Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Учебно-методический комплекс'
Целью учебного курса является углубленное изучение основополагающих классических и современных работ и подходов по психоаналитической теории неврозов ...полностью>>
'Монография'
Книга известного итальянского ученого профессора Антонио Менегетти является результатом уникальных исследований, проводимых автором на протяжении 30 ...полностью>>
'Документ'
Директор гимназии – Морозова Нина Федоровна, руководитель высшей категории, кандидат педагогических наук, Заслуженный учитель РТ, Почетный работник об...полностью>>
'Документ'
Новый экономический курс, связанный с переходом к рынку, осуществляется в РФ в крайне сложных условиях. Сокращение объемов производства, нарушение про...полностью>>

Аннотация (2)

Главная > Реферат
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Министерство образования и науки Российской Федерации

Федеральное агентство по образованию

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

«ЮЖНЫЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»

РАЗДЕЛ РИДЕРА

ПО МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫМ СОЦИО-ГУМАНИТПРНЫМ ПРОБЛЕМАМ. Ч. 1

«Междисциплинарные исследования в исторической науке»

для слушателей программы

«Междисциплинарное индивидуальное гуманитарное образование»

Ростов-на-Дону

2007

Содержание

Содержание ………………………………………………………………………2

Аннотация ………………………………………………………………………...3

Введение: междисциплинарность в контексте

исторических исследований в начале XXI века ………………………………..4

    1. Историческая наука: проблемы исторического анализа ………………….6

    2. Историческая наука: репрезентативность источников ………………….35

    3. Историческая наука: пределы интерпретации …………………………...44

Перечень использованных текстов …………………………………………….69

Аннотация

Этот модуль ридера, посвященный междисциплинарным исследованиям в исторической науке, подготовлен для слушателей университетской программы «Междисциплинарное индивидуальное гуманитарное образование» и является частью коллективного проекта, посвященного разработке и методическому обеспечению модели асинхронного образования.

В ридер включены тексты российских и зарубежных авторов (в виде извлечений) общим объемом 3 п.л. Даны извлечения из исследовательских работ, выполненных в русле антропологически ориентированной истории и «тотальной истории», представляющие авторитетные примеры междисциплинарного синтеза методов и инструментария различных дисциплин и отраслей социо-гуманитраного знания.

Тексты объединены идеей пересмотра пределов, границ и моделей интерпретации исторического знания в контексте актуальных течений и парадигм социальных и гуманитарных наук конца XX – начала XXI вв., а также интердисциплинарным подходом к анализу его эффектов. При подборе текстов учитывалась их методологическая значимость и актуальность.

Ридер снабжен введением, аннотацией, краткими методологическими комментариями к текстам и списком использованных источников.

Введение: междисциплинарность в контексте

исторических исследований в начале XXI века

Потребность пересмотра и существенного обновления методологического багажа и методического инструментария исторической науки определяется ее современным состоянием, общей динамикой историографической ситуации на рубеже XX  XXI вв.

«Постмодернистский вызов» и «лингвистический поворот» задали новую интеллектуальную рамку для профессионального сообщества историков. Представление о том, что все сферы общественной жизни (экономическая, социальная, политическая), все социальные структуры и процессы имеют культурно-историческую обусловленность, получает все большее признание исследователей.

Можно констатировать, что многие аспекты постмодернистской теории, расширяющие арсенал средств анализа текстов исторических источников и модели их интерпретации (по сравнению с традиционными методами научной критики) активно используются сегодня историками. И те из них, кто сумел творчески освоить эти новые интерпретационные модели, добились «прорывов» в целом ряде направлений исторических исследований, таких как «история ментальностей», «история повседневности», «гендерная» и «микроистория».

Важным аспектом в современных социо-гуманитарных исследованиях является понимание единства научного знания, базирующееся на применении новейших общенаучных моделей, оказывающих влияние на развитие теоретических концепций всех отраслей науки: общая теория информации, системный подход, синергетическая парадигма.

Наряду с тенденцией сближения гуманитарного и естественнонаучного знания, усиления интеграции подходов социальных наук, в последние десятилетия имел место «исторический поворот» поворот в социальных науках, выразившийся в возрождении нарративной истории, фокусирующей внимание на изолированных общественно-политических казусах, культурных «случаях» и жизни индивидуумов, причем как «первого», так и «второго» плана.

