас переживает, что не то вспомню. Не так, как надо, расскажу».

Так было не один раз, не в одном доме.

Да, они много плачут. Кричат. После моего ухода глотают сердечные таблетки. Вызывают «Скорую». Но все равно просят: «Ты приходи. Обязательно приходи. Мы так долго молчали. Сорок лет молчали...»

Понимаю, что плач и крик нельзя подвергать обработке, иначе главным будет не плач и не крик, а обработка. Вместо жизни останется литература. Таков материал, температура этого материала. Постоянно зашкаливает. Человек больше всего виден и открывается на войне и еще, может быть, в любви. До самых глубин, до подкожных слоев. Перед лицом смерти все идеи бледнеют, и открывается непостижимая вечность, к чему они сами бывают не готовы. Хотя это было с ними, они это пережили. Несколько раз я получала отосланный на читку текст с припиской: «О мелочах не надо... Пиши о нашей великой Победе...» А «мелочи» - это то, что для меня главное - теплота и ясность жизни: оставленный чубчик вместо кос, горячие котлы каши и супа, которые некому есть- из ста человек вернулось после боя семь; или то, как не могли ходить после войны на базар и смотреть на красные мясные ряды... Даже на красный ситец... «Ах, моя ты хорошая, уже сорок лет прошло, а в моем доме ты не найдешь ничего красного. Я ненавижу после войны красный цвет!»

* * *

Вслушиваюсь в боль... Боль, как доказательство прошедшей жизни. Других доказательств нет, другим доказательствам я не доверяю. Слова не один раз уводили нас от истины.

Думаю о страдании как высшей форме информации, имеющей прямую связь с тайной. С таинством жизни. Вся русская литература об этом. О страдании она писала больше, чем о любви.

И мне об этом рассказывают больше...

* * *

Кто они - русские или советские? Нет, они были советские - и русские, и беларусы, и украинцы, и таджики...

Все-таки был он, советский человек. Таких людей, я думаю, больше никогда не будет, они сами это уже понимают. Даже мы, их дети, другие. А что говорить о внуках...

Но я люблю их. Восхищаюсь ими. У них был Сталин и ГуЛАГ, но была и Победа. И они это знают.

Получила недавно письмо:

«Моя дочь меня очень любит, я для нее - героиня, если она прочтет вашу книгу, у нее появится сильное разочароваие. Грязь, вши, бесконечная кровь - все это правда. Я не отрицаю. Но разве воспоминания об этом способны родить благородные чувства? Подготовить к подвигу...»

Еще раз убедилась, что наша память - далеко не идеальный инструмент. Она не только произвольна и капризна, она еще на цепи у времени, как собака. Они влюблены в то, что с ними было, потому что это не только война, но и их молодость тоже.

* * *

Слушаю, когда они говорят... Слушаю, когда они молчат...

Все у них: и слова, и молчание - для меня текст:

- Это - не для печати, для тебя... Те, кто был старше... Они сидели в поезде задумчивые... Печальные. Я помню, как один майор заговорил со мной ночью, когда все спали, о Сталине. Он крепко выпил и осмелел, он признался, что его отец уже десять лет в лагере, без права переписки. Жив он или нет - неизвестно. Этот майор произнес страшные слова: «Я хочу защищать Родину, но я не хочу защищать этого предателя революции - Сталина». Я никогда не слышала таких слов... Я испугалась... К счастью, он утром исчез. Наверное, вышел...

- Ты нигде не проговорись... Скажу тебе по секрету... Я дружила с Оксаной, она была с Украины. Впервые от нее услышала о страшном голоде на Украине. Голодоморе. В их селе умерла половина людей. Умерли все ее меньшие братья и папа с мамой, а она спаслась тем, что ночью воровала на колхозной конюшне конский навоз и ела. Никто не мог его есть, а она ела: «Теплый не лезет в рот, а холодный можно. Лучше замерзший, он сеном пахнет». Я говорила: «Оксана, товарищ Сталин сражается... Он уничтожает вредителей, но их много». - «Нет, - отвечала она, - ты глупая. Мой папа был учитель истории, он мне говорил: «Когда-нибудь товарищ Сталин ответит за свои преступления...»

Я хотела пойти к комиссару... Все рассказать... А вдруг Оксана - враг? Шпионка? Через два дня в бою она погибла... У нее не осталось никого из родных, некому было послать похоронку...

Затрагивают эту тему осторожно и редко. Всегда с растерянностью. Они до сих пор парализованы не только сталинским гипнозом и страхом, но и прежней своей верой. Не погасшим до конца ее пламенем. Если я задаю вопросы впрямую, отвечают мне: «Может, наши внуки узнают всю правду».

А когда они сами заговорят? Через лет десять-двадцать?! Для этого им надо будет многое в своей жизни разлюбить...

* * *

Рукопись давно лежит на столе...

Уже два года я получаю отказы из издательств. Молчат журналы. В отказах приговор всегда одинаков - слишком страшная война. Много ужаса. Натурализма. Нет ведущей и направляющей роли коммунистической партии... Одним словом, не та война... Какая же она - та? С генералами и мудрым генералиссимусом? Без крови и вшей? С героями и подвигами. А я помню с детства: идем с бабушкой вдоль большого поля, она рассказывает: «После войны на этом поле долго ничего не родило. Немцы отступали... И был тут бой, два дня бились... Убитые лежали один возле одного, как шпалы на путях. Немцы и наши. После дождя у них у всех были заплаканные лица. Мы их месяц всей деревней хоронили...»

Как забыть мне про это поле?

Я не просто записываю... Я собираю, выслеживаю человеческий дух там, где страдание творит из маленького человека большого человека. Для меня он не немой и бесследный пролетариат истории, а я открыла его душу. Слушаю его язык. Его текст. Так в чем же мой конфликт с властью? Я поняла - большой идее нужен маленький человек, ей не нужен он большой. Для нее он лишний и неудобный. Трудоемкий в обработке. А я его ищу... Ищу маленького большого человека. Униженный, растоптанный, оскорбленный - пройдя через сталинские лагеря и предательства, он все-таки победил. Совершил чудо.

Никому не забрать у него эту Победу...



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Светланы Александровны Алексиевич «У войны не женское лицо». рассказ

    Рассказ
    Так уж случилось, что наша память о войне и все наши представления о войне – мужские. Это и понятно: ведь воевали в основном мужчины. Но с годами мы всё больше и больше постигаем бессмертный подвиг женщины на войне, её величайшую
  2. Светлана Алексиевич. Цинковые мальчики

    Документ
    Общие людские потери Советских Вооруженных сил составили 15051 человек.
  3. Алексиевич Светлана Александровна Цинковые мальчики Военная литература

    Литература
    «Военная литература»: Издание: Алексиевич С.А. Цинковые мальчики. — М.: «Вагриус», 1996. Книга на сайте: /research/aleksievicH2/index.html Иллюстрации: нет OCR,
  4. У войны не женское лицо

    Документ
    Все наши представления о войне – мужские, воевали – то в основном мужчины. Но за годы Великой Отечественной войны в различных родах войск на фронте служило и свыше 800 тысяч женщин.
  5. «у войны не женское лицо» С. Алексиевич

    Документ
    АВТОР - Деревня моего детства после войны была женская. Бабья. Мужских голосов не помню. Так у меня это и осталось: о войне рассказывают бабы. А мне осталось лишь записать их рассказы… И я записала сотни, десятки сотен рассказов – исповедей.

Другие похожие документы..