Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Про Сергія Савченка можна без зайвого перебільшення говорити як про одного з найяскравіших, так би мовити, мистецьких дослідників і винахідників коль...полностью>>
'Книга'
В своем первом большом романе "Смерть - дело одинокое", написанном через 20 лет после романа "Что-то страшное грядет", мастер сов...полностью>>
'Конкурс'
С 5 по 8 февраля 2011 года в Москве состоялся финал седьмого Всероссийского конкурса научно-исследовательских работ обучающихся общеобразовательных у...полностью>>
'Документ'
Будапешт (3 ночи) – Сентендре – Вышеград – Вена (1 ночь) – Шенбрунн – Париж (3 ночи) – Версаль – Лувр – ДИСНЕЙЛЕНД – Мюнхен (1 ночь) – Будапешт (1 но...полностью>>

Сестра саша. Глава Нужно что-то делать

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

- Разве не странно?

Наталья Михайловна мыла посуду, а он ее перетирал.

– Моя жена обожает Джека Лондона. Кажется, у него было нечто похожее, - припомнил он и добавил, торопясь выговорить: – Вы мне очень нравитесь, Наталья Михайловна.

- Это заметно, - она без улыбки смотрела ему в глаза. – Сообщите, когда влюбитесь.

  • Я не шучу, Наташа.

Жуков говорил правду, хотя и не отдавал себе отчета, что его интерес к этой женщине пока еще не перерос любопытства этнографа. Он был самым обыкновенным мужчиной и давно уже разделил женщин на типы и подтипы, благо нестрогий брак позволял это сделать. Жуков мог твердо сказать: этот тип ему не попадался, он и не слышал о его существовании, он даже не смог бы его описать, задайся он такой целью.

- Да-а… Я тут Джека Лондона приплел, но у меня, представьте, тоже было нечто в этом роде. То ли оно есть, то ли его нет. Правда в моем случае это человек, а не облака. И у вас с Джеком лирическое, а у меня, Наталья Михайловна, так: попахивает подделкой документов, аферой; в лучшем случае, идиотским розыгрышем. А может тут банальное психическое расстройство, надеюсь, что не мое.

Жуков сразу пожалел, что затронул сомнительную тему. В двух словах он поведал о своем злоключении, стараясь, впрочем без особого успеха, придать делу комический оттенок. Взболтнул и о недавно обнаруженном свидетельстве о рождении; наверно, чтоб история не выглядела совсем беспредметной.

- Если объективно, то единственное, что может смущать – это место рождения. Я сто раз слышал, что моя свояченица родилась в Кисловодске и даже помню детали, связанные с самим городом, а в документе значится Малин. Может я и дурак, но все равно, на следующей неделе планирую смотаться на день в город Малин - новое место рождения моей замечательной родственницы. Это под Житомиром, не путать с Миланом.

К одиннадцати часам лишние гости незаметно рассосались. Наталья Михайловна позвонила домой и легко согласилась «посидеть еще». Вечер выдался по-летнему теплым. Они спустились к пруду и развели костер. Соседка Кетеван принесла домашнее грузинское вино. «Настоящее», - кивнул он, салютуя дамам бокалом. Женщины пели «Мой костер в тумане светит». Движения Натальи Михайловны стали нестерпимо тягучими, как при замедленной съемке. Поднялся ветер, и он явственно увидел, как ее глаза вспыхнули синим, и через мгновенье - огненно-желтым, огненно-красным, искрящимся черным. Ветер задувал песок в их лица. «Зюйдовый», – определила направление Наталья Михайловна. Присутствие Кетеван придавало значимость и привкус ритуальности тому, что невидимо вершилось у пруда. К другому берегу подрулила машина и ослепила их фарами. Из машины выбрались две парочки.

– Молокососы! - Парни разделись и бултыхнулись с мостков в воду. За Кетеван пришел грузинский муж.

… Наутро, едва открыв глаза, он испугался, что его вчерашняя женщина есть плод больного воображения. Через минуту куда более страшной казалась вероятность повернуть голову и увидеть рядом с собой безмятежно спящую Наталью Михайловну. Но судьба дважды сжалилась над ним. Он повернул голову и увидел записку на подушке: «Не хотела будить. Уехала первым автобусом – девочки! Целую. Н.»