При этом, однако, историческая наука не может просто заимствовать достижения социальных наук, неизбежно видоизменяя и развивая их методологическое и методическое «оснащение» применительно к социальному объекту прошлого. Таким образом, смежные социальные и гуманитарные (в некоторой степени также естественнонаучные) дисциплины не только оказывают влияние на способы исторической интерпретации, внося коррективы в понимание существа исторического знания, взаимоотношений объекта и субъекта в историческом познании, но и позволяют существенно расширить арсенал его средств.

Ниже приводятся извлечения из исследовательских работ, которые демонстрируют стремление их авторов к достижению плодотворного междисциплинарного взаимодействия и являются классическими примерами интердисциплинарного анализа.

    1. Историческая наука: проблемы исторического анализа

Методологический комментарий

Междисциплинарность, проявляющаяся как в выборе «гибридного объекта» исследования, так и в использовании опыта смежных дисциплин становится парадигмой серьезного исторического исследования в рамках французской «Школы Анналов». В плане междисциплинарного синтеза представители этого направления отдавали предпочтение социальной антропологии, демографии и лингвистике. Плодотворный интердисциплинарный диалог позволил им существенно расширить проблематику своих исследований и генерировать новые модели интерпретации исторических источников, ставшие основой истории ментальностей 60 – 70-х гг. По праву основоположником исторической антропологии считается М. Блок, оперировавший в своих ранних работах понятием «коллективные представления».

Марк Блок – известный французский медиевист, профессор экономической истории в Сорбонне, один из основателей (совместно с Л. Февром) журнала «Анналы экономической и социальной истории» (с 1929 г.), автор ряда исследований по истории средневековой Европы («Короли и сервы – глава из истории периода Каролингов», «Короли-чудотворцы», «Феодальное общество» и др.).

Ниже приводится фрагмент из «Апологии истории» (глава 4 «Исторический анализ»). Эта работа, которую определяют как «научное завещание М. Блока» (А.Я. Гуревич), посвящена проблеме природы исторического знания и специфике ремесла историка. Понимание М. Блоком данной проблемы заложило фундаментальные основы «новой историографии», в русле которой формировалась историческая антропология.

СУДИТЬ ИЛИ ПОНИМАТЬ?

Знаменитая формула старика Ранке гласит: задача историка — всего лишь описывать события, «как они происходили» (wie es eigentlich gewesen war). Геродот говорил это задолго до него: «рассказывать то, что было (ton eonta)». Другими словами, уче­ному, историку предлагается склониться перед фактами. Эта мак­сима, как и многие другие, быть может, стала знаменитой лишь благодаря своей двусмысленности. В ней можно скромно вычитать всего-навсего совет быть честным — таков, несомненно, смысл, вложенный в нее Ранке. Но также — совет быть пассивным. И перед нами возникают сразу две проблемы: проблема историче­ского беспристрастия и проблема исторической науки как попытки воспроизведения истории (или же как попытки анализа).

Но существует ли на самом деле проблема беспристрастия? Она возникает только потому, что и это слово, в свою очередь, двусмысленно. Есть два способа быть беспристрастным — как уче­ный и как судья. Основа у них общая — добросовестное подчине­ние истине. Ученый регистрирует и, более того, провоцирует опыт, который, возможно, опровергнет самые дорогие для него теории. Честный судья, каково бы ни было его тайное желание, допраши­вает свидетелей с одной лишь заботой — узнать факты во всей их подлинности. И для ученого и для судьи — это долг совести, о котором не спорят.

Но наступает момент, когда их пути расходятся. Если ученый провел наблюдение и дал объяснение, его задача выполнена. Судье же предстоит еще вынести приговор. Если он, подавив личные симпатии, вынес приговор, следуя закону, он считает себя беспри­страстным. И действительно будет таковым, по мнению судей. Но не по мнению ученых. Ибо невозможно осудить или оправдать, не основываясь на какой-то шкале ценностей, уже не связанной с ка­кой-либо позитивной наукой. Что один человек убил другого — это факт, который в принципе можно доказать. Но чтобы покарать убийцу, мы должны исходить из тезиса, что убийство — вина, а это по сути — всего лишь мнение, относительно которого не все Цивилизации были единодушны.

