Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Существование и единственность решения задачи Коши для неоднордного уравнения колебаний на прямой. Единственность и устойчивость решения задачи Коши д...полностью>>
'Документ'
(итал. futurismo от лат. futurum – будущее) – авангардистское художественное течение 1910-х – начала 1920-х 20 в., наиболее полно проявившееся в Итал...полностью>>
'Основная образовательная программа'
-познакомить студентов с основными жанрами и произведениями русского устного народного творчества, основами поэтики фольклора, историей его собирания ...полностью>>
'Реферат'
Социальная структура и социальная стратификация. Понятие “социально-стратификационная структура общества”. Различные критерии социальной стратификаци...полностью>>

Александр Акулов СКВАЖИНА

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

нулевая страница

Александр Акулов

СКВАЖИНА

Статьи

по литературной критике, культурологии,

философии

Библиотека журнала

"Невский альманах"

Санкт-Петербург

2009

УДК 82.09+101

ББК Ш4+Ю(2+8)

А 32

Александр Акулов. Скважина. Статьи по литературной критике, культурологии, философии. СПб., 2009.

© Александр Акулов. Скважина. Статьи по литературной критике, культурологии, философии. 2004.

© Акулов А. С. Дополнения к предыдущему. 2008.

НППЛ "Родные просторы"

ISBN 978-5-902741-73-2

Главный редактор: Борис Останин

Ответственный редактор: Е. М. Шенина

Корректор: И. Е. Холодова

Под одним переплетом здесь размещены эссе и статьи по литературной критике, культурологии, публицистике, философии… С чем подобное связано? Главный труд автора — книга "Буквы философии" — не по зубам и многим профессорам. Поэтому говорить о ее новом издании еще рано. Однако читателю можно предложить статьи, которые могли бы послужить введениями в нее, явиться компактными вариантами некоторых ее разделов.

А эссе и статьи по литературной критике, культуроло­гии? Благодаря этим произведениям способ мышления автора окажется доступным читателю, далекому от гносеологических хитросплетений. А специалисты-сло­­­­­­­­­­­­­­­­­ве­с­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­ни­ки увидят много интересного в предлагаемых автором возможностях анализа художественного текста.

ххххх

хххххх

хххххх

Формат 60 х 84/16. Усл. печ. л. 26,9.

хххххх

ххххх.

хххххх

СОДЕРЖАНИЕ

Стр.

Вуаль психеи

(О рассказе Г. Толмачевой "Зеленый старик")

5

...UBI VULT

(О трех рассказах В. Алексеева)

11

РОМАН "РОМАН"

(О тексте В. Сорокина)

24

ЭРОТИЧЕСКАЯ ПРОЗА А. НЕКЛЮДОВА

27

СПИЧИ:

1. Смерть поэзии (манифест)

31

2.Проза опять в интересном положении, увы, перманентном

34

3. Проза Виктора Пелевина

35

4. Борхес и другие

43

5. Тайны Милорада Павича

45

Проза новой России

47

ЧАкры ЧЕХОВА

51

ПОД МЕРТВЫМ СОЗВЕЗДИЕМ

55

ДУПЛЕТ (Об альманахе и журнале)

60

КАМЕНЬ ОТ ВХОДА (О текстах Х. Мураками)

66

ЭКСПРОМТЫ:

Ф. М. и F. M. (О творчестве Достоевского)

93

ИЗЯЩНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ

98

ЕЩЕ ЭКСПРОМТЫ:

1. О практической философии

102

2. Тайны образования

103

3. Как превратить университет в университет?

(Миниатюра)

109

ЗАПРЕТНЫЙ ГОРОД (Футурологический очерк)

110

Северная утопия (Гиперборея)

122

Мессия, или Карлсон,

который живет на крыше

172

О НАШИХ ВЕРВОЛЬФАХ

196

Альтернативная цивилизация

197

ПРЕДДВЕРИЯ ФИЛОСОФИИ

200

ФРАГМЕНТЫ СЛОВАРЯ

230

СЕмиотика АНТИИНФОРМАЦИИ

277

Об эстетическом

293

Статьи из книги "СЮР"

А. Почему философия

не должна быть наукой?

297

Б. Идеально ли сознание?

300

В. Возможна ли метафизика без спекуляций?