Как же славно все разрешилось. И есть она, и нет ее…

За кофе мысли его все еще путались. Он вспомнил, что брат нанял Наталью Михайловну в качестве поварихи, и дернулся к телефону спросить, не рассчитался ли Иван с нею. Номер был занят… Ну! Разве не идиот? Наоборот, он должен сказать Ване, чтоб тот не лез к ней больше со всякой пошлостью… То есть, Ваню вообще не надо тревожить.

Откуда-то выползла неприятная эпиграмма:

«Орлов с Истоминой в постели

В убогой наготе лежал.

Не отличился в жарком деле

Любвеобильный генерал…»6

Ну и так далее. Этой эпиграммой при случае пользовались подружки жены, но всегда с приставкой: «Как говорит сестра Саша: не отличился в жарком деле…»

Днем во время затяжных переговоров с подрядчиками ему мерещился некстати жест, коим Наталья Михайловна поправляла свои пышные пепельные волосы, словно подушку взбивала. Смысл того, что говорили хмыри в пиджаках, то всплывал, то погружался как поплавок. В глазах маячили, стоило на минуту утратить бдительность, ее массивные овальные серьги.

Глава 4.

Жестокий романс.

Борис Иванович Пустельга до того как заняться частным сыском служил главным конструктором одного из предприятий Минобороны. Но он всегда имел подходящие данные для того, чтобы стать хорошим детективом: склонность к нестандартному мышлению, врожденный апломб и дар разговорить незнакомца. В вечном жеваном костюме и в темной рубашке, в растоптанной обуви - он везде сходил за своего, а его особая снисходительная манера держаться по-своему компенсировала внешний лоск. К работе Борис Иванович всю жизнь относился с небрежением и холодком. Еще в бытность свою конструктором он научился работать так, чтоб едва не выгнали. Он филигранно чувствовал эту грань и таким образом расходовал минимум душевных затрат.

Прошлое Бориса Ивановича нельзя было назвать комфортным, и у него выработалась привычка не прислушиваться к себе. Люди, для которых существовали неудобные кресла, ботинки с неудачной колодкой и которым невкусно было питаться магазинными пельменями, внушали ему невольное уважение. Замечательная непритязательность была, пожалуй, его самой личной характеристикой. Но как раз это в понимании людей плохо вязалось с явной нагловатостью Бориса Ивановича. Чтобы никого не сбивать с толку, пришлось выдумать себе привязанности и даже капризы: люблю, дескать, темные рубашки и мягкие сыры, не выношу сырую погоду и когда в три часа ночи звонит телефон. На самом деле он был идеально не чувствителен к подобной ерунде.

Предметом, полностью поглощавшим его воображение, были монеты: алтыны, грошики и полушки. Он грезил над ними часами. Вот этой полтиной, тонкой и звонкой, заплатили за любовь, и больше она ни разу не переходила из рук в руки. Елизаветинский профиль на ней грешит кривизной, ибо до Елизаветы на этом месте был отчеканен несчастный Шлиссельбургский узник Иоанн Антонович. А этот просверленный золотой позвякивал рядом с другими такими же на тощих ключицах кибиточной цыганки. А полированный николаевский рубль рядом с ним, не успели отлить, - осел в кармане наемного убийцы, а в завершении своего скорбного пути был отдан за детский гробик. Борис Иванович грел в широкой ладони истертый гривенник: за окнами постоялого двора лютовала метель, когда сия самая монета оделила бродягу горшком мясных щей и стопкой доброй зубровки. А вот вам новехонькая копейка из копилки гимназиста… Но какие бы добрые дела или мерзкие делишки эти деньги не делали, они не пахли. Монеты хранили кристальную непричастность. И Пустельга должен был научиться у них этому.

Текущее дело чем-то неуловимо раздражало его. Требовалось воссоздать историю семьи Ильи и Полины Бусаргиных. Жуткая тягомотина, если посмотреть, сколько помоталась по стране эта семейка: «Сам» был строителем. От Пустельги требовался скрупулезный отчет о наличие у Бусаргиных психических заболеваний, о сомнительных эпизодах в их жизни и пусть даже не выходящих за рамки гражданского дела правонарушениях. Особенно интересовался заказчик бусаргинскими дочерьми, в свою очередь, выделяя среди них старшенькую: - Что касается Саши, любая даже самая ничтожная подробность должна быть взята на карандаш. Но самое важное, самое важное - рождение и смерть.