И вот историк с давних пор слывет неким судьей подземного Царства, обязанным восхвалять или клеймить позором погибших героев. Надо полагать, такая миссия отвечает прочно укоренившемуся предрассудку. Все учителя, которым приходилось исправлять работы студентов, знают, как трудно убедить этих юношей, чтобы они с высоты своей парты не разыгрывали роль Миносов или Осирисов. Тут особенно уместно замечание Паскаля: «Все играют в богов, творя суд: это хорошо, а это плохо». При этом за бывают, что оценочное суждение оправдано только как подготовка к действию и имеет смысл лишь в отношении сознательно принятой системы нравственных рекомендаций. В повседневной жизн необходимость определить свою линию поведения вынуждает на наклеивать ярлыки, обычно весьма поверхностные. Но в тех слу­чаях, когда мы уже не в силах что-либо изменить, а общепринятые идеалы глубоко отличны от наших, там эта привычка только мешает. Достаточно ли мы уверены в самих себе и в собственном времени, чтобы в сонме наших предков отделить праведников от злодеев? Не глупо ли, возводя в абсолют относительные критерии индивидуума, партии или поколения, прилагать их к способу правления Суллы в Риме или Ришелье на Генеральных штатах христианнейшего короля? Нет ничего более изменчивого по свое природе, чем подобные приговоры, подверженные всем колебаниям коллективного сознания или личной прихоти. И история, слишком часто отдавая предпочтение наградному списку перед лаборатор­ной тетрадью, приобрела облик самой неточной из всех наук — бездоказательные обвинения мгновенно сменяются бессмысленными реабилитациями. Господа робеспьеристы, антиробеспьеристы, мы просим пощады: скажите нам, бога ради, попросту, каким был Робеспьер?!

Полбеды, если бы приговор только следовал за объяснением» тогда читатель, перевернув страницу, легко мог бы его пропустить К несчастью, привычка судить в конце концов отбивает охоту объяснять. Когда отблески страстей прошлого смешиваются с пристрастиями настоящего, реальная человеческая жизнь превращается в черно-белую картину. Уже Монтень предупреждал нас об этом: «Когда суждение тянет вас в одну сторону, невоз­можно не отклониться и не повести изложение куда-то вкось» Чтобы проникнуть в чужое сознание, отдаленное от нас рядом поколений, надо почти полностью отрешиться от своего «я». Но чтобы приписать этому сознанию свои собственные черты, вполне, можно оставаться самим собою. Последнее, конечно, требует куда меньше усилий. Насколько легче выступать «за» или «против» Лютера, чем понять его душу; насколько проще поверить словам папы Григория VII об императоре Генрихе IV или словам Ген­риха IV о папе Григории VII, чем разобраться в коренных при­чинах одной из величайших драм западной цивилизации! Приведем еще в качестве примера — уже не личного, а иного плана — вопрос о национальных имуществах. Революционное правитель­ство, порвав с прежним законодательством, решило распродать эти владения участками и без аукциона, что, несомненно, наносило серьезный ущерб интересам казны. Некоторые эрудиты уже в наши дни яростно восстали против этого. Какая была бы сме­лость, если бы они заседали в Конвенте и там отважились гово­рить таким тоном! Но вдали от гильотины такая абсолютно без­опасная храбрость только смешна. А они прежде всего стремились к тому, чтобы мелкому крестьянину облегчить приоб­ретение земли; равновесию бюджета они предпочитали улучшение условий жизни крестьян-бедняков, что обеспечивало их предан­ность новому порядку. Были эти деятели правы или ошибались? Что мне тут до запоздалого суждения какого-то историка! Един­ственное, чего мы от него просим, — не подпадать под гипноз собственного мнения настолько, чтобы ему казалось невозможным и в прошлом какое-либо иное решение. Урок, преподносимый нам интеллектуальным развитием человечества, ясен: науки оказыва­лись плодотворными и, следовательно, в конечном счете, практи­чески полезными в той мере, в какой они сознательно отходили от древнего антропоцентризма в понимании добра и зла. Мы се­годня посмеялись бы над химиком, вздумавшим отделить злые газы, вроде хлора, от добрых, вроде кислорода. И хотя химия в начале своего развития принимала такую классификацию, за­стрянь она на этом, — она бы очень мало преуспела в изучении веществ.

Остережемся, однако, слишком углублять эту аналогию. Тер­минам науки о человеке всегда будут свойственны особые черты. В терминологии наук, занимающихся миром физических явлений, исключены понятия, связанные с целенаправленностью. Слова «успех» или «неудача», «оплошность» или «ловкость» можно там употреблять лишь условно, да и то с опаской. Зато они есте­ственны в словаре исторической науки. Ибо история имеет дело с существами, по природе своей способными ставить перед собой цели и сознательно к ним идти.

