Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Исследовательская работа'
В нашей школе создано научное общество, которое тесно сотрудничает с ИГХТУ и ИГСХА (химико-технологическим университетом и сельскохозяйственной акаде...полностью>>
'Документ'
Распространение и развитие экзистенциального анализа (ЭА) ставит задачу его позиционирования среди других направлений психотерапии. При этом наибольш...полностью>>
'Сказка'
Вы никогда не задумывались – откуда берутся сказки? Почему люди читают эти истории, замирая от восторга? Ведь заранее все известно, в сказках достато...полностью>>
'Документ'
Оргкомітетам зазначених заходів просимо у місячний термін після їх проведення (звіт за формою, програму, рішення конференції, збірник доповідей) наді...полностью>>

С. С. Новикова история развития социологии в россии учебное пособие

Главная > Учебное пособие
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Московский психолого-социальный институт

С.С. Новикова

ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ

СОЦИОЛОГИИ

В РОССИИ

(УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ)

Москва – Воронеж

1996

ББК 60.5

Н73

Рецензенты:

И.М. Быховская — зав. кафедрой культурологии,

политологии и социальной антропологии РГАФК,

доктор философских наук, проф.

Г.Т.Журавлев — зав. кафедрой социологии

и психологии МЭСИ, доктор философских наук, проф.

академик Академии МАИ

Новикова С.С.

Н73 История развития социологии в России: Учеб. пособие. — М.: Издательство «Институт практической психоло­гии», Воронеж: НПО «МОДЭК», 1996. — 288 с.


ББК 60.5


ISBN 5-87224-101-1

В предлагаемом учебном пособии рассматриваются основные этапы развития и становления российской социологической науки. Пособие предназначено для студентов и учащихся, изучающих курс общей социологии, историю ее развития в России, а также для всех интересующих­ся этой темой. Данное пособие — первое — из серии учебных пособий по проблемам социологии.

Сдано в печать 15.01.96. Формат 84x108/32. Бумага газетная. Усл. печ. л. 16,2. Тираж 10000. Заказ № 5341.

Отпечатано с компьютерного набора в издательско-полиграфической фирме «Воронеж», пр. Революции, 39.

ISBN 5-87224-101-1

© Издательство «Институт практической

психологии», 1996

© Издательство НПО «МОДЭК».

Оформление. 1996

ВВЕДЕНИЕ

Данное учебное пособие рекомендуется в помощь сту­дентам и учащимся при изучении ими курса «Социология». Рассмотрение истории становления и развития социологии необходимо прежде всего потому, что нынешнее понимание социальных проблем — это результат усилий многих поко­лений мыслителей. Прослеживая, как шаг за шагом лучшие умы человечества проникали в тайны социальной жизни общества, мы получаем возможность глубже и полнее по­знать ее сущность и закономерности. Познакомиться с ис­торией социальных учений важно и потому, что многие идеи выдающихся мыслителей минувших лет актуальны и сегодня. Знание этих идей поможет правильной оценке со­временных общественных процессов.

Необходимость данного пособия также обусловлена и тем, что основная масса людей в нашей стране не имеет представления о науке социологии. Во многом это связано почти с тридцатилетним запретом социологии. В настоящее время о социологе, в основном, существует представление как о человеке, который проводит опросы общественного мнения или перепись населения.

В работе использован обширный исторический матери­ал, который систематизирован в соответствии с авторской концепцией. Автор пытался по возможности нейтрально изложить взгляды мыслителей и не ставил перед собой за­дачу дать их расширенный сравнительный анализ и развер­нутую оценку, имея в виду, что студенты или учащиеся смогут это сделать сами или с помощью преподавателя на семинарских занятиях при изучении отдельных проблем социологии.

В пособии приводится широкий перечень статей и книг, выдержки из которых раскрывают воззрения наиболее из­вестных ученых этой области знаний. Такой подход в изложении материала обусловлен попыткой решить в определенной степени проблему, с которой сталкиваются студенты и учащиеся при изучении социологии, а именно, проблему отсутствия необходимой соответствующей литературы на местах. В то же время автор не претендует на полноту изложения взглядов того или иного ученого. Же­лающие более глубоко изучить историю социальной мысли в России, познакомиться с этапами ее развития и отдельны­ми представителями могут это сделать, используя рекомен­дуемую литературу, список которой дается в конце пособия, а также самостоятельно изучив первоисточники; перечень основных работ ведущих мыслителей приведен в тексте пособия.

Автор будет признателен тем, кто выскажет свое мнение о данном пособии, даст свои замечания и пожелания отно­сительно его содержания и формы изложения материала.

I. ПРОБЛЕМЫ ГЕНЕЗИСА

СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

В РОССИИ

1. ПРЕДЫСТОРИЯ ПОЯВЛЕНИЯ И РАЗВИТИЯ СОЦИОЛОГИИ В РОССИИ

XVIII столетие называют веком Просвещения. Именно в этот период начинают складываться основы социальной мысли в России. Социальная мысль России до XVIII века, как известно, находилась под влиянием религии. Поэтому все социальные проблемы решались посредством религиозных формул. Наиболее радикальные мыслители XVIII века решительно порвали с наследием средневековья. Они размышляли о том, как создать сильное светское государство и, бросив вызов всему религиозному мировоззрению, стали рассматривать не только природу, но и человека как бы автономными по отношению к богу. Конечно, появлению социальной мысли в России как светского знания способствовали реформы Петра I, именно благодаря им появилась возможность для развития в Рос­сийском государстве не только мирских знаний, науки, но и активной предпринимательской деятельности. Петром I было закончено формирование абсолютной монархии в Рос­сии. Была упразднена боярская дума, отменено патриаршество, во главе церкви поставлен Синод, то есть церковь была полностью подчинена государству. Абсолютизм ограничивал также и светскую власть феодальной аристократии.

В связи с этим возникла основная, центральная пробле­ма размышлений того времени — определение дальнейше­го пути развития России. Петр I пытался внедрить в русскую жизнь, не учитывая особенности уклада ее психологии, европейские социальные формы. Это стало основой противоречий всего последующего развития России, а также русских социально-философских поисков. Как оцени­вать проведённые Петром реформы? Поддерживать их или низвергать? Что важнее для России: самобытность или общечеловечность?

Для первой половины XVIII века было характерно обос­нование необходимости деспотического социально-политического устройства с помощью просветительских идеалов идей естественного развития общества. С этого вре­мени постоянной темой для российской социальной мысли стали проблемы государства и политической власти.

Феофан ПРОКОПОВИЧ (1681—1736), принадлежавший к числу высших церковных иерархов, был сподвижником Петра в его устремлениях подчинить церковь государству. Составленные им «Духовный регламент», «Правда воли мо­наршей» теоретически обосновывали необходимость силь­ного государства, которое обладает безраздельно властью. Среди сторонников просвещенного абсолютизма можно также выделить В.Н. ТАТИЩЕВА (1686—1750), М.В. ЛО­МОНОСОВА (1711—1765).

В 60-е годы XVIII века Екатерина II укрепила устои светского абсолютистского государства. Проведенные ею экономические меры по изъятию земельных владений, при­надлежавших церкви и монастырям, значительно ослабили экономические основы церкви. Параллельно этому во вре­мя ее царствования российские города получили право са­моуправления, что привело к определенному улучшению положения различных слоев населения (предприниматель­ских, купеческих, ремесленных).

Казалось бы, что просвещенный абсолютизм в России стал вполне реальным государственным строем, но именно в это время ведущие теоретики практически отказались от надежды на просвещенного монарха и начали поиск различ­ных проектов ограничения самодержавия и дальнейшего политического реформирования. Необходимо отметить, что такие проекты возникали и раньше. В конце своей жиз­ни Петр I интересовался образцами западноевропейского парламентаризма. Можно предположить, что в будущем он планировал ввести эту модель государственного управле­ния. Во время царствования Анны Иоанновны была сделана еще одна неудачная попытка ограничить самодержавие. Но только во второй половине XVIII века конституционные принципы получают наиболее широкое распространение.

Во второй половине XVIII века можно выделить целую группу либеральных просветителей: Д.С. АНИЧКОВ (1733—1788), Я.П. КОЗЕЛЬСКИЙ (1728—1794), С.Е. ДЕСНИЦКИЙ (ок. 1740—1789), А.Н. РАДИЩЕВ (1749—1802). Именно они впервые наиболее полно и критически рассмотрели петровские реформы, вычленили структурные элементы общества и показали их роль в социальном про­цессе. Следует отметить выдвинутую ими проблему общи­ны (Аничков), которая впоследствии стала ведущей темой русской социальной мысли, рассмотрение революции как средства уничтожения самодержавия и крепостничества (Радищев), обращение внимания на роль труда в человече­ской истории (Десницкий) и др. Они подвергли уничтожа­ющей критике феодально-крепостной порядок. Благодаря им в России был поднят вопрос о судьбе крепостного кресть­янства, именно они подтолкнули общество к установлению новых прогрессивных общественных порядков.

Таким образом, первая половина XIX века — это период зарождения программы социологического поиска. Реализа­ция же этой программы происходила во второй половине XIX — начале XX века. Выделим основных мыслителей того времени. Н.И. НАДЕЖДИН (1804—1856) являлся одним из основоположников теоретической социологии в России, им введена в социальную мысль России идея историзма. П.И. ПЕСТЕЛЮ (1793—1826) принадлежит идея революционно­го преобразования общества как способа его прогресса. Сле­дует отметить и В.Н. МАЙКОВА (1823—1847), который первым четко заговорил о социологии и познакомил Россию с идеями О. Конта. Не приняв контовский термин «социоло­гия», он в своей статье «Общественные науки в России» (1845) ставит задачу формирования новой «социальной философии», под которой им подразумевается общественная наука о законах социальной жизни людей и народов /86, с.52—53/. В этой статье было изложено его понимание социологии как новой позитивной науки и убедительно обос­нована необходимость ее появления в России.

Наиболее яркой фигурой начала XIX в. являлся Петр Яковлевич ЧААДАЕВ (1794—1856). Чаадаев, отрицая уп­рощенные идеи просветительского прогрессизма, пытался найти новые способы осмысления социальных фактов, опи­раясь при этом на единство истории человечества и ее зако­носообразный характер.

«Философские письма» (1829—1831) в течение многих лет ходили по России в рукописи на французском языке и были известны немногим. В 1836 г. первое из этих писем было переведено на русский язык и неожиданно опублико­вано в издававшемся в Москве журнале «Телескоп». Оно определило дальнейшее направление философско-социологических поисков в России.

Историю появления этого письма Чаадаев следующим образом объяснил в своем письме к Л.М. Цынскому, напи­санному в 1837 г.: «Я познакомился с госпожой Пановой в 1827 году в подмосковной, где она и муж ее были мне сосе­дями. Там я с ней видался часто, потому что в безлюдстве находил в этих свиданиях развлечение. На другой год, пе­реселившись в Москву, куда и они переехали, продолжал с ней видеться. В это время господин Панов занял у меня 3000 руб., и около того же времени от жены его получил письмо, на которое ответил тем, которое напечатано в "Телескопе", но к ней не послал, потому что писал его довольно долго, а потом знакомство наше прекратилось» /97, с.328/.

Император Николай, ознакомившись с «Письмом», был очень разгневан, и все, имеющие к «Письму» отношение, были жестко наказаны. Журнал тотчас был запрещен. Бол­дырев — старик, ректор Московского университета и цен­зор — был разжалован и отставлен. Надеждин — издатель — сослан в Усть-Сысольск. Чаадаева было приказано объ­явить сумасшедшим и обязать подпиской ничего не писать. Чаадаев был присужден к домашнему аресту. По назначе­нию властей каждую субботу к нему приезжал доктор и полицеймейстер, они констатировали состояние его умст­венных способностей и делали донесение. В это время им была написана статья «Апология сумасшедшего».

В своем «Письме» Чаадаев обратил внимание на роль русского народа в истории человечества. По его словам, «одна из наиболее печальных черт нашей своеобразной ци­вилизации заключается в том, что мы еще только открыва­ем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах и даже среди народов, во многом далеко отставших от нас. Это происходит оттого, что мы никогда не шли об руку с прочи­ми народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к За­паду, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода» /162, с.6/.

Описывая трагическую и безысходную картину россий­ской жизни, он пришел к выводу о внеисторичности русско­го народа, выпадении его из общечеловеческой логики: «Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бес­полезную роскошь.

Странное дело: даже в мире науки, обнимающем все, наша история ни к чему не примыкает, ничего не уясняет, ничего не доказывает. Если бы дикие орды, возмутившие мир, не прошли по стране, в которой мы живем, прежде чем устремиться на запад, нам едва ли была бы отведена стра­ница во всемирной истории. Если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, нас не заметили бы. Некогда великий человек захотел просветить нас, и для того, чтобы приохотить нас к образованию, он кинул нам плащ цивилизации; мы подняли плащ, но не дотронулись до просве­щения. В другой раз, другой великий государь, приобщая нас к своему славному предназначению, провел нас побе­доносно с одного конца Европы на другой; вернувшись из этого триумфального шествия через просвещеннейшие страны мира, мы принесли с собой лишь идеи и стремления, плодом которых было громадное несчастье, отбросившее нас на полвека назад. В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу. И в общем мы жили и про­должаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для отдаленных поколений, которые суме­ют его понять; ныне же мы, во всяком случае, составляем пробел в нравственном миропорядке. Я не могу вдоволь надивиться этой необычайной пустоте и обособленности нашего социального существования. Разумеется, в этом повинен отчасти неисповедимый рок, но, как и во всем, что совершается в нравственном мире, здесь виноват отчасти и сам человек» /162, с.13-14/. Чаадаев считал, что русский народ оказался в стороне от «всемирного движения челове­чества».

В дальнейшем взгляды Чаадаева более оптимистичны. В своих последних работах он уже неоднократно говорил, что России предстоит великое будущее, а для этого необходимо только сделать правильный социальный выбор, поняв осо­бенности России. Он подчеркивал, что «прошлое уже нам не подвластно, но будущее зависит от нас» /162, с.87/. Сформулированная Чаадаевым мысль: «...у меня есть глу­бокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важней­шие вопросы, которые занимают человечество. Я часто го­ворил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуна­лами человеческого духа и человеческого общества»,— на долгие годы стала программой для всех последующих фи­лософских и социологических поисков в России /162, с.86/.

Необходимо отметить, что социально-политические взгляды Чаадаева противоречивы. Он выступал против сла­вянофилов, считая, что их теории являются попыткой оп­равдания застоя и патриархальной отсталости. В написанной в 1937 году статье «Апология сумашедшего» о славянофилах он писал следующее: «Но вот является новая школа. Больше не нужно Запада, надо разрушить создание Петра Великого, надо снова уйти в пустыню. Забыв о том, что сделал для нас Запад, не зная благодарности к великому человека, который нас цивилизовал, и к Европе, которая нас обучила, они отвергают и Европу и великого человека, и в пылу увлечения этот новоиспеченный патриотизм уже спешит провозгласить нас любимыми детьми Востока...

...у нас совершается настоящий переворот в националь­ной мысли, страстная реакция против просвещения, против идей Запада, — против того просвещения и тех идей, кото­рые сделали нас тем, что мы есть, и плодом которых явля­ется эта самая реакция, толкающая нас теперь против них. Но на этот раз толчок исходит не сверху. Напротив, в вы­сших слоях общества память нашего державного преобра­зователя, говорят, никогда не почиталась более, чем теперь. Итак, почин всецело принадлежит стране. Куда приведет нас этот первый акт эмансипированного народно­го разума? Бог весть! Но кто серьезно любит свою родину, того не может не огорчать глубоко это отступничество на­ших наиболее передовых умов от всего, чему мы обязаны нашей славой, нашим величием; и, я думаю, дело честного гражданина — стараться по мере сил оценить это необы­чайное явление» /162, с.82—83/.

В то же время он не поддерживал и революционные ме­тоды борьбы против крепостничества и самодержавия. Ус­тановление «социального идеала», по его мнению, было связано с победой «истинного христианства» и единой цер­кви. Он писал: «В христианском мире все необходимо дол­жно способствовать — и действительно способствует — установлению совершенного строя на земле...». Он считал также, что католицизм был прогрессивным явлением в ис­тории.

Как отмечал И. Гагарин, по мнению Чаадаева, несчастье России «заключается в том, что она оставалась в продолже­нии столь долгого промежутка времени чуждой интеллек­туальной и моральной жизни Европы; и он видел причину этого удаления в схизме (то, что мы привыкли называть "разделением церквей"), которая в течение веков держала русский народ удаленным от других цивилизованных наро­дов. Ведь католическая церковь воспитала Европу, ведь именно она сформировала ее и дала ей это единство, столь очевидное, несмотря на различие национальностей и пол­итических установлений, эту общность принципов, стрем­лений, которую не смог разрушить сам протестантизм; она сделала так, что Европа всегда едина, что она живет одной общей жизнью. Таким образом, корень зла налицо, лекарство тоже легко отыскать, надо было войти в европейский концерт не одним внешним и поверхностным заимствова­нием результатов цивилизации, но возвращением к тому единству, самое высокое и самое ощутительное олицетво­рение которого есть папа» /163, с.18/.

Такие взгляды, естественно, мешали Чаадаеву принять идеи славянофилов, несмотря на то, что в их обществе он провел свои последние годы. Славянофилы осуждали евро­пейскую цивилизацию, за то, что она «была в корень извра­щена папством и католической церковью и что нужно искать другую цивилизацию более совершенную и более чистую со скрытыми, но плодотворными зачатками, зало­женными и до сих пор еще существующими в недрах вос­точной церкви и славянской народности. Враждебные католицизму, враждебные Европе, ее идеям, ее нравам, ее установлениям, они приписывают все несчастья, от кото­рых страдает Россия, чуждым элементам, неблагоразумно ею поглощенным и основывают спасение отечества на ло­гическом развитии славянской народности и восточной церкви» /163 с.18—19/.

А.И. Герцен высоко оценил «Письмо» Чаадаева: «...Письмо Чаадаева было своего рода последнее слово, ру­беж. Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли то сигнал, зов на помощь; весть об утре или о том, что его не будет,— все равно, надобно было проснуться. Что, кажется, значат два, три листа, помещенных в ежемесячном обозрении? А между тем, такова сила речи сказанной, такова мощь слова в стра­не молчащей и не привыкнувшей к независимому говору, что письмо Чаадаева потрясло всю мыслящую Россию» /22, с.289/.

Вспоминая о том, какое впечатление на него произвело «Письмо», Герцен писал: «от каждого слова веяло долгим страданием, уже охлажденным, но еще озлобленным. Эдак пишут только люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие жизнью, а не теорией... читаю далее — письмо растет, оно становится мрачным обвинительным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на серд­це. Я раза два останавливался, чтобы отдохнуть и дать улечься мыслям и чувствам и потом снова читал и читал. И это напечатано по-русски неизвестным автором... я боялся, не сошел — ли я с ума» /22, с.290/.

Огромное влияние оказало «Письмо» на население Рос­сии. «Долго оторванная от народа часть России,— отмечал Герцен,— прострадала молча, под самым прозаическим, бездарным, ничего не дающим в замену игом. Каждый чув­ствовал гнет, у каждого было что-то на сердце и все-таки все молчали: наконец, пришел человек, который по-своему сказал что. Он сказал только про боль, светлого ничего нет в его словах, да нет ничего и во взгляде. Письма Чаадаева — безжалостный крик боли и упрека петровской России, она имела право на него; разве эта среда жалела, щадила автора или кого-нибудь?

Разумеется, такой голос должен был вызвать против себя оппозицию или он был бы совершенно прав, говоря, что прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а буду­щего для нее вовсе нет, что это «пробел разумения, грозный урок, данный народам,— до чего отчуждение и рабство могут довести». Это было покаяние и обвинение... Но оно и не прошло так: на минуту все, даже сонные и забитые, отпря­нули, испугавшись зловещего голоса. Все были изумлены, большинство оскорблено, человек десять громко и горячо рукоплескали автору» /22, с.290—291/.

В острых идейных спорах, вызванных «Письмом», отта­чивались и складывались позиции западников и славяно­филов в России. И западников, и славянофилов тревожила одна проблема — судьба России. У этих направлений была одна логика, один метод, одни и те же заслуги и слабости. Расхождения между ними имели место при определении, что понимать под социальным развитием и каким образом оно должно происходить. Так, западники стояли за насильственное внедрение общечеловеческих социальных форм, а славянофилы выступали за естественный процесс эволюции культуры, происходящей благодаря духовному самооп­ределению народа в тесной связи с национальными ценностями и традициями.

Основными представителями западников являлись: Т.Н. ГРАНОВСКИЙ (1813—1855), В.Г. БЕЛИНСКИЙ (1811—1848), А.И. ГЕРЦЕН (1812—1870), Н.Г. ЧЕРНЫШЕВ­СКИЙ (1828—1889) и др. Они признавали необходимым развитие России по западноевропейскому пути; выступали за ликвидацию крепостничества; считали, что крестьян­ская революция — единственное средство достижения справедливых идеалов, а крестьянская община — основа будущего социалистического общества в России; говорили о том, что в России возможен переход к социализму, минуя капитализм; подчеркивали единство мировой истории и ее закономерный характер и др.

В середине XIX века многие передовые люди России проповедовали утопический взгляд, суть которого заклю­чалась в том, что Россия может перейти к социализму через преобразование общины с ее коллективистской сущностью. Герценым были разработаны теоретические основы народнической концепции социализма и путей его достижения в России. В русских крестьянах Герцен видел «истинных но­сителей социализма, прирожденных коммунистов, в проти­воположность рабочим стареющего, загнивающего европейского Запада, которым приходится лишь искусственно вымучивать из себя социализм» /88, с.543/. В даль­нейшем эти взгляды Герцена заимствовал М.А. Бакунин, а у Бакунина — П.Н. Ткачев.

Славянофилами являлись И.В. КИРЕЕВСКИЙ (1806—1856), А.С. ХОМЯКОВ (1804—1860), К.С. АКСАКОВ (1817—1860) и др. Основными их идеями были: отрицатель­ное отношение к петровским реформам; идеализация пат­риархального быта; отрицательное отношение к революции; отрицание государственности и элементы анархизма; выдвижение религиозно-философских концеп­ций; подчеркивание особой роли духовной, религиозной детерминации социального поведения людей.

Славянофилы выступали за самобытной путь историче­ского развития России, который принципиально отличает­ся от западноевропейского пути. Они идеализировали старую, допетровскую Русь. Считали, что она была гармо­ничным обществом, в котором не было внутренних потря­сений. По их мнению, Петр I произвольно нарушил органичное развитие России. Это привело к тому, что госу­дарство встало над народом, дворянство и интеллигенция односторонне усвоили внешнюю и бытовую западноевропейскую культуру, совершенно оторвались от своего народа и своей самобытной культуры. Славянофилы призывали интеллигенцию изучать народную жизнь, ее быт, культуру и язык, чтобы сблизиться с народом.

Они считали, что государство является естественной формой организации жизни людей для Запада, так как за­падное общество создано в результате завоеваний и наси­лия, поэтому там необходимы юридические нормы и конституция. А в России конституция, по их мнению, была не нужна, так как в основе русского общества изначально лежит соборность.

Свое учение о власти они строили, исходя из органиче­ского единства царя и народа, считая, что вся полнота вла­сти принадлежит народу, но он не любит ее и поэтому отдает царю, чем снимает с себя грех властвования, а в задачу царя входит сохранение порядка в обществе. Они считали, что самодержавие — зло, но зло необходимое. Самодержавие, по их мнению, создает сам народ, а не система порабощает народ. Самодержавие представлялось им как государствен­ность безгосударственного народа и означало, что для само­держца власть — это долг, обязанность и тяжкий крест, а не привилегия.

Их интересовало такое устройство русского общества, в основе которого лежат соборность и вера. Соборность пони­малась ими как живое и цельное единство, собранное воедино духом любви, а не внешнее единство общества и не механическое соединение его независимых частей. Русский народ, а из него состоит реальное общество, самобытен и религиозен. Народ живет в соответствии и по законам пра­вославия и не любит властвовать и власть. Для него глав­ными ценностями выступают духовные, а не политические свободы. Именно на это опирались славянофилы при рас­смотрении предлагаемого ими государственного устройст­ва. В то же время они считали, что государство само по себе — это зло, так как основано на насилии, разъединении, бездуховности и лукавстве.

По своей сущности русский народ безгосударственен. Проведенные Петром преобразования навязали ему эту форму общественного устройства, что привело к наруше­нию духовного единства, так как между народом и царем встало чиновничество, препятствуя их органическому об­щению.

У славянофилов полностью отсутствовала (центральная для христианства) идея личности, которая поглощена у них коллективным субъектом общества — общиной. Общину же они считали исконно русской, самобытной формой об­щественного устройства. Интересно, что это центральное положение славянофилов позднее заимствовали анархи­сты, народники, революционеры-демократы.

Важный для русской социологии вопрос о социальном прогрессе славянофилы решали следующим образом. Соци­альный идеал — это община, а так как она находится не впереди исторического развития (община уже существова­ла в допетровские времена), то они отрицательно относи­лись к социальному прогрессу.

Идеи Константина Дмитриевича КАВЕЛИНА (18181885) стали как бы итогом предсоциологического этапа со­циальной мысли в России. К.Д. Кавелин — выходец из старого дворянского рода, историк, юрист, философ, пуб­лицист.

Для него было характерно желание преодолеть недостат­ки, имеющиеся в течениях западничества и славянофиль­ства, и заложить основы новой социальной науки. Он отмечал, что после того как эпоха преобразований, вызван­ная реформами Петра I, стала клониться к концу, «появи­лось у нас противоположение русского европейскому, желание думать, действовать и чувствовать национально, народно или во что бы то ни стало по-европейски. Требование самостоятельности и требование лучшего, которые на­шли представителей в этих двух крайностях, прежде сли­тых воедино, теперь распались и стали враждебны. Серединой между ними было уже бессмыслие и апатия. Таким образом, настоящий смысл эпохи реформ был поте­рян и забыт. Ее начали безусловно порицать или безусловно хвалить, но с важными недоразумениями и натяжками с обеих сторон, потому что ее подводили под известные, од­носторонние точки зрения, которым она никак не поддава­лась. В наше время этот дуализм, признак едва зарождавшейся в нас умственной и нравственной жизни, начинает исчезать и становится прошедшим. Его сменяет мысль о человеке и его требованиях. Что эпоха преобразо­ваний сделала в практической жизни, то теперь происходит у нас в области мысли и науки. Непереступаемые границы между прошедшим и настоящим, русским и иностранным разрушаются; открывается широкое воззрение, не стесня­емое никакими предрассудками, прирожденными или вы­думанными ненавистями» /44, стб.64/. Сформулирован­ные им идеи стали центральными для социологии в России.

В своих широких социологических обобщениях он стре­мился использовать идею права. Подход к праву как норме, за которой стоят определенные социальные отношения, прослеживается на всех этапах его деятельности. На протя­жении всей творческой деятельности его привлекали соц­иологические и сравнительно—исторические аспекты права.

Основу его размышлений составлял поиск социальных форм, позволяющих органично сочетать общечеловеческое и национально—самобытное, при этом главенствующим ос­тавалось последнее. Он считал, что внутреннее развитие русской истории всегда оставалось самостоятельным, даже во время и после реформ Петра I. «Исчерпавши все свои исключительно национальные элементы,— подчеркивал Кавелин,— мы вышли в жизнь общечеловеческую, остава­ясь тем же, чем были и прежде,— русскими славянами. У нас не было начала личности: древняя русская жизнь его создала; с XVIII века оно стало действовать и развиваться. Оттого-то мы так тесно и сблизились с Европой; ибо совер­шенно другим путем она к этому времени вышла к одной цели с нами. Развивши начало личности донельзя, во всех его исторических, тесных, исключительных определениях, она стремилась дать в гражданском обществе простор человеку, и пересоздавала это общество. В ней наступал тоже новый порядок вещей, противоположный прежнему, исто­рическому, в тесном смысле национальному. А у нас вместе с началом личности человек прямо выступил на сцену ис­торического действования, потому что личность в древней России не существовала и, следовательно, не имела ника­ких исторических определений. Того и другого не должно забывать, говоря о заимствовании и реформах России в XVIII веке: мы заимствовали у Европы не ее исключительно национальные элементы; тогда они уже исчезли или исче­зали. И у ней и у нас речь шла тогда о человеке; сознательно или бессознательно — это все равно. Большая развитость, высшая степень образования, большая сознательность была причиной, что мы стали учиться у ней, а не она у нас. Но это не изменяет ничего в сущности. Европа боролась и бо­рется с резко, угловато развившимися историческими определениями человека; мы боролись и боремся с отсутствием в гражданском быту всякой мысли о человеке. Там человек давно живет и много жил, хотя и под односторонними исто­рическими формами; у нас он вовсе не жил и только начал жить в XVIII века. Итак, вся разница только в предыдущих исторических данных, но цель, задача, стремления, даль­нейший путь один» /44, стб.65—66/.

Ему принадлежит разработка новой теории историче­ского развития русской гражданственности. Данная теория, вопреки славянофилам, выводила весь русский обществен­ный и государственный быт из кровнородового, патриар­хального, а не из общинного и отводила особо важную роль в истории русского народа реформам Петра Великого /44, 45/. Эта теория позднее стала основой историко-юридической школы в России.

При рассмотрении сельской общины в России в его взгля­дах сочетались как идеи государственной школы, которые представляли общину институтом, созданным государст­вом в фискальных целях, так и идеи славянофилов о вели­кой роли общины, которая является реальной альтернативой развитию капитализма в России. Кавелин считал, что оптимальным является разумное сочетание об­щинного землевладения, которое препятствует переходу земли в руки частных землевладельцев, с личной поземель­ной собственностью крестьянина, которая в свою очередь позволяет избежать пролетаризации и нищеты крестьян­ских масс /96, с.31 /. Судя по всему, он предполагал, что со временем наиболее богатые крестьяне будут выходит из общины и переселяться в города, а самая бедная, неимущая часть останется в общине, что оградит ее от бродяжничест­ва, нищеты и будет гарантировать ей работу. Хотя он и придавал большое значение общинному устройству кресть­янства, все же далеко не так идеализировал общину, как славянофилы и Герцен.

Его интересовала и проблема прогресса. Кавелин выдви­гал свою точку зрения по этому вопросу. Прогресс в России, по его мнению, это внутреннее саморазвитие личности, ее культуры. Только там, где есть развитая личность, возмо­жен прогресс. Именно развитая личность — основа обще­ственного развития. Он считал, что личность, появившаяся в древней Руси, это только грубая и неразвитая форма, не имеющая никакого содержания. Кавелин указывал: «Она была совершенно неразвита, не имела никакого содержа­ния. Итак, оно должно было быть принято извне; лицо должно было начать мыслить и действовать под чужим вли­янием» /44, стб.57—58/. Таким образом, необходимое на­полнение она могла получить только извне, в данном случае из Западной Европы, где оно было наиболее развито.

Русский народ исторически вынужден был жить в таких внешних обстоятельствах, которые на целые века делали невозможным его развитие из самого себя. Рассматривая среду обитания русского народа, Кавелин писал: «...нравст­венная и умственная сторона в ней дремала. Единственным путем развития культуры Великороссии,— путем околь­ным и чрезвычайно длинным,— было постепенное, так ска­зать, всасывание в себя образовательных элементов извне, из других стран, более образованных. Наша подражательность, обезьянничание, наша падкость к новому и чужому, наша способность принимать всевозможные виды и образы ставятся нам в укор; но такая восприимчивость и впечатли­тельность, выработанная в нас, правда, до виртуозности, доказывают только отсутствие в нас всякого содержания и сильную потребность наполнить эту пустоту единственным способом, который оставался,— впитыванием, вдыханием в себя образовательных элементов извне. Эти внешние вли­яния чрезвычайно медленно оседали в народе и продолжали жадно восприниматься отовсюду, до тех пор, пока почва не напиталась ими и не народилась для самостоятельного, нравственного и духовного развития» /45, стб.623—624/.

Эту великую миссию соединения в личности содержания и формы, по его мнению, и выполнил Петр I своими рефор­мами. Он выступал против идей Достоевского и других о том, что русскому народу изначально была присуща высо­кая нравственность.

Огромное влияние на развитие русской социологии так­же оказала идея социализма, получившая в России особое звучание и оригинальное развитие. К этой идее впервые обратились славянофилы, которые связывали с ней надеж­ды на лучшую форму организации общественной жизни, мечтали об историческом устройстве сельской и ремеслен­ной промышленности на основе сочетания христианской идеи с потребностями материального существования.

Таким образом, на предсоциологическом этапе русская социальная мысль сформулировала программное поле соц­иологических исследований, выдвинула ряд основных воп­росов, которые необходимо было решить, и заложила основы социальной методологии. Все сказанное наглядно показывает, что во второй половине XIX века в России рядом с социальной философией зарождается и начинает бурно развиваться русская социологическая мысль.

2. ПРЕДПОСЫЛКИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ СОЦИОЛОГИИ В РОССИИ

История социологии России XIX — начала XX веков — это часть общемировой социологической науки. Необходи­мо отметить особенность развития социологии в России и ее одностороннюю связь с наукой Запада, т.к. деятельность русских социологов была практически неизвестна западным ученым. В 1916 г. Н.И. Кареев писал: «То, что делается в России по части науки и философии, кроме, пожалуй, естествознания, остается большей частью неизвестным или очень мало известным на Западе». Но это не означало, что все русские социологи были незнакомы Западу. В основном благодаря личному общению на Западе узнавали о научной жизни в России. Там хорошо были известны длительное время жившие и печатавшие свои работы в Европе Е.В. Де Роберти, Я.А. Новиков. Интересен случай, когда одна из работ Де Роберти была издана в России в переводе с фран­цузского языка. Хорошо известен был и М.М. Ковалевский.

Русские социологи находились в лучшем положении по сравнению с западными социологами. Они имели возмож­ность ознакомиться с достижениями европейской мысли. Ведь все основные работы известных западных социологов, несмотря на цензуру, переводились на русский язык и из­давались в России с серьезными научными комментариями. Благодаря систематическому ознакомлению с мировым опытом и развитием социологической науки в мире соц­иологи в России достигли больших успехов. Но несмотря на то, что на развитие социологии в России повлияли различ­ные течения западной социологии, она все же выдвинула ряд оригинальных теорий, которые во многом были обус­ловлены своеобразием развития российского общества. В ряде случаев русские социологи шагнули дальше западных, часто они даже предугадывали то, что позднее повторили западные социологи. Они раньше всех начали обсуждать проблемы, которые довольно быстро стали принимать меж­национальный характер и превращались в темы первых международных конгрессов.