  • Куда важнее, - хмыкнул Борис Иванович.

- Возможное рождение и возможная смерть, - повторил заказчик потусторонним голосом. Едва ли он вообще слышал комментарий Бориса Ивановича.

Клиент малость того, впрочем, не более остальных клиентов, прикинул Пустельга. А дельце, так по всем параметрам - сущая дребедень. Какого бы туману не напускал нанявший его амбал, за всем этим наверняка стоит самый прозаический интерес.

…Он сидел на лавке посреди глухого двора в Богом забытом пропащинске и туманно излагал суть своего визита местному старожилу по имени Моисей. Это была его четвертая командировка по бусаргинскому делу. Двор имел слабовыраженную форму воронки. Из распахнутых окон двухэтажного деревянного «скворечника» струилась жизнь. Пустельга различил позывные «Маяка», хныканье ребенка, повизгиванье наждака, перестук печатной машинки и дразнящий дух наваристого борща. Он готов был спорить, что над топчанами у домочадцев висят холщовые газетницы с вышитыми гладью маками, а тетушки надевают по праздникам белые лаковые туфли с пряжками. После нескольких часов пребывания в этих декорациях даже человек с фантазией Жюля Верна не смог бы допустить, что на свете существует Нью-Йорк, альпийские курорты или банановые острова. В этом южном захолустье самым естественным звуком было лязганье колонки-водокачки и хлопанье гусиных крыльев. Гуси разгоняли все наносное и временное, а вездесущая шелковистая пыль мягко окутывала сознание. Борис Иваныч и сам был из такого же местечка, он приехал на родину, и не суть, что он родился в пятистах километрах отсюда. Как сказал бы поэт, он дышал и не мог надышаться.

Когда он выложил все, что считал нужным, Моисей, Мусий по-здешнему, почесал потылыцю7 и заметил:

- Ин-нти-ресно девки пляшут.

- По 16 сразу в ряд, - легко отозвался на позывные гость.

Этим двоим явно не нужен был переводчик. В спину припекало июньское солнце. Хлопцы пили разливное пиво из правильных, литровых кружек. Дед Мусий оказался балакучим8, плохо только, что он все время сбивался с магистрального направления. То припоминалось старому как при царе Горохе, когда по хуторам хозяйничал еще Нестор Махно, ему залетела в ухо муха, и мамка возила его в город к доктору, то вклинивалась какая-то Нина, у которой был зад и такие коровьи, с поволокой, глаза и которая потом спилась. Сыщик посапывал все размеренней, навалившись на дощатый стол. «Э-э, много говорить да мало слушать…Э-э, дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…», - убаюкивал его далекий голос. Вдруг последние слова старика заставили Бориса Иваныча приободриться:

- …Как же его в черта, звали? Ага! Есть - Витька! Точно, Витька Джимиев. Или ДЖА-миев? Та пусть будет ДЖИ-миев. Осетинец. Циркач. Джигит. Он того, в цирке джигитом работал. Красивый чертяка. Как сказал наш Александр Сергеевич Пушкин в своей бессмертной поэме «Гяур»: «Для наших женщин он был яд». 9

- Ну ты, дед, даешь. Культур-мультур! – подбодрил рассказчика Борис Иваныч и тут же сподобился услышать, что-де Поля Бусаргина по молодости была дюже дикая, и не было на нее никакой управы, а потом вдруг раз - и нашлась. Управа так управа, всем управам управа – узда! «Стала ходить наша Поля по кругу - и рысцой, и иноходью, и карьером. Так вот, дошла твоя Полина до крайности - и сахар с его вражьей руки ела, и только шо не ржала, зато, хе-хе, того, ожеребилась». Узнал также Пустельга, что Сам, Илья Фомич, был скор на расправу, и вообще зверь, а не человек; и что муж и жена были, значит, обое-рябое; и еще массу всевозможных наиправдивейших подробностей про то, как сжег Илья Фомич мусиевский сарайчик.