304

Г. В чем состоит сюрреалистичность

последовательного философского мышления?

305

Д. О "прямом" или "бытовом" доступе к метафизическому

306

Представление книги

307

Тени МЫЛЬНЫХ ПУЗЫРЕЙ

315

ФилоСОФОВЕДЫ и ПУСТОта

319

Феномен

профессиональной философии

327

О ВОЗМОЖНОСТЯХ УМОЗРЕНИЯ

ПЕРСПЕКТИВ В ФИЛОСОФИИ

331

ПРОГУЛКА ПО ДЕТСКОМУ САДУ

(К отрицанию онтологий)

337

РАЗВЕРНУТАЯ АННОТАЦИЯ

книги "Буквы философии"

341

НАЧАЛА МЕНТАЛЬНОЙ ЛОГИКИ (Проект)

357

ВУАЛЬ ПСИХЕИ1

(эссе)

Через сновидения открывается неожиданный мир даже тогда, когда их смысл пытаются разгадать без опоры на ортодоксальный психоанализ и многочисленные «сонники», — путем несколько более пристального их рассмотрения, сравнения с фольклором, вовлечения в поиск лингвистических, антропологических, этнологических ассоциаций.

Так, необычно проясняются мотивы, касающиеся движения человеческой души, ее сновиденческих метаморфоз при чтении между строк документально-фантасма­горического рассказа Г. Толмачевой "Зеле­­ный старик" ("Русский мир", № 4. СПб., 1996). Автор легально почерпнула материал для рассказа у различных сновидцев, но толкование этого материала бросает свет на сферы довольно интимные. С более подробной, чем здесь, картиной анализа рассказа я ознакомил Г. Толма­чеву ранее.

Даже и формально главное в рассказе — тема снови­дения-символа. Фоновые темы связаны с Петербургом-Ленинградом, мечтаниями и невзгодами приезжей девушки. Внешней движущей силой повествования, как и следовало ожидать, является разность потенциалов между неадаптированностью человека, загнанного в казенные стены общежития, и миражами-обманами греховодника-города.

Трафаретные ассоциации экспозиции: Петербург — болото; общежитие — тараканы; женское общежитие — "парубки", карабкающиеся ночью к окнам по водосточным трубам, — пресекаются. Повышенно витальная интонация не меняется, стиль остается прежним, но вдруг оказывается, что действие происходит одновременно в нескольких смежных зонах. Я бы не стал называть их излюбленным для прессы и околонаучных статей термином "параллельные миры". Виде­ния и сновидения, которые дают­ся героине рассказа, нельзя считать полностью фантастичными, случайными.

Возникающий перед ней образ "прореженного", "разбавленного" Петербурга, то есть Ленинграда, перемешанного с не­кой дикой местностью, вполне типичен. У коренных жителей район, где они живут, часто смешивается в пространстве снови­дений с дачной местностью. У приезжих смешиваются или накла­дываются друг на друга различные города. При этом особый монстр возникает, когда сливаются в одно несколько мегаполисов. У человека сохраняются "таксисы", "тропизмы", последовательности локомоций, идущие даже из раннего детства. Однако формально рассказчица рефлексирует это по-своему, апелли­рует к дикой чухонской местности допетербуржья (Ижоре). Это наложение Ижоры и города образует аномальную зону, по которой впору ходить только сталкерам: повсюду незримые болота, невидимые плавающие кочки, некая "зыбучая почва" — и всё это среди ас­фальта и застроек. Как и где прошёл — такое настроение и образ мыслей получил.

Сновидения героини являются как бы со­общаю­щи­мися сосудами. Особняком стоит толь­ко сновидейный образ зелёного старика, на­званного в конце рассказа домовым...

Зелёный домовой — странность. Зелёный цвет — скорее признак водяного. Скрещённость водяного с домовым — не отличие ли болотного города Петербурга? Домовой видится чаще бе­лым, жёлтым или коричневатым стариком, рос­том с гнома. Является он чаще девушкам и выступает в роли охранника девственности. Его пост — спинка кровати. Остальные функции домового в современном городском мире реду­цированы.

Другое сновидение героини гораздо более гармонично, представляет собой ничем не за­мутнен­ный шедевр внутри рассказа. Этот шедевр начинается со слов: "Снился незнако­мый город..."