Процессы, которые происходили в первую очередь в эко­номической сфере и потребовавшие в связи с этим знания об обществе как целостной взаимосвязанной системе, стали основной причиной возникновения социологии в России. Социология этого периода теоретически выражала в раз­личной форме требования буржуазного изменения, рефор­мирования существующих в России порядков. Поэтому ее появление в России после реформы 1861 г. является не слу­чайным, а вполне закономерным, так как в это время на­чался интенсивный переход от феодального общества к капиталистическому, с его процессами индустриализации и урбанизации, изменением структуры общества, делаю­щий невозможным и устаревшие идеи и идеалы дорефор­менного времени.

Стимулирующим фактором для развития социологии в России оказалось усложнение социальной структуры рус­ского общества. Произошел бурный рост городских сосло­вий; которые до реформы были совсем незаметны на фоне крестьянства и дворянства. Развитие капитализма также привело к увеличению и усложнению состава городского населения, появилась масса новых профессий, возросла мо­бильность населения, что приводило к ломке старых куль­турных стандартов.

Все эти изменения способствовали усилению интереса разных слоев русского общества к социальным проблемам. Русские интеллигенты стремились помочь угнетенному на­роду. Ответом на вопрос: «Что считать наиболее важным для блага народа?» стали главные теоретические достижения социологической мысли в России.

В середине XIX века русское общество стояло перед не­обходимостью коренных изменений в политической и эко­номической сферах. Потребность в этом осталась и после реформ 60-х годов — отмены крепостного права, реформы земств и судебной реформы, так как все проведенные ре­формы, кроме последней, были непоследовательны, нере­шительны и компромиссны. Россия по-прежнему оставалась сословным бюрократически-дворянским госу­дарством. Она не стала, как этого желали многие, ни демок­ратической, ни конституционной страной. Поэтому произошло колоссальное оживление общественной жизни. В России в 60—70-е годы впервые в истории на общественно политическую сцену выступило общественное мнение. Одни призывали к продолжению реформ, к их радикализации, а другие — к восстанию и слому всей системы вообще. С этого времени в России стало открыто звучать требование широкой общественности о необходимости прогресса обще­ства.

Во второй половине XIX в. Россия стремительно перехо­дила на рельсы новой, индустриальной цивилизации, что привело к обострению старых и выявлению массы новых социальных проблем.

С помощью старой социальной философии эти проблемы решить было невозможно. Возникла необходимость в появ­лении нового более точного знания. И вызванная реальной обстановкой того времени интеллектуальная потребность в ориентации на научно-рационалистическое объяснение социальных процессов в их связи с общественным целым, желание точного понимания жизни привели к развитию социологии в России в традициях позитивизма. Русские социологи-позитивисты нашли признание и известность во всем мире.

Необходимо также отметить и естественнонаучные предпосылки возникновения теоретической социологии. В 30—40-е годы XIX века на первый план развития науки выходят химия и биология. Среди открытий того времени, сделанных в области изучения живой природы, в первую очередь, следует отметить создание клеточной теории. В 1838—1839 гг. ее выдвинули, обосновали и развили немец­кие ученые Теодор Шванн (1810—1882) и Маттиас Якоб Шлейден (1804—1881). С помощью их исследований было доказано единство строения животных и растений и сделан вывод, что «существует общий принцип развития для самых различных элементарных частей организма и что этим принципом развития является клеткообразование» /168, с.306—307/. Благодаря этому стало возможным объяснение роста и развития живых существ, а также доказана тесная связь обоих царств органической природы, т.к. законы раз­вития растений и животных были тождественны. Этим была разрушена метафизическая перегородка, которая разделя­ла до этого обе области живой природы. Открытие клеточ­ной теории оказало огромное влияние на развитие всех разделов биологии, а особенно медицины.

Большое значение имело также появление эволюцион­ного учения великого естествоиспытателя-новатора Чар­льза Роберта ДАРВИНА (1809—1882). Историческое значение исследований Дарвина заключалось в том, что он опроверг господствующие в то время в биологии религиоз­но-идеалистические представления о «творческих актах», а также метафизические учения Линнея и Кювье, в основе которых лежало представление о живой природе, разных видах растений и животных как всегда постоянных и неиз­меняемых.

Дарвин же установил и доказал, что биологические виды изменяются, что между видами существует преемствен­ность, а возникающие в природе уклонения в видовых при­знаках наследуются. В результате своих исследований он пришел к выводу, что в естественных условиях новые виды происходят и изменяются путем естественного отбора, вы­живают наиболее приспособленные к данным условиях жизни. Завершением дарвинской эволюционной теории бы­ло установление биологических закономерностей проис­хождения человека и общего предка человека и современной человекообразной обезьяны. Своим учением он доказал, что современная живая природа, все биологи­ческие виды, в том числе и человек, появились в результате закономерного процесса постепенного развития, который длился миллионы лет.

Объективное значение великих открытий естествозна­ния первой половины и середины XIX века заключалось в раскрытии всеобщей связи явлений природы. Они доказывали, что как в живой, так и в неживой природе происходит развитие и превращение разнообразных форм движущейся материи. Великие открытия естествознания послужили ес­тественнонаучной основой для создания нового, диалектико-материалистического мировоззрения в середине XIX века основоположниками марксизма. Данные открытия легли также в основу созданного О. Контом, Г. Спенсером и Э. Дюркгеймом учения об обществе, основанного на прин­ципах биологии.

Временные рамки существования русской немарксист­ской социологии невелики: 60-е годы прошлого века — пер­вая четверть нынешнего. Несмотря на это, можно определить ряд специфических черт, которые позволяют выделить ее как самостоятельное направление мировой социологической мысли. Это антропологизм, т.е. интерес к человеческой жизни, историофичность — она отталкива­ется от конкретной русской действительности при построе­нии отвлеченных общественных теорий, ее интересуют будущее предназначение, смысл России. Также для нее характерна синтетичность при познании общества как жи­вого целого. Специфично и то, что до начала XX века соц­иологией в России занимались в основном революционеры, литераторы, критики, педагоги, общественные деятели и почти никогда — профессора университетов. Отмеченное своеобразие можно считать символичным, ведь оно показы­вает, что у народа России существовало страстное желание проникнуть в сущность человека и общества.

II. ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ

СОЦИОЛОГИИ В РОССИИ

В развитии социологической мысли в России можно ус­ловно выделить 5 основных этапов.

Первый этап — 1860—1890 гг.

Второй этап — 1890 г. — начало XX в.,

Третий этап — первая четверть XX в.

Четвертый этап — 20-е — 30-е годы XX в.

Пятый этап — конец 50-х — 90-е годы XX в.

1. ПЕРВЫЙ ЭТАП (18601890 гг.)

Развитие социологии в России, также как и на Западе, происходило в тесной связи с ПОЗИТИВИЗМОМ. Идеи О. Конта были известны уже в 40-50-е годы, но только в 60-е началась широкая популяризация позитивизма в России. Усвоение идей Конта шло быстро, и, как писал Н.И. Кареев, «в исходе шестидесятых годов позитивизм и социология вошли в русский умственный обиход» /132/.

Теоретическую основу позитивизма составляли идеи об исторический эволюции человеческого общества, о законо­мерностях общественного развития, о прогрессе. Предста­вители разных школ и направлений абсолютизировали ту или иную сторону общественной жизни и считали, что именно она является определяющей в социально-историче­ском развитии общества.

В 1859 г. вышли две работы П.Л. Лаврова, имевшие по­зитивистское направление. В 1865 г. три наиболее серьез­ных журнала («Современник», «Русское слово», «Отечественные записки») опубликовали статьи о Конте и его философии. Напечатанная в 1868 г. рецензия П.Л. Лав­рова на книгу «Огюст Конт и положительная философия» (1867) стала во многом определяющей для всей последую­щей позитивистской социологии в России. В 60—70-е года вышли первые в прямом смысле социологические работы, написанные П.Л. Лавровым и Н.К. Михайловским. Они по­ложили начало специализированной социологической ли­тературе в России.

Необходимо отметить, что российские социологи, при­держиваясь позитивизма, не заимствовали примитивно чу­жие идеи. Они критически относились к идеям О. Конта и его сторонников.

В это время зарождается ряд социологических школ и направлений. О школах как таковых можно говорить с не­которой долей условности. Институционально они не были оформлены, и в основном под ними подразумевалась идей­ная общность, литературное сотрудничество, дружеские контакты. А без необходимой основы не происходила кристаллизация определенной теоретической школы, т.к. это были либо традиционные отношения «метр-ученик», либо чисто литературное сотрудничество. Можно лишь уверен­но, с известными оговорками, говорить об одной сложив­шейся субъективной школе и двух неоформленных, полуорганизованных школах М.М. Ковалевского и Л.И. Петражицкого.

Развитие социологии шло в рамках НАТУРАЛИСТИ­ЧЕСКОГО и ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО направлений. Нату­ралистическое направление представляли идеологи ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ДЕТЕРМИНИЗМА (Л.И. Мечни­ков (1838—1888) и др.) и ОРГАНИЦИЗМА (А.И. Стронин (1826—1889), П.Ф. Лилиенфельд (1829—1903)). Представителями психологического направления были Е.В. Де Роберти (1843—1915), Н.И. Кареев (1850—1931), Н.М. Коркунов (1853—1904). Также необходимо отметить большую роль, которую играли в этом процессе СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ НАРОДНИКОВ (М.А. Бакунин (1814—1876), П.И. Ткачев (1844—1886)), а в их рамках существующая СУБЪЕКТИВНАЯ ШКОЛА социологии (П.Л. Лавров (1828—1900), Н.К. Михайловский (1842—1904)). Особое место в этот период занимали ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКАЯ ШКОЛА М.М. Ковалевского (1851—1916) и ОРТОДОК­САЛЬНЫЙ МАРКСИЗМ (Г.В. Плеханов (1856—1918)).

СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ НАРОДНИКОВ

В истории русской немарксистской социологии особо следует выделить социологические теории народничества. Термин «социология» в русский литературный обиход впервые внесли народники. Ими была разработана оригиналь­ная социологическая концепция, которую позднее назвали «русской субъективной школой в социологии». Характер­ными чертами для народничества являлись субъективизм, внеисторический взгляд на явления и события и неумение разглядеть внутреннюю противоречивость социальной жизни.

В социологии народников можно выделить несколько направлений, что было обусловлено различием политических взглядов народников. С самого возникновения народ­ничества внутри него проявились две тенденции — революционная и либеральная. С конца 60-х и до начала 80-х годов господствовало революционное направление, его сторонники стремились к крестьянской революции, хо­тя пути ее достижения были у них разные. С середины 80-х годов господствующее место заняла либеральная ориента­ция, до этого не игравшая заметной роли. Под влиянием экономических и политических сдвигов и освободительного движения народничество выродилось в «либеральное на­родничество» и в «легальный марксизм». Некоторые черты народничества унаследовало пролетарское, марксистское движение. Примерно с середины 90-х годов XIX в. народ­ническая социология под напором марксистской критики приходит в упадок. Ее преемниками становятся социали­сты-революционеры, которые в 1902 году оформляются в самостоятельную партию.

Все главные положения социологии народничества были заложены и развиты в конце 60-х — начале 70-х годов XIX в. Она теоретически обосновывала возможность самобытного, некапиталистического развития России, которого можно было достичь благодаря активному вмешательству в ход исторического процесса.

Появление народничества было обусловлено относи­тельным спадом общественного движения после первой ре­волюционной ситуации. Это также стало основанием пересмотра социологической теории Н.Г. Чернышевского и его понимания закономерностей исторического развития.

Произошел резкий поворот к субъективизму, появляет­ся безграничная вера в решающее воздействие прогрессив­но настроенной интеллигенции на народ и в то же время недоверие и пренебрежение к самостоятельным выступле­ниям народных масс.

Но, несмотря на общую субъективную основу, сложи­лись различные теоретические течения, что было связано с индивидуальными особенностями основателей новых на­правлений социологии. В зависимости от того, какие свой­ства личности считались доминирующими, определяющи­ми историческое развитие, сложилось различное понима­ние форм и способов революционной деятельности. П.Л. Лавров выделял интеллектуально-критическую способность человека и был теоретиком подготовительно-пропагандистского направления; П.Н. Ткачев — волю человека и стоял во главе заговорщического направления; М.А. Ба­кунин — эмоционально-действенную активность и был идейным вождем бунтарско-анархистского направления.

Их взгляды расходились только в вопросах подготовки и осуществления революции.

Объединяло революционных народников то, что они критиковали царизм и феодально-крепостнические пере­житки, требовали их уничтожения, отрицательно относи­лись к развитию капитализма в России, идеализировали крестьянскую общину, считали, что она является исходным началом социализма, а также выступали за уравнительное разделение земли.

Основные проблемы народнической социологии в на­чальный период ее развития были связаны в основном с разработкой теории социального прогресса. Хотя эта про­блема решалась народниками по-разному, общим для них было утверждение о ведущей роли личности как субъекта социального действия, который отождествлялся ими с рево­люционной интеллигенцией.

Рассмотрим подробнее основные взгляды ведущих тео­ретиков народничества.

Михаил Александрович БАКУНИН (1814—1876) — по­томственный русский дворянин, революционный демократ и социалист, родоначальник отечественного анархизма.

Социологические идеи высказаны Бакуниным в следую­щих его основных работах: «Кнуто-Германская империя и социальная революция» (1871), «Государственность и анархия» (1873), «Федерализм, социализм и антитеологизм» (не закончена).

Социология, по мнению Бакунина, это «наука о челове­ческом мире, включая антропологию, психологию, логику, мораль, социальную экономию, политику, эстетику, даже геологию и метафизику, историю», это наука «об общих законах, управляющих всем развитием человеческого об­щества» /9, с.54; 49/.

В социологии Бакунина переплетаются как материали­стические, так и идеалистические положения. В его соц­иологии отчетливо видна также естественно-биологичес­кая тенденция. Он отмечал: «Общество — это естествен­ный способ существования совокупности людей независимо от всякого договора. Оно управляется нравами и традици­онными обычаями, но никогда не руководствуется закона­ми. Оно медленно развивается под влиянием инициативы индивидов, а не мыслью и волей законодателей. Существу­ют, правда, законы, управляющие обществом без его ведома, но это законы естественные, свойственные социальному телу, как физические законы присущи материальным те­лам. Большая часть этих законов до сих пор не открыта, а между тем они управляли человеческим обществом с его рождения, независимо от мышления и воли составлявших его людей. Отсюда следует, что их не надо смешивать с политическими и юридическими законами, провозглашен­ными какой-либо законодательной властью, которые в раз­бираемой нами системе считаются логическими выводами из первого договора, сознательно заключенного людьми» /9, с.87—88/. В то же время он являлся приверженцем идеа­листического взгляда на роль социальной воли в обществе.

Центральной проблемой социологии у него выступала проблема уничтожения государства как силы, которая по­давляет абсолютную свободу личности, а целью прогресса, его критерием являлось постоянное увеличение свободы личности. Бакунин абсолютизировал свободу личности, не пытаясь выяснить, для чего она необходима. Все силы, спо­собствующие становлению и процветанию индивидуальной свободы, считались им социально прогрессивными. Именно в государстве, считал Бакунин, независимо от его склада и строя, заключается источник зла и социальной несправед­ливости. Всякое государство, революционная диктатура или любая другая форма государственности таит в себе опасность развития деспотизма управляющих и рабства уп­равляемых. И даже «народное государство» будет ни чем иным, как деспотическим управлением народными масса­ми со стороны бывших или новых работников управления, которые «лишь только сделаются правителями или предста­вителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государствен­ной: будут представлять уже не народ, а себя и свои притя­зания на управление народом. Кто может усомниться в этом, тот совсем не знаком с природой человека. Нельзя идти к освобождению пролетариата через утверждение но­вого господства — скрытого, а потому более опасного. От­сюда следует вывод: решительное сокрушение всего того, что называется государством» /13, с. 16/.

Бакунин, выступая за разрушение государственного уп­равления, понимал, что любая совместная деятельность людей — производственная, научная и т.д. — требует со­гласования, управления. Поэтому он отвергал не управле­ние как таковое, а управление централизованное, сосредоточенное в одних руках, которое идет «сверху вниз», а не от рабочих, ассоциаций, групп, общин, волостей, об­ластей и народов. Это было, по его мнению, необходимым условием настоящей, а не фиктивной свободы. Он считал государство главным препятствием на пути социального освобождение человека. Бакунин не только обосновывал необходимость уничтожения государства, но также пытал­ся представить, что должно его заменить. «Признание аб­солютного права каждой нации, большой или малой, каждого народа, слабого или сильного, каждой провинции, каждой коммуны на полную автономию при одном лишь условии, чтобы их внутреннее устройство не являлось уг­розой и не представляло опасности для автономии и свободы соседних земель» — так он рассматривал историческое бу­дущее федеративного устройства общества /9, с. 19—20/.

Историю развития общества Бакунин рассматривал как эволюционный процесс, как шествие человечества из «цар­ства животных» в «царство свободы». «Свобода человека состоит единственно в том, что он повинуется естественным законам, потому что он сам их признает таковыми, а не потому, что они были ему внешне навязаны какой-либо посторонней волей — божественной или человеческой, коллективной или индивидуальной»,— писал Бакунин /8, с. 166/. Человек бессилен изменить законы природы, он должен им обязательно повиноваться, но сама жизнь людей и их трудовая деятельность настоятельно требуют дознания этих законов. Во всех остальных случаях свобода и воля человека ничему не подвластны, он сам творит окружаю­щую его действительность.

Он считал, что основная сила, способная уничтожить государство как губителя индивидуальной свободы, как «самое вопиющее, самое циничное, самое полное отрица­ние человечества», это революция. При решении проблемы объективного и субъективного фактора социальной револю­ции решающим считал волю узкого круга революционеров. Предполагал, что проведение социалистической револю­ции не зависит от объективных условий, что она возможна при любом экономическом строе общества. Для этого якобы достаточно только революционного призыва, который вско­лыхнет мятежные души и вызовет стихийный бунт в любое время.

Правда, Бакунин отмечал, что экономическое положе­ние народа, его нищета и эксплуатация являются важнейшим условием возникновения революции. Но все равно на первом месте, по его мнению, стояло «страстное революци­онное сознание» народа, которое в сочетании с нищетой, доводящей до отчаяния, сделает революцию неотвратимой /6, с.94—96/.

Важное место в системе социалистических воззрений Бакунина отведено религии. Он оценивал ее как социаль­ное зло, отмечая при этом, что, во-первых, она плод незре­лого, антропологического мышления людей, которые переносят, при этом чрезвычайно преувеличивая, на богов «силу, способность или качество», открытые ими в себе, a во-вторых, главной причиной существования религии является нищета и моральная забитость народа, что в совре­менных условиях появление религии — это не столько заблуждение ума, сколько «жалкое положение, на которое народ фатально обречен экономической организацией об­щества в наиболее цивилизованных странах Европы» /8, с.152/.

Освобождение народа от религии, считал Бакунин, воз­можно двумя путями. Первый — с помощью воздействия на сознание людей, распространения рациональной науки и пропаганды идеи социализма. Второй заключается в корен­ном изменении условий жизни народа. А это возможно только благодаря социальной революции.

Бакунин и бакунисты делали главный упор на бунт кре­стьянских масс. Они доказывали, что русский народ уже давно готов к социальной революции, нужно только в один прекрасный день поднять его повсеместно на бунт. Они верили, что народный взрыв разрушит до основания старый строй и приведет к уничтожению любой государственной формы правления. Вместо государства будут созданы само­управляющиеся независимые общины, которые будут свя­заны между собой только договорными условиями.

Петр Николаевич ТКАЧЕВ (1844—1886) социолог, ли­тературный критик, публицист, революционный деятель и основной теоретик заговорщического направления.

Политическая программа Ткачева представлена в бро­шюрах «Открытое письмо Петра Ткачева г-ну Фридриху Энгельсу» (1874) и «Задачи революционной пропаганды в России» (1875). Социологическая теория разработана им в многочисленных статьях. Основные социологические рабо­ты Ткачева «Экономический метод в науке уголовного пра­ва» (1865), «Производительные силы Европы» (1865), «Очерки по истории рационализма» (1866), «Что такое пар­тия прогресса» (1870), «Закон общественного самосохране­ния» (1870), «Роль мысли в истории» (1875), «Анархия мысли» (1876), «Анархическое государство» (1876), «На­кануне и на другой день революции» (1877) и др.

Большое внимание он уделял решению проблемы про­гресса. Прогресс, по его мнению, находит свое выражение и трех сферах: в природе, в индивидуальном организме и в человеческом обществе. В свою очередь, внутри общества прогресс делился им на экономический, правовой, духов­ный и т.д.

Критерий прогресса — это цель, которая является воп­лощением представлений людей о счастье и выступает в качестве образца того, что должно быть. Кроме цели, эле­ментами прогресса являются движение и направление.

Ткачев подчеркивает, что хотя прогресс в природе и существует объективно, все же он не подходит под все тре­бования понятия прогресса вообще, так как содержит в себе только два элемента этого понятия, а третьего элемента у него нет. Для человека цели природы недоступны, и он даже не может с полной уверенностью сказать, существуют они или нет.

Основная цель социального прогресса — приведение в соответствие потребностей людей с возможностями их удовлетворения. Выводя «верховный критерий историче­ского социального процесса», он считал необходимым «установление возможно полного равенства индивидуальностей (это равенство не должно смешивать с равенством политическим и юридическим или даже эконо­мическим — это равенство органическое, физиологиче­ское, обусловливаемое единством воспитания и общностью условий жизни) и приведение потребностей всех и каждого н полную гармонию с средствами к их удовлетворению... Все, что приближает общество к этой цели, то прогрессивно; все, что удаляет, то регрессивно» /154, с.206—207/. Достичь это можно только с помощью коренного экономического преобразования, т.е. в результате социалистической революции, основу которой составляет политический заговор меньшинства.

Ткачев отмечал, что существуют принципиальные раз­личия между обществом и природой, в связи с чем резко критиковал сторонников биологизации общественной жиз­ни. Рассматривал существующие законы. Если законы природы — это вечная, обязательная связь между причиной и следствием, то в отличие от них законы общества не явля­ются неизменными, а только раскрывают известные отно­шения между людьми, их действиями и их «мыслями». Ведь в зависимости от воли и желания людей эти отношения могут быть заменены совершенно другими.

Проводя сравнение законов природы и общества, Ткачев отмечал, что человек «всегда может, по своему произволу, изменять условия окружающей его жизни, что законы раз­вития гражданского общества не имеют ни единой черты той непреложности, вечности и неизменности, которою запечетлены законы природы — вот потому-то все наши праздные аналогии никуда и не годятся, вот потому-то они и нелепы. Законы природы ничего более не могут требовать от живых существ, как только простого приспособления к данным, и от воли живых существ нисколько не зависящим, условиям жизни. Напротив, законы гражданского развития налагают на человека обязанность не только приспособ­ляться, но постоянно стремиться видоизменить и улучшить эти условия. Законы истории говорят человеку: "Ты нас сделал, тебе мы повинуемся, от тебя зависит переделать нас, как найдешь лучшим". Законы природы говорят живо­му существу: "Не ты нас сделал, а мы тебя создали, нам ты должен повиноваться, мы изменяем тебя, как нам вздума­ется, но ты не можешь и не смеешь к нам прикоснуться!"» /152,с.100—101/.

В другой своей работе Ткачев подчеркивал: «Обществен­ный организм отличается от всякого другого организма тем, что он способен сам себя совершенствовать. Но никакой другой животный организм сделать этого не может, потому что законы, по которым он развивается, не создаются его самопроизвольной деятельностью; они даются ему как бы извне, — они существуют прежде него и останутся после него. Законы органического и неорганического развития — вечны, однообразны, неизменны и непреложны; органиче­ские и неорганические тела могут существовать только под условием слепого и постоянного повиновения этим зако­нам. Напротив, законы, которыми управляется общество, не отличаются ни одним из этих свойств; являясь всегда продуктами самого общества, т.е. продуктами человече­ской воли и человеческого расчета, они возникают, и унич­тожаются вместе с обществом; правда, условия, которые они создают, роковым и неизбежным образом влияют на общее направление социального развития; но с совершенством законов совершенствуются и самые условия; допу­скать возможность совершенствования законов — это значит признавать коренное и неизгладимое различие меж­ду организмом общества и животным организмом. И только это признание, или правильнее, только это сознание, вну­шая мыслящему человеку веру в его силы, мирит его с окружающей его действительностью и делает из него дея­тельного, честного и полезного гражданина» /153, с.302/.

Подробно им была рассмотрена роль политической вла­сти революционно настроенного меньшинства в историче­ском развитии. Основу его социально-политических воззрений составляло представление о возможности соци­ального переворота силами революционного меньшинства. Политическую борьбу он сужал до заговора.

Все свои надежды он возлагал на узкозаговорщическое революционно настроенное интеллигентское меньшинство. Оно с помощью тайного заговора свергнет самодержавие, захватит политическую власть в свои руки и произведет социальные изменения. Он указывал, что задача револю­ционеров — не подготавливать революцию, а «делать» ее.

Ткачев считал, что предстоящая революция будет соци­алистической и она победит значительно легче, чем на За­паде. Это было связано, по его мнению, с тремя факторами: русское государство бессильно, т.к. «не имеет социальных корней»; в стране нет буржуазии, а это та сила, которая наиболее враждебно относится к социализму; русскому на­роду присуще инстинктивное стремление к социализму.

Следует отметить высказанную Ткачевым догадку о двух типах революции, о различии буржуазной и социали­стической революции. Если первая сохраняет в неизменно­сти господствующий принцип частной собственности, то нторая отрицает любой собственнический принцип, а поэтому ведет к совершенно иному способу утверждения новых основ жизни общества.

В конце 60-х — начале 70-х гг. социология Ткачева, как и его теория, не имела последователей, только после второй революционной ситуации ее взяли на вооружение народовольцы. А позднее ее попытались использовать эсеры.

СУБЪЕКТИВНАЯ ШКОЛА

Видное место в социологии народничества занимает субъективное направление. Субъективное направление возникло в конце 60-х годов XIX в. и просуществовало до Октябрьской революции, подвергнувшись значительной эволюции.

Ведущие теоретики субъективной школы Петр Лаврович ЛАВРОВ и Николай Константинович МИХАЙЛОВСКИЙ — а субъективизм (субъективный метод) был наиболее по­пулярным направлением русской социологической мысли — включали психологию в анализ и объяснение историче­ских и социальных процессов, которые происходили в мире. Впервые основополагающие идей субъективной социологии были сформулированы П.Л. Лавровым в «Исторических письмах» (1870).

"Субъективная социология была своеобразным ответом: на волнующий в конце 60-х - начале 70-х годов демокра­тически настроенных людей вопрос о том, что необходимо; сделать, чтобы изменять «народную долю». Разработка учения об обществе в целом, выявление закономерностей и направленности его развития находились в центре внима­ния субъективной социологии. Уделялось внимание и раз­работке теории общественного прогресса.

По мнению представителей этого направления, позити­визм О. Конта является как раз тем учением, благодаря которому возможен синтез беспристрастного и свободного от оценочных суждений анализа (т.е. истинно научного анализа) существующей действительности с возможностью вмешательства в нее субъективного элемента — личности. Задачей данной личности является переустройство мира на основании рациональных, разумных и справедливых на­чал.

Петр Лаврович ЛАВРОВ (1828—1900) — философ, исто­рик, литературный критик и известный революционный деятель. После окончания артиллерийской академии неко­торое время был преподавателем в военных учебных заве­дениях.

Основные социологические работы, написанные Лавро­вым,— «Исторические письма» (1870), «Формула прогрес­са Михайловского» (1870), «Социологи—позитивисты» (1872), «Знание и революции» (1874), «Кому принадлежит будущее» (1874), «Введение в историю мысли» (1874), «О методе в социологии» (1874), «Государственный элемент в будущем обществе» (1876), «Противники истории» (1800), «Теория и практика прогресса» (1881), «Социальная рево­люция и задачи нравственности» (1884), «Задачи понима­ния истории» (1898), «Опыты истории мысли Нового времени» (1894, 1 т.) и «Важнейшие моменты в истории мысли» (1903).

Николай Константинович МИХАЙЛОВСКИЙ (1842—1904) — выдающийся ученый-социолог, популярный пи­сатель, литературный критик и публицист.

Наиболее крупные работы и статьи Михайловского — «Что такое прогресс?» (1869), «Аналогический метод в об­щественной науке» (1869), «Орган, неделимое, общество» (1870), «Теория Дарвина и общественная наука» (1870), «Философия истории Луи Блана» (1871), «Что такое счастье?» (1872), « Идеализм, идолопоклонничество и реа­лизм» (1873) .«Борьба за индивидуальность» (1875), «Вольница и подвижники» (1877), «Герои и толпа» (1882), «Научные письма. К вопросу о героях и толпе» (1884), «Па­тологическая магия» (1887), «Еще о героях» (1891), «Еще о толпе» (1893).

Кареев в своей статье «Памяти Михайловского, как соц­иолога» писал: «Если бы Михайловский свел воедино свои взгляды на общество и на взаимоотношения в нем индиви­дуального и коллективного (группового и классового) эле­ментов и представил свои выводы в систематическом изложении, и если бы такая его книга была переведена на один из более распространенных языков, то западная кри­тика... признала бы нашего автора одним из самых видных социологов, а западный историк молодой науки отметил бы, что этот социолог начал самостоятельно работать в то вре­мя, когда почти еще не существовало социологической ли­тературы» /52, с. 142/.

В своей статье Кареев дальше приводит довольно убеди­тельные доводы против упреков его «в пристрастии к "соц­иологии Михайловского" в силу своего рода национального патриотизма». Он подчеркивает: «Работа над докторской диссертацией "Основные вопросы философии истории", вышедшей в свет в 1883 г., дала мне возможность система­тически перечитать и критически продумать все произве­дения "русской социологической школы", появившейся в свет полтора десятилетия перед этим, и в то же время сис­тематически перечитать и критически передумать множе­ство старых и новых иностранных книг» /52, с.140/. Проделанная работа позволила Карееву с полным на то основанием высказать следующую мысль, что «русская соц­иология может с известным успехом конкурировать с иностранными, и что в ней, этой русской социологии, одно из первых мест по времени и очень видных мест по значению принадлежит Михайловскому» /52, с. 140/.

Основные компоненты социологической теории Лаврова и Михайловского: обоснование субъективного метода в соц­иологии и определение на этой основе предмета последней; теория факторов общественного развития; вытекающая из нее оригинальная теория прогресса и роль личности в исто­рии.

При определении предмета социологии и установлении ее места в системе существующих наук они опирались на тезис О. Конта о необходимости создать позитивную, опыт­ную науку об обществе. Критикуя объективный метод в социологии, они выступали за последовательное примене­ние субъективного метода. Естественнонаучный метод — в основном объективный метод. Социологический, по их мне­нию, должен быть субъективным методом. Необходимость использовать субъективный метод в социологии обосновы­валась следующим образом: основная единица общества — не класс, группа или коллектив, а личность. На социальную деятельность личности влияют субъективные помыслы и цели, а не разные внешние факторы. Данные субъективные помыслы и цели непознаваемы объективными методами. Субъект познания (социолог) может изучать личность, только используя принцип «сопереживания», когда, по сло­вам Михайловского, «наблюдатель ставит себя в положение наблюдаемого».

Он должен дополнить свой личный опыт сочувственным опытом, т.е. переживанием чужой жизни как своей, ставить себя на место другого. Как писал Михайловский: «...Мыс­лящий субъект только в таком случае может дойти до исти­ны, когда вполне сольется с мыслимым объектом и ни на минуту не различится с ним, т.е. войдет в его интересы, переживет его жизнь, перемыслит его мысль, перечувству­ет его чувство, перестрадает его страдание, переплачет его слезами» /95, с.84/. Лавров считал, что необходимо встать на место страждущих и нуждающихся, а не занимать место беспристрастного наблюдателя.

При рассмотрении предмета социологии Михайловский акцентировал свое внимание на исследовании процессов борьбы за индивидуальность, понимая под этим целост­ность человека в его взаимодействии с социальными структурами. Для Лаврова социология — это «наука о солидарности», в данном случае — это взаимодействие тех же самых людей, «Социология — по его мнению — есть на­ука, исследующая формы проявления солидарности между сознательными органическими особями» /76, с.639/.В другой своей работе он пишет, что социология — это наука, «изучающая и группирующая повторяющиеся факты соли­дарности между особями человеческого общества и стремящаяся открыть се законы. При этом она берет в соображение, во-первых, что общества, в которых мы изу­чаем проявления солидарности, принадлежат различным периодам жизни человечества, и потому уже солидарность их имеет различные формы; во-вторых, что эти коллектив­ные организмы не имеют иного существования, как образо­вания их из особей, способных ставить себе цели, стремиться к ним и отыскивать средства для их достижения. И потому лишь эти общества выступают как солидарное целое, как коллективные организмы, что особи их состав­ляющие, ставят себе сходные, или тождественные, цели, тогда как едва ли не все явления, подрывающие солидар­ность обществ и ослабляющие ее, обусловлены различием других целей этих самых особей» /32, с.978—979/.

При этом он считает, что: «Социология есть едва ли не единственная систематически вырабатывающаяся наука, в которой практические задачи не могут быть рационально отделены от теоретического их понимания» /32, с.973/.

Из позитивистского метода вытекает известная народ­ническая теория факторов, суть которой состоит в том, что история человечества не является единым закономерным процессом, который проходит определенные объективные стадии и фазы в своем развитии и подчинение какой-либо высшей цели. История — это хаотическое действие различ­ных сил и факторов, ни один из которых не может быть назван как самый решающий и главный. Поэтому любое историческое событие можно интерпретировать как резуль­тат определенной комбинации всех факторов данной исторической эпохи. Такой подход к истории на первое место выдвигает не поиск закономерностей исторических процес­сов и явлений, а анализ каузальных (причинных) взаимо­отношений между людьми. Это позволит лишь приблизиться к пониманию истории, т.к. она недоступна полному пониманию, все время остается «вещью в себе».