Естественно полагать, что командующий армией, вступив к битву, старается ее выиграть. В случае поражения, если силы с обеих сторон примерно равны, мы вправе сказать, что он, ви­димо, неумело руководил боем. А если мы узнаем, что такие не­удачи для него не в новинку? Мы не погрешим против добросо­вестной оценки факта, придя к выводу, что этот командующий, наверное, неважный стратег. Или возьмем, например, денежную реформу, целью которой, как я полагаю, было улучшить положе­ние должников за счет заимодавцев. Определив ее как мероприятие великолепное или неуместное, мы стали бы на сторону одной из этих двух групп, т. е. произвольно перенесли бы в прошлое наше субъективное представление об общественном благе. Но вообра­зим, что операция, проведенная для облегчения бремени налогов, на деле по каким-то причинам — и это точно установлено — дала противоположный результат. «Она потерпела крах», — скажем мы, и это будет только честной констатацией факта. Неудавшийся акт — один из существенных элементов в человеческой эволюции. Как и во всей психологии.

Более того. Вдруг нам станет известно, что наш генерал созна­тельно вел свои войска к поражению. Тогда мы без колебаний заявим, что он был изменником — так это попросту и называется (со стороны истории было бы несколько педантичной щепетиль­ностью отказываться от простой и недвусмысленной обиходной лексики). Но тогда требуется еще выяснить, как оценивался по­добный поступок в соответствии с общепринятой моралью того времени. Измена может порой оказываться своеобразным благо­разумием — пример тому кондотьеры в старой Италии.

Короче, в наших трудах царит и все освещает одно слово: «по­нять». Не надо думать, что хороший историк лишен страстей — у него есть по крайней мере эта страсть. Слово, сказать по правде, чреватое трудностями, но также и надеждами. А главное — полное дружелюбия. Даже действуя, мы слишком часто осуждаем. Ведь так просто кричать: «На виселицу!» Мы всегда понимаем недо­статочно. Всякий, кто отличается от нас — иностранец, политиче­ский противник, — почти неизбежно слывет дурным человеком. Нам надо лучше понимать душу человека хотя бы для того, чтобы; вести неизбежные битвы, а тем паче, чтобы их избежать, пока еще есть время. При условии, что история откажется от замашек карающего архангела, она сумеет нам помочь излечиться от этого изъяна. Ведь история — это обширный и разнообразный опыт че­ловечества, встреча людей в веках. Неоценимы выгоды для жизни и для науки, если встреча эта будет братской.

ОТ РАЗНООБРАЗИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ФАКТОВ К ЕДИНСТВУ СОЗНАНИЯ

Стремление понять не имеет, однако, ничего общего с пассив­ностью. Для занятий наукой всегда требуются две вещи — предмет, а также человек. Действительность человеческого мира, как и реальность мира физического, огромна и пестра. В простой е фотографии, если предположить, что такое механическое всеобъемлющее воспроизведение имеет смысл, было бы невозможно разобраться. Нам скажут, что между прошлым и нами в качестве первого фильтра выступают источники. Да, но они часто отфильтровывают совсем не то, что надо. И напротив, они почт» никогда не организуют материал в соответствии с требованиями разума, стремящегося к познанию. Как ученый, как всякий просто реагирующий мозг, историк отбирает и просеивает, т. е., говоря, коротко, анализирует. И прежде всего он старается обнаружить сходные явления, чтобы их сопоставить.

Передо мной надгробная римская надпись: единый и цельный по содержанию текст. Но какое разнообразие свидетельств таится в нем, ожидая прикосновения волшебной палочки ученого!

Нас интересует язык? Лексика и синтаксис расскажут о со­стоянии латыни, на которой в то время и в определенном месте старались писать. В этом не совсем правильном и строгом языке мы выявим некоторые особенности разговорной речи. А может быть, нас больше привлекают верования? Перед нами — яркое выражение надежд на потустороннюю жизнь. Политическая си­стема? Мы с величайшей радостью прочтем имя императора, дату его правления. Экономика? Возможно, эпитафия откроет нам еще не известное ремесло. И так далее.