- Ты что, старый, хронологию не блюдешь, валишь все до кучи. Ты давай, батя, по-людски гутарь, пункт, стало быть, за пунктом.

А по порядку выходило, что брешут люди: циркачи не только по кругу скачут. Этот сатана, Джимиев Витька, рванул поводья и ускакал, только его и видели. Что с гастролера взять? Осталась влюбчивой Поле долгая-предолгая память и испорченная фигура. А обманутый муж не стерпел – порешил, значит, дитенка. Или порешил, или государству сбагрил - в наилучшем разе. Виданное ли это дело: була дивчына – и нэма!

Илюшка Бусаргин - пропащая его душа! Душегуб. Душегуб треклятый! – и дед погрозил черным кулаком мирно смолившему в окне человеку в майке.

- Значит пропала, получается, их новорожденная девочка, исчезла? А что ж, в милицию заявляли?

- Тю! А я знаю? Заявляли-не заявляли… У таких, у Бусаргиных, всегда все шито-крыто. В милиции шо - не люди работают?

- Ну раз так, значит слухи.

- Ага, слухи, - дед Мусий только рукой махнул, в смысле: агитировать я никого не подряжался. Опорожнил кружку и сказал в довесок мечтательно:

  • Хотел бы я глянуть, какой она щас стала.

  • Кто?

- Як хто? Поля. Сатана была, а не баба… Э-э-х! Багато казаты, та мало слухаты, - Мусий пригладил отсутствующий ус и закруглил свою повесть. И без усов породы старик было самой что ни на есть запорожской. Он проводил гостя до калитки, подождал пока его кудлатая голова, мелькнув над сплошным некрашеным забором, не скрылась из виду, покряхтел немного и пошкандыбал за дом кормить птицу.

Борис Иваныч решил срезать путь к трамвайной остановке. Продираясь сквозь плантацию одичавшей малины, он в третий раз отогнал от себя подозрение, что запорожец лукавит, посмеивается над ним. А пусть себе! У Бориса Ивановича не было обыкновения делиться туманными опасениями с заказчиком. А жуковские рублики он уже так и так отработал.

Глава 5.

Вера кормит братьев пиццей.

Игорь Павлович не отступил от своего плана: он съездил в Малин, съездил в Кисловодск, в результате чего у него на руках оказались две документально- подтвержденные сестры Саши. Причем кисловодская Александра Ильинична Бусаргина была на два года и месяц старше малинской Александры Ильиничны Бусаргиной. Нужно ли добавлять, что обеих малышек произвели на свет одни и те же родители.

У мадам Жуковой было свое дело - стоматологическая клиника для детей со смелым названием «Белый клык»10. Хватит мудрствовать, решил Игорь Павлович, он заедет в «Белый клык» и напрямую спросит у жены, в чем, собственно говоря, заключается юмор; и что бы она ни ответила, он тут же выбросит сестричек из головы и поставит в этой истории точку.

Всю стену в холле клиники занимало изображение джеклондоновской лайки на фоне клондайкских снегов. Ради этой клиники пять лет назад им и пришлось перебраться с милого старого дома на юг в новостройку.

  • Привет. Спасибо, что выкроила время.

  • Да уж выкроила.

Глаз сразу зацепился за Верин твидовый костюм, именуемый «жокейским»; это было суть второе открытие костюма. Жена выбирала каждую вещь вдумчиво и мучительно и носила подолгу. (Хотя накануне они развелись, Жуков не привык пока к словам «бывшая жена»). Все ее наряды, дорогая одежда вне моды, попадали точно в яблочко. Забавно, что сегодня он увидел этот костюм заново.

Вера Ильинична даже не взглянула в сторону «вещдоков»: малинского свидетельства, которое он нашел на даче, и выписки из кисловодского загса.