Лавров считал, что история человечества лишена како­го-либо внутреннего смысла. Этот смысл привносится в нее человеческим сознанием извне.

Только справедливый общественный строй может гаран­тировать уважение к человеческой неповторимости и уни­кальности. Государство и общество должны служить человеку, а неон им. Михайловский подчеркивал, что нель­зя приносить личность в жертву, она свята и неприкосно­венна.

Лавров указывал, что общественные цели достигаются только благодаря личности. Истинная общественная теория ведет к слиянию общественных и частных интересов. Не должно происходить подчинения общественного элемента личному или поглощения личности обществом. Личность должна понять общественные интересы, которые являются сутью ее интересов. А чтобы это произошло, в обществе должна появиться критическая мысль, которая, пройдя ряд этапов, приведет человека к пониманию того, что его инте­ресы заключаются в солидарном (т.е. кооперированном) взаимодействии с другими людьми.

Движущая сила истории — «критически мыслящая лич­ность». Их немного, это элитарное меньшинство. Лавров указал, что это «цвет народа, единственные представители цивилизации». Большинство людей, подавленных еже­дневными проблемами и заботами, живут по существующим в обществе обычаям и привычкам и не способно критически осмыслить окружающую их действительность. Но благодаря их труду создаются условия для небольших групп людей, не обремененных заботой о хлебе насущном и способных выработать в себе критическое мышление. Они могут определить те нравственные ориентиры, к которым необходимо стремиться, и побуждать общество двигаться в этом направлении. А так как такую возможность меньшин­ство получает за счет большинства, то долг меньшинства — служить большинству, т.е. служить народу для искупления его жертв.

Историческая миссия меньшинства заключается в том, чтобы вернуть народу моральный долг, плату за прогресс, способствовать продвижению общества вперед и распрост­ранять просвещение. Если общество заглушит критически мыслящих личностей, то это приведет его к застою и гибели, это же ожидает его, если то, что должно было стать достоя­нием цивилизации, так и осталось достоянием меньшинст­ва.

Цивилизация, по мнению субъективных социологов, это сознательное историческое движение, которое осуществля­ется, прежде всего, критической мыслью. А так как мысль может реально осуществиться только благодаря действию личности, то главной силой общественного развития явля­ются критически мыслящие личности, передовая интелли­генция.

При этом личность — не только главная движущая сила общества, но и своеобразное мерило общественного про­гресса.

Цель прогрессивного исторического процесса — разви­тие человеческой индивидуальности, т.е. должен осущест­виться принцип самореализации личности. Поэтому идеалом общественного развития будет являться создание таких отношений, которые способствовали бы всесторонне­му развитию личности. А такое, по мнению субъективных социологов, возможно только при социализме, когда будут реализованы идеалы свободы, равенства и справедливости. При этом необходимо отметить, что данная концепция со­циализма очень существенно отличалась от концепции социализма марксистов, и тем более того «реального социализма», который был построен в нашей стране и в ряде социалистических стран. Михайловский считал, что соци­ализм — это «творчество личного начала при посредстве начала общинного».

С конца 70-х годов в социологии Михайловского веду­щее положение заняла проблема социальной психологии — психологии «толпы». Революционерам во время «хождения в народ» не удалось установить контакты с крестьянской массой. Народ остался глух к героическим выступлениям одиночек-народовольцев. Это заставило Михайловского заняться изучением психологии масс, анализом психологи­ческих путей и средств воздействия личностей на народ.

Михайловский проводил различие между понятиями «герой» и «великая личность». Под героем он понимал «...человека, увлекающего своим примером массу на хоро­шее или дурное, благороднейшее или подлейшее, разумное или бессмысленное дело» /94, стб. 97/. В широком смысле слова это зачинатель. Это может быть человек, несущий народу высокие благо родные идеалы, а может быть негодяй, полоумный, это тот, кто способен сделать первый шаг, ко­торого ждет от него «толпа», и повести за собой других.

Великие люди в отличие от «героев» — это люди, кото­рые внесли какие-то ценности в мировую сокровищницу человечества. Они появляются в переломные моменты ис­тории, полностью выражая намечающиеся потребности преобразования.

Михайловский противопоставлял «героя» «толпе». Под толпой он понимал «массу, способную увлекаться приме­ром... высоко-благородным или низким, или нравственно безразличным» /94, стб. 97/. Механизм воздействия «ге­роя» на «толпу» в психологическом плане заключен в под­ражании, массовом гипнозе (внушении), психозе. У «толпы» круг интересов узок, духовное развитие скудное, поэтому любой эмоциональный толчок может поднять ее как на высокое, так и на самое низкое дело. Имея воодушев­ляющий ее пример, она пойдет за вождем без всяких раз­мышлений все равно куда.

Михайловский отмечал, что это ненормально. Что народ до тех пор будет «толпой», легко впадающей в гипнотиче­ское состояние, безрассудное подражание, пока каждый че­ловек не станет развитой индивидуальностью.

Михайловский первый в социологии разработал теорию подражания. Кареев следующим образом опроверг появив­шееся в то время «утверждение» одного критика, будто автор заимствовал основные идеи этого своего трактата у Тарда. Простая хронологическая справка показывает, что Михайловский на целых восемь лет предупредил книгу Тарда «Законы подражания». Кто будет теперь читать «Ге­роев и толпу» Михайловского, должен иметь иметь в виду, что этот трактат появился в свет в 1882 г., а книга Тарда лишь в 1890. В 1882 г. это была тема новая, а трактование ее вполне оригинальным остается и доселе. Мало того: оз­накомившись с теорией Тарда, Михайловский сумел со своей, более широкой и плодотворной точки зрения пока­зать, что было недостаточно в теории французского соц­иолога. «"Герои и толпа" вообще — один из первых по времени и очень важных до сих пор по значению трактатов в области коллективной психологии, к которой, как и к психологии индивидуальной, влекли его одинаково, кроме того, и жизненные, и литературные интересы, а не одна отвлеченная социологическая теория» /52, с. 147/.

Необходимо отметить, что субъективной социологией значительное внимание было уделено разработке возмож­ности особого пути развития (в особенности для России), минуя некоторые его стадии, в первую очередь, капита­лизм. Что возможно благодаря существованию такого тра­диционного института общества, как община и наличию активной революционной (по сути, миссионерской) деятельности интеллигенции и ее лидеров. Таким образом, субъективные социологи развили учение о некапиталисти­ческом пути развития России.

Лавров выступал за длительную пропаганду социалистических идей, т.к. народ еще не готов к социалистическо­му перевороту. Революция возможна только тогда когда большинство населения осознает полностью ее необходи­мость. С целью пропаганды среди народа революционных социалистических идей и активной подготовки его к революции, а также чтобы сблизиться с народом, лучше изучить его жизненные условия и духовный облик, экономические и политические потребности в 1874 г. началось «хождение в народ». Хотя оно и закончилось идейным и политическим крахом народников, оно дало им необычайно много.

Роль социолога, по мнению сторонников этого направления, заключается не в бесстрастном фиксировании фактов и критике существующих общественных форм и действий. Социолог прежде всего должен быть практиком, т.е. стремиться воплотить свои идеи, реально участвовать в общественном прогрессе. В связи с этим социология как наука оказалась подчинена необходимости реализации со­циалистического идеала. Произошло слияние науки с пол­итической идеологией. Такая же картина наблюдалась и в классическом марксизме. В этом, а также в абстрактном подходе к личности заключалась слабость субъективной социологии.

НАТУРАЛИСТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ ДЕТЕРМИНИЗМ

Его представители на первое место выдвигали географи­ческий фактор (климат, ландшафт, системы рек).

Лев Ильич МЕЧНИКОВ (1838—1888), брат известного биолога и врача И.И. Мечникова, географ, социолог, обще­ственный деятель, являлся одним из ярких представителей этого направления. Мировую известность как социолог он получил посмертно после опубликования его главного произведения «Цивилизация и великие исторические реки. Географическая теория развития современного общества» в 1889 г. на французском языке.

Мечникова интересовали две основные проблемы того времени: социальный прогресс и его критерий, механизм социального прогресса. В русской социологии вопрос о про­грессе был очень важен. Сама история поставила этот воп­рос и требовала на него ответа: как следует оценивать, в частности, петровские реформы? Идея прогресса до позити­визма не рассматривалась ни кем в достаточно полной мере.

Славянофилы (А.С. Хомяков, И.В. Киреевский, К.С. Аксаков и др.) считали, что община — это самобытная фор­ма общественного устройства, этой же точки зрения позд­нее стали придерживаться народники, анархисты и революционеры-демократы. А так как община — социаль­ный идеал славянофилов уже существовала в допетровские времена, и для ее появления не требовалось исторического развития, то они отрицательно относились к социальному прогрессу. Русские революционные философы (Н.А. Бер­дяев, C.JI. Франк, Н.С. Трубецкой) не принимали идею прогресса, т.к. считали, что божественное творение уже с момента своего появления обладает исчерпывающей пол­нотой, а потому дальнейшего его развития не требуется. Русские революционеры-демократы Герцен и Чернышев­ский видели прогресс в движении к идеалу социалистиче­ского общества.

Мерилом прогресса в общественной жизни, по мнению Мечникова, выступает солидарность. Она является сущностной чертой общества, она развивается, и поэтому с по­мощью метода аналогии ее можно измерить. Постепенно солидарность вытесняет первичную борьбу за существова­ние, которая господствует в природе. Солидарность может быть разной, в зависимости от того, помогают люди друг другу по принуждению или делают это добровольно. Поэ­тому главный показатель социального прогресса, по мне­нию Мечникова, это степень свободы при образовании кооперации. Солидарность воплощалась в различных коо­перациях. Какой тип кооперации будет выбран, зависело от осознания людьми необходимости объединения. Таким об­разом, критерий прогресса оказывался в самом сознании человека. Такая точка зрения Мечникова была обусловлена тем, что он не понял главного критерия общественного про­гресса — развития производительных сил. Но уже при рас­крытии причин социального прогресса он опирался на материалистические взгляды.

Мечников считал, что социальный прогресс в основном проходит те же ступени солидарности, что и в органическом мире, искусственно связывая основные этапы социального развития со своей схемой эволюции живых организмов.

Он резко и решительно выступил против социал-дарви­низма и расистских идей, что имело прогрессивное значе­ние. Мальтузианскую теорию о народонаселении он характеризовал как реакционную, так как она теоретиче­ски оправдывала расизм.

Он считал, что «наследственность могучий фактор, в союзе с ней приспособление формирует человечество, но влияние ее не в состоянии освободить человека от еще более могучего влияния среды» /92, с.67/. Одновременно автор выступал против географического фатализма. Он согласен с тем, что «надлежит помнить, что общая форма земли и моря, и вообще географические особенности влияют в исто­рии человечества различным образом, сообразуясь с состо­янием культуры, которого достигла данная нация. Та же самая река, которая составляет непобедимое препятствие для некультурного народа, преображается в удобный путь для торговых сообщений у народа, вкусившего от плодов культуры и наконец может обратиться просто в ирригаци­онный канал, направление которого управляется произво­лом человека — властелина природы. Та же самая гора, которая в начале истории была доступна одним охотникам и пастухам, на высшей степени культуры начинает привле­кать рудокопов и промышленников, а вскоре и вовсе пере­стает быть препятствием благодаря пересекающим ее дорогам. Точно также и морская бухта, некогда ужасавшая своей величиной мореходные скорлупки наших предков, благодаря культурным ухищрениям, брекваторам (волно­резам) является убежищем для громадных современных судов...» /92, с.80/. Таким образом он выступал против каждого «провозглашающего наперекор фактам, что данная совокупность должна всюду играть одну и ту же неиз­менную роль»/92, с.81/.

Мечников хотел рассмотреть механизм влияния приро­ды на социальное устройство общества. Так, в своей работе он, не скатываясь к вульгарному географическому детерми­низму, пытался объяснить неравномерность общественного развития как результат изменения значения одних и тех же географических условий (а именно, водных ресурсов и пу­тей сообщения), происходивших в различные эпохи под влиянием экономического и технического прогресса. Меч­ников выделял три периода в истории цивилизации: речной (возникновение первых рабовладельческих государств в долинах рек Нила, Тигра, Евфрата...), средиземноморский (основание Карфагена), океанический (открытие Амери­ки). Правда, следует отметить, что данная периодизация внутренне противоречива, так как не объясняет, почему одинаковые по социально-экономическому типу государст­ва (Финикия и Египет) отнесены к разным историческим эпохам, а различные (Рим и Франское государство Каролинков) — к одной эпохе.

С этой периодизацией он связывает основной закон раз­вития культуры. На земле постепенно происходит эволю­ция культурно-географической среды, сначала она ограничена небольшими бассейнами нескольких культур­но-исторических рек, постепенно расширяется и принима­ет характер средиземноморской, со временем охватывает Атлантический океан, с тем чтобы в конечном итоге распро­страниться на всех обитаемых местностях земного шара.

Причину прогресса древнего общества он видел в реках, но не во всех, а только в тех, которые могли обогатить человека и в то же время угрожали его развитию и жизни. Для борьбы со стихиями рек люди должны совместно тру­диться, соединяться в кооперации. Так, «исторические ре­ки» Нил, Тигр и Евфрат могли за короткий срок сделать плодоносными огромные области, которые могли прокор­мить миллионы людей или уничтожить все созданное чело­веческим трудом, привести к разорению и голоду. Поэтому жизнь вдоль этих рек требовала от множества людей коо­перированного труда. При этом малейшая неточность или небрежность при возведении дамб или рытье каналов могли привести к огромным общественным бедствиям. Мечников пишет: «Под страхом неминуемой смерти река-кормилица внушает населению солидарность и стремление объединять свои силы, хотя на самом деле отдельные группы населения не знали и даже ненавидели друг друга. Она принуждает каждого члена общества к исполнению части общественной работы, полезность которой познается впоследствии, а вна­чале бывает непонятна громадному большинству. Зачастую даже это большинство не в состоянии дать себе отчет о плане исполнения общей работы. Вот где истинный источник бо­язливого благоговения и уважения, проявляемых народами по адресу рек, этих божеств, прокармливающих и управля­ющих, умервлщяющих и оживотворяющих, открывающих свои тайны только немногим избранным, а всеми остальны­ми смертными повелевающих и управляющих, наподобие того, как управляет ими судьба» /92, с.118/. Поэтому в до­линах перечисленных рек сложились крупнейшие цивили­зации древности. Другие же реки мира, даже более крупные, окруженные плодородными землями, так и не смогли стать очагами древней цивилизации, так как усло­вия жизни для селящихся вдоль них племен были слишком благоприятными и не требовали совместных усилий. Циви­лизациями речного периода были Древний Египет, Ассиро-Вавилонское царство, древние Индия и Китай.

По мнению Мечникова, социологические законы не сво­димы к законам природы, с их помощью нельзя внести ясность в сложный мир социальных взаимоотношений лю­дей. Он считает: «Основать социологию на дарвинском за­коне борьбы за существование также немыслимо, как разрешить вопрос о солнечных пятнах на основании пифагоровой теоремы» /93, с.38/. «Общество — не механизмы и организмы, а также относятся к организмам, как эти по­следние относятся к механизмам. Говоря другими словами, законы биологические также неспособны объяснить нам яв­ления общественности, как законы механические (считая в том числе и химические) неспособны объяснять органиче­скую жизнь» /93, с.41/. При этом все-таки он считал по­лезным проведение некоторых аналогий общества с биологическим организмом.

В историю русской социологии Мечников вошел как со­здатель оригинальной теории, в которой он попытался связать проблему географического фактора с условиями мате­риальной жизни общества. Также на географическом фак­торе жизни общества он основывал идею закономерности общественного развития и социального прогресса.

ОРГАНИЦИЗМ

На Западе органическая школа была создана Г. Спенсе­ром во второй половине XIX века и связана с широким развитием биологических наук. Противниками органиче­ского направления в России были Н.И. Кареев, Н.К. Ми­хайловский, Н.М. Коркунов, М.М. Ковалевский и многие другие.

Исходный пункт органицизма — гипотетическое отож­дествление общества с организмом. Если сначала сравнение общества с биологическим организмом было связано с тем, что наука при изучении идет от известного к неизвестному, а так как общество нам не известно, то для его объяснения прибегали к организму, как к вполне уже известному. По­степенно это сравнение переросло в утверждение полного тождества общества с организмом.

Органистская теория отвечала умонастроению опреде­ленных кругов русского дворянства и буржуазии, высту­павших за вечность существующего буржуазного общества, поскольку теоретические положения органицизма оправ­дывали существование антагонистического общества.

В рамках этого направления следует выделить наиболее видных ее представителей Александра Ивановича СТРОНИНА и Павла Федоровича ЛИЛИЕНФЕЛЬДА.

Александр Иванович СТРОНИН (1826—1889) закончил историко-филологический факультет Киевского универси­тета, был учителем истории в Полтавской гимназии. Не­продолжительное время он увлекался народническими идеями, за что его даже выслали на несколько лет. Автор научных трудов, популярных брошюр для народа и статей.

Основные социологические работы: «История и метод» (1896), «Политика как наука» (1872) и «История обще­ственности» (1886).

Тождество общества с организмом Стронин пытался до­казать, сопоставляя сходство их функционирования и зако­номерностей. Он считал, что возможно переносить законы природы на общество, а социальное знание необходимо строить по подобию естественных наук, в первую очередь биологии.

По мнению Стронина, общество — это организм, а соци­альные институты — это отдельные части организма. Функционирование человека и общества происходит одинаково, а поэтому он считал, что «социология необхо­димо уже должна быть аналогичной с физиологией» /149, с.265/.

Общество так же, как и любой организм, имеет свое начало и свой конец. Движение общества (прогресс, ре­гресс) совершается на основе биологических законов. Нрав­ственный упадок, например, происходит в результате биологического вырождения человечества.

Структуру общества он представлял в виде пирамиды. Вершина — привилегированное меньшинство (судьи, зако­нодатели, администрация). Середина — капиталисты. Ос­нование — подавляющее большинство общества (земледельцы и ремесленники). Пирамида образуется под воздействием физических причин. Ведь только пирамида, по законам физики, является наиболее устойчивой и одновременно с этим только она испытывает наименьшее сопро­тивление при движении. Такой взгляд на строение общества привел Стронина к консервативному выводу, что только высшая бюрократия и интеллигенция могут зани­маться политикой, а все остальные слои не должны в нее вмешиваться.

Понимая, что преобразования в России необходимы, Стронин в то же время считал, что она не готова для «про­израстания революционных семян», как занесенных с За­пада, так и своих собственных.

Павел Федорович ЛИЛИЕНФЕЛЬД (1829—1903) — крупный царский сановник, монархист. Большую извест­ность ему принесла его книга «Мысли о социальной науке будущего» (1872). В 1894-1896 гг. им была написана «Со­циальная патология».

Для Лилиенфельда идея отождествления социального и биологического организма выступала не как рабочая гипо­теза, а как вполне реальная аналогия. Он писал: «Для того, чтобы человеческое общество сделалось предметом поло­жительной науки, один только исход: необходимо включить в ряд органических существ и само человеческое общество, как организм, стоящий в развитии своем настолько же выше человеческого организма, насколько сей последний возвы­шается над всеми прочими организмами природы»/161, с.267/.

Так как общество есть организм, по мнению Лилиенфельда, то оно обладает всеми отличительными чертами организма — единство, целесообразность, специализация органов и т.д. Но в социальном организме нет костного скелета, лимфатической, кровеносной, мускульной систем. Оно состоит из нервной системы, основу которой составля­ют своими нервными клетками люди, входящие в данное общество, и из междуклеточной ткани — это все то, что создано людьми (дома, железные дороги, книги, деньги, пережитки, писаные законы).

Лилиенфельд выделял в жизни общества 3 главные фун­кции:

1. Физиологическая, или экономическая.

2. Морфологическая, или юридическая.

3. Индивидуальная (объединяющая), или политическая.

Хозяйственная сфера общества аналогична кровообращению биологического организма; право — нервной системе, которая управляет образованием органов и тканей; правительство — центральной нервной системе.

Здоровье социального организма обусловлено правильным соотношением консервативного и либерального направлений (наследственности и приспособления), Некоторые болезни соответствуют заболеваниям мозга, так больное правительство — это паралич. Смерть общества происходит по тем же причинам, по которым умирает лю­бой организм — распадение частей, разложение. Она мо­жет быть обусловлена как внешними причинами, так и внутренними. Но возможно и перерождение общества, такая возможность существует у очень развитых обществ.

Он считал, что классовая борьба и революция — это патология, ненормальное развитие человеческой истории. Его утверждение о неизменной и естественной природе всех социальных институтов и явлений было на руку реакционным кругам русского дворянства и буржуазии.

В социологической концепции Лилиенфельда аналогия социального с биологическим, имевшая место у Спенсера, превратилась в полное тождество. Идеи Лилиенфельда ока­зали влияние на теории западных органицистов. В русской же социологии ни географический детерминизм, ни органицизм не заняли ведущего положения.

ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

В 90-х годах XIX в. в русской социологической мысли сложилось как вполне самостоятельное психологическое направление. Хотя элементы психологизма встречались уже у представителей субъективной школы (П.Л. Лавров, Н.К. Михайловский).

Главное внимание представителей психологического на­правления было направлено на изучение психологического механизма и социальных форм проявления поведения ин­дивида или группы.

Наиболее видный представитель этого направления — Евгений Валентинович ДЕ РОБЕРТИ (1843—1915).

Основные работы Де Роберти по социологии и этике, написанные на русском языке: «Социология» (1880), «Про­шедшее философии» (1886), «Новая постановка основных вопросов социологии» (1909), «Понятие разума и законы вселенной» (1914), «Философия и ее задачи в XX веке» (1915).

Необходимо отметить, что взгляды Де Роберти претер­пели значительную эволюцию. В начале своей творческой деятельности он считал, что социология изучает особые социальные законы, не совпадающие с законами биологии и психологии. Эти законы управляют обществом и отлича­ются от законов индивидуального развития. В 80-х годах он уже считает социологию абстрактной и описательной нау­кой. В 90-х расширяет предмет социологии, включаете нее мораль, реально отождествляя социологию с этикой. Он писал: «Этика, как мы ее понимаем, есть мораль, ставшая абстрактной социологией» /132, с:199/. По его мнению, жизнью человека в обществе управляют правила поведе­ния, которые имеют вес и значение, если выражают «суще­ственные законы, управляющие нашим поведением». Задача социологии состоит в открытии этих законов.

В результате этого социология стала трактоваться как универсальная наука о человеческом духе, в которую вклю­чались история науки, история философии, история искус­ства, теория познания, этика, эстетика, юриспруденция, политика и мн. др. Несмотря на такое разнообразие, социология имеет «одну цель — познание законов психическо­го взаимодействия. И потому он особенно старательно наблюдает те факты, в которых это взаимодействие, соединяясь с двумя другими основными видами энергии в приро­де, выражается с наибольшей силою и яркостью, именно факты, обыкновенно называемые историческими. Их сово­купность составляет обширную область — естественную историю обществ, являющуюся главным полем исследова­ний социолога, огромной лабораторией, в которой его ана­лиз стремится побороть эмпирическое препятствие: конкретную смесь явлений. Главным, но не единственной ареной: ибо социолог, как мне кажется, должен одинаково уметь направлять свое исследование и в сторону более про­стых, психологических фактов.

Исследуя содержание индивидуальных сознаний, он должен уметь выделять в них тот образующий их элемент, которому мы дали выше название психофизического взаи­модействия. Его задача от этого не сольется с задачей пси­холога, которому придется анализировать ту же сумму конкретных фактов с совершенно иной точки зрения.

Психолог также изучает изменчивые суммы надорганических свойств, обнаруживаемые живыми существами; он, в свою очередь, исследует содержание индивидуальных со­знаний; но вместо того, чтобы рассматривать последний, подобно социологу, в их внешних и взаимных отношениях и в тех фактах, в которых такие отношения воплощаются, он изучает их внутреннюю связь, он стремится раскрыть глубокий механизм мысли, он объясняет его устройство и прогрессивное или регрессивное развитие. Имея перед со­бой те же конкретные факты, он разрабатывает их иначе, чем социолог, с помощью целого ряда методологических приемов, ведущих к иной цели. Словом, если социология есть наука абстрактная и, следовательно, по преимуществу индуктивная, то психология есть наука конкретная и пото­му, по необходимости, дедуктивная» /29, с.86—87/. Главным объектом исследования у Де Роберти выступало психологическое взаимодействие людей, а не объективно существующее общество.

«Социолог,— писал Де Роберти, — преследует одну цель: познание законов психического взаимодействия. И потому он особенно старательно наблюдает те факты, в которых это взаимодействие, соединяясь с двумя другими основными видами энергии в природе, выражается с наи­большей силою и яркостью, именно факты, обыкновенно называемые историческими. Их совокупность составляет обширную область — естественную историю обществ, являющуюся главным полем исследований социолога, огром­ной лабораторией, в которой его анализ стремится побороть эмпирическое препятствие: конкретную смесь явлений. Главным полем, но не единственной ареной: ибо социолог, как мне кажется, должен одинаково уметь направлять свое исследование и в сторону более простых, психологических фактов.

Исследуя содержание индивидуальных сознаний, он должен уметь выделять в них тот образующий их элемент, которому мы дали выше название психофизического взаи­модействия. Его задача от этого не сольется с задачей пси­холога, которому придется анализировать ту же сумму конкретных фактов с совершенно иной точки зрения.

Психолог также изучает изменчивые суммы надорганических свойств, обнаруживаемые живыми существами; он в свою очередь, исследует содержание индивидуальных со­знаний; но вместо того, чтобы рассматривать последний, подобно социологу, в их внешних и взаимных отношениях и в тех фактах, в которых такие отношения воплощаются, он изучает их внутреннюю связь, он стремится раскрыть глубокий механизм мысли, он объясняет его устройство и прогрессивное или регрессивное развитие. Имея перед со­бой те же конкретные факты, он разрабатывает их иначе, чем социолог, с помощью целого ряда методологических приемов, ведущих к иной цели. Словом, если социология есть наука абстрактная и, следовательно, по преимуществу индуктивная, то психология есть наука конкретная и пото­му, по необходимости, дедуктивная» /29, с.86—87/.

Во втором периоде своего творчества начиная с 90-х годов он отождествлял социальные изменения с психологи­ческими процессами. Он игнорировал материальные усло­вия и объективные законы общественного развития.

Несмотря на то, что взгляды Де Роберти на предмет социологии менялись, в них постоянным оставалось поло­жение о социальной эволюции как «основном факторе» соц­иологии. В социальной эволюции Де Роберти четко проявился психологизм.

По мнению Де Роберти, все социальные явления и про­цессы можно поставить в один эволюционный ряд, состоя­щий из семи общих категорий: психологическое взаимодействие — общественные группы — личность — наука — философия — искусство — практическая дея­тельность.

Последние четыре категории названного ряда стали ос­новой его теории «четырех факторов цивилизации», и им уделялось особое внимание /29, с. 104/. Человек превраща­ется в разумное существо под «влиянием социальной энер­гии, вырабатываемой постоянным соприкосновением или столкновением сознания», с этого начинается развитие ци­вилизации /29, с. 170/.

Всю деятельность людей Де Роберти ставит в зависи­мость от их идей, тем самым он подчинил все развитие общества научным идеям. Философия зависит от науки, искусство — от науки и философии, практическая деятель­ность (деятельность государства, экономика, политика, разные исторические события), в свою очередь, зависит от науки, философии и искусства. По его мнению, двигателем любого социального явления могут быть не только научные знания, но и различные психические факторы: эмоции, во­ля, чувства, желание. Психологическое взаимодействие групп выступало высшей формой общественности и основополагающей причиной социальных явлений.

В первой половине 80-х годов складывается социологи­ческая теория Николая Ивановича КАРЕЕВА (1850—1931).

Кареев — историк, социолог. Он преподавал в Варшав­ском, потом в Петербургском университете. С 1910г. стал членом-корреспондентом Российской Академии наук, а с 1929 г. — почетным академиком Академии наук СССР.

Основные взгляды его социологической теории нашли свое выражение в докторской диссертации «Основные воп­росы философии истории», вышедшей в 1883 г. в 2-х тома Среди социологических работ можно отметить следующие: «Сущность исторического процесса и роль личности в истории» (1889), «Историко-философские и социологический этюды» (1895), «Старые и новые этюды об историческом материализме» (1896), «Введение в изучение социологии» (1897), «Историка. Теория исторического знания» (1913), «Историология. Теория исторического процесса» (1915), «Общие основы социологии» (1919) и ряд журнальных ста­тей. Им было написано 80 книг и статей по философии, социологии и истории.

Кареев критиковал контовскую классификацию за то, что Конт неоправданно перешел от биологии к социологии, минуя психологию. «Между биологией и социологией,— писал Кареев,— мы ставим психологию, но не индивидуальную, а коллективную» /51, с.40/. Так как только кол­лективная психология может выступить в качестве подлин­ной основы социологии. Ведь все общественные явления в конечном счете есть ничто иное, как взаимодействие между отдельными людьми.

Общество, по его мнению, это сложная система психи­ческих и практических взаимодействий личностей, «надорганическая среда». Эта среда делится Кареевым на культурные группы и социальную организацию.

Культурные группы являются предметом индивидуаль­ной психологии. Это настроения, представления, стремле­ния людей. Отличие между группами зависит не от природных свойств людей, а от воздействия привычек, под­ражания, воспитания.

Социальные организации — это результат коллектив­ной психологии, и его изучением занимается социология. В данном случае идет изучение социальных форм и институ­тов, воплотивших психологические отношения людей. Со­циальные организации Кареев рассматривал как совокупность политической, юридической и экономиче­ской среды. Данная структура обосновывается положением личности в обществе в трех измерениях: политический строй — место личности в самой социальной организации; юридический строй — защищаемые государственной вла­стью частные отношения к другим лицам; экономический строй — роль личности в экономической жизни общества. Таким образом, социальная организация у Кареева высту­пает показателем предела личной свободы.

Еще один представитель этого направления — Николай Михайлович КОРКУНОВ (1853—1904).

Коркунов по образованию юрист, преподавал в Петер­бургском университете государственное право. Он считал, что «связь, соединяющая членов общества воедино, духов­ного, психического характера, и этим вполне объясняется отсутствие между ними материальной связи», а общество является результатом «психического единения людей» /71, с.205, 224/. Изучая государство, он пришел к выводу, что оно порождено стремлением к единству и солидарности, выступает орудием сглаживания классовой борьбы. Госу­дарство и право, по его мнению, выражают психологиче­ские связи между людьми.

Если прежние теории под связью поколений понимали исключительно передачу знаний без учета преемственности чувства и воли, то Коркунов уже рассматривает и пси­хологическую преемственность поколений. Этот оригинальный взгляд на общество отличался от концепции Де
Роберти.

Представители психологического направления, поддер­живая взгляды либеральной буржуазии, пытались вывести практическую деятельность людей из психологии. Они не могли понять, что коллективная психология зависит от со­циальных условий жизни, является ее отражением. Они же считали, что социальная жизнь — это производное от коллективной психологии.

ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКАЯ ШКОЛА М.М.КОВАЛЕВСКОГО

В конце XIX в. в русской социологии зарождается плю­ралистический подход к обществу, наиболее полное выра­жение нашедший в работах М.М. Ковалевского. Это было связано с тем, что географический детерминизм, биологи­ческое и психологическое направления не смогли объяснить существующие проблемы и не получили широкого распро­странения. Стало очевидным, что для решения сложных социологических проблем недостаточно учитывать какой-то один фактор или момент, появилась необходимость рас­сматривать сразу всю совокупность и взаимодействие социальных факторов и элементов.

Максим Максимович КОВАЛЕВСКИЙ (1851—1916) — один из ведущих русских немарксистских социологов, ис­торик, правовед и этнограф. Г.В. Плеханов высоко оцени­вал вклад Ковалевского в общественную науку и считал, что он относится к кругу «очень немногих русских авторов, сочинения которых могут быть признаны серьезными соц­иологическими исследованиями» /160, с.27/.

Социологическими являются следующие работы Кова­левского: «Очерк происхождения и развития семьи и собст­венности» (1895), «Современные социологи» (1905), «Очерк развития социологических учений» (1906), «От прямого народоправства к представительному и от патри­архальной монархии к парламентаризму» (1906, т. 1—3), «Социология» (1910, т.1—2), «Современные французские социологи» (1913), «Происхождение семьи, рода, племени, собственности, государства и религии» (1914) и др.

На взгляды Ковалевского оказали влияние многие идей­ные течения как Запада, так и России (О. Конт, Г. Спенсер, Е.В. Де Роберти, К. Маркс). Он был лично знаком со мно­гими известными социологами, принимал активное участие в работе ряда социологических организаций и журналов.

Основное внимание Ковалевский уделял рассмотрению связи социологии с историческими науками, сравнительно-историческому методу, многофакторности социального развития, а также социальным закономерностям и прогрес­су.

Он считал, что социология «является синтезом резуль­татов, полученных конкретными общественными науками» /62, с.66/. Социология, в отличие от истории, этнографии, права и других наук, которые изучают общество лишь с какой-либо одной стороны, например, с точки зрения раз­вития хозяйства, права, государства и т.п., дающих только эмпирические обобщения, способна отвлечься от случай­ных событий. Благодаря ей можно определить общую тен­денцию. По мнению Ковалевского, цель социологии состоит в том, чтобы «раскрыть причину покоя и движения человеческих обществ, устойчивости и развития порядка в разные эпохи в их преемственной и причинной связи между собой» /66, т.1, с. 9/.

Он считал также — что социология,— это наука, имею­щая своей целью установление законов и тенденций обще­ственного развития. По мнению Ковалевского: «Социолог устанавливает одни верховые столбы, указывает общую тенденцию, приводя каждый раз свои выводы в соответст­вие с другими, столь же общими» /64, с.260/. Поэтому осо­бое внимание он уделял исследованию сходных и типичных черт в истории различных народов и стран.