Тематика рассказа такова, что художествен­ные достоинства для него без документализма — автор соединяет в одно похожие сновидения нескольких девушек — оказываются невозможными. Толма­чева нашла здесь верную ноту и тем самым ста­ла причастной к когорте анонимных авторов сказок, былин, мифов. Отказ от самой себя, "само­бытнос­ти", "оригинальности", "своего стиля" аб­солютно необходим, поскольку речь идет об опи­сании палеоядра человеческой ментальности. Ин­дивиду­­аль­­­­­­ность, индивидуумность здесь уничто­жены, а секреты таких выдумок, как искусство и религия, даются в чистом виде.

Главное сновидение героини — одновре­менно и художественное и патографическое опи­сание ненашего-нашего мира. Героиня, одетая в домашний халатик и стоптанные домашние туфли2, движется вверх по холму к недостроен­ному зданию с куполом, опирающимся на ко­лонны. Это символизирует еще не саму благо­дать, но намек на нее, стремление и движение к ней. Героиня поднялась вверх, но вдруг все акценты, связанные с куполообразным зданием, снялись. Была только общая экспозиция, эк­спози­ция-пред­виденье, витальный план чего-то пред­стоя­щего... Одно сновидение начинает толко­вать другое сновидение, они взаимоперетекают. Героиня видит двух огромных ящеров. Один ящер — деревянный, другой — каменный. Де­ревянный ящер быстро ожи­ва­ет под лучами сол­нца. Каменный остается застывшим, как бы замороженным. Нет никакого сомнения, что каменный ящер — alter ego героини и сама герои­ня, замороженная чужим нелюбезным городом и общежитием-застен­ком (вот в чем одна из причин недостроенности фаллосоподобного зда­ния); деревянный, быстро оживающий ящер, ко­нечно же, — милый друг.

Расшевелить каменного ящера3 непросто. Но вот... ветер несет промасленную бумажку. Каменный ящер... вдруг глотает ее и оживает так же. Ясно, что промасленная бумажка, вопреки коитусной психо­аналитической легенде, может быть переведена тол­кованием как деньги. Это в узком смысле, а в широ­ком — как бла­гополучие вообще. Семантика такого толко­вания восходит к большей упрочен­ности про­масленного, а еще более — к сход­ству между пят­нами масла на бумаге и водя­ными знаками на ку­пюрах. Кроме того, масло — обычный фольклорный показатель достат­ка: "на хлеб с маслом хватает", "как сыр в масле катается". "Бумажки" — это и про­сторечные обозначения денег. Итак, каменный ящер готов к заигрыванию. Описание подъе­ма на холм уже предвещало нечто подобное в более широком смысле. Не хватало только некоего спускового крюч­ка. "Бумажка" сыг­рала его роль с успехом.

Героиня спускается с холма. Это оказыва­ется для нее чем-то вроде лёгкого морального падения. Героиня с ужасом думает, что на неё с осуждением будут смотреть люди, но сновидийно объясняет это тем, что на нее надет неуместный для улицы старый домашний хала­тик. Малые муки совести наивно выступают как замена го­раздо больших мучений. Героиня спустилась с холма. Всё отлично, всё хорошо! Здесь-то её и хватает зелёный старик, кричит благим матом, дерется, отбирает поясок. Поясок исчезает и в сновидении, и во внешней жизни.

В указанном контексте поясок может оз­начать только девственность. Взбешенный старик здесь — не охранник, а боже­ство-совесть. После акта глотания бумажки девственность и была потеряна на холме (в сновидении, естественно, об этом ни слова не говорится, если подразумевать буквальный смысл), а снятие пояска стариком — проце­дура разжалования, подобная процедуре сры­вания погон у военнослужащего. Допускать иные толкования — противоречить логике и последовательности сновидения героини. В отличие от других литературных слу­чаев, семантическая полифония в толковании рассказа неуместна. Итак, означенное пояс­ком может быть у девушки только один раз в жизни. В свое время Ахматова назвала это белой птицей:

Был он ревнивым, тревожным и нежным,

Как Божее солнце меня он любил.

А чтобы она не запела о прежнем,

Он белую птицу мою убил...

В стихотворении есть и такие весьма от­кровен­ные строки:

И я закопала весёлую птицу

За круглым колодцем у старой ольхи...

В немалой степени подразумевается и духовный аспект девичества.