- Меня не волнуют твои сомнения и вообще непонятно, что тебе до всего этого за дело, - подавшись вперед и упираясь ладонями в стол, женщина разглядывала его с враждебным любопытством. Игорь Павлович поспешил сесть. - Была какая-то белиберда с метриками, не помню, какая-то абсолютная глупость, чушь. Я могла бы узнать, но не хочу травмировать маму. И потом, я еще раз спрашиваю: кто ты теперь для нас, а мы для тебя? Ну скажи на милость, зачем тебе понадобилось выискивать старый грех для развода? Это бесчестно, Жуков.

Она говорила о спрятанных на даче письмах - Игорь Павлович мотивировал ими свое решение. На самом деле он не хотел разводить канитель вокруг всех этих магнитофонов и тапочек, тем более впутывать сюда свою Снежную Королеву. Благие намерения: он не мог допустить большего промаха, ибо письма, равнодушно принятые им за послания к другому мужчине, были обращены к нему. Первое было написано через неделю после их знакомства, последнее - меньше года назад. В общей сложности двадцать одно письмо. Там были стихи - честные, со свободным дыханьем - посвященные ему и никогда после не оскверненные чужим глазом. Белые стихи.

Голос у Веры был мертвый:

- Ты меня бросил. Недостаточно, чтобы потешить самолюбие? Ты не ушел, ты бежал. Теперь ты ходишь смотреть как я…жива-здорова. Ладно. Могу письменно заверить: я не-хо-те-ла, чтобы ты уходил…Я видела ее – приезжала в тот день на дачу, думала поздравить. Я всегда знала, что в душе ты простой паренек с простыми вкусами. Что, юноша, на сермяжную правду потянуло?.. Не дергайся, больше не буду. Я чуткая, понимаю: экология чувств-с. Все мы задыхаемся, мой друг, в этом комфортабельном чадильнике.

Вера говорила, не переставая улыбаться. Этой жутковатой улыбки за ней раньше не водилось. Он старался не смотреть, ему было нехорошо. С Наташей они встречались теперь каждый день, и ему приходилось контролировать себя, чтобы не звонить ей ежечасно. Такое не прощают. Но полно, говорил он себе, она не может видеть тебя насквозь, это было бы чересчур, даже для Веры. И так уж ты виноват? Все произошло помимо твоей воли. Ты знаешь точно: ты не хотел революции. Ты - нормальный мужик, другими словами, инертный в вопросах личной жизни. Из тех, кто не рвется жениться, но раз уж женился, то бежит развода…С Верой было так удобно. Суммарный опыт его товарищей говорил, что их союз - редкая удача. Даже сейчас, когда он втюрился как ненормальный, когда он увяз по самый чубчик, Жуков ясно осознавал: чего-чего, а такого комфорта больше не будет. Самое гнусное в этой гнусной истории то, в сотый раз думал он, что Вера была хорошим товарищем. Хорошая любовница или хорошая жена не оставила бы после себя такого чувства вины.

- Итак, если я правильно поняла, тебя заботит нынче старшая сестра, - снова заговорила Вера. – Брось, Жуков! Было бы чего тушеваться! Ты ж знаешь: я из тех, кто уступает, если есть хоть какая-то возможность уступить. Знаешь, потому и давишь… Помолчи! В этой истории, право, ты не найдешь для себя ничего пикантного…У моих родителей случилось несчастье – их первенец, девочка, умерла от рожи; по вине врача. Он назначил ванны, чего категорически нельзя было делать. Через четыре года родилась я. Все равно…мы все хотели, чтобы Сашенька продолжала жить. Это была иллюзия, и мы творили ее своими руками, изо дня в день. Потом это стало чем-то еще. Чем-то бОльшим, чем-то совсем другим… Знаешь, наверно это трудно понять, но ребенком у меня была патологическая потребность в старшей сестре. Вот такая напасть, не знаю, врожденная или привитая. Мы заставляли Сашу меняться с возрастом, придумывали для нее сотни деталей, - Вера оживилась. - Только не думай, что можно взять любой штрих - и он приживется. Пока она росла, мама рисовала ее портреты. Был период, когда родители плели истории про идеальную Сашу. Что тут такого уж дикого? Две матери из трех врут про своих детей; хотя бы дальней родне, про успехи в школе. Знаю-знаю, что скажешь: не до такой же степени. Ты как всегда банален.

Он решил, что жена имеет право на некоторую стервозность.