Как и большинство позитивистов, он полагал, что социология в классификации наук идет за биологией и психо­логией. В социологической теории Ковалевского находит место сложное переплетение биологических, психических и экономических факторов. С помощью своего принципа плюрализма Ковалевский пытался преодолеть односторон­ность существующих уже направлений в социологии. Для того, чтобы получить истинный взгляд на общество, необ­ходимо было синтезировать все положительное различных социологических школ.

Ученик и секретарь Ковалевского П. Сорокин отмечал, что центральной социологической проблемой была проблема факторов социальной жизни. Именно она привлекла к себе основное внимание социологов, и в конце XIX — начале XX в. вокруг нее велись наиболее оживленные споры. Проблема факторов общественного развития была основным стержнем, вокруг которого группировались уже все осталь­ные вопросы. Насколько важным было решение данной про­блемы, говорит уже тот факт, что выделение ведущего фактора, повлияло на название ряда социологических школ и направлений.

Ковалевский верно отметил, что: «Главный и коренной вопрос, вокруг которого вращаются все разногласия, лежит в том, каковы важнейшие и в частности важнейший фактор общественных изменений» /65, с.7—8/. Однако, поставив этот вопрос, он вместо того, чтобы решать, снимает его как метафизический. «По природе своей этот вопрос,— пишет Ковалевский, — принадлежит к категории метафизиче­ских. В действительности мы имеем дело не с факторами, а с фактами, из которых каждый так или иначе связан с массой остальных, ими обусловливается и их обусловлива­ет» /65, с.8/.

Понимая, что исторический процесс есть результат сложных общественных взаимодействий, он подчеркивал: «Я думаю, что выражу не только кратко, но и весьма опре­деленно мою заветную точку зрения, сказавши, что соц­иология в значительной степени выиграет от того, если забота об отыскании фактора, да вдобавок еще первичного и главнейшего, постепенно исключена будет из сферы ее ближайших задач, если в полном соответствии с сложно­стью общественных явлений она ограничится указанием на одновременное и параллельное воздействие и противодей­ствие многих причин»/65, с. 14/.

Ковалевский подчеркивал, что в различные эпохи на какое-то время выдвигались на первое место и доминиро­вали отдельные факторы, данные факторы являлись объек­тивными причинами развития общества. Он всегда выступал против субъективизма в социологии. Несмотря на высказывание о множественности факторов» каждая отдельная сфера общества имела свою единственную главную причину изменения. Так, по мнению Ковалевского, «глав­ным двигателем экономической эволюции является рост населения» /62, с.99/. Экономическое развитие общества зависит от биосоциального фактора. Например, он считал, что увеличение количества населения было в первобытном обществе главной причиной перехода от рыболовства и охо­ты к земледелию и скотоводству, впоследствии по этой же причине общество перешло от непроизводительного труда рабов к более производительному труду крепостных.

При изучении семьи он применил метод историзма. По­пытался проследить эволюцию семьи, начиная с группового брака, с матриархата. Переход от матриархата к патриар­хату Ковалевский также связывал с ростом плотности на­селения. Нехватка пищи, голод заставляли людей искать новые плодородные места. Это вело к тому, что родствен­ники, расселяясь, стали утрачивать сознание своего общего происхождения, а для жены муж становился единственной опорой. Поэтому он обретал власть над женой и детьми. При объяснении перехода от матриархата к патриархату, Ковалевский выдвигал два фактора: биосоциальный — увеличе­ние населения — и психологический — осознание женщиной (женой) своей беззащитности.

В центре социологической теории Ковалевского нахо­дится учение о солидарности. С его помощью он объяснял все историческое движение человечества как постоянный рост солидарности. В соответствии с этим строится и кон­цепция прогресса. Под социальным прогрессом он подразумевал расширение сферы солидарности между социальными группами, классами и народом. Поэтому ос­новной задачей социологии, по мнению Ковалевского, является выявление сущности солидарности, а также описание и объяснение ее многообразных форм и видов.

Ковалевский считал, что социальный прогресс связан с существующей исторической закономерностью. В истории господствует закономерность, строгая последовательность, проходящая через всю жизнь общества. Свое выражение социальный прогресс находит в строгой последовательности, закономерности развития всей жизни общества. Он не может быть результатом случайного субъективного влия­ния. Ковалевский писал: «Общественные феномены управляются известными законами. Они не являются продуктами свободного выбора» /66, т.1, с. 4/. Все народы «проходят одинаковые стадии развития» /62, с.33/. Про­гресс, по его мнению, выступал в виде последовательной с мены определенных общественных и политических состо­яний. Он отрицательно относился к революции как источ­нику общественного прогресса, считал ее патологией.

Только система продуманных реформ являлась необходи­мым благом для общества.

Социологическая теория Ковалевского тесно связана с его историческими исследованиями. Он один из первых России использовал и развивал во всех своих трудах сравнительно-исторический метод, который, по его мнению, является основным в социологии. С помощью этого метода социология должна решить проблему происхождения и развития общественной жизни социальных институтов.

В своих работах по истории семьи, собственности и гоcyдарства Ковалевский социологически обосновывает срав­нительно-исторический метод. Так, он выдвигает идею необходимости всемирно-исторических сравнений, для которых следует привлекать не только западный, но и восточный материал. Он указывал, что «всякое социологическое обобщение останется неполным, пока Восток не выдаст тайны происхождения социальных явлений. Для того чтобы выводы социологии стали вполне убедительными, ее на­блюдения и опыт не должны замыкаться в какие-нибудь определенные границы. Основатель социологии Огюст Конт,— продолжает Ковалевский, — сделал, по-моему, большую ошибку тем, что не разделял этого убеждения. Он воздвиг величественное здание на фактах, которые вовсе не являются общераспространенными, как он это предполагал, так как чести быть объектом его позитивистских исс­ледований удостоился лишь римско-католический мир. И всякая новая попытка установить какое-нибудь социологи­ческое положение может иметь значение только при условии, что она введет в поле нашего изучения жизнь Востока, в особенности же славянского мира» /63, с. 18/.

Также Ковалевский выдвинул идею эволюции, т.е. органической смены стадий общественного развития. Он считал, что, используя сравнительно-исторический метод через «параллельное изучение факторов и явлений общественной эволюции народов, можно выявить общую форму поступательного движения общественной жизни». С помощью этого метода он пытался выявить общее и особенное в социальных явлениях.

Необходимо признать важность представления Ковалевского об объективном и поступательном характере развития общества, что как раз и влияет на определенную последовательность перехода от одной стадии развития к другой. Например, он отмечал невозможность заимствования разных социальных и правовых учреждений одной страны у другой, если страна объективно для этого еще не готова и эти страны находятся на различных ступенях развития.

Ковалевский поставил перед собой задачу выявить в ис­тории различных народов однотипные институты, всесто­ронне их изучить, используя письменные и этнографические данные, а также сравнительно-историче­ски их осмыслить. Главным образом его интересовал генезис, истоки основных социальных институтов. Предметом его изучения и социологического осмысления были следу­ющие важнейшие институты — род, семья, община, инсти­тут частной собственности и государство.

Необходимо отметить, что Ковалевский не был непос­редственным создателем сравнительно-исторического ме­тода. Уже Монтескье в своих работах применял сравнения. Первоначально этот метод был методом правовой науки. С помощью его устанавливались общие юридические нормы, а также выяснялось происхождение, развитие и функцио­нирование этих норм в законодательствах разных стран. В XIX веке сравнительно-исторический метод становится об­щепризнанным и получает разнообразное применение во многих науках. Сравнительно-исторический метод — это разновидность исторического метода. С его помощью «пу­тем сравнения выявляется общее и особенное в исторических явлениях, достигается познание различных исторических ступеней развития одного и того же явления или двух разных сосуществующих явлений» /131, с.328/.

Следует подчеркнуть, что социологическая теория Ковалевского — это очень сложное и многообразное явление, которое органически слито с его историческими исследова­ниями.

ОРТОДОКСАЛЬНЫЙ МАРКСИЗМ

Параллельно с субъективной социологией и плюрали­стическими идеями Ковалевского и даже в борьбе с ними в России развивались и получали широкое распространение идеи марксистской социологии.

Теоретиком ортодоксального марксизма был Георгий Валентинович ПЛЕХАНОВ (1856—1918) — крупный мыс­литель-марксист, деятель мирового революционного дви­жения, один из основателей социал-демократической партии в России и первый продолжатель (после Энгельса) и пропагандист идей Маркса. Плеханов первый в истории социологии теоретик-марксист, предпринявший серьезно аргументированную критику идеологии народничества.

Основные его работы: «Социализм и политическая борь­ба» (1883), «Наши разногласия» (1884), «Очерки по исто­рии материализма» (1894), «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895), «К вопросу о роли личности в истории» (1898), «Французская драмати­ческая литература и французская живопись XVIII века с точки зрения социологии» (1905), «Пролетарское движение и буржуазное искусство» (1905), «Основные вопросы марк­сизма» (1908), «Materialismus mieitans» (ответ г. Богдано­ву) «О так называемых религиозных исканиях в России» (1909), «Искусство и общественная жизнь» (1912—1913), «История русской общественной мысли» (1914—1917) и др.

В его начальных работах была сделана первая попытка марксистского анализа русской экономики, указано на формирование капиталистических отношений в России, а также обоснована революционная роль формирующегося русского пролетариата. Более поздние его работы направлены на систематическое изложение исторического материализма, в них рассматривались вопросы социальной психологии, социально-классовой структуры общества и другие проблемы.

В своих произведениях он дал глубокую и основатель­ную критику методологических основ буржуазной и мелкобуржуазной социологии, противопоставил им марксистскую социологию — исторический материализм. Ему принадлежит первый в марксистской литературе глу­бокий критический разбор субъективного метода социоло­гии. Он внес большой вклад в развитие марксистского направления социологии.

Плеханов писал, что совершенный Марксом и Энгельсом переворот в науке привел к тому, что теперь «нет ни одной отрасли социологии, которая не приобретала бы нового и чрезвычайно обширного поля зрения, усваивая их философско-исторические взгляды». Он подчеркивал, что науч­ный социализм изгоняет идеализм «из его последнего убежища — социологии, в которой его принимали с таким радушием позитивисты»/116, т.1, с. 70/. Исторический материализм, по его мнению, был марксистской социологией, его методологическим инструментом выступал диа­лектический метод.

Он стал родоначальником разработки на основе принци­па материализма в истории проблем, которые были традиционны для всей мировой социологии. Это такие проблемы, как социология личности, социология искусства, социаль­ная психология (социология на психологической основе), социология познания и другие.

Важное значение для развития теоретической социоло­гии имело рассмотрение Плехановым вопросов методоло­гии научного предвидения в социальном познании. Под научным предвидением он понимал выработку представле­ний о направленности и тенденциях общественных процес­сов, а не составление точных прогнозов этих общественных процессов.

Плеханов указывал, что социология марксизма, в отли­чие от социологии буржуазных теоретиков, наука предви­дящая. При этом выступал против смешивания двух различных видов предвидения: первое — это направление и общие результаты исторического развития, второе — со­держание отдельных исторических событий, из которых складывается реальный исторический процесс. Он отмечал: «Социологическое предвидение отличается и всегда будет отличаться очень малой точностью во всем том, что касает­ся предсказания отдельных событий, между тем как оно обладает уже значительной точностью там, где надо опре­делить общий характер и направление общественных про­цессов»/114, т. 3, с. 50/.

Плеханов анализирует и конкретизирует важнейшие проблемы марксистской социологии, а некоторые даже творчески развивает.

При рассмотрении законов социологии он отмечает, что они всеобщи. Он утверждает, что общественные законы не фатальны. Плеханов писал: «Законы общественного разви­тия также мало могут осуществляться без посредства лю­дей, как законы природы без посредства материи. Но это вовсе не значит, что »личность« может игнорировать зако­ны общественного развития. В самом лучшем случае она будет наказана за это тем, что станет в положение смешного Дон-Кихота»/115, т.1, с. 490/.

Плеханов доказывал несостоятельность теории фактов в социологии. «В истории развития общественной науки,— писал Плеханов,— эта теория играла такую же роль, как теория отдельных физических сил в естествознании. Успе­хи естествознания привели к учению об единстве этих сил, к современному учению об энергии. Точно так же и успехи общественной науки должны были привести к замене тео­рии факторов, этого плода общественного анализа, синте­тическим взглядом на общественную жизнь» /112, с.242/.

Он обстоятельно критиковал эклектизм, теоретической основой которого выступала теория фактов. Поэтому кри­тике была подвергнута субъективная социология народни­ков, плюралистические взгляды Ковалевского и др.

Он критиковал политическую и теоретическую несосто­ятельность народников при решении вопроса о роли народа в истории. Плеханов указывал, что, революция — это не заговор группы интеллигентов, а движение самих масс. Ис­торию делают народные массы, а не «критически мысля­щие» личности по их произволу и фантазии. Учение о критически мыслящих личностях представляет собой идеализм, отрицание закономерности в истории и признание на деле господства случайности в общественном процессе. В отличие от них марксисты же отстаивали существование закономерностей в обществе. «Субъективный же социолог изгоняет законосообразность во имя "желательного", и по­тому для него не остается другого выхода, как уповать на случайность. На грех и из палки выстрелишь — вот един­ственное утешительное соображение, на которое может опереться добрый субъективный социолог».

Его статья «К вопросу о роли личности в истории» на­правлена против субъективистского и в то же время против фаталистского понимания роли личности в истории. Он не придавал личности значение главной движущей силы исто­рии, личность для него — это элемент общественно-исто­рического процесса, который начинает играть в нем существенную роль «лишь тогда и постольку, где, когда и поскольку ей позволяют это общественные отношения».

Он подчеркивал определяющее значение исторической необходимости в действиях личности, при этом не занижал роль исторической инициативы и активности личности в историческом процессе на определенном этапе развития общества. Рассматривал взаимосвязь перехода возможно­сти в действительность. Подробно обсуждал тему героя (как происходит его выдвижение, кто он такой). При определе­нии значения влиятельных личностей в истории он писал, что «влиятельные личности благодаря особенностям своего ума и характера могут изменять индивидуальную физионо­мию событий и некоторые частные их последствия, но они не могут изменить их общее направление, которое опреде­ляется другими силами» /110, с.326/.

Проблема роли личности в истории рассматривалась Плехановым с разных сторон: личность и необходимость, личность и объективная закономерность исторического процесса, личность и историческая случайность, личность и развитие производительных сил и общественных отноше­ний, активная роль личности в развитии исторических со­бытий. Таким образом, им были разработаны основы теории личности.

Исторической заслугой Плеханова является также кри­тика буржуазной философии: неокантианство, махизм в разных его проявлениях.

Неокантианцы выступали против материализма и диа­лектики. Они придерживались взгляда, что естествозна­ние, хотя и накапливает и обобщает новые факты, все же каждый раз приводит к недоступной для научного исследо­вания области, то есть люди заключены в тюрьму своих восприятий, они остаются как бы слепыми от рождения по отношению к тому, что лежит вне их. В эпоху кризиса буржуазного естествознания агностицизм был свойственен некоторым естествоиспытателям. Неокантианцы использо­вали его для обоснования субъективного идеализма, заяв­ляя, что мир заключен в мышлении, не стоит строить догадки по поводу «вещи в себе», а естествознание пусть исходит из единственно познаваемой реальности — мыш­ления.

Они выступали против материалистического понимания истории. Закономерности, присущие естественным нау­кам, не свойственны такой науке, как история. Объектом истории в отличие от естествознания выступает индивиду­альное, особенное, неповторимое. Так как исторический процесс индивидуален, абсолютно релятивен и изменчив, то она не способна установить закономерности. Отвергнув объективную закономерность в историческом процессе, не­окантианцы тем самым упразднили и историю как науку.

Плеханов, уделив большое внимание критике априориз­ма неокантианцев, доказал, что их Субъективно-идеали­стические представления приходят в конфликт с наукой. Он подверг также критике тезис неокантианцев о несостоятельности социологии как науки. Плеханов подчеркивал, что основной недостаток неокантианцев заключается в том, что мышление у них всегда оторвано от бытия.

В ответе Штаммлеру, выступающему против материалистического понимания истории, на его противопоставление естественного явления общественному явлению и, обосновывая материалистическую позицию, он писал: «Восход солнца не связан с общественными отношениями людей ни как причина, ни как следствие. Поэтому его мож­но противопоставлять, как явление природы, сознательным стремлениям людей, тоже не имеющим с ним никакой при­чинной связи. Не то с общественными явлениями — с исто­рией. Мы уже знаем, что история делается людьми; стало быть, человеческие стремления не могут не быть фактором исторического движения. Но история делается людьми так, а не иначе вследствие известной необходимости, о которой мы уже достаточно распространялись выше. Раз дана эта необходимость, то даны, как ее следствие, и те стремления людей, которые являются неизбежным фактором обще­ственного развития. Стремления людей не исключают необходимости, а сами определяются ею. Значит, и противопоставление их необходимости есть большой грех против логики» /113, с. 193/.

Плеханов подчеркивает, что только понимание целесо­образной деятельности человека во внутренней связи с ис­торической необходимостью дает возможность понять историю общества как объективный процесс. «Социоло­гия, — указывает он, — становится наукой лишь в той мере, в какой ей удается понять возникновение целей у общественного человека (общественную "телеологию") как не­обходимое следствие общественного процесса, обусловливаемого в последнем счете ходом экономического развития» /113, с.193/. К сожалению, вклад Плеханова в развитие социологии еще недостаточно полно изучен.

Во время первого этапа появление новой науки было встречено довольно настороженно правящей бюрократией. В России со стороны властей с самого начала к социологии сложилось однозначно негативное отношение. Так, напри­мер, термин «прогресс» до 1860 г. был официально запре­щен правительством. Слово «эволюционизм» также подвергалось гонениям, особенно со стороны теологов, так как они усматривали в нем материалистический смысл. Помещичье-буржуазное правительство России, испытав социологический опыт» народников, стало рассматривать социологию как «крамольную науку».

Этим объясняется то, что подавляющая часть социологов в этот период преследовалась в той или иной форме (ссылки, вынужденная эмиграция, тюрьма, увольнения, «грозные предупреждения» и т.п.) и не всегда только за антиправи­тельственную деятельность. Публиковать свои работы они вынуждены были за границей. Русские социологи в отличие от западных долгое время не имели своих исследователь­ских учреждений, кафедр, журналов, что также отрица­тельно сказывалось на положении социологии в России.

Но, несмотря на все эти препятствия, в России шло ста­новление «русской социологической школы». По этому поводу Кареев писал следующее: «Каждый раз при ироническом отношении к "русской социологии" я стара­юсь напомнить или поставить на вид одно обстоятельство, которое необходимо принимать в расчет и при оценке значения Михайловского как социолога. Когда в конце шести­десятых годов писалась его первая социологическая работа, собственно говоря, социологической литературы почти не существовало. То громадное количество книг, брошюр, ста­тей, которые на разных языках составляли эту литературу, целиком обязано своим происхождением последней трети XIX века. Если в других областях знания, т.е. в более старых пауках, русским ученым и мыслителям приходилось всегда быть только пришедшими на общую работу в последний час, то в такой молодой науке, как социология, русские высту­пили одними из первых, одновременно с другими нациями, опередившими нас на пути культурного развития, а неко­торые нации даже позже нас, напр., американцы, итальян­цы, поляки. Это раз, а во-вторых, у нас одним из самых первых начал работать в новой научной области Михайлов­ский. Далее, если в настоящее время социология начинает входить в число предметов академического преподавания, то тридцать пять лет тому назад «кафедральная» наука или совсем игнорировала социологию, или относилась к ней недружелюбно, и честь введения у нас социологии в умственный обиход интеллигенции принадлежит как раз той передовой журналистике, наиболее влиятельный орган ко­торой, «Отечественные Записки», сделался первой, если можно так выразиться, социологической кафедрой в Рос­сии. В названном журнале, в котором появились наиболее крупные социологические труды Михайловского, и в «Знании» за очень короткое время было напечатано такое боль­шое количество статей социологического содержания, что уже тогда зашла речь об особой «русской социологической школе» /52, с.138—139/.

Систематическое социологическое образование во многих странах начало появляться в последней трети прошлого века. В это время в Европе, Америке и России предпринимаются первые попытки ввести преподавание социологии высших учебных заведениях. Это был период самоопределения социологии как научной дисциплины и начало институциализации. В связи с этим появилась потребность в подготовке образованных специалистов по социологии.

В последней трети XIX века на Западе социология стал; занимать видное место в духовной жизни общества. С одно: стороны, она выступала как важная область научного познания социальных явлений, а, с другой стороны, это было новое утонченное средство идейной защиты интересов бур­жуазии и борьбы с материалистическим пониманием истории.

В России социология как учебная дисциплина эпизодически стала появляться в высших учебных заведениях уже в конце 70-х годов XIX века. Так, в конце 70-х — начале 80-х годов Ковалевским были предприняты первые попыт­ки чтения лекций по социологии. В Московском университете на кафедре государственного права он начал читать курс лекций по эволюции общественных форм на основе сравнительного анализа. В это же время в Петроградском университете профессор Н.М. Коркунов свой курс по энциклопедии права стал все больше оснащать социологиче­ским материалом. Это привело к тому, что в 80-е годы студентам вместо «Энциклопедии права» уже читался курс пропедевтики обществоведения. Кареев писал, что для то­го, чтобы этот курс с полным на то основанием назвать курсом социологии, не хватало только экономического материала.

В начальный период звучали многочисленные возраже­ния против социологии как новой самостоятельной науки общего характера. Социологию или сводили к какой-либо уже сложившейся конкретной науке, либо представлял как совокупность всех конкретных наук. Это было связано с рядом причин. Одна из главных причин была связана с мнением о том, что социология не имеет своего специфиче­ского объекта, что социология не имеет своего объекта для проведения самостоятельного эмпирического изучения, а поэтому она способна только суммировать выводы, пол­ученные другими науками. В связи с этим Кистяковский отмечал, что «каждый из последующих социологов вкладывал в свою "социологию" свое собственное содержание, ко­торое соответствовало его научным интересам и его запасу знаний» /55, с.6/.

С 80-х годов слова «социология» и «социологический» становятся очень популярными и появляется масса сборни­ков статей, называющихся «Социологические очерки», или «этюды», хотя настоящее содержание статей было совер­шенно не связано с социологией.

Другой причиной было то, что русские социологи, в ос­новном, не имели специальной социологической подготовки. Если проанализировать уровень их образования и род профессиональной деятельности, то можно заметить, что среди них много историков, юристов и политэкономов, име­ются также выпускники военных учебных заведений, естественнонаучных факультетов, чиновников и даже лиц, не имеющих законченное высшее образование.

Следующая причина заключалась в том, что господствовал методологический редукционизм разных оттенков в социологии начального периода, согласно которому объяв­лялись ее главным союзником, а значит, и моделью для подражания, то биология, то психология и т.п.

2. ВТОРОЙ ЭТАП

(1890-е годы начало XX века)

НЕОКАНТИАНСТВО

В конце XIX века позитивистская социология в России столкнулась с глубокими теоретическими трудностями, стало явным внутреннее противоречие натуралистического редукционизма. Кризис механического естествознания приводит к усилению антипозитивистского течения, кото­рое выступило против изучения общества с помощью естественнонаучных методов, против сближения социологии с естествознанием. Это стало причиной появления НЕОКАНТИАНСТВА, которое критиковало вульгарный натурализм, эволюционизм и механицизм.

Представители русского неокантианства, хотя и признавали, что истории присущи закономерности, но сущность последних получала у них идеалистическую трактовку как чисто психологическую. Для них, как и для всей русской социологии, было характерно стремление способствовать прогрессу общества, улучшению условий жизни.

Они считали невозможным рассматривать общественную жизнь как естественно-натуралистический процесс. Считали, что нет единства гуманитарного и естественнона­учного знания, отрицали детерминизм. В связи с этим мож­но выделить следующие основные моменты неокантианской концепции социологии /46, с.46/:

1. Приоритет логических основ (использование априоризма, а не наблюдения).

2. Критика понятий и языка социологии.

3. Гносеологическое философствование.

4. Акцентирование внимания на проблемах культуры ценностном аспекте человеческого поведения. Лозунг «Назад к Канту» увлек за собой многих исследователей, одних полностью, других частично. Неокантианство России условно можно разбить на три группы /132, с.256/.

— ортодоксальное ядро (СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГНОСЕОЛОГИЯ) — А. С. Лаппо-Данилевский, Б.А. Кистяковский;

— концепция, близкая к философскому иррационализму
(СУБЪЕКТИВНО-НОРМАТИВНАЯ) — П.И. Новгородцев,
В.М. Хвостов; .

— вариант «индивидуального психологизма» (ПСИХОЛО­ГИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ НЕОКАНТИАНСТ­ВА) — Л.И. Петражицкий и его последователи.

Идет дальнейшее развитие и МАРКСИСТСКОЙ СОЦ­ИОЛОГИИ (исторического материализма). Марксизм стал рассматриваться как возможный вариант, возникающий при объяснении и поиске путей эволюции России. Можно выделить два его основных направления: ОРТОДОКСАЛЬ­НЫЙ МАРКСИЗМ (Г.В. Плеханов, В.И. Ульянов-Ленин) и неортодоксальный, «ЛЕГАЛЬНЫЙ МАРКСИЗМ» (П.Б. Струве, М.И. Туган-Барановский, Н.А. Бердяев и др.).

Ортодоксальный марксизм, в свою очередь, можно так­же разделить на два течения. Первое было ортодоксальным как по форме, так и по содержанию и обосновывало в духе исторического детерминизма пути естественной социаль­ной эволюции (Плеханов).

Второе было ортодоксальное по форме, но неортодок­сальное по содержанию, т.к. пыталось соединить теорию сущего и теорию должного (Ленин). В конечном итоге это привело к соединению исторического материализма с поло­жениями русской субъективной социологии, т.е. к единству, при этом научно обоснованному, политического тоталитаризма с субъективизмом.

В этот период идет также дальнейшее уточнение пред­ставителями старых школ (Ковалевский, Кареев и др.) сво­их прежних позиций.

Рассмотрим взгляды основных представителей неокан­тианства. Александр Сергеевич ЛАППО-ДАНИЛЕВСКИЙ (1863 —1919), историк и социолог, наиболее яркий представитель русского неокантианства, выступавший за создание СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ГНОСЕОЛОГИИ. Он был председателем первого Русского социологического об­щества имени М.М. Ковалевского (1916 —1918), а после Февральской революции руководил кафедрой социологии в Петроградском университете. Основное его произведение — «Методология истории» (т. 1, 1910; т.2, 1911).

Он выступил за переход от «публицистического люби­тельства» в социологии к ее специализации, т.е. к научному профессионализму. В центре его внимания оказались вопросы синтеза истории и социологии. Вариант данного син­теза был им разработан.

Лаппо-Данилевский считал, что цель гуманитарной на­уки — это выяснение психического содержания социаль­ных и культурных фактов, а на основании этого построение типологической конструкции. Основными типологизирующими дисциплинами, по его мнению, являлись история и социология. Так же, как и М. Вебер, он указывал, что дан­ную двоякую задачу нельзя решить, используя только номотетические или только идиографические методы. Так как первые направлены на отыскание закона, а вторые на фик­сацию фактов. Социология рассматривалась как «номотетическая» наука, а история — как «идиографическая». Выход он видел в синтезе «истинно позитивных» моментов этих методов с помощью методологического осмысления их различия и границ применения как в социологии, так и в истории. Решение этой проблемы впервые позволит сформулировать основы теоретической социологии. Все предше­ствующие социологические школы не смогли выявить ни специфический «социальный фактор», ни принципы соц­иологического познания, поэтому он подверг критике как позитивизм О. Конта, так и экономизм К. Маркса.

Лаппо-Данилевский считал, что социология — это абс­трактная, обобщающая наука, которая не может опираться безусловно на понятия физики, механики или энергетики. Она изучает психологическую форму законосообразности, каузальности и необходимости. Под ней Лаппо-Данилевский понимал абсолютно безусловную цель, которая опре­деляет структуру массовой человеческой деятельности, а также формы ее развертывания и реализации. Исходя из этого, по его мнению, исторический прогресс заключается в осознании людьми этой цели и все более последовательной ее реализации. Общество, состоящее из индивидов, осозна­ет конечную идеальную цель и выступает как сгусток воли, общность.

Богдан Александрович КИСТЯКОВСКИЙ (1868—1920), также приверженец социологической гносеологии, выступал за строгое логическое подразделение наук об об­ществе (разграничение юриспруденции и социологии, исс­ледований социальной действительности и нормативных наук).

Основные работы: «Общество и личность» (1899), «Со­циальные науки и право» (1916).

Общество, по его мнению, это психическое взаимодей­ствие людей. А так как общество — психическое явление, его нельзя рассматривать при помощи пространственных категорий, ведь психические процессы очень отличаются от физических процессов и количественно неизмеримы.

Кистяковский правильно отметил, что психика индиви­да под воздействием общества изменяется. Общественная эволюция — это сложное понятие. Исследовать его можно только после рассмотрения более простых социальных за­конов, которые составляют основу данных процессов раз­вития и действуют всегда одинаково. Он считал, что соотношение социальных законов и законов развития об­щества такое же, как физических и химических законов, с законами геологии. Геология изучает явления, которые яв­ляются результатом сложного взаимодействия основных физических и химических законов. Социальная эволюция, по мнению Кистяковского, это сложный результат пересе­чения ряда различных причин, которые можно проанализировать в отдельности и объяснить при помощи основных социальных законов. При этом пересечение разных причин и сведение их в ту или другую комбинацию — чисто исто­рическая случайность. Для открытия закона необходимо изолировать однородные явления, которые находятся в причинной связи между собой. Только знание нескольких пересекающихся рядов причин даст возможность вывести закон. Он выступал против проведения аналогии между обществом и организмом.

Кистяковский, как и все неокантианцы, отмечал нали­чие кризиса в современном социальном познании и считал, что выход из него надо искать в области методологии. Он писал: «Надо знать, для какой специальной цели создается понятие, т.е. орудием какого познания оно будет служить для того, чтобы решить, существенен ли или несущественен гот или иной признак. Указания на специальные цели по­знания дает не формальная логика и методология. Так, например, понятие человека будет совершенно различно, и существенными надо будет признать совершенно различ­ные признаки, смотря по тому, будет ли это понятие обра­зовано для целей анатомии, физиологии, психологии или социологии. Определение понятия человека, данное Ла-Меттри в "L'homme machine", человек это машина, годится для анатома, для которого человек прежде всего есть меха­ническая комбинация целесообразно устроенных органов и их рудиментов, но оно не удовлетворило бы даже физиоло­га, не говоря даже о психологе и социологе. В противопо­ложность этому с аристотелевским определением человека, как животного общественного, анатому и физиологу нечего делать, и оно годится только для социолога и отчасти для психолога. Все это заставляет нас признать громадное зна­чение методологии для научного образования понятий, не­смотря на то, что собственно учение о понятии относится к формальной логике. Вырабатывать научные понятия, при­годные для той или другой специальной науки, нельзя, не разрабатывая методологию ее» /54, с.98 —99/.

Он убедительно показал, что большинство понятий соц­иологии были или некритически перенесены из сферы донаучного, обыденного сознания, или взяты из сферы других наук, отсюда их бессодержательность, неопределенность, произвольность. Одна из основных причин кризиса, по его мнению, заключалась в некритическом заимствовании по­зитивизмом категорий и методов естественных наук, что привело к игнорированию специфики предмета социально­го знания. Поэтому он настаивал на «пересмотре всех ос­нов» социального познания.

Необходимо отметить нигилистическое отношение Кистяковского к категории возможности. Он считал, что пред­ставители нового течения в социологии должны, в первую очередь, перестать рассматривать социальные явления с точки зрения возможности, а только с точки зрения необ­ходимости и долженствования. Так как «область социоло­гии есть область безусловно достоверного в социальных явлениях», то и главным будет установление необходимо­сти, а не определение различных возможностей /56, с.393/. Важным для исследователя является обоснование ценности права для практической жизни людей. Отмечая относи­тельность права по сравнению с безусловными истиной, верой, справедливостью, красотой, он указывал, что значи­тельную часть духовной культуры составляют ценные формальные свойства интеллектуальной и волевой деятельности, среди которых право играет ведущую роль. Дисциплинирование человека происходит в большей мере благодаря праву, чем, например, систематическим упраж­нениям воли. Социальная дисциплина может быть создана только правом, поэтому Кистяковский отождествляет дис­циплинированное общество с обществом, в котором развит правовой порядок. Внутренняя свобода человека достигается благодаря праву, игнорирование же его ведет к власти силы и росту несвободы. В России общество никогда не уважало право, люди не осознавали, что условием нормаль­ного общественного развития является прочное правосоз­нание. Поэтому дальнейший путь России Кистяковский видел в признании вместе с абсолютными ценностями так­же относительных ценностей, а именно, обыденного, но в то же время прочного и нерушимого правопорядка.

Павел Иванович НОВГОРОДЦЕВ (1866—1924) был представителем СУБЪЕКТИВНО-НОРМАТИВНОЙ КОНЦЕПЦИИ. Подвергая критике позитивистскую соц­иологию, он отмечал, что «уже первый шаг их социологии есть грубая гносеологическая ошибка. Эта ошибка состоит и наивно-реалистическом утверждении объективного ха­рактера изучаемых фактов и связей» /98, с.270/. По его мнению, логика социальной науки не фиксирует «ни соци­альный закон, ни объективное состояние социальных явле­ний, как думают позитивисты, а это есть не что иное, как систематизация построений нашей мысли, различных абс­трактных гносеологических типологий» /98, с.272/. Новго­родцев выступал против позитивистского сведения культурной системы к системе социальной, а последней — к биоприродным факторам.

Он указывал, что мы отличаемся от животных не тем, ч то наши нормы меняются со временем, а тем, что они у нас в отличие от них есть. Поэтому специфика социальных явлений в человеческой жизни заключается как раз в наличии «первоначальных задатков» всеобщего долженствования, т.е. норм. «Безусловное долженствование» выступает нравственной основой структуры личности и, в конечном счете, является главной творческой основой об­щества и культуры. Позитивисты, сравнивая процесс образования норм и процессы следования нормам людьми с процессами природы, которые протекают естественно, за­бивают, что если нормы и «образуются закономерно, то через людей и при посредстве их воли» /98, с. 257/. Поэтому ставить вопрос о закономерности социальной деятельности можно только лишь в смысле закономерности воли.