На фоне остальных описанных в рассказе сновидений центральное сновидение не выгля­дит исключительно апелляцией к материально­му благополучию и биологическому удовлетво­рению. Через сновидения мы открываем гиган­тский волшебный мир, спрятанный за тон­кой пленкой обычного мира. Образ­­ная и чув­ственная многоэтажность, грандиозность мира сновидений выдвигают его на первое место, заставляют думать, что он вовсе не кривое зер­кало, поднимают вопрос: "А не кривое ли зер­кало НАШ мир?" Однако мы зацементированы сознанием именно в НАШЕМ мире, а потому волшебство сновидений и представля­ется флёром, вуалью блуждающей среди мно­гочислен­ных запутанных табу души.

...UBI VULT

(о прозе Владимира Алексеева;

отвлеченные мысли

и ассоциации, ею порожденные;

редакции текстов

по вариантам журнала "Нева")

Витийство — не философия, не живопись. Это действо почти ритуальное, надличностное; идти против шерсти, грести против течения здесь в рядовом случае невозможно. А когда кто-то так поступает, он за это неизменно платит, делает отвлекающие маневры. Борясь с литературной стихией, иногда приходится показывать срамные места, выворачиваться, являть миру изнаночные язвы психеи. Не до бижутерии, лишь бы не вывалиться из сферы литературы вообще. Время от времени такое экстремальное благоспасение оборачивается эстетическими эф­фек­тами.

Роман, интрига, любовь уже не обязательны для литературы. А почему, собственно говоря, именно любовь? Почему не зависть, не обида, не злоба, не стремление кому-то погрозить? А если к тому же исчез пиетет перед семьей, школой, общественностью, прочими стадными ценностями (как ранее перед богами и курфюрстами), воочию, словно во времена упадка, может подняться во всей красе либо демон нарциссизма, либо нечто иное и странное, без имени и отчества.

Дух веет, где хочет — spiritus flat ubi vult. Долгое время я вообще не мог читать прозу Владимира Алексеева. Уж слишком этот автор разбавляет, слиш­­ком сыплет трюизмами, избегает фигур-сок­ра­­ще­ний, фигур-умолчаний... Почти всякий редак­тор легко вырабатывает в себе умение читать так называемых трудных авторов. Было бы время. Здесь другой вопрос: "Как читать тех, кто слишком легко читается?" При отсутствии в тексте какого-то допинга, например экзотики, можно увянуть на третьем абзаце легкого чтения: движение мысли, воображения, как и движение тела, предполагает сопротивление. Наш современ­ник давно отвык от писателей наподобие Поль де Кока — речь идет не о тематике, а о форме: нынешний слащавый роман как раз в этом качестве иной.

Почти сверстники, люди одного с В. Алексеевым писательского круга, Юрий Чубков и Анатолий Степанов иногда близки с ним в подходе к своим героям, но в любом случае вложение читательского "я" в "я" героев у них принципиально иное. Ю. Чубков и А. Степанов реже препарируют, трансформируют этот пролетающий мимо нас мир, у них он меньше предстает как театр, а, тем более, как театр одного актера, а ведь именно в такой театр, иногда даже кукольный, любит поиграть алексеевский герой-рас­сказ­чик. Герои Ю. Чубкова и А. Степанова, даже когда говорят о бесконечном, находятся на земле, не стремятся занять место небесных гамлетов и даже гамлетов-червей, гамлетов-слизняков, как это часто имеет место у Алексеева. Вчувствование читателя в панорамную прозу Ю. Чубкова (романы "Убить Сатану", "Бежать некуда", "Колесо") — как бы тоново-музыкально; в камерную сугубо-конкретную прозу А. Степанова ("Голый человек", "Трехкопеечная история" и др.) это вчувствование происходит через аналогии ситуаций и как бы графично. В. Алексеев же претендует на вычленение некоего "все-я" и тем самым покушается на "я" читателя более прямым способом, без подготовки, без артобстрела. Естественно, такой напор может вызвать возмущение, особенно когда в строках искрит оголенная мысль. А ведь мы очень недовольны, когда нас называют "мы": "Мы тогда думали", "Мы тогда ошибались". "Как так? Не мы ошибались, а Вы ошибались!" А у В. Алексеева словно из темноты вырастает "ты": "Ты это, пусть и в форме «я»". Однако эмпатия оказывается неполной, если хоть на малейший понюх предлагаемое "я-ты" чем-то не подходит. Что-то происходит с нами, читателями. Не всякий согласится эстетически отождествить себя с толстовским Холстомером, а тем более принять его мораль­ные воззрения.