- В год, когда она должна была закончить школу, мы сшили для нее выпускное платье и долго спорили из-за фасона. Через четыре года платье перешло ко мне, правда пришлось повозиться – я была повыше сестры. Ну, а потом - выбор учебного заведения, вступительные экзамены. Такая морока: она ведь училась через пень-колоду.

Вера терла переносицу, закрывая ладонью пол-лица. Перманентная ухмылка становилась пугающей.

- Мы хотели, чтобы она жила.

- Не ори!

Жена посмотрела на него удивленно, и было от чего - она говорила почти беззвучно, одними губами, каждую секунду готовая осадить свой крик.

- Для мамы было крайне важным не получить свидетельство о смерти, скрыть сам факт кончины ребенка. Ей казалось, это все равно, что плюнуть смерти в рожу…Оживить Сашу оказалось легче, чем это можно себе представить - мы ведь нигде подолгу не засиживались. Новым соседям рассказывали о моей старшей сестре, пребывавшей либо в санатории для легочников, либо в спортинтернате. Тебе никогда не понять, что это было. Что соседи? Соседи – тьфу! Родители заморочили голову не только мне, но и себе. Сама я то верила, то не верила в существование Саши. Ха-ха. Последнее справедливо и по сей день…Мы хотели, чтобы она жила!!! Для папы, для мамы, для меня. Для тебя.

- Но почему для меня, черт вас возьми?!

- Глупый, - слово вырвалось у нее с невольной нежностью. - В этой истории ты был чуть ли ни главный. Если с годами поддерживать существование Саши становилось для матери все легче, ввиду ее возраста, то для меня - все труднее, ввиду возраста моего. А я так к ней привыкла… как к родной сестре. Ты же был, с одной стороны, наш: это означало, что с тобой естественно перекинуться парой фраз на тему, а с другой стороны, какие у тебя были основания не верить в Сашу? Никаких. Разве что самые ничтожные. Но ты был невнимателен, а я… гм…изредка прибегала к помощи подставных лиц. Так и повелось: мы получали драгоценную подзарядку от твоего блаженного неведения; если угодно, ты был наш гарант. Можешь не верить, но порой я чувствовала себя страшной тварью - до того ты был доверчивым идиотом.

- Я?.. Само-собой. Пожалуй, ты права. Но вы, вы - чокнутые психопаты! Что бы ни было, та мне не чужая, поэтому, прости, но я обязан тебе сказать: ты и твоя мать - вы просто больные люди.

- Спасибо. За проявленное гражданское мужество и за «нечужую». Да только ты меня не понял, по-настоящему - нет. Сказать по правде, я сама плохо объяснила. На сей раз ты меня прости, но мне просто лень это делать. Я же говорила, не вовремя мы все это затеяли, поезд ушел.

В окно три раза стукнули. Рассыльный принес пиццу. Парень аккуратно просунул коробку сквозь прутья решетки, вероятно, он проделывал это не раз. Вера молча придвинула к мужу тарелку, разлила по чашкам чай. Уселась, опершись на локти, сжала ладонями виски. Под ее взглядом кусок не лез в горло.

- Вера, я согласен, что я со своими проблемами слишком мелок и вообще не в дугу, но если ты все-таки снизойдешь…Там на даче вместе со свидетельством (он деликатно не упомянул письма) лежали плюмаж и уздечка.

- Впечатление, что ты нашел у меня под подушкой зубы покойника и ядерные боеголовки. Не понимаю, зачем ты меня мучаешь. Господи, - она закатила к потолку глаза. - За что ты меня невзлюбил?

- Брось. На сей раз, ты переигрываешь. Дед Мусий - знакомое словосочетание?

Этот построенный на эффекте неожиданности прием пришел к нему из кино, не иначе; и Вера - он не сводил с нее глаз - поддалась.

- Извини, если и вправду мучаю, но то, что рассказал старик - просто фильм ужасов; с джигитами, извергами-мужьями и убиенными младенцами.