В связи с этим, как отмечал Новгородцев, «становится понятной та формула, которую мы противопоставляем по­зитивно-социологическому направлению: нравственность (как и право) может и должна изучаться не только историческое и общественное явления, но также как внутреннее, психическое переживание, как норма или принцип личности. Рядом с социологическим изучением должно быть признано индивидуально-психологическое и нормативно-этическое: нравственность должна быть понята не только со стороны своей исторической изменчивости, но также как явление и закон личной жизни, как внутренняя абсолютная ценность» /98, с.273 —274/. Он считал, что между понятиями «должное» (норма) и «естественная необходимость», как и между понятиями «сознание» и «материя» лежит непроходимая пропасть /98, с.256/.

Новгородцев обращает усиленное внимание на внутренний мир личности, рассматривает нравственно-правовые императивы как посредники в отношении «среда — личность». Но в то же время не согласен с упрощенной интерпретацией личности как пассивного продукта, части социальной среды (группы), как «передаточной инстанции общего движения в замкнутой цепи исторической необходимости». Личность выступает единственным источником сознательных решений, поэтому общество есть не что иное, как сознание отдельных лиц.

Новгородцев опирался на сформулированный Кантом Гегелем тезис в их концепции права и государства о том, что социальному прогрессу всегда предшествует поворот идеализму. Эту идею он положил в основу своей «системы нравственного идеализма». Поворот к идеализму возможен был только в результате разрыва с позитивизмом. Новгородцев считал, что в праве заключено идеальное нравственное начало и оно должно быть подвергнуто специальному философскому анализу.

Необходимо обратиться к нравственной проблеме, понять ее и обосновать как самостоятельную и независимую от любых исторических и социологических предпосылок. Решение вопроса о долженствовании является главным в нравственной проблеме для Новгородцева. Позитивизм не способен решить нравственную проблему, так как при решении вопроса об этическом долженствовании нельзя обойтись без априорных указаний нравственного сознания. Ученый выступал против широко используемого в социологии исторического подхода, так как это ведет к исчезнове­нию личности и объектом исследования становится деятельность масс, среда. Он считал, что наряду с социоло­гией необходимо развивать индивидуально-психологическое, нормативно-этическое изучение естественного права.

Вениамин Михайлович ХВОСТОВ (1868 —1920), правовед и историк, также поддерживал субъективно-норматив­ный вариант неокантианства. Профессор Московского университета в период с 1899 г. по 1911 г.

Хвостов считал, что «названием "социология" со времен Конта обозначается основная и наиболее общая наука об обществе. Существует очень обширная группа наук, кото­рые все в совокупности покрываются общим названием со­циальных или общественных наук. Все эти науки имеют своей задачей исследование отдельных сторон обществен­ной жизни.

...Но, как бы ни были абстрактны и общи выводы отдель­ных групп общественных наук, есть такие общие вопросы, которые не входят в компетенцию ни одной из них. Такой характер имеет вопрос о том, что из себя представляет самое общество и процесс его жизни во всей его полноте. Ясно, что подобного вопроса не может делать предметом своего исс­ледования ни история, ни философия, ни экономика, ни юриспруденция или политика, так как он выходит за пред­елы компетенции всех этих наук и в то же время является основополагающим для них, ибо от ответа на этот вопрос зависит и характер ответов на те частные и более узкие вопросы, которые разрешаются этими общественными на­уками. Разрешение этих основных вопросов об обществе и берет на себя социология, или общая наука о явлениях общественности. Социология оказывается такой же основ­ной наукой для группы общественных наук, какой биоло­гия... оказывается для наук, изучающих отдельные проявления жизни и отдельные стороны жизненной организации, каковы анатомия, физиология, ботаника, зоология» 161, с.1 —2/.

Социология, по мнению Хвостова, это особая промежу­точная наука, которая использует типологические методы, статистику и «понимание». При этом он подчеркивал, что она является одной из «наук о духе», так как социальный мир состоит из психических взаимодействий. При рассмот­рении структурных особенностей этого взаимодействия Хвостов пришел к следующему. Общество и личность, взятые отдельно и.противопоставленные друг другу; будут только лишь теоретическими абстракциями. Если же взять их в жизненном единстве, то они выступают реальностью особого психо-материального ряда онтологических явлений и важным является при этом то, что решающую роль в этом единстве играет духовное.

Личность, по мнению Хвостова, это социокультурное образование, общество и культура накладывают свою печать даже на такую физиологическую характеристику человека, как пол. Он выступил против морали «двойного стандарта», обосновал законность женской эмансипации.

Хвостов отрицательно относился к революции как форме разрешения социальных противоречий. По его словам, необходимо учитывать, что за революцией всегда следует реакция. Революция ведет к разрушению культуры и гибели людей. Он отдавал предпочтение реформам, которые строены на социологическом знании и которые учитывали общественное мнение, социальные идеалы и частные интересы.

Свои социологические воззрения Хвостов попытался изложить в большой специальной работе. Первый том его «Социологии» был практически весь посвящен изложения истории социологических теорий. Второй том, который был посвящен анализу социологического объяснения и структуры социологического знания, хотя в рукописи был готов, в свет так и не вышел. Была опубликована только его первая глава, и некоторые материалы использовались при написании брошюры «Основы социологии».

Хвостов критически проанализировал труды своих предшественников. Их взгляды были классифицированы на 8 школ. Он выделил и проанализировал механическую, географическую, этнографическую, биологическую, психологическую, экономическую, этическую социологию, а также отдельно выделил защитников полной самостоятельности социологии и противников этой науки. Рассмотрение и анализ мировой социологии, в том числе и русской, позволили ему сделать вывод о том, что соперничество и не утихающая борьба между всеми школами является показателем незрелости социологии. А для ее развития необходимо выделит основные вопросы социологии и систематизировать их на адекватной методологической основе. Эту задачу предполагалось решить во втором томе.

Он подверг критике представление о прогрессе как раз­витии, которое направлено для достижения ценной для нас цели, так как это понятие не вполне научное. Хвостов счи­тал необходимым заменить понятие прогресса понятием развертывания духовного процесса. В связи с этим внима­ние социологов должно быть направлено на анализ продук­тов духовного общения людей, а также на выявление духовной закономерности как общей схемы социального порядка. Он рассмотрел три фазы исторического разверты­вания духовного процесса. Хвостов подверг критике как марксизм — за выпячивание исторического фактора, так и субъективную школу — за «недоучет» объективных факто­ров.

Социальные законы, по его мнению, это общие схемы порядка протекания человеческого общения, и они тожде­ственны законам психики. Поэтому социальную психоло­гию необходимо рассматривать как часть социологии, которая изучает формы коллективного сознания — осмыс­ливает мир с позиций данной социальной группы и выраба­тывает понятия, характеризующие социальную организацию общества.

Лев Иосифович ПЕТРАЖИЦКИЙ (1867 —1931) играл ведущую роль в русском неокантианстве, а именно ПСИ­ХОЛОГИЧЕСКИ-ЭМОЦИОНАЛЬНОМ ВАРИАНТЕ НЕ­ОКАНТИАНСТВА. С 1893 г. по 1918 г. он был профессором Петербургского университета, а после эмиграции руководил кафедрой социологии в Варшавском университете.

Новгородцев отметил два главных отличия позиции Петражицкого: это последовательный упор на психологизацию норм и всего социального целого, и его близость к позити­визму.

Петражицкий резко выступал против тех, кто видел в обществе игру сверхчеловеческих сил. Поэтому социоло­гия, по его мнению, это наука, которая призвана изучать человеческое участие в процессах социальной жизни, а именно, особого рода психическую деятельность индивиду­ального характера.

Для ее изучения социология должна опираться на субъективную психологию человеческих мотивов, теорию «ес­тественного права» и принцип «интроспекции».

Основным методом изучения и познания предметов и явлений является наблюдение, то есть восприятие с по­мощью внешних чувств (зрение, слух, обоняние, вкус, осязание). Это используется в области изучения явлений физического, материального мира. А в области изучения явлений духовного мира, психических явлений, как указывал Петражицкий, оно состоит во внутреннем восприятии про­исходящего в собственной психике и будет называться уже «внутренним наблюдением, самонаблюдением, или интроспекциею, интроспективным психологическим мето­дом».

Петражицкий выступил за проведение методологиче­ской критики существующего образования общих гуманитарных понятий и перестройку существующей психологии.

При выяснении вопроса, что следует считать «централь­ным научным термином социологии», он отвергал как традиционно принятое понятие «общество», так и выдвинутое новое понятие «ценность» /106, с.96, 169/, объясняя это тем, что они не были методологически основательными и не выясняли «мотивационной силы» нормативных переживаний, их «давления на поведение» индивида. Центральным понятием он считал, является «социальное поведение» и его «мотивы» (импульсы). При этом «мотив» как социологическое понятие имеет научно-психологический синоним — «эмоции». Эмоции выступают прототипом всей психиче­ской жизни вообще. Так как эмоции выступают в роли самого содержательного компонента социального поведе­ния, то предметом социологии становится понимание социального действия. Социальные отношения он пытался свести к явлениям психического взаимодействия. Исходя из этого, основным методом в области социальных явлений выступает интроспекция. Петражицкий указывал, что но­вая «эмоциональная» психология, то есть теория мотивов поведения, будет теоретической союзницей данной соц­иологии.

Ученый не только признает эмоции, но и детализирует их, как того требует современная логика научного исследо­вания, аналогично химику, который изучает воду, разлагая ее на кислород и водород. Петражицкий поступал таким же образом, сделав классификацию эмоций, выделяет эмоции «голода-аппетита», эмоции «жажды», «охотничью эмо­цию», «сонную эмоцию», «благожелательные эмоции», «злостные эмоции», «одиозные эмоции» и т.п.

Он отмечал, что «хозяином» человеческой жизни, фак­торами, которые являются решающими и управляющими как в области телодвижения, так и осуществления функций психики являются «эмоции», а не выделенные традицион­ной психологией элементы. Эмоции, носящие двусторон­ний, пассивно-активный характер, являются истинным двигателем, мотивом поведения. Познание, чувства и воля выступают только как добавочные, вспомогательные и под­чиненные психические процессы и служат эмоциям в каче­стве средства для более совершенного эмоционального приспособления. Основой социального выступают бессоз­нательные эмоции, а не воля как сознательный процесс односторонне активного начала, не разум с его ясными и твердыми категориями, стремлением к единству, несвобод­ное творчество личности. Бессознательный процесс жизни является основным и первичным.

«С историческо-эволюционной точки зрения, — подчер­кивал Петражицкий, — представляется весьма вероятным, что первоначальною основою развития психики были имен­но эмоции, и что односторонне-пассивные и односторонне-активные элементы представляют позднейшие продукты эволюции и дифференциации эмоций; ощущения и чувства произошли путем дифференциации эмоциональных раз­дражений, состоявшей, с одной стороны, в постепенном ослаблении и устранении моторного элемента, с другой сто­роны, в выделении из первоначальных смутно-неопреде­ленных раздражений более дифференцированных претерпеваний: ощущений и чувств (причем отрицатель­ные чувства, страдания произошли, вероятно, от репульсивных, положительные чувства — от аппульсивных эмоций); точно также волевые переживания произошли от первоначальных эмоций путем дифференциации эмоциональных позывов, выделения чисто активного элемента. И теперешний наши эмоции с их разнообразными специфи­ческими качествами и дифференцированными акциями представляют тоже продукты дифференциации примитив­ных смутно-неопределенных моторных раздражений, аппульсий и репульсий, с простыми и недифференцированны­ми акциями, представление о которых можно добыть путем наблюдения движений примитивных живых существ (protozoa и т.д.). Примитивные животные не имеют органов зрения, слуха обоняния и т.д., и вообще ходячее предполо­жение существования у них познания, ощущений и т.д. — совершенно произвольное предположение; то же относится и к наделению их чувствами и волею (последнее предполо­жение, как увидим ниже, наиболее ненаучно). Единственно возможный вывод из наблюдения их движений относительно их психики состоит в том, что они не лишены способности к моторным раздражениям аппульсивного и репульсивного характера с соответственными простыми ак­циями» /106, с.223—224/.

Между конкретным поведением человека и «народной психикой» он выводит посредником социальные нормы («нормы—законы»). Подлинной детерминантой общественных институтов и отношений являются сверхгрупповые, общеклассовые нормы (право, мораль).

Нормы — это продукт прогресса «народной психики». Они выполняют две функции: импульсивную, т.е. создают препятствия или способствуют действию мотивов, и педа­гогическую, т.е. способствуют развитию или ускорению определенных психических склонностей. Поэтому любая социальная система выступает ступенью социального поведения и социального воспитания. Выполнив свои функции, она неизбежно заменяется новой социальной системой, которая будет соответствовать стоящей уже на более высоком уровне народной психики. Каждая последующая система норм будет выступать в виде идеала по отношению к уже достигнутому уровню /107, т.1/.

Петражицкий считал, что « идеалом является достиже­ние совершенно социального характера, совершенное гос­подство действенной любви в человечестве» /106, с.З/. А историю человечества он рассматривал как постоянный рост разумности норм и учреждений, увеличение гуманности средств реализации норм и ускорения социального действия. Поэтому миссия будущей науки политики права, с точки зрения Петражицкого, «заключается в сознательном ведении человечества в том же направлении, в каком оно двигалось пока путем бессознательно-эмпирического приспособления, и в соответственном ускорении и улучшении движения к свету и великому идеалу будущего», то есть в том, чтобы сознательно вести человечество в направлении к общему благу /106, с.4/.

Его идеи использовали и широко поддерживали как в нашей стране, так и за рубежом.

В дальнейшем влияние неокантианства пошло по двум направлениям:

1. Способствовало новому взлету философии идеализма (Бердяев, Булгаков и др.);

2. Не сумев уничтожить позитивизм во время его кризи­са, стало толчком к его дальнейшей эволюции.

Неокантианство, оформленное в виде умозрительно-критической, идеалистической традиции, пыталось заме­нить натуралистические модели. Но полностью подорвать интеллектуальное доверие позитивизму в России оно не смогло. Во время критики позитивизм часто называл себя наследником линии Фейербаха, Белинского и Чернышев­ского, а с этой традицией в русской философии идеализм легко справиться не мог.

ЛЕГАЛЬНЫЙ МАРКСИЗМ

«Легальный марксизм» в лице Петра Бернгардовича СТРУВЕ (1870 —1944), Сергея Николаевича БУЛГАКОВА (1871—1944), Николая Александровича БЕРДЯЕВА (1874—1948), Михаила Ивановича ТУГАН-БАРАНОВСКОГО (1865—1919) и др. был своеобразным проявлением склады­вавшейся в России 90-х годов XIX века либерально-буржу­азной идеологии. В России в конце XIX века марксизм был использован буржуазными интеллигентами против мелко­буржуазной идеологии народничества в качестве важней­шего теоретического средства борьбы в отличие от того, как на Западе буржуазные идеологи открыто выступали против марксизма.

«Легальные марксисты» выступили против народниче­ской идеологии, против — положения о том, что развитие капитализма в России есть регресс России, отстаивали идею прогрессивности капитализма. Для доказательства своих взглядов они использовали положения теории марксизма о закономерности развития капитализма и его преимущест­вах перед феодализмом. При этом они отрицали наличие антагонистических противоречий, характерных для капи­тализма и ведущих его к гибели, считали, что происходит затухание классовой борьбы, и категорически выступали против необходимости социалистической революции и дик­татуры пролетариата.

В своих произведениях они критиковали народническую идеологию и защищали капитализм. Струве была написана книга «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии в России» (1894), статья «Моим критикам» (1896) и ряд других. Туган-Барановский — автор статей «Значение экономического фактора в истории» (1895), «Экономи­ческий фактор и идеи» (1896), книги «Русская фабрика в прошлом и настоящем» (1898).

«Легальные марксисты» приспосабливали к своей либе­рально-буржуазной политической программе заимство­ванные в основном из марксизма социологические и экономические идеи. Начав с признания ряда положений марксизма, они стали осуществлять свою программу под флагом якобы «критического развития» марксизма. Для борьбы с марксистской философией и социологией они ис­пользовали неокантианство, пытались отторгнуть от них диалектический материализм, требовали идеалистических обоснований социологии.

Наиболее видным «легальным марксистом» был Струве. Вся философия истории строилась Струве на базе идеализ­ма. Исторический процесс зависел от развития культурных ценностей человечества, которое определяло все социаль­ные и экономические стороны общественно-экономическо­го процесса. «Легальные марксисты» считали, что капитализм в России является исторической необходимо­стью, и для обоснования «прогрессивной и культурной мис­сии» капитализма в будущем пытались применять идеи марксистской социологии.

Струве выступал защитником капитализма, отмечал его экономическую и культурную миссию, при этом старался скрыть все его социальные пороки. Он писал: «Капитализму в России принадлежит большое будущее и важная истори­ческая миссия. Задача социальной политики заключается в устранении некоторых вывихов этого развития. Социаль­ная политика может и должна сделать невозможными все эксцессы этого юного великана» /132, с.290/. Он отрицал наличие таких основных черт капитализма, как неравномерность, противоречия, классовая борьба, считая, что рав­номерность и пропорциональность являются отличительными чертами развивающегося капитализма. Струве подчеркивал: «Мы вовсе не желаем ни идеализиро­вать капиталистический строй, ни быть его адвокатом, но историческая справедливость требует указать, что крайне неравномерное распределение, задерживающее экономи­ческий прогресс, не создано капитализмом: оно перешло к нему по наследству от той эпохи или, вернее, от тех эпох хозяйственного быта, когда, по уверениям экономистов-романтиков всех стран и времен, текли молочные реки в кисельных берегах. Капитализму же принадлежит та истори­ческая заслуга, что он на фундаменте неравномерного рас­пределения создал производство, не мирящееся с этой неравномерностью и во имя своего существования ее отри­цающее» /150,с.159/.

В своей социальной теории Струве отрицал значение классовой борьбы для развития общества. По его мнению, понятие закономерности в обществе выводится из формаль­ного согласия трансцендентального сознания людей, а не из объективных материальных начал общественного разви­тия. Выступал против данного Ф. Энгельсом определения свободы как исторической необходимости, противопостав­лял свободу закономерности и необходимости. В связи с этим Струве критиковал материалистическое понимание истории и отстаивал принцип свободы действия людей. Принятие идей дуализма, понятий свободы и необходимо­сти привело его, как и неокантианцев, к принципиальному разграничению теоретических и практических идей. Исхо­дя из этого, материалистическое понимание истории рас­сматривалось «легальными марксистами» в качестве «объективной теории», которая не имеет совершенно ника­кого отношения к какому-либо практическому идеалу, и поэтому идеал марксистов ставился вне науки.

«Легальные марксисты» искажали, «упрощали» маркси­стское понимание классов и классовой борьбы. Вместо де­ления общества на классы Струве ставил вопрос об абстрактной дифференциации общества на группы. Туган-Барановский опирался на распределительную теорию про­исхождения классов, считая, что классовая борьба, — это не что иное, как борьба за распределение в обществе продук­тов.

Они считали, что ни личность, ни социальные группы, ни классы не в состоянии изменить течение предопределен­ной экономической жизни. Отрицание закона классовой борьбы в антагонистическом обществе привело «легальных марксистов» к выступлению против марксистской теории революции. Они считали, что смена капитализма другим строем возможна только в результате социальных реформ. Струве указывал, что средством осуществления прогресса в обществе являются экономические и социальные рефор­мы, а не революция.

В 1899—1900 гг. происходит быстрая перестройка соц­иологических взглядов «легальных марксистов» в сторону последовательного идеализма. Основной причиной этой эволюции стало развертывание классовой борьбы в стране, активизация российского рабочего класса и достижение оп­ределенных успехов революционной социал-демократией. Социально-политическая эволюция «легальных маркси­стов» выразилась в полном переходе в области философии и социологии на позиции идеализма, мистицизма и рели­гии.

ОРТОДОКСАЛЬНЫЙ МАРКСИЗМ

(развитие, т.к. начало на первом этапе)

В этот период также идет дальнейшее развитие ортодок­сального марксизма. Теоретиками ортодоксального марк­сизма в этот период были ПЛЕХАНОВ и Владимир Ильич УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН). Взгляды Плеханова и Ленина на ре­шение конкретных проблем общественного устройства кардинально расходились, а перед Октябрьской революцией эти расхождения привели к непримиримой борьбе.

Ленин продолжал дальше развивать идеи Плеханова. Но в отличие от Плеханова Ленин выступил против идеалисти­ческих основ социологии народников на более позднем этапе развития народничества. В начале 90-х годов представители либерального народничества стали основ­ными противниками марксистской социологии.

Начатая Плехановым критика идеалистических основ субъективной социологии была продолжена в ленинских работах «Что такое "друзья народа " и как они воюют против социал-демократов?», «Экономическое содержание народ­ничества» и др. В работе «Что такое "друзья народа"...», где Ленин критиковал субъективный метод Михайловского, из­ложены основные принципы марксистской социологии: си­стемность при изучении общества, материалистическое понимание истории и использование диалектического ме­тода при изучении социальных явлений /81, с.125 —346/.

Ленин был теоретиком и практиком марксизма, поэтому чисто социологических работ у него нет, хотя многие его работы и выступления по своему содержанию связаны с социологическими проблемами. В его работах сформулиро­ваны следующие главные установки марксистской социоло­гии: конкретный анализ конкретных ситуаций, учет всех связей и опосредований исследуемого объекта, всесторонность рассмотрения социальных явлений, выделение глав­ного, существенного в изучаемых связях, познание основ­ных механизмов общественных процессов для объяснения движущих сил и тенденций развития.

В статье «Статистика и социология» им были изложены требования к социологическому исследованию. В ней он указывал на недопустимость какой бы то ни было умозри­тельности в науке об обществе /80, с.349 —356/.

После 90-х годов происходит признание того, что среди обширного множества общественных явлений существуют такие, которые изучает только социология (это формы «об­щественного взаимодействия», общие виды и типы общения и т.п.), и такие явления, которые она не изучает.

Подобное понимание открывало социологии путь для самостоятельного изучения социальных объектов, вносило определенные разграничения в междисциплинарные кон­такты и дало толчок повсеместному признанию социологии представителями многих дисциплин, теперь уже не только социальных, но и биологии, географии, антропологии, фи­зиологии и т.п.

Особо следует отметить Международный социологиче­ский институт, созданный в 1894г. Каждые три года он собирал конгрессы в столицах крупнейших европейских стран. Проведение первых Всемирных социологических конгрессов очень заинтересовало общественность, и не только тех стран, где они проходили. Участников конгрес­сов приветствовали лично президенты и министры. На За­паде социология получила все права гражданства и вышла на арену идейной борьбы.

В последние десятилетия XIX века социология была вве­дена в программы университетов Франции, других евро­пейских стран и Америки как учебная дисциплина. В Токио и других городах начали читать первые курсы по социоло­гии.

В конце прошлого века уже в большинстве западноевро­пейских стран были организованы кафедры социологии, возникли разные социологические общества, специальные колледжи, стали присваиваться ученые степени. Во Фран­ции уже с 1889 г. социология стала университетской дис­циплиной. Э. Дюркгейм в 1896 г. стал первым во французской истории профессором «социальной науки». В США первый факультет социологии был организован в 1892 г. К 1900 г. в 227 из 683 колледжей и университетов США уже преподавалась социология /115, с. 14 —15/.

Развитие преподавания социологии в России и на Западе шло по-разному. Правительство западных стран усматри­вало основную задачу социологии в установлении прочной «социальной гармонии», что отвечало их интересам. В этом как раз и заключалась к началу XX века идеологическая функция социологии, так как господствующие классы за­падных стран уже утратили после Парижской коммуны веру в благополучный для капитализма ход исторического процесса. Так, Вебер, имея на это полное основание, назвал социологию «дочерью величайшего жизненного кризиса».

В России, несмотря на запреты, эта новая наука быстро развивалась, росло количество публикаций. Так, в 1897 г. вышла на русском языке работа Кареева «Введение в изу­чение социологии». Это был первый учебный обзор по соц­иологии. В библиографическом списке книг было указано 880 работ, из них русским авторам принадлежало 260. При этом необходимо отметить, что не все работы русских соц­иологов были перечислены Кареевым.

Подготовка социологов на профессиональном уровне из-за запрета властей систематически не велась вплоть до на­чала XX в. В 90-х годах в столичном университете только для желающих Кареев читал социологические курсы. По­добные курсы читались в Петербурге (в университете, иног­да в Политехническом институте), Москве и Харькове. Но социология еще не была обязательной дисциплиной в госу­дарственных учебных заведениях, лишь в некоторых горо­дах в это время были разрешены спецкурсы только как факультативы. Несмотря на это, вопрос о необходимости введения социологического образования стал все чаще и чаще обсуждаться на страницах различных научных изда­ний. Необходимо отметить, что преподавание социологии в дореволюционной России осуществлялось энтузиастами, а так как само слово «социология» преследовалось монархи­ческим режимом, им приходилось для маскировки подлин­ного содержания науки пользоваться такими названиями, как «обществоведение», «законоведение», «введение в изу­чение права» и т.д.

3. ТРЕТИЙ ЭТАП

(первая четверть XX века)

НЕОПОЗИТИВИЗМ

Начало XX века связано с наступлением третьего этапа в развитии русской социологии. В это время происходит четкое самоопределение социологии как общей теории соц­иологии. Ведущей школой становится НЕОПОЗИТИВИЗМ (А.С. ЗВОНИЦКАЯ, П.А. СОРОКИН, К.М. ТАХТАРЕВ).

Происходит дальнейшее изменение ортодоксального марксизма, идет усиление вульгаризации и политизации социальной теории (Ленин), с одной стороны, а с другой стороны, появляется направление, которое стремится сое­динить марксистские идеи с современной наукой (А.А. Бог­данов). В этот период появляется новое определение самого предмета социологии и ее методов.

Единицей социального анализа, вместо различных «факторов», групповой психологии и психологии отдельно­го человека становятся «социальные связи» (А.С. Звоницкая), «взаимодействие» (П.А. Сорокин), «социальное общение» (К.М. Тахтарев) и т.п. Неопозитивисты считали, что главное внимание необходимо обращать на изучение социального поведения и общества, рассматриваемых с точ­ки зрения статичности, организованности. Они считали не­обходимым в первую очередь изучать социальное поведение, а затем уже существующие социальные струк­туры постоянных или повторяющихся форм взаимодейст­вия и изменения (воспроизводство, самоподражание, разрушение) социальных процессов. Считали, что в социологии должен быть реализован более полно идеал «опи­сательной науки» и должно идти объективное изучение внешних сторон поведения с помощью эмпирических исс­ледований.

Для последних характерен функциональный тип иссле­дования социального целого, вместо господствующего до этого эволюционного типа. «Задачей социологии являет­ся, — указывал П.А. Сорокин,— описание подведомствен­ных ему явлений и установление между ними функционально-корреляционной связи... Объект социоло­гии должен быть транссубъективным и вещественным; та­ковым является поведение людей» /31, с.278/.

Критическое отношение и отказ от эволюционизма и сравнительно-исторического метода потребовало расшире­ния эмпиризма (статистические данные, эмпирические ис­следования). По их мнению, интроспекция была очень темным и подозрительным источником знания. Поэтому социология этого периода была направлена на наблюдение объективного поведения. Оно выражалось абстрактной формулой стимул — реакция. Под стимулом в данном слу­чае понимались условия, в которых происходило поведе­ние, а под реакцией — содержание поведения (контакты, отношения, связи).

Например, центральное положение биохевиоризма из­лагалось следующим образом: «человеческое поведение ос­новано на механизмах условного и безусловного рефлекторного типа». Представители этого направления считали материальное и духовное поведение такими переплетенными и слитыми воедино, что их разграничение бес­смысленно. Общественное бытие и общественное сознание выступали для них синонимами, так как индивидуальное сознание, культура, общественное сознание социальны по своей природе. На передний план вместо этих понятий они выдвигали понятие социального поведения, подчиняюще­гося законам приспособления и стабильности.

Методологической программой неопозитивизма как на­уки о социальном поведении стало наблюдение вместо ап­риоризма, индукция вместо ценностно-значимой интерпретации, сциентизм вместо метафизики, функцио­нальное объяснение вместо эволюционного. Хотя неопози­тивисты и признавали в целом программу социологии как науку о поведении, при рассмотрении средств и способов реализации данной программы их взгляды расходились. Этим обусловлено наличие большого количества расхожде­ний и взаимной критики по отношению друг к другу.

Агнесса Соломоновна ЗВОНИЦКАЯ (1897—1942) — первая женщина-социолог в России. Основная работа — «Опыт теоретической социологии» (1914). Было задумано 4 тома, но вышел только 1 том. В нем было рассмотрено явление «социальной связи», изучение которой, по ее мнению, составляет «краеугольный камень всякой теоретиче­ской социологии».

Звоницкая считала, что «первая задача исследователя общества сводится к тому, чтобы конструировать классифи­кационные признаки этого понятия. В какой же плоскости их нужно искать? По учению логики, каждое определение складывается из обозначения ближайшего рода и указания и видового отличия. Ближайшим родовым понятием, обнима­ющим "общество", является понятие группы индивидуу­мов. Задача исследователя состоит, прежде всего, в том, чтобы найти то отличие группировки, тот особенный характер групповой связи, который составляет видовой признак понятия общества. Теоретическое учение о социальной связи составляет необходимый краеугольный камень всякой теоретической социологии» /36, с.7/.

В процессе общения между индивидами возникают спе­цифические отношения, которые выступают в виде «общности сознания и деятельности». Это общение она определяет как передачу «содержания одного сознания другому созна­нию», т.е. подражание. По этому поводу Звоницкая писала следующее: «Во всей социальной жизни содержание одного индивидуального сознания постоянно переходит, переливается в другие сознания. Это тот психологический процесс, который заполняет всю нашу повседневность, который десятки и сотни раз повторяется на каждой странице исто­рии,— процесс общения. Прав Тард, когда он утверждает, что общение есть начальный основной момент обществен­ной жизни. Передача содержания одного сознания другому сознанию,— то, что Тард и Болдуин называют "подража­нием", то, что мы назвали "общением", составляет таким образом центральный факт группировки индивидуумов» /36, с.17/. Она считала, что подражание встречается как в природе, так и в обществе, но при этом социопсихическое подражание выступает в виде естественной предпосылки социальной связи.

Основным в разработанной Звоницкой концепции было то, что нельзя понять формирование личности в отрыве от социальной группы, что наше «я» всегда есть «я» социаль­ное, т.к., мысля себя, мы вольно или невольно непременно мыслим и других /36, с.56 —67/. Абстрактное противопоставление «я» и общества неправомерно, т.к. они неразде­лимы, они имеют общее психологическое основание. Но это не означало, что психическое — это просто фактор общественной жизни. Звоницкая неоднократно подчеркивала, что все общественные отношения, все человеческие взаимоотношения и социальные связи имеют психическую при­роду.

Хотя она и отмечала социальную природу личности и самосознания, все же при этом имело место идеалистиче­ское отождествление личности с ее самосознанием, соци­альной связи (отношений) с межиндивидуальными отношениями. Она считала, что развитие личности проис­ходит аналогично развитию общества, при этом имеется в; виду не биологический рост индивида, а рост его сознания. Звоницкая подробно рассматривает процесс развития со­знания, в котором выделялись три существенных момента («проективный», «субъективный» и «эективный»). «Проек­тивный и эективный моменты, — писала она, — представ­ляют два полюса личного самосознания. На проэктивном полюсе данный индивидуум воспринимает свойства других личностей, приспособляется к окружающей психологиче­ской среде. Он приобретает свойство другого "я", критери­ем для "я" служит "он". На эективном полюсе, наоборот, свое субъективное "я" является для данной личности кри­терием, применяемым к другим личностям. "Я" заключает в себе все те свойства, которые составляют атрибуты лич­ности, и всякая другая личность должна их иметь. Роли переменились. Беспрестанное повторение этих моментов и постоянный переход "я" от проэктивного к эективному по­люсу составляют общий закон развития личности» /36, с.57/.

Рост личности заключался в том, что личность постоянно воспринимает от общества «социальное наследство», переработав его по-своему, она «эективирует» его на окружающих людей. Социальная связь — это изменение в сознании людей, которые вступают в контакт. Социальная связь («эективация»), по мнению Звоницкой, — централь­ный элемент социальной действительности, а нормы, группы, институты и т.п. — это только разные формы функционирования социальной связи.

Константин Михайлович ТАХТАРЕВ (1871—1925). Основные работы: «Первобытное общество. Этнологосоциологическое исследование» (1903), «Очерк по истории первобытной культуры» (1907), «От представительства к народовластию. К изучению новейших стремлений политического развития современного общества» (1907), «Главнейшие направления в русской социологии» (1910—1911), «Наука об общественной жизни» (1919) и др. С1910 по 19161 год Тахтарев интенсивно занимался изучением истории социологии, т.к. считал, что изучение и систематизация современных проблем социологии немыслима без предва­рительного знакомства с их эволюцией.

После Октябрьской революции Тахтарев становится од­ним из ведущих петроградских социологов. В эти годы были опубликованы следующие работы — «Социология, ее крат­кая история, научное значение. Основные задачи, система и методы» (1918), «Значение сотрудничества в обществен­ной жизни» (1918), «Общество и государство и закон борь­бы классов» (1918), «Наука об общественной жизни, ее явлениях, их соотношениях и закономерности» (1919), «Очерк истории петербургского рабочего движения 90-х годов» (1921), «Общество и его механика» (1922) и «Срав­нительная история развития человеческого общества и об­щественных форм» (1925).

В своих книгах Тахтарев дал обширный обзор воззрений многочисленных буржуазных авторов по всем основным проблемам социологии. В его научном творчестве цент­ральной проблемой было создание собственной «научной системы социологии». В его «социологической системе» идеи «исторического материализма» переплетались с прин­ципами контовско-спенсеровской позитивистской социологии. Наиболее важными и типичными в явлениях общественной жизни он считал «явления сожития и обще­ния».