Алексеев если и выискивает героя-гения, то обязательно в мятой тряпочке, выхватывает его неожиданно, как Андрей Вознесенский своего Букашкина. Кто? Сосед Букашкин, говорите? Есть у нас такой, но никакие антимиры над ним уже не висят, а если некий предмет и висит, то что-нибудь букашкинское-промокашкинское, вроде рулона с туалетной бумагой. Так получается. А ведь древний Акакиевич превратился в грозного призрака, Поприщин — в испанского короля. А Передонов? Он — и Печорин, и Рахметов, и человек в футляре одновременно… И вообще всякий подпольный философ имеет в себе свое "А вот я тебя сейчас!" И человек, приведенный от пивного ларька, может погрозить триппером или ножичком. Что же герой Алексеева? Втайне униженный и оскорбленный? Пытающийся это скрыть? Да нет. Он частично скальпированный, частично оскопленный, распух­ший Букашкин в себе. Даже у Акакия Акакиевича брюшко пучило после ужина. Как распухнет у него брюшко, он достает бумагу, чернила и начинает выводить любимые буковки-букашки. Сублимация-с! И герой Алексеева часто самодостаточен, живет, вообще говоря, как бы не в провинциальном городе Петербурге, но в центре мира. Ему доступно всё: может в горы подняться, может с губернатором tête-à-tête поговорить, за границу съездить, хотя большей частью в воображении. А если куда поднялся, куда съездил на самом деле, то привозит оттуда массу размышлений на тему о том, что именно "кушают лошади", скажем. А если заявит свое мнение о месте впадения Волги, то к сему обязательно оригинально (и вполне коанно!) при­со­во­ку­пит: "А Каспийское-то море в Волгу не впа­дает, как вы, было, поду­мали!". Смысл прыжка алексе­евского героя через собственную голову — не в добывании чего-то нового, но в интеллектуальной про­бук­совке, торможении. Ведь вся жизнь у него заторможена! Деваться некуда!

И все-таки начнем конкретный анализ с произ­ве­дения, в котором рефлексия менее всего вы­ра­же­на. Начало повести-очерка Алексеева "О Азиат­ские края" — надо сказать, не особо аромат­ное. Это описа­ние рутинно известных достоприме­ча­тель­ностей Москвы. Мозг начинает сереть, и вдруг автор заявляет, что Петербург на этом фоне — "многове­ковая шкатулка с опре­деленным звуком и тоном".

Преизбыток лишних подробностей подчас соз­дает фе­номен, "фигуру неумолчаний": "…я молол всяческий вздор". Но, с другой стороны, это, конеч­но, прогресс по сравнению с бытовавшей ранее лакированной, подтяну­той и затянутой на все ремни автобиографической про­зой.

Алексеев говорит о ташкентских вокзальных вы­мо­гате­лях: "молодые муслимы" в черных курт­ках, "жуки скара­беи". Наименование "жуки скара­беи" довольно звучно и крепко, но, если задуматься, не без оттенка фальши: уж навоз-то скарабеи, эти священные животные4, ни у кого не вымогают. Бо­лее удачна словесная обрисовка одеяния мили­цио­нера: "...пожилым узбеком в фиолетовой ши­нели (еще милиционеры сталин­ской эпохи ходили окра­шенные в такой цвет)".

Постепенно в повествовании появляется, нако­нец-то, свой аромат. Чем он определен? Прежде всего сменой, чередованием двух чувств: комфорта и тревоги. Комфорт потенцируют ташкентские неожиданности: отсутствие пьяниц и бродяг, низкая цена проезда, продуктов, но­визна ситуации и пр. И всё это на фоне "томления и ожи­дания смерти". Попытки одурачить читателя витиева­тос­тями по мере повествования прекра­щаются. "Путеше­ству­ю­­­щий" герой превращается в сталкера, пусть и в меньшей степени, чем действующее лицо сновидений у Толмачевой (в предыдущей статье). Ему грозят наезды милиции, встречи с муслимами-ма­фи­ози: "Надо проско­чить два десятка метров полу­пустынной территории". Почти бессюжетные перипетии героя-автора начи­нают напоминать прик­­лючения Эдуарда Лимонова на обезлюдевших улицах ночного Нью-Йорка 80-х годов5.