- Ха. Ха. Так вот ты куда загнул. Дед Мусий! Много говорить да мало слушать?! И это к его показаниям ты собрался апеллировать, бестолочь несчастная?! Уф, – она ослабила шейный платок. - Дурно мне. Надо же, наш соседушка и тут меня достал… Мне было четыре года, но я отлично помню эту физиономию. Тогда его еще, разумеется, не звали дедом, он был «дядько Мусий», - она отломила подсохший край пиццы, и разминая его пальцами, продолжала уже совершенно спокойным голосом: - У моих родителей была бахча. Тогда все брали бахчу, мода была такая. В общем, папа здорово поцапался с Моисеем из-за этих огородов; не помню, из-за межи что ли. Точно, все началось с кавунчиков11 и разрасталось как снежный ком. А потом этот ужасный Моисей взял и сжег голубятню. Боже, как мы, малышня, ревели! И тогда папа пошел и сжег его сарай…Не хочу и начинать этот вечер воспоминаний, – она тряхнула волосами. - Не собираюсь ничего доказывать, тем более - чужому дяде. Много говорить, да мало слушать! Стыдно, батенька, побасенки пересказывать. Поди-ка ты проспись, сердце мое!

Он толкнул дверь, вспугнув секретаршу. – Привет, Ксюха, все подслушиваешь?

Когда Жуков вышел во двор, из окна долетело: - А джигиты плюмажей не пользуют. Балда!

Пропади вы все пропадом! Игорь Павлович с силой хлопнул дверцей «хонды». На жалость бьет. Жалость - самое унизительное чувство. Вера не нуждается в его жалости. Что до Саши, он не больно поверил россказням жены; чувствовал, что его всего-то переиграли…Беда в том, что всею своею внешностью Жуков сулил женщинам надежность. Ростом он был под два метра, лысеть начал лет с двадцати. Добавьте к этому благодушное выражение лица, мягкую линию рта, детский рисунок щек и подбородка… Ну довольно! Как там говорит сестра Саша - не рви сердце? Да, не рви сердце, старик.

Автомобиль скрылся из глаз, а женщина не трогалась с места. В ее глазах теперь невозможно было различить отчаянье, страх или ненависть, а только выражение помутненного рассудка.

Той ночью он отвратительно спал. Какой-то тип в смокинге, наплывая на тревожные видения пустых загонов для скота, представлял ему двух женщин.

- Сестра Саша. Сестра Саши.

- А разве мы с вами незнакомы? - ватным языком обратился Игорь Павлович к первой сестре.

- А разве мы с вами знакомы? - передразнила та.

Расклешенное пальто до пола и сложенные на груди руки придавали ей сходство с боярыней. Она тихо плыла, описывая окружность, оплетая его тяжелой дурью. Как он ни увивался, удалось разглядеть только край щеки и кончик носа женщины.

- Балет на льду. «Русская плясовая», - внес ясность человек в смокинге.

Сестра Саши должна быть Верой, но то не Вера; вот я вас, жулье, и расколол, - сообразил он, гордясь своими дедуктивными способностями и подмечая отточенные загнутые когти сестер. Он незаметно перетекал в сторону распахнутого окна. Второй этаж - ничто для бывшего десантника…

От пиццы оставался последний кусочек, когда к хозяйке «Белого клыка» постучался Жуков-младший. Иван был тут впервые. Он забыл, как звучит продуманная им заранее первая фраза, и потому спросил, напоят ли его в этом доме кофеем. Казалось, Веру Ильиничну ничуть не удивил необычный визит.

- Я пришел, чтобы поговорить с тобой о Саше, – это, конечно, были совсем не те заготовленные слова.

Вера Ильинична с готовностью кивнула. Секретарша принесла две чашки эспрессо.

- Итак, из двух сестер нынче в фаворе старшенькая. Да ты не смущайся, Вань. Младшая испокон веку даже у собственного мужа не вызвала большого интереса,

- бывшая невестка, сидела за столом, обхватив голову ладонями, и говорила обесцвеченным механическим голосом. - Сам знаешь, Иван, я из тех, кто уступает, если есть хоть какая-то возможность уступить. Но боюсь, моя история тебя разочарует, – Вера Ильинична пристально глядела на гостя: в отличие от брата у Ивана было ни к чему не обязывающее лицо. - У моих родителей случилось несчастье – их первая дочка умерла от скарлатины, когда ей был всего год. По вине врача. А через два года родилась еще одна девочка. Ее назвали как и первую - Александрой. Новый ребенок был совсем другим - некрасивым, крикливым, к тому же мать стала корить себя изменой первой Саше. Она дерзнула заменить незаменимое. Ты слушаешь?! Она хотели под-ме-нить. Вместо того чтобы честно горевать, она хотела обмануть свое горе. Ты понимаешь?! Сашу номер два не полюбили с самого начала, в ответ она ощетинилась… Дальше проблемы нарастали как снежный ком.