Теперь представим себе, что не один изолированный документ, а множество разных документов сообщают нам сведения о ка­ком-то моменте в истории какой-то цивилизации. Из живших тогда людей каждый участвовал одновременно во многих сферах чело­веческой деятельности: он говорил и его слышали окружающие, он поклонялся своим богам, был производителем, торговцем или про­сто потребителем; быть может, он и не играл никакой роли в по­литических событиях, но тем не менее подвергался их воздей­ствию. Решимся ли мы описать все эти различные виды деятель­ности без отбора и группировки фактов, в том хаотическом сме­шении, как их представляют нам каждый документ и каждая жизнь, личная или коллективная? Это означало бы принести в жертву ясность не подлинной реальности, которая создается естественным сходством и глубокими связями, а чисто внешнему порядку синхронных событий. Отчет о проведенных опытах — не то же самое, что дневник, отмечающий минута за минутой, что происходит в лаборатории.

Действительно, когда в ходе эволюции человечества нам уда­ется обнаружить между явлениями нечто общее, родственное, мы, очевидно, имеем в виду, что всякий выделенный таким образом тип учреждений, верований, практической деятельности и даже событий, как бы выражает особую, ему лишь присущую и до из­вестной степени устойчивую тенденцию в жизни индивидуума или общества. Можно ли, например, отрицать, что в религиозных эмоциях, при всех различиях, есть нечто общее? Отсюда неиз­бежно следует, что любой факт, связанный с жизнью людей, бу­дет для нас понятней, если нам уже известны другие факты по­добного рода. В первый период феодализма деньги скорее иг­рали роль меры ценностей, чем средства платежа, что существенно отличалось от норм, установленных западной экономикой около 1850 г. В свою очередь не менее резки различия между денежной системой середины XIX в. и нашей. Однако вряд ли ученый, имеющий дело лишь с монетами, выпущенными около 1000 г., легко определит своеобразие их употребления в ту эпоху. В этом — оправданность отдельных специальных отраслей науки, так ска­зать, вертикальных — разумеется, в самом скромном смысле, в котором только и может быть законной подобная специализация как средство, восполняющее недостаток широты нашего мышления и кратковременность жизни людей.

Более того. Пренебрегая разумным упорядочением материала, получаемого нами в совершенно сыром виде, мы в конечном счете придем лишь к отрицанию времени и, следовательно, самой исто­рии. Сможем ли мы понять состояние латыни на данной стадии, если отвлечемся от предшествующего развития этого языка? Мы знаем также, что определенная структура собственности, те или иные верования, несомненно, не были абсолютным началом. В той мере, в какой изучение феноменов человеческой жизни осуществ­ляется от более древнего к недавнему, они включаются, прежде всего, в цепь сходных феноменов. Классифицируя их по родам, мы обнажаем силовые линии огромного значения.

Но, возразят нам, различия, которые вы устанавливаете, рас­секая ткань жизни, существуют лишь в вашем уме, их нет в самой действительности, где все перемешано. Стало быть, вы прибегаете к абстракции. Согласен. Зачем бояться слов? Ни одна наука не может обойтись без абстракции. Так же, как и без воображения. Примечательно, кстати, что те же люди, которые пытаются из­гнать первую, относятся, как правило, столь же враждебно и ко второму. Это два аспекта все того же дурно понятого позити­визма. Науки о человеке не представляют исключения. Можно ли считать функцию хлорофилла более «реальной» — в смысле край­него реализма, чем данную экономическую функцию? Вредны только такие классификации, которые основаны на ложных подо­биях. Дело историка — непрестанно проверять устанавливаемые им подобия, чтобы лучше уяснить их оправданность, и, если понадо­бится, их пересмотреть. Подчиняясь общей задаче воссоздания подлинной картины, эти подобия могут устанавливаться с весьма различных точек зрения.

Вот, например, «история права». Курсы лекций и учебники — вернейшие средства для развития склероза — сделали это выраже­ние ходовым. Но что же под ним скрывается? Правовая регламен­тация — это явно императивная социальная норма, вдобавок санк­ционированная властью, способной внушить к ней почтение с помощью четкой системы принудительных мер и наказаний. Практически подобные предписания могут управлять самыми раз­личными видами деятельности. Но они никогда не являются един­ственными: в нашем каждодневном поведении мы постоянно подчи­няемся кодексам моральным, профессиональным, светским, часто требующим от нас совсем иного, чем кодекс законов как таковой. Впрочем, и его границы непрерывно колеблются, и некая признан­ная обществом обязанность, независимо от того, включена она в него или нет, придается ли ей тем самым больше или меньше силы или четкости, по существу, очевидно, не изменяется.