Утро уносит все сталкерные чувства: "Утро яви­лось ра­достью в душе... горлица горкает, тишина, балконы... чинары-платаны" — вновь появляется ком­­форт.

А есть ли иная, неповторимая острая экзотика? Отсутст­вие такой экзотики восполняют разговоры о неких космических пришельцах — уретянах знахарки Нины Ивановны. Уж не от слов ли "уретра" и "урина"?

Тревога и интуиция пронизывают сознание героя: он проверяет обратный билет и сталкивается с неожиданностью: необходимо заранее заполнить декларацию на узбекском языке. После чего герой-рассказчик благополучно покидает не совсем гостеприимный город.

Вот и всё. Присутствуют разные важные мелочи, но в чем соль текста? Не в мистификации ли? Был ли Алексеев на самом деле тогда в Ташкенте? Очередной блеф? Говорят, что был. Хорошо, допус­тим, он видел "звезду востока" не из окна мерседеса, но его не встречают и не провожают знакомые по прежним поездкам, герой-литератор не проникает в круги местной богемы, избегает встреч с благосохраненными в Узбекистане остатками ста­рого писательского сообщества. Или умышленно их не описывает? Что в них, дескать, интересного? Да нет. Провал поездок в Бухару и Самарканд говорит, что никаких творческих встреч (и поэтому протекций, кроме странного письма-направления для показа власть предержащим) не было. Для повествования это еще лучше. А была ли всё-таки поездка в Ташкент? Разговоров о "козле-Ельцине" можно наслушаться и в Петербурге. Если повесть — очередной алек­сеевский блеф, то она еще занятнее. Такой вот муслим! Вернее, изюм. Сухофрукт! Главное, что не зарезали. Пусть и откровенно обманул героя стандартный вокзальный плутишка, заявивший, что для поездки в Бухару и Самарканд каждому пассажиру обязательно требуется "крыша". Вот уж настоящая утка!

Повесть "Дурак" начинается с китайчатой видо­вой классификации дураков, то есть классификации почти без родов и типов, сходной с классификацией животных по Борхесу — Куну6, 7. При этом наиболее стóящим и безобидным дураком оказывается дурак-лентяй, лежащий дурак. Классификация, несмотря на заведомую ограниченность, как и следует из китайской перспективы, оказывается морем без берегов. Дураками являются все. "Дураки в нашей местности рождаются от хорошести, вернее, от некоего желания быть хорошими".



Скачать документ

Похожие документы:

  1. "Плазма" соответствует основному художест­­венному приему Александра Акулова расплаву, рас­творению и взрыву традиционной прозоструктуры в мо­менты кульминаций (1)

    Документ
    Название "Плазма" соответствует основному художест­­венному приему Александра Акулова — расплаву, рас­творению и взрыву традиционной прозоструктуры в мо­менты кульминаций.
  2. "Плазма" соответствует основному художест­­венному приему Александра Акулова расплаву, рас­творению и взрыву традиционной прозоструктуры в мо­менты кульминаций (2)

    Документ
    Название "Плазма" соответствует основному художест­­венному приему Александра Акулова — расплаву, рас­творению и взрыву традиционной прозоструктуры в мо­менты кульминаций.
  3. Александр Никонов «Апгрейд обезьяны. Большая история маленькой сингулярности»

    Книга
    – Ты пришел узнать: во что верить? Ты правильно догадался: у верующих душа не болит. Но во что верить? Верь в Жизнь. Чем все это кончится, не знаю. Куда все устремилось, тоже не знаю.
  4. Александр Покровский. 72 метра

    Документ
    чтоб он организовался; или спускать его такими порциями, чтоб понял он, наконец, что ему нужно лучше себя вести в повседневной жизни.
  5. Александр Антонович Ляховский

    Документ
    В мае 1989 г., неделю спустя после очередной поездки в Афганистан, при испытании новой техники осколком снаряда мне перебило голень правой ноги. Особенно обидно было то, что это произошло не в боевой обстановке, а в результате ошибки

Другие похожие документы..