  • Ну, а ты сама как к ней относилась? Ты ладила с сестрой?

- Я-то? Если честно, я не хотела об этом. Но спросил – спросил. Нет, я не ладила с сестрой. Дело в том, что она была… действительно ужасной во всех отношениях. Папа ее проклял, после очередной дикой выходки, хотя это было уже чересчур. Ты волен думать, что ужасными были мы, ее родня, и я не буду с тобой спорить. Ты даже не видел ее, а я жила с ней бок о бок.

- Ее никто не видел. Например, твой муж.

- Согласна, это было глупо. Наверно, у меня это от мамы - помешательство на реноме: благочестивое семейство, достоинство скромных тружеников. Я начала «заливать», когда мы еще встречались с Жуковым, а потом уже не знала, как выпутаться. Это была просто глупая игра; может мне не давала покоя тоска по «доброй» сестре, которую я никогда не видела, может, вина перед «злой» сестрой, которая в конце концов плюнула на нас на всех с высокой башни. Мой Игорь был такой простофиля, что в конце концов я стала чувствовать себя страшной сволочью. Можешь не верить в последнее. И в пятое-десятое. Это все быльем поросло.

В клинике была игровая комната, где можно было метать дротики и ставить рекорды на говорящем тренажере, были причудливые аквариумы с рыбками и мини-бар, где дети сами могли готовить коктейли. Как и час тому назад при виде этих «излишеств» Жуков-младший одобрительно хмыкнул и почувствовал, что невестка расстаралась не только ради успеха предприятия, но и от чистого сердца. Должно быть, бездетная Вера искренне любила детей. Тот факт, что она так ревновала мужа к племянникам, его с Мариной сыну и дочке, в эту минуту не казался ему парадоксом.

Верин рассказ объяснял, конечно, наличие двух свидетельств, но не поэтому поверил Иван бывшей невестке. Просто сегодня весь ее вид был таким… странным. Просто, будь это брехня, такая женщина как Вера Ильинична придумала бы что-нибудь половчее.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Ольга Погодина-Кузмина Толстой: дело о миллионе Драма

    Документ
    От автора: Хотя основой для этой пьесы стал документальный материал – воспоминания современников, письма, дневниковые записи – автор не имел намерения создать документально точное отражение событий биографии Льва Толстого, имевших место в 1910 году.
  2. Я и все остальные Начала соционики (2004 г.) Что лучше жить с завязанными глазами, или отчет

    Публичный отчет
    Что лучше - жить с завязанными глазами, или отчетливо видеть, что происходит вокруг? Что практичнее - принимать решения вслепую, или делать осознанный выбор? Известные специалисты в области прикладной соционики помогут вам по-новому
  3. Вмоей жизни было некоторое количество хитовых историй. Одна из них многие годы пользуется особым успехом у друзей

    Документ
    В моей жизни было некоторое количество хитовых историй. Одна из них многие годы пользуется особым успехом у друзей. Это сермяжная повесть о том, как меня занесло в музыкальный пиар и как начинался мой роман с группой «Мумий Тролль».
  4. Глава (21)

    Документ
    1. Тимур Кибиров - один из наиболее известных русских поэтов-постмодернистов. Тимур Юрьевич Кибиров (псевдоним, настоящая фамилия - Запоев) родился 5.
  5. Роман «антропосари й» книга умирает не тот, кто старый, а тот, кто поспелый! Глава 1

    Книга
    Книгу печатала и … печатала! Четырежды садилась – текст рождался! «Нашлись» все шесть жителей! Это, ведь, уже было в самом начале, еще в заветной тетрадке… Пришлось немного поменять персонал – по уходу.

Другие похожие документы..