В работе «Наука об общественной жизни, ее явлениях, их соотношениях и закономерности» Тахтарев начинает изложение своей системы социологии с методологических вопросов. «Установление социальных законов предполага­ет всестороннее выяснение и установление необходимых соотношений различных явлений, а равно и изменение этих соотношений в общем ходе общественной жизни. Это и со­ставляет главное дело социологии, как особой науки о за­кономерности общественной жизни. Это и является ее конечной научной целью. Установлением закономерностей общественной жизни и должна заниматься научная система социологии, как особая помологическая, должным образом организованная и стройная отрасль знания.

Направление этой отрасли знания должно быть строго научным. Социология, вся целиком, должна быть проник­нута естественнонаучным духом. Она должна быть пропи­тана духом естествознания, духом научного реализма. Общественная жизнь, изучаемая социологией, должна браться социологом такою, какова она есть на самом деле, без привнесения в ее понимание каких бы то ни было пред рассудков, предвзятых понятий или плодов произвольного воображения. Она должна браться во всем ее целом. Она должна изучаться в целостном соотношении всех ее сторон и самых разнообразных явлений, связанных друг с другом неразрывными узами взаимной зависимости и обусловленности. Общественные явления должны численно измерять­ся. Все они должны изучаться социологически, понимая, что общественная жизнь есть единое, стройное и строгое согласованное целое, есть единый, всеобъемлющий жизненный процесс, поражающий своею бесконечною сложностью» /155, с.55/.

Сущность общественной жизни, по мнению Тахтарева, заключалась в формах «общения», и в первую очередь «трудового общения». Он указывал, что человеческое общество это «самодостаточное сожитие людей, находящихся во всевозможных формах общения друг с другом с целью удовлетворения разнообразных своих потребностей и обеспечения своей совместной жизни. Короче говоря, общество есть са­модостаточное сожитие людей, сознающих свое общественное единство, проявляющееся в их самодостаточном общении с целью всестороннего обеспечения жизни» /155, с.100/.

«Сущность общественной жизни, как уже было сказано, заключается в сожитии людей. Сожитие есть самое основное социальное явление. Сожитие людей проявляется во всевозможных формах общения людей с целью удовлетво­рения потребностей. Сожитие есть самое содержание общественной жизни. Общение есть ее форма, форма — ее проявление. Сожитие есть естественное явление, есть реальный факт, есть начальное и основное, неразложимое социологическое понятие. И такое же основное понятие есть и понятие "общение". В понятии "сожитие" выражается сущность нашего понимания общественной жизни. В понятии "общение" — сущность нашего понимания обще­ства, т.е. формы общественной жизни. Одно понятие дополняет другое и завершает таким образом понимание общественной жизни. Но для изучения общественной жизни, во всем многообразии ее явлений, недостаточно одного лишь общего понятия о ней. Для этого необходимо иметь не менее правильные понятия и об условиях общественной жизни людей, о той среде, в которой она происходит. Мезология представляет собой не менее важную предпосылку социологии, чем антропология и учение о человеческой жизни» /152, с.44 —45/. В другой своей работе он отмечал, что «первая и необходимейшая предпосылка социологии дается физиологией и психологией человека» /155, с.55/.

Различие между общественным и межличностным при данном подходе заключалось в наборе прилагательных «са­модостаточное», «всестороннее», «всевозможное». Термин «самодостаточность» был им заимствован у Аристотеля. Тахтарев считал, что «настоящею основой любого челове­ческого общества служит общественное сотрудничество его членов, достаточное для обеспечения всех их жизненных потребностей и стремлений к более совершенной жизни. То же самое общественное сотрудничество членов данного об­щества, в самых различных областях их жизни, лежит и в основе общественной связи или социальной солидарности, которая всегда и всюду является плодом общения людей, их жизни сообща» /152, с. 160 —161/.

«Если принять во внимание, — писал Тахтарев, — что человеческая жизнь, вообще говоря, есть не что иное, как удовлетворение человеческих потребностей, то само собой разумеется, что общественная жизнь есть не что иное, как удовлетворение людьми своих потребностей сообща или совокупное удовлетворение потребностей» /152, с.42/. При этом он считал, что: «Главнейшим средством их удовлетво­рения служит труд, труд единоличный и труд сообща с другими людьми, выражающийся в самых различных фор­мах трудового общения или общественного сотрудничества. Это трудовое общение, или общественное сотрудничество, и лежит в основе общественной деятельности людей с целью обеспечения жизни. Таким образом, труд и общение состав­ляют главное содержание человеческой жизнедеятельно­сти в любой области общественной жизни (хозяйственной, семейной, психической и политической)» /152, с.42/.

«Но, если трудовое общение или общественное сотруд­ничество, как и общение всякого другого рода, объединяет людей, способствует их обобщению, общественной ассоци­ации, то трудовое разобщение, разделение и расслоение общественного труда, обособление занятий, как и всякое другое обособление в любой области жизни, столь же неиз­бежно ведут к разобщению людей, к общественной диссо­циации, к розни между людьми» /152, с.43/.

Он подробно описывает «социологическое значение, ка­кое имеет самодостаточное общественное сотрудничество, как общественная основа», в связи с чем у него возникает вопрос «каково же социологическое значение разделения общественного труда, которое некоторые социологи, следуя примеру Огюста Конта, считают настоящей основой обще­ства, как бы забывая об общественном сотрудничестве, само собой подразумевающемся под словом "труд обществен­ный", т.е. соединенный, совокупный труд сообщественников» /152, с.161/.

Тахтарев выступал против марксистского понимания классовой борьбы, противопоставляя ему идею межклассо­вого сотрудничества и солидарности. «Единственное спасе­ние, — считал он, — заключается в политическом сотрудничестве самых разных общественных групп, в их действительном общественном соглашении, в их настоя­щем совластии. Только совластие всех общественных групп, только общественное соглашение их, только оно од­но может обеспечить развитие свободной гражданственно­сти и привести классовую борьбу в конце концов равенству прав и общественных выгод для всего населения посредством действительного обобществления власти в руках всей совокупности граждан, ставших непосредственными участниками ее и творцами своей общественной жизни. Окончательным победителем в общественной борьбе будет труд, но труд творческий и действительно обобществленный труд, который на месте производимого разрушения создаст новый общественный строй и взамен организованного насилия господствующего вооруженного класса осу­ществит верховное право народа быть господином собственной жизни и право всех граждан на непосредствен­ное и равное участие в общественном сотрудничестве и в верховной общественной власти, право самого общества стать государством, цель которого: обеспечение всем пол­ной и совершенной человеческой жизни, обеспечение всем равных прав и возможностей.

Но для того, чтобы дожить до этого желанного времени, нашей стране придется еще пережить много бед, испытав на горьком опыте, что такое есть зависимость от иноземцев и действительная политическая свобода и самоопределение народов» /156, с.151—152/.

Питирим Александрович СОРОКИН (1889—1968) — виднейший представитель неопозитивизма.

Он оказал серьезное влияние на развитие буржуазной социологии XX века. Его социологические взгляды были подвержены эволюционному изменению, что во многом бы­ло связано с теми политическими условиями, в которых он жил. Неоднократно он арестовывался и сидел в тюрьме. Последний раз он был арестован 2 января 1918 г., и суще­ствовала опасность смертного приговора. Только в декабре 1918 г. был освобожден благодаря статье Ленина. В связи с тем, что в 1922 г. Сорокин был выслан из России, его твор­ческую деятельность делят на два периода — русский и американский. При этом американцы считают его одним из основателей американской социологии, а в России имя Со­рокина долгое время запрещалось даже произносить вслух. Среди крупных социологических работ Сорокина следу­ет выделить «Преступление и кара: подвиг и награда» (1913), «Система социологии» (1920, 2 т.), «Общедоступ­ный учебник социологии» (1920), «Социология револю­ции» (1925), «Социальная мобильность» (1927), «Современные социологические теории» (1928), «Социаль­ная и культурная динамика» (1937—1941, 4 т.), «Кризис нашего века» (1941), «Человек и общество в эпоху бедст­вий» (1942), «Социокультурная причинность, пространст­во, время» (1943), «Россия и Соединенные Штаты» (1944), «Общество, культура и личность» (1947), «Восстановление гуманности» (1948), «SOS. Смысл нашего кризиса» (1951), «Социальная философия в век кризиса» (1950), «Виды люб­ви и ее сила» (1954), «Причуды и недостатки современной социологии и смежных наук» (1956), «Американская сексуальная революция» (1956), «Власть и нравственность» (1959), «Взаимная конвергенция США и СССР в направле­нии смешанного социокультурного типа» (1961), автобиог­рафия «Дальняя дорога» (1963), «Основные тенденции нашего времени» (1964) и «Социологические теории сегод­ня» (1966).

Остановимся подробнее на рассмотрении творчества это­го крупнейшего ученого-социолога XX века. Сорокин ро­дился в деревне Турье Вологодской губернии. Отец был русским, ремесленником по металлу и маляром, а мать — коми, крестьянка. В 1909 г. он поступил в Психоневрологи­ческий институт, где была единственная в стране кафедра социологии. Обучение по изобретенной им системе «укоро­ченного образования», личный контакт с профессорами, консультации, активное участие на общих семинарах стали хорошим трамплином для его научной карьеры. С 1910 г. он начинает печататься в научных журналах. В 1910 г. Сорокину было сделано предложение стать по совместительству лектором по социологии в Психоневрологическом; институте и Институте Лесгафта. Это был беспрецедентный случай в истории высшей школы, когда студент был лектором. В 1910 г. он переводится на юридический факультет Петербургского университета. За время учебы с 1910 по 1914 гг. он опубликовал более 50 работ. Самой фундаментальной работой из них была «Преступление и кара: подвиг и награда».

В 1914 г. он закончил университет и был оставлен для подготовки к профессорскому званию. После сдачи экзаменов в конце 1916 г., с начала 1917 г. он становится «приват-доцентом». Защита магистерской диссертации была назначена на март 1917 г. В ее основу Сорокин положил свою работу «Преступление и кара...» опубликованную в 1913 г. Но защиту диссертации пришлось отложить. События Февральской революции вовлекли ученого в водоворот политической деятельности, а после Октябрьской революции как защиты, так и ученые степени были отменены. Нелепость отмены процедуры защиты и получения научных степеней и званий, как и самих званий и степеней была осознана позднее. В 1922 г. в практику высшей школы вместо защит были введены публичные диспуты по научным работам. Во время диспута автор отстаивал главные идеи своей работы от назначенных официальных и неофициальных оппонентов. После этого специальная комиссия определяла, заслуживает соискатель ту или иную степень или нет. «Защиты» в том понимании, как они проходят в настоящее время, появились вновь позднее.

Сорокин не принимает социалистическую революцию в России, открыто выступает против нее. А после Февральской революции Сорокин был секретарем главы Временного правительства Керенского, почетным членом Учредительного собрания, редактором эсеровской газеты «Воля народа». По совету Сорокина Керенский вводит преподавание социологии в русских университетах в качестве обязательного курса. Правда, уже через год Сорокин признает банкротство эсеровской программы, выходит из партии.

Только в конце 1920 г. на специальном заседании факультета общественных наук Сорокина возвели в звание профессора без магистерской защиты. В этом же году он получает возможность преподавать в Петроградском университете и становится деканом организованного им фа­культета общественных наук. Одновременно администра­ция университета предлагает ему предоставить «Систему социологии» (опубликованную в 1920 г.) на публичный диспут в качестве докторской диссертации. Предстоящий диспут было решено рассматривать как защиту. К моменту защиты Сорокиным было уже опубликовано 126 научных работ. 22 апреля 1922 г. был проведен диспут, на котором тайным голосованием ученый совет признал Сорокина заслуживающим степени доктора социологии. Он был первым и истории русской науки доктором социологии.

«Система социологии» — наиболее крупный и фунда­ментальный труд Сорокина. Задуман он был в 8 томах, но вышло только 2, труд остался незаконченным. Во время написания работы были три основные трактовки предмета типологии: 1. Социология понималась как простая сумма всех общественных наук. 2. Социология — наука, которая в качестве объекта имеет какой-либо определенный вид социального бытия, не изучаемый другими науками. 3. Социология — это самостоятельная наука, изучающая на­иболее общие родовые свойства человеческого взаимодействия. Последняя точка зрения, ее придерживались М.М. Ковалевский, Е.В. Де Роберти, Н.И. Кареев и др., была взята за основу Сорокиным и развита дальше в его трудах. Сорокин указывал, что предметом социологии являются «элементы человеческого взаимодействия, их классифика­ция и условия возникновения, сохранения и исчезновения простых коллективных единств (явлений взаимодействия)».

В своей «Системе социологии» он предлагал создать соц­иологию на следующих руководящих принципах:

1. «Социология, как наука, может и должна строиться по типу естественных наук» /146, т.1, с.9/. Хотя объекты изу­чения у них разные, методы изучения у них сходные и ни о каком противопоставлении наук о природе и наук о культуре не может быть и речи.

2. «Социология может и должна быть наукой теоретической, изучающей мир людей таким, каков он есть» /146, т.1, . 10/. Сорокин выступал против нормативно-ценностного подхода в социологии, считал, что он «должен быть изгнан» из социологии. Он пытался доказать, что «все нормативные положения и оценки... по своей логической природе не могут быть научными суждениями» /146, т.1, с.10/. Так как объективным мерилом при ценностном подходе становится сам исследователь, то его выводы во многом зависят от симпатий и антипатий, знания и невежества. «Другое дело, — подчеркивал Сорокин, — социология прикладная, социология, как искусство» /146, т.1, с.10/. В данном случае нормативность уместна, так как она сопутствует знанию, законам, которые сформулированы теорией.

3. «Социология должна быть объективной дисциплине /146, т.1, с.10/. Ведь предшествующая социология была наукой, изучающей «психические реальности», а их нельзя непосредственно наблюдать, так как они не имеют «предметного характера». Их нельзя «ощупать, взвесить и измерить». А это вело и ведет к субъективизму. Перед социологией стоит задача избавиться от этого психологического субъективизма. Это возможно в том случае, если coциология будет изучать только такие акты поведения, которые доступны наблюдению и измерению.

4. Если социология хочет быть «опытной и точной наукой», она должна распрощаться с бесплодной метафизикой. Социология «должна исходить из фактов, идти к фактам и давать обобщения, основанные на тщательном анализе фактов». «Поменьше философствования и побольше наблюдения и тщательного анализа фактов — таков очередной лозунг социологии. Хорошо проверенная статистическая диаграмма стоит любого "социально-философского" трактата» /146, т.1, с.11/. Это означало необходимость широкого внедрения в социологическую практику эмпирических методов, математических средств, а также предпочтение функционального подхода к социальным явлениям подходу историческо-генетическому.

5. Следствием разрыва с философствованием будет, естественно, и разрыв с «несчастной идеей "монизма" — незаконным детищем незаконного брака социологии с философией» /146, т.1, с. 11/. Сорокин был твердо уверен, что монизм — есть «результат догматического философствования, а не вывод опыта и наблюдения» /146, т.1, с. 11—12/ и отстаивал «последовательный социологический плюрализм».

Структура социологической науки представлялась Со­рокину следующим образом /146, т.1, с.43/:

Сорокин рассмотрел главные направления социологии — теоретическое и практическое — и основные задачи каждого из них следующим образом.

Теоретическая социология изучает явления человече­ского взаимодействия с точки зрения сущего. А практиче­ская социология исследует их с точки зрения должного /146,7.1, с.37/.

Теоретическая социология, в свою очередь, распадается на 3 основных отдела: 1) социальную аналитику; 2) соци­альную механику; 3) социальную генетику /146, т.1, с.38/.

Предметом социальной аналитики является изучение строения (структуры) социального явления и его основных форм. Этот раздел распадается на 2 основных подотдела:

— социальную аналитику, изучающую строение простей­шего социального явления (определение такого явления, разложение его на элементы, систематика основных его форм);

— социальную аналитику, изучающую строение слож­ных социальных единств, образованных путем той или иной комбинации простейших социальных явлений (определе­ние таких единств, разложение их на простейшие социаль­ные явления, классификация основных видов таких сложных социальных соединений).

«Как анатомия растений или животных, — писал Соро­кин, — открывается анатомией клетки, в качестве простей­шего организма, и потом уже переходит к анатомии тканей, органов и многоклеточных организмов, также и социальная аналитика изучение социальных явлений должна начинать с изучения простейших форм последнего и потом уже пере­ходить к анализу более сложных социальных образований. Таким образом, социальная аналитика есть учение о соци­альных явлениях, рассматриваемых, во-первых, статиче­ски, взятых в пространстве, а не во времени, во-вторых, изучаемых не с точки зрения функциональной, а с точки зрения их строения.

Социальная механика (или социальная физиология) имеет своим предметом изучение не строения, а процессов взаимодействия людей, иными словами — поведения лю­дей и тех сил, которыми оно вызывается и определяется» /146, т.1, с.38/.

«Что касается социальной генетики, или генетической социологии, то она... основной своей задачей ставит форму­лировку исторических тенденций или линий развития, об­наруживающихся в неповторяющемся во времени развитии, как всей социальной жизни, так и отдельных ее сторон или институтов. Наряду с этой задачей она же дол­жна дать объяснение различных отклонений и отступлений от этих тенденций, поскольку такие отступления даны в ту или иную эпоху, в той или иной сфере общественного вза­имодействия.

Иными словами, социальная генетика изучает основные постоянные линии развития социальной жизни, данные во времени, а не в пространстве. ...Социология... формулирует лишь наиболее общие, родовые тенденции развития, дан­ные во времени» /146, т.1, с.40 —41/.

«Задачи практической социологии, или социальной пол­итики,— указывал Сорокин,— ясны из самого названия. Она должна быть осуществлением афоризма О. Конта "Savoir pour prevoir, prevoir — pour pouvoir" (Знать — чтобы предвидеть, предвидеть — чтобы мочь). Эта дисциплина должна быть прикладной дисциплиной, которая, опираясь на законы, сформулированные теоретической социологией, давала бы человечеству возможность управлять социаль­ными силами, утилизировать их сообразно поставленным целям» /146, т.1, с.42/.

Вот наиболее важные его мысли по этому поводу: «Бла­годаря слабому развитию социальных наук человечество до сих пор бессильно в борьбе с социальными бедствиями и не умеет утилизировать социально-психическую энергию, высшую из всех видов энергии. Мы не способны глупого делать умным, преступника честным, безвольного — воле­вым существом» /146, т.1, с.42/.

«Мудрено ли поэтому, что наша борьба с социальными бедствиями дает наглядную иллюстрацию истории челове­ческой глупости. Преступников мы лечим эшафотом и тюрьмами, душевнобольных — домами сумасшествия, способными здорового делать идиотом, но не наоборот; об­щественные волнения мы исцеляем пулеметами и осадны­ми положениями, невежество — рядом многолетнего глупения в классной комнате, нужду голодного — смертью, разврат — домами терпимости.

Более ярких доказательств нашего невежества нельзя и придумать. Положение дел может измениться лишь тогда, когда мы лучше будет знать закономерности и причинные отношения явлений взаимодействия. Тогда дана будет по­чва и для появления рациональной социальной политики. В отличие от бессодержательных, хотя и напыщенных "си­стем морали", большею частью представляющих набор елейных фраз, неспособных что-либо изменить и что-либо излечить, социальная политика, подобно прикладной ме­дицине, должна быть системой рецептуры, указывающей точные средства для борьбы с социально-психическими бо­лезнями, для рациональных реформ во всех областях обще­ственной жизни (в экономической, политической, правовой, религиозной, научной, педагогической и т.д.), для наилучшего использования социально-психологиче­ской энергии. Короче, она должна быть опытной системой индивидуальной и общественной этики, как теории долж­ного поведения» /146, т.1, с.42 —43/.

Отправной точкой, главным объектом изучения для Со­рокина выступает взаимодействие индивидов. Он дает следующее определение явления взаимодействия людей, изу­чаемого социологией.«Явление взаимодействия людей дано тогда, когда а) психические переживания или b) внешние акты с) либо то и другое одного (одних) из людей представ­ляют функцию существования и состояния (психического и физического) другого или других индивидов. Иными сло­вами, когда изменение психических переживаний или внешних актов одного индивида вызывается переживания­ми и внешними актами другого (других), когда между теми и другими существует функциональная связь, тогда мы го­ворим, что эти индивиды взаимодействуют» /146, т. 1, с.44/.

Им было сделано первое в русской социологической ли­тературе развернутое изложение теории «социального вза­имодействия». Процесс взаимодействия возможен только при трех основных условиях: наличие одного или несколь­ких индивидов, обусловливающих переживания и поведение друг друга; наличие актов, обусловливающих взаимные переживания и поступки; наличие проводников, способст­вующих передаче действия или раздражения актов от одно­го индивида к другому. Данные условия, необходимые для взаимодействия, он также называл элементами.

Каждый из перечисленных элементов Сорокин анализи­ровал в специальных главах, используя при этом большое количество критически обобщенной мировой социологиче­ской, психологической и другой гуманитарной литературы.

Индивид оценивается с точки зрения его возможности в приспособлении к внешней среде, т.е. наличия у него совер­шеннейшей нервной системы и способности реагировать на раздражения (стимулы). Он дает свою классификацию 10 потребностей биологического и социально-психологического характера, свойственных человеку как организму.

Следующий элемент — акты. Акт, с одной стороны, это внутренняя реализация собственной психической жизни, а с другой стороны — это стимул, раздражитель, вызываю­щий, ту или иную реакцию у других лиц. Сорокин писал: «Человек, как живое существо, непрерывно действует, постоянно совершает те или иные поступки, движения, акты... Эти движения и акты доходят до другого человека, в каче­стве раздражителей, и заставляют его в той или иной форме реагировать на них.

Вся жизнь людей представляет почти сплошной поток таких акций и реакций. Каждый из нас, в течение каждого дня, встречается с множеством людей, получает раздраже­ние от множества действий других индивидов и принужден ежеминутно в той или иной форме реагировать на них. Каждый из нас, иными словами, погружен в человеческое море, волны этого моря непрерывно ударяют об наш орга­низм в виде слов, прикосновений, движений, ударов, по­ступков, воспринимаемых органами зрения, слуха, обоняния, осязания, и всем телом, и заставляют нас, в свою очередь, непрерывно реагировать на них: словами, движе­ниями рук, ног, всего тела, рядом усилий, поступков, коро­че — множеством актов, простых и сложных, тяжелых и легких, мучительных и приятных и т.д., и т.д.» /146, т.1, с .102 —103/. Он анализировал акты с точки зрения их дли­тельности, интенсивности, степени их осознанности.

Под «проводниками» он понимал средства, обеспечива­ющие передачу «раздражений» от одного индивида к друго­му. Выделял следующие типы проводников: звуковые, световые, механические, тепловые, двигательные, химиче­ские, электрические, вещественно-предметные. Благодаря им люди могут взаимодействовать и через пространство и через время. Сорокин привел такой пример: «Я взаимодей­ствую с моим другом, живущим в Америке. Сегодня я пол­учил от него письмо; этот "раздражитель" заставил меня выполнить ряд актов: написать ответ, сходить в магазин и купить для него нужную книгу, идти на почту. Письмо его, кроме того, меня "страшно обрадовало". Короче, мой друг, живущий в Америке, определённым образом обусловил мои переживания и поступки. Такой факт, согласно определе­нию, составляет явление взаимодействия» /146, т.1, с.116—117/.

Люди, по мнению Сорокина, это «контактные звенья цепи проводников». Процесс взаимодействия очень часто осуществляется с помощью цепи проводников. Именно бла­годаря контактной роли людей-проводников одни провод­ники имеют возможность соединиться или трансформироваться в другие. Проводники, по Сорокину, являясь необходимым элементом взаимодействия и часто возникая в его процессе, есть не что иное, как материальная культура.

Дальше он переходит к анализу факторов, способствую­щих возникновению, сохранению и распаду системы соци­ального взаимодействия коллективных единств. И в конце первого тома приходит к логическому выводу, что «всякая совокупность взаимодействующих индивидов представляет коллективное единство, или реальную совокупность» /146, т.2, с. 13/. Начав с простейших элементов явления взаимо­действия, Сорокин пришел к понятию коллективного цело­го (реальной группы), а затем перешел к анализу взаимоотношения реальных коллективов, из совокупности которых состоят сложные социальные тела.

Во втором томе он дает структурный анализ общества, выделяя сложившиеся системы взаимодействий (социаль­ные группы, их комбинации). Сорокин считает, что обще­ство — это не куча песка, а скорее, кусок слюды, который легко расслаивается на ряд пластов, что общество «рассла­ивается на множество слоев, или социальных групп, с тем различием от слюды, что слои здесь идут не только горизон­тально, но и вертикально, и во всех других направлениях, пересекаясь, скрещиваясь и пронизывая друг друга», в результате чего каждый человек становится «абонентом» множества социальных групп.

Необходимость изучения коллективов, на которые распадается население, связана с тем, что «знакомство с наиболее могущественными коллективами, в которые группируются индивиды, помогло бы нам понять ход общественных процессов, ибо последние представляют собой равнодействующую взаимных давлений и взаимных отно­шений этих, наиболее действенных социальных групп», а также с тем, что «изучение более важных групп помогло бы нам понять поведение и судьбу каждого индивида, ибо от­ношение к ним человеческого атома и составляет основные линии системы социальных координат, определяющих его социальную физиономию, удельный вес и все его поведе­ние»/146, т.2, с.54—55/.

Для более точного понимания строения населения Соро­кин ввел новые понятия: 1) элементарное, или простое, коллективное единство (или элементарная социальная группа), 2) кумулятивное коллективное единство (или ку­мулятивная социальная группа), 3) сложный социальный агрегат (или население вообще).

Сорокин предложил для классификации разных типов групп два формальных критерия: односторонний и много­сторонний. Первый критерий позволяет выяснить совокуп­ность индивидов, объединенных в единое и взаимодействующее целое (группу) одним каким-то признаком (религиозный, профессиональный, партийный, по­ловой, возрастной и т.п.). Второй — объединенный на основании двух или более признаков (класс, сословие, на­ция и т.п.). Выделяется им также «закрытая» группа (раса, возраст, пол), «открытая», членство в ней зависит от воли индивида (партия, ассоциация, кооперативы), и «промежу­точная», в которой сочетаются свойства двух предыдущих (класс, сословие, вторая семья).

По мнению Сорокина, современное население «культурных стран» состоит из следующих важнейших элементарных групп: «1) расовая, 2) половая, 3) возрастная, 4) по (семейной принадлежности, 5) по государственной принадлежности, 6) языковая, 7) профессиональная, 8) имущест­венная, 9) объемно-правовая, 10) территориальная, 11) религиозная, 12) партийная, 13) психоидеологические (порядок их перечня не означает их относительной важности...» /146, т. 2, с.76/. Класс и национальность, критиче­скому рассмотрению которых Сорокин посвятил целые параграфы, он относит к числу кумулятивных групп, а не элементарных.

Подробно он остановился на анализе класса, т.е. социальной группы, в которой сочетаются три главных признака: профессиональный, имущественный, социально-правовой. Сходство этих признаков обычно влечет и сходство вкусов, интересов, образовательного уровня, всего образа жизни и т.п. /146, т.2, с.298/. Своей социологической теорией Сорокин выступил против марксистского учения о массах, т.к. проблема деления общества на классы и их роль в развитии общества им не рассматривалась.

Наряду с «горизонтальным» делением общества он так­же рассматривал и «вертикальное» членение. Оно заключа­лось в анализе структуры групп, внутригрупповых позиций индивидов, с помощью которой он построил теорию «социальной стратификации и мобильности». Оба эти термина, как и целый ряд других понятий (статус, страта, проводник и др.), впервые были введены в научный оборот Сорокиным и с этого времени стали использоваться во всей мировой социологии.

Каждая группа неоднородна, в ней есть свои «верхи» и «низы», или слои (страты). Основу и сущность социальной стратификации составляет, по мнению Сорокина, неравномерное распределение прав и привилегий, обязанностей и ответственности, социальных ценностей, влияния и власти в обществе. Он выделил три тесно взаимосвязанные между собой фундаментальные страты: политическую, профессиональную и экономическую. Каждая из них подробно описывается Сорокиным, при этом используется обширный статистический, исторический и социологический материал. Результатом описания становится вывод, что нестратифицированное общество — это миф, а социальное неравенство постоянно и вечно, в ходе истории происходит лишь изменение форм неравенства. Поэтому он уверен, что: «Равенство остается мифом, пока что неосуществленным в истории» /146, т. 2, с.442/.

Наряду со стратификацией в обществе имеет место и социальная мобильность. Под ней Сорокин понимает любой переход определенного социального объекта с одной соци­альной позиции на другую, своеобразный «лифт» для перемещения как внутри одной социальной группы, так и между; группами.

Он выделял два основных типа социальной мобильности — горизонтальную (перемещение в рамках социальной группы одного уровня) и вертикальную (перемещение из одной социальной страты в другую). Социальная стратифи­кация и социальная мобильность выступают перманентны­ми характеристиками любой организованной социальной группы. По степени мобильности бывают мобильные пери­оды истории (революции, которые приводят к слому соци­альной структуры) и немобильные (эпохи реакции, характеризующиеся устойчивой социальной структурой), а также различные типы общества.

Выделяются им и причины социальной стратификации и мобильности: совместная деятельность людей, которая; требует выделения управляющих и управляемых и т.п., а также непреодолимые природно-биопсихические различия людей, ведь люди неравны по своим физическим силам, умственным способностям, вкусам, наклонностям, потреб­ностям и т.п. Таким образом, общество всегда стратифици­ровано, ему всегда свойственно неравенство, но это неравенство должно быть разумным.

Настаивая на многолинейности элементарного расслое­ния населения, Сорокин критиковал защитников монисти­ческих теорий, выделяющих то или иное однолинейное расслоение «общества». Они считали, что, «изменив надле­жащим образом излюбленную ими группировку, они созда­дут "идеальное общество" и вырвут с корнем все антагонизмы, неравенства и общественные бедствия.» «Измените семью — и вы измените всю судьбу населения; из частного сделаете его счастливым, из вялого — энергич­ным, из раздираемого междоусобиями — солидарным!» — говорят нам идеологи семейной группировки... «Уничтожьте классы — и получите социалистическое общество рав­ных, солидарных и святых людей!» — уверяют нас идеологи классовой группировки. То же делают и теоретики других группировок. Каждый из них мнит себя обладателем волшебного рецепта, врачующего все болезни общества и открывающего двери земного рая.— Но, увы! волшебные лекарства, врачующие все болезни, бывают только в сказках. Если бы расслоение населения ограничивалось только семейным или только государственным, или только профессиональным и т.д. расслоением, эти доктора были бы правы. Но так как дело обстоит иначе, то изменение одной группировки не уничтожает значения других группировок, не избавляет население от других антагонизмов, не элиминирует другие виды неравенств, словом, не может дать идеального общества.

А для того, чтобы засыпать все трещины расслоений, чтобы изменить всю систему группировок, необходимо пол­ное тождество или полная биологическая и социально-пси­хологическая гомогенность людей, ибо, «раз люди и гетерогенны физически, они должны различно и чувствовать (sentire); раз они чувствуют различно — они различно будут мыслить и судить. Те же, кто различно мыслит и судит, различно будут и действовать». А раз так, то неизбежным результатом различного поведения людей будет и различное сцепление, притяжение и отталкивание, т.е. образование ряда групп, а вместе с ними — и ряда антагониз­мов.

Очевидно, что полная гомогенность людей — факт маловероятный. И в будущем люди будут гетерогенны. Следовательно, расслоение населения в той или иной форме будет и в будущем, ergo — надеяться на полное исчезнове­ние антагонизмов едва ли приходится. Вне же изменения всей системы социального расслоения изменение отдельной группировки неспособно дать нам идеальное общество «земного рая» /146, т.2, с.86 —87/.

Также в работе «Система социологии» Сорокин отвел место и для доказательства гипотезы о «множественности душ» и «мозаичности нашего "я"». Он писал: «Мы испытываем ряд перевоплощений в течение каждого дня. В нас, как в граммофоне, постоянно меняются "души" — пластинки, совершенно отличные друг от друга и часто борющиеся одни с другими. Постоянным остается только наш организм как телесный носитель различных "душ". То, что мы считаем нашим единым "я", при ближайшем анализе оказывается "мозаичным я", составленным из ряда различных кусочков, ряда различных "я", сменяющих друг друга; часто антагонизирующих между собой. Если бы было одно "я", то такие перевоплощения были бы непонятны и невозможны. Тем более невозможны были бы: ни борьба единого "я" с самим собой, ни "столкновения обязанностей" или "конфликт долженствований" в одном индивидууме, ни патологические случаи "раздвоения личности», ни даже "лицемерное" поведение одного и того же индивида, служащего "и нашим и вашим", и ряд других случаев» /146, т.2, с.446/.

Для доказательства своей гипотезы он приводит немало фактов. Процесс перевоплощений, происходящий с человеком, наглядно описывается Сорокиным: «каждый из нас в течение 24 часов разве не испытывает ряд перевоплощений, где одно "я" сменяется другим, непохожим на первое? Утром индивид просыпается в лоне семьи. В этот момент он представляет собой члена семьи: сына или отца, мать или дочь, брата или сестру. Мир идей, чувств, волнений, забот, стремлений, образующих в этот момент наше "я", относится обычно к семье и к семейным делам. Перед нами «я» индивида как члена семьи. Индивид едет на службу. Первое "я" исчезает и появляется "я" второе, профессиональное, далекое и непохожее на первое. Нет больше ни "отца, матери, ни сына или брата", а есть новое "я" — "комисcap", "губернатор", "директор фабрики", "король", "профессор", "доктор", "священник", "аптекарь", «извозчик» и т.д. Мир идей, мыслей, чувств, действий и все поведение этого "я", подобно граммофонной пластинке, вынуто из телесной оболочки и заменено другой пластинкой, другой "душой", поющей совершенно новую песню. "Семейная пластинка" заменена "профессиональной". "Поле созна­ния" занято теперь не заботой о близких, не семейными темами, а "входящими и исходящими", "декретами", на­чальством и подчиненными, пациентом и рабочими, указами и рецептами, т.е. профессионально-служебными темами, не имеющими никакого отношения к первым. Столь же различны и действия. Индивид не ласкает сына или дочь, не помогает "папе или маме" и т.п., а выполняет ряд профессиональных актов: пишет указы, читает лекцию, служит обедню, составляет лекарство, делает распоряжения по фабрике или ведомству и т.д. Словом, перед нами новое "я", сходное с первым только по телесной оболочке, да по костюму; впрочем, и костюм часто меняется, домашняя куртка заменяется мундиром или профессиональной одеждой...» /146, т.2, с.445/.