Итак, право в строгом смысле слова — это формальная обо­лочка реальностей, слишком разнообразных, чтобы быть удобным объектом для изолированного изучения, и ни одну из них право не может охватить во всей полноте. Возьмем семью. Идет ли речь о малой современной семье-супружестве, постоянно колеблющейся, то сжимающейся, то расширяющейся, или же о большом средне­вековом роде, коллективе, скрепленном прочным остовом чувств и интересов, — достаточно ли будет для подлинного проникновения в ее жизнь перечислить статьи какого-либо семейного права? Вре­менами, видимо, так и полагали, но к каким разочаровывающим результатам это привело, свидетельствует наше бессилие даже теперь описать внутреннюю эволюцию французской семьи.

Однако в понятии юридического факта, отличающегося от про­чих фактов, все же есть и нечто точное. А именно: во многих об­ществах применение и в значительной мере сама выработка пра­вовых норм была делом группы людей, относительно специализи­рованной, и в этой роли (которую члены группы, разумеется, могли сочетать с другими социальными функциями) достаточно автономной, чтобы иметь свои собственные традиции и часто даже особый метод мышления. В общем, история права должна была бы существовать самостоятельно лишь как история юристов, и для одной из отраслей науки о людях это тоже не такой уж незавид­ный способ существования. Понимаемая в таком смысле, она про­ливает свет на очень различные, но подчиненные единой челове­ческой деятельности феномены, свет, хотя неизбежно и ограничен­ный определенной областью, но многое проясняющий. Совсем иной тип разделения представлен дисциплиной, которую привыкли име­новать «человеческой географией». Тут угол зрения не опреде­ляется умственной деятельностью какой-либо группы (как то про­исходит с историей права, хотя она об этом и не подозревает). Но он не заимствован и из специфической природы данного человече­ского факта, как в истории религии или истории экономики: в истории религии нас интересуют верования, эмоции, душевные порывы, надежды и страхи, внушаемые образом трансцендентных человечеству сил, а в истории экономики — стремления удовлетво­рить и организовать материальные потребности. Исследование в «антропогеографии» сосредоточивается на типе связей, общих для большого числа социальных феноменов; она изучает общества в их связи с природной средой — разумеется, двусторонней, когда люди непрестанно воздействуют на окружающий мир и одновре­менно подвергаются его воздействию. В этом случае у нас также есть всего лишь один аспект исследования, оправданность кото­рого доказывается его плодотворностью, но его нужно дополнять Другими аспектами. Такова, в самом деле, роль анализа в любом виде исследования. Наука расчленяет действительность лишь для того, чтобы лучше рассмотреть ее благодаря перекрестным огням, лучи которых непрестанно сходятся и пересекаются. Опасность возникает только с того момента, когда каждый прожектор начинает претендовать на то, что он один видит все, когда каждый кантон знания воображает себя целым государством.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Аннотация (23)

    Публичный отчет
    Технический отчёт содержит материалы пусконаладочных и режимно-наладочных работ, проведённых с паровым котлом ДЕ-6,5-14 ГМ в отопительно-производственной котельной фабрики МУП “ мануфактура” (г.
  2. Аннотация (33)

    Документ
    Рассмотрены сущность и развитие фундаментальных исследований в науке. Приводятся основные понятия, термины и определения в области научных исследований в соответствии с действующим законодательством в странах ОЭСР и США.
  3. Аннотация примерной программы учебной дисциплины «Основы управленческого консультирования» Цели и задачи дисциплины

    Документ
    Целью дисциплины: является формирование у студента комплекса знаний по теоретическим основам в науке и приобретение практических навыков в области управления социальным развитием организации.
  4. Аннотация примерной программы учебной дисциплины

    Документ
    Цель дисциплины - сформировать у обучающихся историческое сознание, привить навыки исторического мышления как важнейшего условия усвоения ими специальных предметов, а также расширить их кругозор.
  5. Аннотация основной образовательной программы (25)

    Документ
    Общая трудоемкость освоения основной образовательной программы направления подготовки 080100 Экономика, образовательный профиль «Финансы и кредит» - 240 зачетных единиц,
  6. Аннотация программ дисциплин гуманитарного, социального и экономического цикла

    Документ
    Целью изучения дисциплины является получение важнейших исторических знаний, появление системных представлений об историческом пути России с древних времен и до наших дней, понимание изменений, происходящих в России на протяжении исторического

Другие похожие документы..