Сорокин считал, что «душа» каждого индивида — маленький микрокосм, точно воспроизводящий тот социаль­ный макрокосм — социальную группировку, — среди которой он жил и живет и с отдельными группами которой он связан. «Мозаичная душа» каждого человека — это маленькое зеркало, отражающее картину социального рассло­ения, среди которой он жил и живет /146, т.2, с.447/.

Исходя из всего этого он делает вывод, что: «Почти вся наша жизнь представляет выполнение тех функций, к которым толкают нас связанные с нами группы. Множество актов, совершаемых нами ежедневно, представляет выполнение функций, требуемых от нас нашей семьей (добыва­ние средств существования для нее, семейные, заботы, ласки, воспитание детей, устройство домашнего уюта и т.п.), нашим государством (явка на учет, выполнение тру­довой повинности, дежурство у ворот по приказу гос.власти, фигурирование в роли истца, ответчика, свидетеля и т.д.), нашей профессией (акты лечения и соблюдения вра­чебной этики для доктора, работа на фабрике для пролета­рия, чтение лекций и подготовка к ним для профессора, etc.), нашей партией (посещение партийных собраний и др.), нашей церковью (акты посещения церкви, молитвы, etс.) и т.д. Мы почти ежедневно переходим от одной группы к другой. На время соединяемся с одной из них, и на сцену выступает соответственное "я"; затем разъединяемся с ней на время и соединяемся с новой; соответственно меняется и наше "я" и наше поведение. И так кружим мы всю жизнь от группы к группе. Вместе с этими включениями и выключениями меняются и наши "я". Вместе с последним и все поведение. Связанные с рядом групп, мы непрерывно испытываем на себе их давление; каждая из них, пуская из своего центра ток, дергает нас и заставляет так или иначе peaгировать: то нас дернет семья, и мы часы и дни тратим на устройство семейных дел; то дернет государство — и мы исполняем обязанности подданного; дергает профессиональная группа — и мы чуть не каждый день тратим ряд часов на исполнение профессиональных обязанностей; дернет партия — и мы бежим на заседание, на выборы, митинг; дернет соответственное научное общество — и мы летим на его заседание и т.д. Мы похожи на шар, который с разных сторон непрерывно толкают разные силы. Шар крутится. Его движение будет равнодействующей этих сил. Поведение индивида — равнодействующая давлению тех групп, вольным или невольным абонентом коих он состоял и состоит. "Души" и поведение каждого из нас таковы, каковы те группы, с которыми мы связаны. В данном отношении применимы вполне принципы физической механики» /146, т.2, с.448/.

Исходя из предыдущих положений Сорокин считает, что «как только меняется место индивида в системе социальных координат, неизбежно должны меняться и его души, неизбежно изменится и его поведение. Человек, бывший в группе бедняков и обделенных, занимавшийся, напр., функциями фабричного рабочего, этот человек, перешедший в группу богатых и властвующих, переменивший профессию рабочего на профессию правителя, неизбежно фатально будет иным человеком. Если раньше он имел интересы, психику, поведение пролетария, теперь он буде иметь интересы, психику и поведение господина. Если раньше он был точкой пересечения сил, идущих от группировок: бедной, обделенной и фабрично-рабочей по профессии, то теперь он становится полем действия давлений, идущих от группировок: богатой, привилегированной властвующей по профессии. Из его тела при таком переходе помимо его воли вынимаются "души": бедняка, обделенного и фабричного рабочего и вкладываются на их место "души": богача, привилегированного и правителя (губернатора, комиссара, etc.). Перемена положения индивида в системе социальных координат делает его новым человеком: со старым он схож только по своему организму. Теперь вполне понято, почему всякое правительство, из какой бы среды, вплоть до архи-пролетарской, ни вышли его представители, неизбежно будет иметь интересы свои, отличные от интересов управляемых, почему всякий деле­гат и уполномоченный, раз он долго остается в последних ролях, неизбежно трансформируется в олигарха и власти­теля sua sponte, почему его "души" меняются, почему его поведение становится иным, почему архи-пролетарий, по­пав в правители, фатально становится изменником проле­тарского дела, отрезанным ломтем от пролетариата...» /146, т.2, с.452—453/.

Социологические работы Сорокина открыто были на­правлены против советской власти, против марксистской теории. Ленин в своей работе «О значении воинствующего материализма» (1922) резко критиковал статью Сорокина «Влияние войны на состав населения, его свойства и обще­ственную организацию», напечатанную в 1922 г. в первом номере журнала «Экономист», делал вывод, что Сорокин «искажает правду в угоду реакции и буржуазии», при этом не анализируется вся статья, а упоминается лишь только ее часть, в которой приводятся факты о семейной дезоргани­зации и падении половой морали в нашей стране, произо­шедшие после мировой и гражданской войн /79, с.32—33/. В основном написание данной работы Лениным было обуслов­лено его беспокойством тем, что реакционные буржуазные профессора возглавляют в основном все гуманитарные ка­федры в крупнейших университетах и вузах страны. После ее опубликования Сорокин был немедленно уволен из уни­верситета, а через некоторое время он вынужден был поки­нуть Россию.

Повлияло на это также и его выступление 21 февраля 1922 года на торжественном собрании в день 103-й годов­щины Петербургского университета. Сорокин, обеспокоен­ный разрухой, творящейся в стране, обратился к студентам со следующей речью: «Задача возрождения России падает на ваши плечи, задача — бесконечно трудная и тяжелая. Сумеете ли вы выполнить ее? Сможете ли выдержать этот экзамен истории? Огромная трудность ее усугубляется еще тем, что вы оказались на великом распутьи, без путей, дорог и спасительного плана. "Отцы" ваши не помогут вам: они сами оказались банкротами; их опыт, в форме традиционного мировоззрения русской интеллигенции, оказался недостаточным, иначе трагедии бы не было. От берега этого мировоззрения волей-неволей вам приходится оттолкнуться: он не спас нас, не спасет и вас. Он надолго исчез в зареве войн, в грохоте революции и в темной бездне могил, все растущих и умножающихся на русской равнине. Если не мы сами, так эти могилы вопиют о неполноте опыта "отцов" и ошибочности патентованных спасительных рецептов.

Но раз старые пути негодны, где же новые? Есть ли они у вас? Если есть — продуманы и осознаны ли? Боюсь, что нет. Мы все сейчас похожи на людей, ошарашенных ударом дубины, заблудившихся и ищущих, страстно и горячо, до боли, до исступления — нужного до смерти выхода. Ищем, тычемся туда и сюда, подобно слепым щенятам, но темно кругом. А история не ждет, она ставит ультиматум; бьет грозное: monento mori, бьет двенадцатый час нашей судьбы, и решается наше: быть или не быть.

В таких условиях вы поймете меня и не найдете нетак­тичным, если я позволю наметить некоторые "вехи" того пути, по которому, с моей точки зрения, — возможно ошибочной, возможно, близорукой — мы должны двинуться в дальнейшее историческое странствие. Это даже не "вехи", а скорее, указания на то, чем мы должны запастись, пуска­ясь в этот темный путь, чтобы выбраться вновь на светлую дорогу жизни и живой истории из мрачных бездн долины Смерти.

Первое, что вы должны взять с собой в дорогу, — это знание, что чистую науку, обязательную для всех, кроме дураков, не лакействующую ни перед кем и не склоняющую покорно главу пред чем бы то ни было; науку, точную, как проверенный компас, безошибочно указывающую, где Ис­тина и где Заблуждение. Берите ее в максимально большом количестве. Без нее вам не выбраться на широкий путь истории. Но не берите суррогатов науки, тех ловко подде­ланных под нее псевдознаний, заблуждений, то "буржуаз­ных", то "марксистских", которые в изобилии преподносят вам тьмы фальсификаторов. Опыт и логика — вот те реак­тивы, которые помогут вам отличить одно от другого. Иных судей здесь нет. Вашим девизом в этом отношении должен служить завет Карлейля: "Истина! хотя бы небеса раздави­ли меня за нее! ни малейшей фальши! хотя бы за отступни­чество сулили все блаженства рая!"».

«Второе, — продолжал Сорокин, — что вы должны взять с собой, это любовь и волю к производительному труду — тяжелому, упорному, умственному и физическому. Време­на "сладкого ничегонеделания" — dolce fareniente — кон­чились. Мир — не зал для праздношатающихся, а великая мастерская, и человек — не мешок для переваривания пи­щи и пустого прожигания жизни, а прежде всего — творец и созидатель. История не терпела и в прошлом праздных тунеядцев: рано или поздно она сбрасывала их в кучу не­нужных отбросов. Тем более не терпит их она теперь и особенно среди нас: "не трудящийся, да не есть" — таков ее жесткий и безусловный ультиматум. Дорога предстоит бес­конечно тяжелая. Только знание и труд, вместе взятые, могут преодолеть ее. Каждое из этих сокровищ, порознь взятое, — знание без труда или труд неумелый и слепой, — не спасут вас.

Но мало и этого. Нужно запастись вам еще и другими ценностями. В ряду их на первом месте стоит то, что я называю религиозным отношением к жизни. Мир не только мастерская, но и величайший храм, где всякое существо и прежде всего всякий человек — луч божественного, неприкосновенная святыня. Homo homini deus (а не lupus) est — вот что должно служить нашим девизом. Нарушение его, а тем более замена его противоположным заветом, заветом зверской борьбы, волчей грызни друг с другом, заветом злобы, ненависти и насилия не проходило никогда даром ни для победителя, ни для побежденных. Оправдалось это и в наши годы. Что выиграло человечество от войны? Что по­жинаем мы от своей ненависти и кровного пира? Ничего, кроме жатвы смерти, горя и океана страданий. Распиная других, мы распинаем себя. Так случилось теперь, так было и в прошлом. Пора это усвоить. Пора усвоить и другое: одно насилие никогда не ускоряло движения к далеким верши­нам идеального. Вместо ускорения оно лишь замедляло его» /144, с.10—11/.

При этом Сорокин отметил, что необходимо вниматель­но оглянуться на прошлое, оценить все ценное, что было, и развивать это дальше, так как решение этой задачи позво­лит восстановить, улучшить и сохранить наше националь­ное лицо. «Есть ли сейчас на земле другой народ, — подчеркнул Сорокин, — более обнищалый, более голодный, более несчастный, более эксплуатируемый, чем наш родной, великий — даже в своем несчастии — русский народ? А раз так, то наша обязанность всячески помочь сохранить ему его тело, его жизнь, его душу, его "лицо" и остатки исторического достояния и богатств. Быть может, последнее нельзя спасти — уже поздно,— но, спасти жизнь, душу и "лицо", это спасти главное: достояние и богатство — дело наживное» /144, с.12/.

Также он советует молодежи: «Отправляясь в путь, запаситесь далее совестью, моральными богатствами. Не о высоких словах я говорю: они дешевы и никогда в таком изобилии не вращались на житейской бирже, как теперь, а говорю о моральных поступках, о нравственном поведении и делах. Это гораздо труднее, но это нужно сделать, ибо я не знаю ни одного великого народа, не имеющего здоровой морали в действиях. Иначе... смердяковщина и шигалевщина потопят вас. Иначе вы будете иметь ту вакханалию зверства, хищничества, мошенничества, взяточничества, обмана, лжи, спекуляции, бессовестности, тот "шакализм", в котором мы сейчас захлебываемся и выдыхаемся.

Придется подумать вам и о том, кого взять с собой в спутники и руководители. Настало время от ряда былых спутников отказаться: они завели нас в пропасть. Я бы взял в качестве таковых таких лиц, как Нил Сорский, Сергей Радонежский — носители идеала старца Зосимы; как Толстой и Достоевский. Такие "спутники", по моему мнению, — не обманут» /144, с.12/.

В это время страну покинул 161 ученый, чему основной причиной послужило Постановление ВЦИК РСФСР от 10 августа 1922 г., дающее право ОГПУ высылать, без проведения судебного разбирательства, за границу лиц, которые подозревались в антисоветской деятельности.

Осенью 1923 г., после недолгого пребывания в Берлине и Праге, по приглашению американских социологов, Сорокин навсегда переезжает жить в Америку. С этого времени начинается новый период в его творческой деятельности, во время которого он продолжает развивать дальше свои идеи.

В связи со всем этим в настоящее время нам приходится как бы заново открывать для себя Сорокина. И, как верно отметил А.В. Липский, «для настоящей популяризации Сорокина и его трудов в России придется еще немало порабо­тать. И вернуться он должен таким, каким был на самом деле: глубоких знаний, демократических убеждений и большой души человеком, настоящим патриотом России. Во время войны с фашизмом он сотрудничал с Комитетом по­мощи России, — теперь пришло время, когда его труды и идеи должны помочь духовному возрождению нации» /147, т. 1, с. 45/.

НАЧАЛО ПРОЦЕССА ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИИ СОЦИОЛОГИИ

В годы столыпинской реакции социология вновь была зачислена в разряд «нежелательных областей знания». Ко­валевский вспоминал, что всех, кто въезжал в поместье Романовых, на пограничных таможнях жандармы встреча­ли вопросом: «Нет ли у Вас книг по социологии? Вы понимаете... в Россию — это невозможно». А также вспоминал он и такой случай, когда книга консервативного американ­ского писателя Л. Уорда «Динамическая социология», по мнению автора, по-видимому, вызвала у жандармов ассо­циацию с динамитом, и они, решив, что это руководство по подрыву устоев самодержавия, сожгли книгу /67, с.2/.

Интересный и характерный случай произошел с П.Ф. Лилиенфельдом — крупным сановным чиновником, сена­тором. Он издал первый том книги «Мысли о социальной науке будущего» под криптонимом «П...Л.». Чиновники сделали неправильный вывод — это, мол, сочинение П.Л. Лаврова, и как таковое оно было запрещено. Был издан приказ об изъятии книги из общественных библиотек. И Лилиенфельд, в это время губернатор Курляндии, вынуж­ден был выполнить распоряжение и изъять собственное сочинение из обращения за мнимую крамолу /23, с. 173—174/.

Рост революционных выступлений, появление марксиз­ма, который становился популярным среди русской интел­лигенции, напугали правящую власть, это, а также политический нажим, оказанный со стороны Синода, стали причиной прекращения в русских университетах всякого преподавания социологических знаний. Из университетов были уволены многие профессора — М.М. Ковалевский, Н.И. Кареев, Е.В. Де Роберти и другие. В связи с этим они были вынуждены покинуть Россию, и только после революции 1905 г. у них появилась возможность вернуться на ро­дину.

Несмотря на все препятствия со стороны правительства, русские буржуазные профессора, увлеченные социологиче­ской наукой, не хотели отставать от либеральной буржуа­зии Запада и развернули кампанию за преподавание социологии в русской высшей школе. Для того, чтобы успо­коить правительство, они стали утверждать, что социоло­гия — это наука, которая выступает за «общественную солидарность», «прочный общественный порядок», «вызы­вает опасения самых левых течений общественной мысли». Она не допускает «чистый эмпиризм в деле общественного и государственного строительства», а также имеет огромное воспитательное значение «для подготовки будущих чинов­ников государственной службы».

Но, несмотря на все старания буржуазных идеологов, русское самодержавие до самой революции так и не смогло понять научную, социальную и идеологическую функцию, которые были присущи буржуазной социологии. Это необъ­ективно повлияло на ослабление позиций самодержавия в идейной борьбе и подчеркнуло его архаизм и махровую реакционность. Гонения социологии со стороны правитель­ства привели к значительному отставанию русской буржу­азной социологической мысли от западноевропейской.

В это время Международный институт социологии, со­зданный в 1894 г. Вормсом, был единственной социологиче­ской организацией, в которой русские социологи принимали активное участие. Через каждые три года соби­рались конгрессы института. О том, как оценивались рус­ские социологи за рубежом, говорит тот факт, что П.Ф. Лилиенфельд, М.М. Ковалевский и П.А. Сорокин избира­лись президентами института. А русские социологи Е.В. Де Роберти, М.М. Ковалевский, Я.А. Новиков и ряд других были активными члена «Общества социологии» в Париже (1895).

Проведение первых конгрессов Международного инсти­тута социологии привело к личному знакомству социологов из разных стран. Личные контакты, благоприятные условия для преподавания социологии на Западе подтолкнули Ко­валевского к созданию в Париже летом 1901 г. Русской высшей школы общественных наук. Социология была в ней обязательным предметом. В конце века в Париже была открыта Всемирная промышленная выставка, в связи с чем был большой наплыв русских в Париж.

«По мере того, — отмечал Ковалевский, — как обще­ственные и политические науки, отрешаясь от влияния ме­тафизики, ставят себе задачей возможно близкое знакомство с действительностью, необходимость придать преподаванию этих наук международный характер стано­вится все более и более ощутительной. Экономическое, об­щественное и политическое устройство той или другой страны, как и ее право, нравы и обычаи в виду тесной зависимости от окружающей среды более доступны изуче­нию местных ученых и писателей, чем иностранных. Есть поэтому непосредственный расчет в том, чтобы предоста­вить каждой национальности возможность дать ответ на жгучие вопросы времени устами вышедших из ее же рядов специалистов» /59, с.З/. В Америке эта истина к этому вре­мени была уже давно осознана, и правительственный и частные университеты в Бостоне, Нью-Йорке, Чикаго, Балтиморе, располагая значительными средствами, при­глашали к себе из-за границы разных философов, ученых, историков, литературных критиков для лучшего ознаком­ления американцев со всеми сторонами жизни наций, к которым принадлежали лекторы.

Международная школа при Парижской выставке сыгра­ла особую роль в истории социологической мысли в России. Хотя школа просуществовала недолго, она имела большое значение для развития системы преподавания социологии.

Она была задумана как своего рода просветительное ме­роприятие. Основателями ее были крупнейшие ученые-социологи позитивистского направления. Пять страноведческих групп (французская, русская, немецкая, английская и американская) объединились в Международную школу при Парижской выставке. Одним из директоров Международной школы был М.М. Ковалевский, председа­телем русской секции был И.И. Мечников, вице-председа­телями — М.М. Ковалевский и Е.В. Де Роберти. М.М. Ковалевский считал, что цель всемирной школы заключалась в «объяснении различных сторон не одной материаль­ной культуры, но и всего умственного и нравственного облика представленных на выставке наций» /59, с.8/.

После закрытия выставки осенью 1900 г. русская группа при помощи Русского студенческого общества в Париже, в течение целого учебного года 1900—1901, в виде опыта ор­ганизовали целый ряд лекций и рефератов, которые прово­дились то во дворце учебных обществ, то в зале Французской высшей социологической школы. Лекторами были И.И. Мечников, М.М. Ковалевский, Е.В. Де Роберти, Ю.С. Гамбаров и такие профессора, как гг. Исаев, Анич­ков, Лучицкий и др. Это способствовало тому, что предпри­нятая попытка окончилась с большим успехом.

В связи с этим неутомимые деятели русской группы про­вели несколько совещаний и переговоров с русскими про­фессорами и учеными, в результате чего весной, в конце учебного года 1900—1901, было решено перейти уже от слу­чайного учреждения к постоянному — открыть Высшую русскую школу. Открытие было назначено к началу 1901—1902 учебного года. К октябрю месяцу все было готово: составлен штат профессоров, разработана программа /129, с.169—170/.

Слушателями школы была в основном молодежь, не на­шедшая себе места на родине, русские эмигранты. Приез­жали также и учителя из России. Благодаря тому, что руководителями (директорами) школы были французы, школа была совершенно легальной, а это делало ее доступ­ной для всех желающих. В школу принимали всех желаю­щих, при этом не требовались документы об образовании. Многих привлекало также и то, что обучение было бесплат­ным.

Связь организаторов школы с ведущей профессурой Рос­сии способствовала стабильности, систематичности и высо­кому уровню преподавания. Одни профессора были готовы работать длительное время, другие имели возможность приезжать только на короткий срок, прочитать несколько лекций. В школе преподавали Г. Тард, Р. Вормс, Е.В. Де Роберти, К.М. Тахтарев и др. Лекции читали Л.И. Мечни­ков, М.М. Ковалевский, Н.И. Кареев, П.Н. Милюков, Э. Дюркгейм, Г.В. Плеханов и др.

Школа была очень популярна в России. Со всей страны приходили запросы в Париж об условиях приема, програм­ме и задачах школы.

В курсе обучения школы объединялись разные научные дисциплины, так чтобы у слушателей могло сложиться це­лостное представление об обществе, его истории, культуре, государственных институтах. Основу составляло изучение российской действительности.

Программы всех дисциплин были построены так, что слушатели имели возможность, кроме своих курсов, посе­щать отдельные лекции вечером по наиболее важным воп­росам. Набор дисциплин, читавшихся в школе, был довольно широк: история, география, этнография, археоло­гия, экономика, мораль, политика, право, статистика и ху­дожественное творчество различных видов начиная от литературы и музыки и кончая живописью и пластикой. Перед организаторами школы стояла задача показать, что эти дисциплины связаны неслучайно, что «те конкретные знания, на которых возвышается еще не достроенное здание социологии» /61, с.4/ и которые пока еще рассеяны по раз­ным школам, уже объединены «единой наукой о законах, управляющих ростом общественности» /61, с.3/, поэтому они и собраны в «одном фокусе». Программой были предус­мотрены также практические занятия по философии, обще­ственным и юридическим наукам, французскому языку и литературе.

В программу курсов включался материал, который был наиболее важен для развития науки и общественной жизни: марксистская и народническая точки зрения на значение общины в истории России, роль личности в истории и т.д.

Обучение в школе должно было дать слушателям пра­вильное представление о роли исторического знания и ис­торического метода в системе обществоведческого образования. М.М. Ковалевский отмечал, что историче­ский подход при рассмотрении любых социальных процес­сов, знание политэкономии, статистики, права, техники действия современных политических учреждений поможет уменьшить большое количество праздных и бесцельных споров по поводу их природы и даст знания об этом «не понаслышке и не из одних лишь популярных книг». Он указывал на отсутствие «в современном университетском преподавании того, что с большим или меньшим правом могло бы быть названо факультетом общественных наук. Что это дело полезное само по себе, вытекает из того, что не проходит дня без постановки любым из вас ряда обще­ственных вопросов и попытки того или другого их решения априорным путем, и потому самому не научным; и это в то время, когда накоплен уже значительный запас историче­ского опыта и систематических наблюдений над современ­ностью, запас, позволяющий дать научное решение тем же вопросам» /61, с.4/.

Слушатели делились на две группы: постоянные учащи­еся (360 человек) и посетители отдельных лекций (400—500 человек). Весь преподавательский состав насчитывал 50 человек. Лекции в основном читались на русском языке, хотя некоторые преподаватели могли читать их и по-фран­цузски. Во втором параграфе устава школы говорилось, что «лекции в школе преимущественно читаются на русском языке» /129, с. 170/.

Работа Высшей русской школы общественных наук в Париже была связана с рядом трудностей. Это и ее отдален­ность от родины, и слабая материальная обеспеченность, ведь в основном она существовала за счет добровольных взносов слушателей и лекторов.

Школа существовала 5 лет, за это время более двух тысяч человек прослушали в ней лекции. По мнению Ни­колая II, деятельность школы была «вредной». В 1905 г. школа под давлением царских властей, которые угрожали ее создателям лишением гражданства, была закрыта.

В начале XX века социология под своим именем еще не читалась в русских университетах, тем не менее шло ее интенсивное развитие как в университетах, так и вне госу­дарственной системы образования, под следующими назва­ниями: «Философия истории», «Введение в общую теорию права», «Социальные основы экономики», «Социальная психология» и т.д.

Интересные данные об отношении молодежи к социоло­гии были получены К. Левиным. В конце 1902 года он на­печатал в одном из периодических изданий обращение к русскому юношеству, в котором просил учащихся старших классов средних учебных заведений ответить на заданные вопросы. Один из двух вопросов первоначальной анкеты звучал так: «Какой вопрос (или вопросы) и какая наука (или науки) больше всего вас интересуют в настоящее вре­мя и почему?».

Всего было собрано 933 ответа, при этом среди них было более 500 писем с разных концов России. В основном ответы были получены от воспитанников шестого и седьмого клас­сов мужских гимназий.

По учебным заведениям ответы распределились следую­щим образом:

из классических гимназий ....................... 397

из женских гимназий ............................... 138

из реальных училищ ................................ 118

из духовных семинарий ............................. 86

из учительских семинарий, военных учебных заведе­ний, женских институтов, фельдшерских школ, коммерче­ских, технических, сельскохозяйственных, горных и др. училищ .........................................................194.

Всего ...................... 933 ответа.

Большинство ответов получено из университетских и столичных городов. Треть ответов из Москвы, Киева, Там­бова. Петербург по количеству ответов занял пятое место.

Собран был очень богатый материал о том, чем живет молодежь. Полученные ответы показали, что умственные интересы учащихся очень далеки от школы. На вопрос о любимых науках 321 раз были отмечены естественные и физико-математические науки (среди них больше всего — 112 раз — отмечалась астрономия), а общественные и гу­манитарные науки — 450 раз. При этом любимой наукой политическую экономию считали 174 человека, филосо­фию — 152, социологию — 129, историю — 103, психологию — 56, антропологию — 57, словесность — 42, литературу — 36, педагогику — 4, логику — 2.

Подытожив полученные результаты, Левин пришел к выводу, что причины интереса к гуманитарным и обще­ственным наукам среди молодежи заключаются в том, что они с помощью этих наук «ищут разрешения вопросов о "цели и смысле жизни"; в том, "как бы прожить свою жизнь с пользой для других и для себя"; "в каких отношениях должны быть люди, т.е. как и что они должны делать, чтобы не нарушать справедливости"; "как уничтожить несправедливость в общественных отношениях" и т.п.» /78, г.193/.

Вот выдержка из одного письма: «Из наук меня влечет к себе философия, главным же образом история и науки об­щественные, потому что они дают возможность разбираться в общественных положениях и отношениях. Я главным об­разом интересуюсь социологией и связанной с ней антропо­логией, как наукой, отвечающей на самые жизненные вопросы. Вообще же меня интересуют науки, отличающи­еся обобщением выводов...» /78, с.195/.

О высоком значении развития социологии в это время Кистяковский говорил следующее: «...научная работа над социологией дала очень сильный толчок развитию и обособ­лению целого ряда специальных наук о человеке и обще­стве. История первобытной культуры, особенно история примитивных форм брака и семьи и история первобытных религий, этнология, антропология, атропогеография развивались в XIX столетии главным образом под влиянием социологии; другие науки, по преимуществу чисто социальные, как политическая экономия, статистика, вся юрис­пруденция и особенно сравнительное правоведение, несомненно, испытали на себе влияние социологии. Но очень быстрое и плодотворное развитие отдельных социальных наук заставило признать, что они завоевали себе право на самостоятельное существование. В конце XIX столетия стало невозможно отрицать необходимость существования обособленных социальных наук, к чему был склонен Конт и даже Спенсер. Теперь сторонники универсальной социологии отстаивают ее не как всеобъемлющую социальную науку, содержание которой составляет вся совокупность социальных явлений, а только как всеобщую социальную науку, которая занимается "общими понятиями и принци­пами" всех общественных наук. Они выдвигают ее не вме­сто отдельных социальных наук, а только наряду с ними и над ними. Если для первых социологов социология являлась целым, а отдельные социальные науки или, вернее, материал их — частями, то для современных социологов социология есть общая наука, а отдельные науки — частные науки» /55, с.6—7/.

Вернувшись в 1905 г. из эмиграции, М.М. Ковалевский совместно с П.Ф. Лесгафтом создали в Петербурге Высшую вольную школу, она должна была продолжить традиции Парижской Высшей русской школы общественных наук. Демократически настроенные русские ученые возлагали на нее большие надежды. В этой школе впервые в России было введено преподавание социологии как обязательного предмета. Но это продолжалось недолго. Царское правительство, справившись с революцией, поспешило сразу закрыть это частное учебное заведение. И только в 1908 г. после длительной борьбы по личному разрешению Николая III был открыт частный Психоневрологический институт (по типу «Нового университета» в Брюсселе), который возглавил академик В.М. Бехтерев понимал, что подобное заведение удобнее контролировать, когда оно находится под боком, а не за границей.

Министр народного просвещения Шварц при открытии Психоневрологического института в 1908 г. на приеме заявил, что социология является предметом, который компро­метирует учебное заведение, поэтому он отказывается удовлетворить ходатайство Совета института по этому по­воду. При преподавании данной дисциплины не принято было пользоваться термином «социология». Чтобы избе­жать запрета правительства на его введение в программы учебных заведений подбирались различные синонимы.

В 1910—1911 гг. при Психоневрологическом институте в Петербурге профессор Е.В. Де Роберти организовал соц­иологический семинар, а в 1911 г. здесь была учреждена первая русская кафедра социологии. Ее возглавляли М.М. Ковалевский, Е.В. Де Роберти, позднее П.А. Сорокин, К.М. Тахтарев. Кафедрой была проделана значительная работа по составлению учебных курсов, реферированию и рецензированию социологических работ, в основном запад­ных авторов. В 1913—1914 гг. под редакцией М.М. Ковалевского и Е.В. Де Роберти были напечатаны четыре выпуска сборника «Новые идеи в социологии». В них были опубли­кованы труды крупнейших русских и западных социологов по разным проблемам социологии. Данный сборник явился основой для создания профессионального журнала русских социологов. До этого на протяжении многих лет статьи по социологии печатались в различных научных изданиях «Юридический вестник» и др.), а также в основном в журналах общего профиля («Отечественные записки», «Рус­ская мысль», «Заветы» и др.). Н.И. Кареев, как уже было отмечено выше, высоко оценил вклад публицистики в развитие социологии, отметив, что «Отечественные записки» стали первой в России кафедрой социологии, подчеркнув этим особенность развития социологии в России /52, с. 139/.

В 1911 г. при Московском университете было основано «Научное общество им. В.И. Чупрова для разработки об­щих наук». На заседания этого общества часто ставились и обсуждались социологические проблемы и теории, как оте­чественные, так и зарубежные (например, в 1915 г. была подвергнута содержательному анализу концепция Тейло­ра). Деятельность общества регулярно освещалась в журнале «Юридический вестник». В 1912 г. при Историческом обществе Петербургского университета была открыта секция по социологии.

В последнее десятилетие перед революцией лекции по социологии, кроме Психоневрологического института, читались профессором М.М. Ковалевским в биологической лаборатории П.Ф. Лесгафта и одно полугодие (1916) в Народном университете им. А.И. Лагутина. В дореволюционной России это были единственные систематические лекционные курсы по социологии. До самой Февральской революции в государственных университетах не были организованы кафедры по социологии и не читались по ней обязательные лекции.

Ковалевский на открытии Высших курсов в здании биологической лаборатории П.Ф. Лесгафта, подчеркивая необходимость положить в основу дальнейшей реформы высшего образования идею единства науки и энциклопедической подготовки будущих специалистов, сказал: «В русской ученой семье единство науки давно является общим лозунгом. Он одушевлял собою деятельность того выдающегося ученого и педагога, с памятью о котором связаны возникающие ныне высшие курсы. Покойный Петр Францович Лесгафт собрал нас вокруг себя, убедительно доказывая необходимость совокупными усилиями содействовать осуществлению его мысли о доступной всем высшей образовательной школы. Я рад видеть, что его мысль и после его кончины продолжает осуществляться. Идея единства знания собрала в здании, обеспеченном высшей школе бдительным попечением незабвенного Петра Францовича в здании, в котором имеются вызванные им к жизни лаборатории, многих известных деятелей русской науки и просвещения» /60, с.9/.

Необходимость получения энциклопедического образования Ковалевский обосновывал следующим образом: «По мере того, как идет специализация знаний и техники, потребность в общем энциклопедическом образовании не только не исчезает, но, наоборот, сказывается все с большей и большей силой. Все реже и реже приходится встречать людей, готовых утверждать, что ученому, как ремесленнику, следует уйти в тесно ограниченный круг знаний и стремиться в них к возможно большему углублению. Какой биолог решится в настоящее время сказать, что он может обойтись без знания химии, и какой химик сочтет ненужным для себя знакомство с физикой? Нужно ли настаивать на том, что психологу необходимо знакомство с анатомией и физиологией человеческого мозга, а социологу не только с массою конкретных наук об обществе, столько же с исто­рией, сколько с экономикой, этикой и правом, но также с психологией и биологией?

Тесное соотношение, какое существует между науками, выступает все более открыто с созданием таких научных дисциплин, как физикохимия или психофизика.

Еще в 40-х годах протекшего столетия Огюст Конт в своих шести томах «Положительной Философии» дал сис­тематическое выражение взглядам, уже сделавшимся обычными в эпоху составления Великой Энциклопедии, уже встретившим энергичных поборников в Тюрго, Кондорсе и Сен-Симоне. Он признал, вслед за этими великими предшественниками, то положение, которое мы ныне пере­даем словами "единство науки". Им доказана необходи­мость предпосылать всякой специализации знакомство с математическим методом и общими законами небесной ме­ханики, физики, химии, биологии, наконец того абстракт­ного обществоведения, основы которого им были установлены под именем "социологии".

Как ни странно, но в общественное сознание эта неоспо­римая истина вошла чрезвычайно медленно и далеко не вполне.

Мы и в настоящий день встречаемся только с первыми попытками осуществления в программах преподавания высших школ основного тезиса Канта о единстве науки и притом не только у нас, но и на Западе. А между тем сама идея университета, как эта идея сознаваема была еще в средние века, скажем, для примера, парижской Сорбонной XIII и XIV вв., совпадает с современным представлением о единстве науки, выразительницей которой и является эта imivesitas scientiarum. Вся разница в том между тогдашним и теперешним пониманием этого единства, что скромные зачатки положительного знания, заодно с богословием и метафизикой, укладывались тогда в рамках схоластических trivium'a и guadrivium'a, а в настоящее время они, в порядке возрастающей сложности и умаляющейся общности изучаемых науками явлений, представляют собою целую лестницу знаний; нижнюю ступень ее занимают математика и науки, посвященные изучению неорганической природы, среднюю — биология с психологией, как науки о жизни живых организмов, а верхнюю — социология, задача которой проследить различные проявления и ход; развития человеческой солидарности» /60, с.3—5/.

Ковалевский очень сожалел, что: «В официальном пре­подавании идея единства науки и признание связанной с этим необходимости класть в основу специализации энцик­лопедическое знание, т.е. знакомство с основными выводами наук, проникла и проникает лишь в слабой степени» /60, с.5/.

Он отмечал как недостаток то, что университетское об­разование в России разбилось по факультетам, студенты одного факультета не имеют права посещать лекции друго­го факультета. А в Германии, Австрии, Франции, Англии и Италии студенты, учащиеся на разных факультетах, соби­раются в одну аудиторию для прослушивания общих лекций по философии, психологии, этике и социологии. А во Франции, например, для более широкого образования в средних школах — лицеях (в России это гимназии) введены были в это время, как знал об этом Ковалевский из своего личного опыта, дифференциальное и интегральное исчисления, логика, психология, а ко всем этим знаниям «намериваются присоединить и знакомство с основными положениями обществоведения или социологии» /60, с.7/.

При открытии новой высшей школы критические заме­чания по поводу университетского образования, получаемого студентами, было высказано и профессором Вагнером.; Студенты, по его мнению, в лучшем случае получают толь­ко «обрывки знаний более или менее ограниченного числа дисциплин науки, совокупность которых далека от того, что должно разуметь под университетским просвещением» /60, с. 12/. В связи с этим он сказал: «С годами становится яснее, что современная университетская школа своею специализацией накладывает слишком тяжкие оковы на развитие мысли и будущего ученого, и будущего общественного деятеля, на самый его мозговой аппарат; накладывает цепи в тот период жизни своих питомцев, когда роль цепей особенно вредна, так как ум в это время является особенно восприимчив ко всему, что в своем итоге создает мировоззрение. Незаметно для самого себя будущий член общества и его работник, благодаря этому строю, превращается в фабрикат не только с готовыми приемами работы, но и готовыми точками отправления, с готовыми научными credo и основами мировоззрения. Хуже того: ни разу не заглянув в соседние области наук и даже не проявив к ним, за недосугом, никакого интереса, он нередко гордит­ся этим, полученным им на университетской фабрике credo, как вьючная лошадь полученным товаром. Нам го­ворят со всех сторон, что ремесленников-рутинеров, ремес­ленников-специалистов — хоть Ниагарский водопад выравнивай, а людей почина, людей инициативы, — днем с огнем приходится разыскивать. Скорбят об этом и не хотят видеть, что учреждение, которое в былые годы давало лю­дей общественного и государственного склада мысли, — на­ши университеты, только по старой памяти продолжают считаться высшими просветительными учреждениями, тог­да как на самом деле они уже давно превратились в фабрику дипломированных специалистов, а с этим вместе перестали быть университетами» /60, с. 13—14/.

Для исправления вредных последствий узкой специали­зации делались многочисленные попытки: изменялись учебные планы, в их состав включались такие дисциплины, знания которых выходили за пределы обычных рамок, за­дачей которых являлось расширение кругозора слушателей и т.д. Сначала такие попытки делались за границей, а поз­днее они стали появляться и в России.

Вагнер особо отметил, что: «Одну из интереснейших по­пыток этого рода представляла собою "Русская высшая школа социальных наук" в Париже, в то время, когда во главе ее стоял М.М. Ковалевский. Отвечая своим специальным задачам и давая ряд курсов по специальному циклу социальных наук, школа эта в состав предметов преподава­ния ввела, в качестве эпизодических курсов, такие дисцип­лины знания, которые стояли от специальных задач школы очень далеко... Добрый почин вошел в жизнь. Прошло с тех пор немного лет, и мы уже имеем в России несколько вы­сших школ, которые, преследуя те или другие специальные задачи, отводят широкое место общему образованию, то есть тому именно, что составляет главную задачу универ­ситетского просвещения. Но, что еще важнее, — это, что мы уже имеем высшие школы с более или менее правильно организованными общеобразовательными факультетами, то есть такого рода учреждения, в которых университетское просвещение является не дополнением тому или другому специальному циклу наук, а служит своим собственным целям.

Общеобразовательный факультет высшей школы имени Лесгафта, за которым последует иная, чем в университетах, организация специального образования, является первой попыткой решить эту задачу в ее чистом виде, не подчиняя ее никаким сторонним соображениям» /60, с.16—18/.

В 1911 г. совет лесгафтовских курсов по предложению М.М. Ковалевского избирает К.М. Тахтарева преподавате­лем социологии. С этого времени он начинает читать общий курс социологии.

В 1912 году М.М. Ковалевский, Е.В. Де Роберти, Н.И. Кареев, К.М. Тахтарев и другие ученые сделали первую попытку создать в Петрограде русское научное социологи­ческое общество. Было проведено учредительное собрание и еще одно-два собрания, на этом все и закончилось. На это повлияло и отсутствие помещения (собрания проводились на квартире М.М. Ковалевского), и подозрительное отно­шение правительства к данному начинанию, и то, что сту­денты университета совершенно не заинтересовались этим обществом.

Вторая попытка была предпринята в марте 1916 г. Новое стремление создать русское социологическое общество в Петрограде проявилось сразу на другой день после смерти М.М. Ковалевского. Как вспоминал Тахтарев, он «у самого гроба покойного предложил его ученикам П.А. Сорокину и Я. М. Магазинеру основать сообща с другими близкими соц­иологами, молодыми представителями русской обществен­ной науки, социологическое общество, образование которого могло бы вполне соответствовать увековечению памяти покойного и его заслуг в деле развития социологии в России. Предложение было принято не менее горячо, чем оно было сделано. И дело создания социологического обще­ства закипело, раньше чем похолодевшее тело учителя было опущено в могилу. М.М. Ковалевский умер 23-го марта 1916 г. Предложение основать социологическое общество в его память было сделано мною 24-го марта, а через день, т.е. 26-го марта, в самый день величественных похорон М.М. Ковалевского, вечером на квартире Я.М. Магазинера уже происходило первое собрание фактических учредите­лей общества, число которых, правда, было весьма незна­чительно и среди которых в этот момент не было еще ни одного из старых и наиболее видных представителей русской общественной науки (на этом первом собрании, насколько помню, были: Н.Д. Кондратьев, П.И. Люблин­ский, Я.М. Магазинер, С.И. Солнцев, П.А. Сорокин и пищущий эти строки). На этом собрании "молодых соц­иологов" было решено немедленно же обратиться ко всем тем представителям обществознания, которые находились в этот момент в Петрограде и на участие которых в социоло­гическом обществе можно было рассчитывать, предложив им, сообща с действительными инициаторами деле, — основать русское социологическое общество» /157, с.15—16/.

На втором предварительном собрании, проходившем че­рез несколько дней после первого на квартире П.И. Люб­линского, уже присутствовали и старые, заслуженные петроградские ученые, представители различных общественных наук. Весной 1916 года на третьем фактическом учредительном собрании общества был принят устав «Русского социологического общества им. М.М. Ковалевского». В первом параграфе данного устава отмечалось: «Русское социологическое общество им. М.М. Ковалевского имеет своей задачей разработку вопросов социологии и других общественных наук, а также распространение знаний по этим наукам» /157, с. 17/. Академик А.С. Лаппо-Данилевский был избран председателем общества. Практически все ведущие представители общественной науки в столице бы­ли объединены в этом обществе. В него входило более 70 человек. Но, едва начавшись (состоялось только два заседания), деятельность общества прервалась событиями 1917—1918 гг.

После революции процесс институционализации стано­вится еще более интенсивным. В 1918—1919 гг. в Петроградском и Ярославском университетах создаются кафедры социологии. В это же время вводится ученая степень по социологии. Первым ее получил Сорокин в 1919 г. Появляются первые официальные учебники по социологии. Увеличивается количество книг, выпускаемых по социологии, в 1917 г. их было издано 148, а в 1918 уже 188. По философии и этот период соответственно было издано 50 и 58 книг /20, с. 19/.

Постепенно начинают появляться секции, союзы и ассоциации по изучению общественных наук во многих университетах России: Казань — С.В. Фарфоровский, М.В. Кочергин, Н.В. Первушин, И.С. Кругликов, С. Ушаков и др.; Томск — С.И. Солнцев, Г.М. Иосифов, И.В. Михайловский; Владивосток — М.Н. Ершов, Н.И. Кохановский /132, с.26/.

В октябре 1918 г. был организован Социобиблиологический институт, сокращенно его тогда называли Инсоцбибл Это была ученая ассоциация, которая ставила перед собой следующие задачи: «1) популяризацию социологических знаний и 2) библиографизацию: а) всех новых явлений области изучения социальных наук; б) всех правительственных и важнейших общественных мероприятий в социальной жизни, поскольку таковые находят отражение в печати, и в) главнейших, представляющих общий интерес явлений в области социальной жизни, отражаемой современной печатью... Одновременно с этим Институт задается целью помочь всем желающим в ознакомлении с литературой по теории социальных наук и по практическим способам решения социальных проблем. С этой целью Институт собирает библиотеку специально по общественным наукам, издает популярные руководства и обзоры по этим вопросам и устраивает публичные лекции и чтения» /131, с.1/.

Летом 1919 г. Социобиблиологическим институтом в Петрограде начали проводиться конкретные социологические исследования. Для проведения социологических исследований была создана особая Комиссия, в которую входили П.А. Сорокин, Б.Ф. Боцяновскийи А.Э. Гаваллс В первую очередь эта комиссия начала изучать социальные последствия, вызванные новым советским законодательством о браках и разводах. Статистический материал о развитии семейно-брачных отношений и разводах, полученный в ходе проведения различных опросов (анкетирования и интервьюирования), позднее был обработан П.А. Сорокиным и напечатан в 1922 г. в первом номере журнала «Экономист». Опубликованные выводы и сам автор, как уже говорилось раньше, за то, что якобы искажает правду в угоду реакции и буржуазии, были подвергнуты резкой критике Лениным в марте 1922 г.

В 1919 г. Социобиблиологический институт, через год после своего образования, был преобразован в Социологический институт. Социологический институт выполнял следующие три основные задачи: «1) Учет и систематизацию всех трудов (книг, статей, брошюр) по социальным вопросам, по образцу Берлинского Института социальной библиографии; 2) популяризацию социологии и социальных знаний; 3) разработку социальных вопросов путем са­мостоятельных исследований (по примеру Брюссельского института Социологии Сольвея) и опубликования их» /41, с.24/.

В 1919 году возобновляет свою работу Русское социоло­гическое общество. В это время оно получило свое помеще­ние на Университетской набережной, и его ряды пополнились новыми членами. На место председателя, по­сле смерти А.С. Лаппо-Данилевского, был избран Н.И. Кареев. Социологическое общества и Социобиблиологический институт возглавили буржуазное наступление на мар­ксизм в области социологии. Почти все ученые, занимаю­щиеся социологией в России, были объединены в этих идеологических учреждениях Петербурга.

Деятельность общества оживилась с конца 1920 г. после его регистрации Наркомпросом. На заседаниях общества обсуждались доклады: П.А. Сорокина «Социологические взгляды Парето» и «О социальном взаимодействии и соци­альных группировках», К.М. Тахтарева «О системе соц­иологии», Н.А. Гредескула «О преподавании социологии в американских университетах», М.И. Кулишера «О причи­нах германо-европейской войны» и др. Наибольшую актив­ность в Русском социологическом обществе проявлял П.А. Сорокин, выступивший против марксистской теории клас­сов и классовой борьбы. Но в 1920 г. работа общества опять была прервана, а частично стала осуществляться в Соц­иологическом институте.

Социологический институт объединял как марксистов (М.В. Серебряков, Е.А. Энгель), так и немарксистов (Н.И. Кареев, П.А. Сорокин). За время своего недолгого существования институт провел ряд лекций для всех желающих получить социологическое образование (П.А. Сорокин, Н.И. Кареев и др.), а также были прочитаны самостоятель­ные курсы — Н.А. Гредескул «История социологических учений», А.А. Гизетти «История русской социологической мысли», П.А. Сорокин «Социальная аналитика и механи­ка», П.И. Люблинский «Уголовная социология». По ини­циативе указанного института Наркомпросом были проведены социологические курсы для подготовки преподавателей социологии в средних школах (в связи с введением социологии как обязательного предмета в школах). Для этого осенью 1919 г. П.А. Сорокин прочитал цикл лекций в духе своей «Системы социологии».

Для всех желающих получить социологическое образование устраивались публичные лекции. Кроме сотрудников института В.Ф. Боцяновского, Г.Е. Калинина, П.А. Copoкина, для чтения лекций приглашались В.В. Водовозов, Н.И. Кареев, П.В. Мокиевский, Э.Л. Радлов, Е.В. Тарле и др. /30, с.21/. Это способствовало тесному сотрудничеству Социобиблиологического института с Социологическим об­ществом.

По инициативе П.А. Сорокина институт провел обследо­вание социальной перегруппировки населения Петрограда за годы революции. Для этого П.А. Сорокин составил спе­циальную анкету, которая была отпечатана и распространена по городу. Коллегия института, не удовлетворись результатом только местного анкетирования, обратилась в Москву в Социалистическую академию с просьбой распространить такую же анкету и в Москве. Но руководство на­учного марксистского центра не поддержало это начинание и отказалось проводить данное анкетирование, так как оно якобы имеет буржуазный уклон. Несмотря на это был собран значительный анкетный материал, но полностью результаты сорокинского исследования процесса группировки населения революционного Петрограда так и не были опубликованы. Институт систематически отслеживал и регистрировал движение «уровня жизни» за текущее время, на основе чего составлялись соответствующие графики и т.д. /41, с.25/. Были изданы 3 номера небольшого журнала «Вестник Института» и «Программы по социологии», содержащие программу курсов Гиддингса, Л. Вуда, Гайеса, Росса, а из русских — Сорокина и Тахтарева.

В начале 1920 г. директором института вместо Э.А. Вольтера, командированного за границу для налаживания связи с Берлинским Институтом Социальной библиографии и закупки книг по социологии и не вернувшегося в Петроград, стал К.М. Тахтарев. Он обратился в Наркомпрос с проектом о создании Российского социологического института. Планировалось, что вновь созданный институт будет вести следующую работу: «1) научную разработку социологии и других теоретических и прикладных общественных наук; 2) обеспечение надлежащего научного уровня высшего социологического образования в России; 3) распространение социологических знаний в народных массах» /58, с.67/. Кроме подготовки исследователей, специа­листов по разным отраслям социологии, преподавателей высшей школы, в нем предусматривалась также подготовка советских работников и общественно-политических деяте­лей. Но данное предложение о создании более крупного и значительного учреждения не нашло поддержки у руково­дителей Наркомпроса, так как для коммунистической пар­тии было бы непростительной ошибкой предоставить либералам-профессорам возможность вести подготовку со­ветских государственных и идеологических кадров. В 1921 г. институт был закрыт.

После его закрытия возобновилась деятельность «Рус­ского социологического общества». Раз в две недели устра­ивались научные собрания, на которых выслушивались и обсуждались доклады на общие и специальные социологи­ческие темы. Из-за отсутствия средств общество было ли­шено возможности что-либо издать.

Систематически социологическая работа велась в руко­водимом П.А. Сорокиным «Отделе социальной рефлексо­логии» Института Мозга. В 1920 г. по инициативе П.А. Сорокина в Петроградском университете был создан пер­вый в стране социологический факультет, деканом и веду­щим лектором которого он был со дня его основания. В 1920/21 учебном году на этом факультете читали следую­щие курсы: П.А. Сорокин — систему социологии, К.М. Тахтарев — генетическую социологию, H.A. Карев и Н.А. Гредескул — историю социологических учений, В.В. Святловский — историю социалистических учений. Эти курсы были обязательные, но, кроме них, студентам читали фа­культативно: П.А. Сорокин — уголовную социологию и А.Ф.. Кони — этику общежития /58, с.227/. Данные лекци­онные курсы также были включены в учебные планы ряда петроградских вузов. По содержанию они, как правило, не выходили за рамки идей буржуазного либерализма, а иног­да даже имели антимарксистскую направленность. Напри­мер, Сорокин подвергал критике исторический материализм с позиций эмпирической социологии. Другие критиковали материализм с позиций исторического идеа­лизма и теории фактов.

В 1921/22 учебном году был образован «Кружок объек­тивного изучения — массового и индивидуального — пове­дения людей», состоявший исключительно из профессоров и преподавателей как биологов, так и социологов.

Наряду с этим в 20-х годах продолжается развитие тео­ретической социологии. Публикуется ряд интересных социологических работ. Главнейшие из них: «Наука об обще­ственной жизни» К.Н. Тахтарева, «Общие основы социоло­гии» Н.И. Кареева, 1-й том «Социологии» В.М. Хвостова, два тома «Системы социологии» и «Общедоступный учеб­ник социологии» П. А. Сорокина и др.

Интересно, что после Февральской революции социоло­гия стала одним из покровительствуемых предметов и была введена во все учебные заведения как высшие, так и сред­ние, в качестве обязательного предмета. После Октябрьской революции советское правительство поддержало этот переход к всеобщему социологическому образованию. Ос­новой такого подхода было положение о единстве маркси­стского социализма и социологии. Но данный переход был совершенно не подготовлен ни теоретически, ни организа­ционно. Поэтому в первые годы после революции в учебных заведениях России преподаватели социологии толковали предмет своей науки кому как вздумается. «Благодаря такому положению вещей, — отмечал ведущий петроград­ский социолог К.М. Тахтарев, — мы в точности даже не знаем, что, собственно говоря, вводится в преподавание наших высших и средних учебных заведений под именем социологии» /155, с.З/. Подготовленные преподаватели социологии отсутствовали, для ее преподавания, особенно в средних школах, привлекались люди, не имеющие совер­шенно никакого отношения к общественным наукам. Поэ­тому легко представить, во что вылилось преподавание социологии в средних школах.

В 1919 г. Социобиблиологический институт провел про­верку школ на Васильевском острове. Полученные резуль­таты показали, что обучение социологии находится в крайне неблагополучном положении. Как вспоминал Соро­кин: «Один преподавал под этим именем "Основы экономи­ческой науки" Богданова, другой — Железнова, третий — "Историю культуры" по Липперту, четвертый — консти­туцию РСФСР, пятый — социологию по Гумпловичу, ше­стой — какую-то невероятную смесь всего и вся, и т.д.» /148, с.428/. А в некоторых школах на занятиях по социоло­гии учителя занимались с учениками совершенно другими предметами.

Правительство, увидев, что многие преподаватели ведут социологию, отличную от социализма и коммунизма, за­претило преподавать ее в школах, а преподавателей-соц­иологов уволило. Вместо социологии было введено изучение так называемой «политической науки», состояв­шей из ряда курсов: «Коммунизм», «История коммунизма», «История коммунистической революции», «Марксистско-ленинское учение истории» и «Конституция СССР». Дан­ные курсы могли читать только коммунисты. Социология впала в немилость и ее положение стало хуже, чем было до революции 1917 г.

Социологию полностью перенесли в «Исследователь­ские институты». Например, в Петроградском Университе­те она входила в «Исторический Исследовательский Институт», который состоял из трех секций: истории (рус­ской и всеобщей), социологии и философии. После ликви­дации Исследовательских институтов в 1922 г. социология как предмет преподавания также была ликвидирована.

Проведенная весной 1918 г. Наркомпросом всероссийская перепись ученых в области философии, социологии, полити­ческой экономии и права показала, что около 70 % всех фи­лософов и социологов в России живут и работают в Петрограде /58, с.24/. При этом подавляющее большинство были пред­ставителями враждебных марксизму идеалистических школ и направлений, которые по отношению к социалистической революции заняли резко отрицательную позицию.

Поэтому в первые годы советской власти перед новым правительством встала трудная и сложная задача — при­влечь старую интеллигенцию на свою сторону, чтобы ис­пользовать ее при культурном строительстве. Это требовало от старой интеллигенции работать по-новому в научных учреждениях и учебных заведениях.

Позиции реакционных профессоров были сильно ослаб­лены начавшейся в годы гражданской войны реформой ву­зов, которая проводилась по нескольким линиям: изменение социального состава студентов, создание рабо­чих факультетов и реорганизация вузов.

Первые шаги по реорганизации вузов были предприняты в 1918 г., когда декретом Совнаркома отменены были все ученые степени и звания. Это стало серьезным ударом по существовавшим консервативным традициям вузов и опре­деленной кастовости профессуры, а также сделало возмож­ным обновить состав преподавателей.

Декрет Ленина от 2 августа 1918 г. предоставил трудя­щейся молодежи возможность поступить в вузы, отменив вступительные экзамены при поступлении. Это привело к резкому увеличению числа трудящейся молодежи среди студентов институтов и университетов. Естественно этим не устранялась главная трудность, полное отсутствие необходимой подготовки для успешной учебы в высшей школе для рабочих и крестьян. Поэтому для подготовки трудящейся молодежи к учебе в вузе в 1919 г. в Петроградском уни­верситете был организован первый рабфак. На следующие год рабфаки были созданы уже в ряде институтов города. Благодаря рабфакам в студенческой среде появились ком­сомольцы и коммунисты, сыгравшие серьезную роль в ослаблении базы для идеологических выступлений реакционных профессоров. С 1921 г. в вузы стала поступать молодежь по путевкам профсоюзных и партийных организаций. А в 1922 г. факультеты общественных наук уже полностью комплектовались такими девушками и юношами.

Еще в сентябре 1922 г. высшими учебными заведениями продолжали руководить коллегии профессоров, это означало, что все свои внутренние дела вузы решали самостоятельно, независимо от власти. Многие члены коллегий не приняли новой власти и выступали против нее, что в условиях обострения классовой борьбы для советского государства стало совершенно нетерпимым и привело к введению первого советского Устава высшей школы, утвержденного Совнаркомом. Устав был направлен на реформу высшей школы. Права профессорских коллегий урезались, Наркомпрос теперь получил возможность контролировать их деятельность через назначаемых ректоров. Устав ограничивал права вуза при подборе сотрудников и наборе студентов, заранее определив желательный для советского государств социальный состав как студентов, так и преподавателей, научных сотрудников. Он создал все необходимые условия для проведения коренной перестройки преподавания общественных наук на основе марксистского мировоззрения.

В связи с тем, что после революции немарксистские coциологи продолжали работать так же активно, как и прежде, а многие даже открыто выступили против советской власти, 1922 г. Ленин поставил вопрос о коммунистическом контроле программ и содержания курсов по общественным наукам, в результате чего многим профессорам была запрещена преподавательская деятельность из-за их открытого выступления против советской власти. Вместо них стали привлекаться новые ученые-марксисты: В.А. Быстрянский, А.И. Тюменев, H.I Андреев и др. Все это означало ликвидацию идейных и институциональных основ немарксистской социологии в России.

4. ЧЕТВЕРТЫЙ ЭТАП

(20—30-е годы XX века)


Процессы, происходящие на третьем этапе, в конечном итоге привели к размежеванию между буржуазными и мар­ксистскими социологами. Часть представителей старого по­коления, которые не захотели или не смогли смириться с советской властью в конце 1922 г., были отстранены от преподавания в университетах и институтах и высланы из стра­ны. Около 160 деятелей науки и культуры было выслано в это время из России. Это П.А. Сорокин, С.Н. Булгаков, П.Б. Струве, С.Л. Франк, А.В. Пешехонов, В.А. Мякотин и некоторые другие. Другая часть старого поколения сумела найти свое место в появившейся новой советской науке. Среди них можно отметить Н.И. Кареева, Н.А. Гредескула, К.В. Тарле (позднее они даже избирались членами Акаде­мии Наук СССР), М.К. Лемке, К.М. Тахтарева, В.В. Святловского, B.C. Серебренникова, Н.С. Державина, А.Ф. Кони, Н.Я. Марра. Почти все представители молодого по­коления сразу положительно восприняли революцию и приняли активное участие в дальнейшем развитии соц­иологической мысли в России. Это А. Звоницкая, Т. Райнов, К. Пожитков и др. Ряд марксистов перешли на преподавательскую работу в университет и другие петер­бургские вузы (М.В. Серебряков, Н.Н. Андреев, В.А. Быстрянский, Э.Э. Эссен, И.С. Плотников, Б.А. Фингерт, А.И. Тюменев и др.), что повлияло на изменение характера и содержания преподавания общественных наук, положило начало разработке новых лекционных курсов и семинаров.

Почти во всех петроградских вузах были созданы кафед­ры общественных форм. Преподавателями этих кафедр ста­ли социологи-марксисты или ученые, называвшие себя марксистами, — К.М. Тахтарев, Н.Н. Андреев, Е.А. Энгель, И.С. Плотников и др.

Содержание нового курса довольно полно раскрыто в работе Тахтарева «Сравнительная история развития человеческого общества и общественных форм» (Петроград, 1924) и работе Андреева и Плотникова «История обще­ственных форм» (Петроград, 1923). Эта новая учебная дисциплина преподавалась до 1924 г. Иногда ее называли генетической социологией, т.к. это был искусственно разработанный вариант социологизированной истории.

А с 1923/24 учебного года впервые в университете институтах Петрограда были введены лекции и семинары по историческому материализму, которые читали Серебряков, Быстрицкий, Андреев, Эссен, Фингерт, Плотников другие марксисты. С этого времени в ленинградских вузах начинается преподавание «подлинно научной социологии».

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКИ

В 20-е годы начала широко издаваться социологическая литература теоретического профиля. Главным образом она была посвящена определению предмета марксистской социологии, формированию социологии марксизма, исследованию соотношения русской социологической мысли социологии марксизма, а также определению места социологии марксизма среди других общественных наук. Среди изданных в этот период работ видное место заняли монографии по проблемам теоретической социологии. Без этого было невозможно преподавание в вузах исторического материализма как самостоятельного учебного предмета.

В вышедших книгах были представлены различные точки зрения на предмет, теорию и структуру социологического знания, на соотношение социологии и марксистской теории общества. В связи с этим в развитии марксистской социологии можно выделить следующие направления.

1. Большая часть марксистских социологов под влиянием книги Н.И. Бухарина «Теория исторического материализма: Популярный учебник марксистской социологии», изданной в 1921 г., стала отождествлять социологию с историческим материализмом. Данная работа пользовалась большой популярностью в нашей стране и до 1929 г. выдержала восемь изданий. Эта книга была первой попыткой систематического рассмотрения основных понятий и теоретического содержания исторического материализма, а также его отношения с социологией. Бухарин считал, что исторический материализм — это социологическая теория марксизма, которая по отношению к философии выступает как частная наука.

«У рабочего класса, — как указывал Бухарин, — есть своя, пролетарская социология, известная под именем ис­торического материализма» /17, с.12/. Он писал, что исто­рический материализм «это есть общее учение об обществе и законах его развития, т.е. социология» /17, с.12/. Его последователи также считали, что социология — это самодеятельная, нефилософская наука [Н.Н. Андреев «К воп­росу о понимании закономерности в истории: Социологический этюд» (Л.-М., 1925), Д. С. Садынский «Социальная жизнь людей: Введение в марксистскую соц­иологию» (Харьков, 1923), Г.К. Баммель «Теория и прак­тика диалектического материализма в избранных отрывках из произведений В.И. Ленина» (М., 1924), С.Ю. Семковский «Проспект лекций по историческому материализму» (Харьков, 1924), С.А. Оранский «Основные вопросы марксисткой социологии» (Л., 1927) и др.]. Следует отметить, что, рассматривая исторический материализм как общую теоретическую социологию, они не ограничивали сферу социологического знания только историческим материализмом.

С.А. Оранский, рассматривая различные точки зрения на социологию, подробно остановился на спорах по поводу возможности социологии как самостоятельной науки, про­исходящих в марксистской литературе, отметив, что здесь они приняли несколько другой характер: «Здесь речь идет о том месте в мире науки, которое должна занимать теория исторического материализма Маркса, причем наметилось два мнения. Бухарин, например, определенно высказывается в том смысле, что исторический материализм есть марксистская социология. Тем самым предполагает, что социология как наука существует, а исторический материализм является марксистским направлением в этой нау­ке, — точно так же как экономическое учение Маркса является марксистским направлением в политической эко­номии. В той полемике, которая возгорелась вокруг книги Бухарина, ясно обнаружилось и другое понимание. Исто­рический материализм, — утверждают многие из критиков Бухарина, — вовсе не социология. И вообще это слово "социология" не мешало бы выбросить из марксистского лексикона. Исторический материализм есть лишь материалистическая философия истории. Последняя же, в современном понимании, есть методология истории, при­чем исторический материализм служит методом не для одной истории. Исходя из философских предпосылок диалек­тического материализма, он дает общие руководящие принципы для всех социальных наук, являясь, следовательно, методологией этих наук. В пользу этого мнения приводите еще и другое соображение: всякая самостоятельная наука имеет дело со своим особым объектом эмпирического изучения. Исторический материализм же является лишь методом, применяемым в своих эмпирических исследованиях другими науками: политической экономией, науками о праве, историей и т.д. Следовательно, если он и является самостоятельной наукой, то лишь методологической наукой, наукой о методе.

Нам кажется, что все такого рода мнения являются в значительной мере отголосками тех суждений о невозможности социологии как самостоятельной науки, которые мы приводили выше. Самый вопрос здесь поставлен неверно. Прежде всего, что такое методология? Методологию; во-первых, можно понимать как учение о технических методах исследования. В таком случае в состав ее войдут вопросы такого порядка: индукция и дедукция, сравнительно-ста­тистический и сравнительно-исторический методы и т.п. Каждый особый цикл дисциплин может иметь и свою методологию — учение о способах применения общенаучных методов исследования в зависимости от особенностей изу­чаемого данными дисциплинами объекта. Можно ли счи­тать исторический материализм методологией общественных наук в этом смысле? Ясно, что нет. Исторический материализм дает не технические указания относи­тельно тех или иных приемов исследования, а некоторые руководящие познавательные принципы, устанавливая те общие законы, знание которых необходимо для изучения; всех частных явлений. Об этом лучше всего свидетельству­ет самый круг проблем, обнимаемых теорией исторического материализма. Учение о производительных силах и производственных отношениях и их причинной связи, теория базиса и надстроек, — все это заключает в себе ряд самых общих законов общественной жизни. Если же исторический материализм служит методом и для других наук, то в это проявляется тот общий факт, что всякая абстрактная теоретическая наука, будучи в своей сфере самостоятельной теорией, дает в то же время известные познавательные принципы другим, более частным наукам, служит им в этом смысле методом. Политическая экономия служит таким методом прикладным экономиям, математика — бесконеч­ному ряду наук и т.п.» /100, с.1213/.

Поэтому Оранский указывал, что «совершенно непра­вильно полагать, будто исторический материализм есть ка­кая-то особая методологическая наука. Как марксистская теоретическая социология, как самая общая теория соци­ального, исторический материализм призван давать мето­дологические руководящие принципы истории и частным социальным наукам.

Необходимо отвергнуть и другой предрассудок, будто исторический материализм служит методом лишь для дру­гих наук. Напротив, как общая теоретическая социология, исторический материализм предполагает возможность и конкретной социологии, особого конкретного социологиче­ского изучения социальных процессов, отнюдь не покрыва­ющегося исследованиями других социальных наук. Путь к такого рода социологическим исследованиям открывает са­ма теория исторического материализма, как формулировал ее отчетливо Маркс в своем предисловии к "Критике пол­итической экономии"» /100, с.1314/.

Таким образом, Оранский пришел к выводу, что истори­ческий материализм — это марксистское направление в социологии и что марксистская социология является не только всеобщим методом для социальных наук, но и тео­рией.

Интересной и сегодня является позиция Оранского, вы­сказанная им в процессе работы над теорией и структурой социологии, что исторический материализм как марксист­ское направление в социологии можно рассматривать как общую теорию общественного развития, которая, с одной стороны, выступает как методологическая основа отдель­ных общественных наук, а, с другой стороны, конкретной социологией, под которой подразумеваются особые соц­иологические исследования социальных процессов, кото­рые не перекрываются исследованиями других наук. Им была показана диалектическая взаимосвязь, существую­щая между ними.

«Задачей конкретно-социологических исследований, — отмечал Оранский, — является изучение причинного соот­ношения всех сторон общества. Всякий ученый, работаю­щий в сфере какой-нибудь частной науки, — говорят нам, — изолирует из социального целого известный комплекс явлений, на котором и сосредоточивает свое внимание. Если он и касается зависимости между данным комплексом и другими сторонами общества, то лишь попутно и мимохо­дом. Экономист, например, выделят особый круг явлений, называемых хозяйственными, и всю свою энергию посвя­щает их изучению; зависимости же между экономическим строем и правопорядком или различными идеологиями он касается лишь случайно и мимоходом. Так же поступает в своей сфере юрист и всякий другой исследователь. Такими образом, остается незатронутой вполне самостоятельная проблема — изучение причинного соотношения всех сторон общества, которая относится уже к сфере социологии. В современной социологической литературе появился ряд исследований по "социологии религии", "социологии искусства", "социологии прессы", моды и языка. Причем соц­иологическое изучение понимается обыкновенно именно как изучение каждого из перечисленных явлений в причин­ной связи со всеми другими сторонами общества. Интерес­но, что в таких случаях, когда говорится об изучении взаимоотношений всех социальных элементов, фактически главное внимание уделяется зависимости всех их от одного из них — экономики. Здесь, конечно, не обошлось без вли­яния идей марксизма, как бы это ни пытались оспаривать сами авторы. Конкретно-социологические исследования, будучи применением теории исторического материализма к анализу каких-либо конкретных процессов, в свою оче­редь дают материал для дальнейшего углубления и разви­тия теории, точно так же как и исследования других социальных наук, особенно истории» /100, с.1415/.

Высказанная Оранским идея о сложной структуре социологического знания в настоящее время получила признание и дальнейшее развитие. В социологии выделяют три уровня — общая социологическая теория, частные социологические теории, конкретные социологические исследования.

2. Другая часть философов, опираясь на идею Бухарина о тождестве исторического материализма и социологии, заявила, что социология — это составная часть философии [С.Я. Вольфсон «Диалектический материализм» (Минск 1922), З.Е. Черняков «Социология в наши дни» (JL-M., 1926), С.З. Каценбоген «Марксизм и социология» (Саратов, 1926), А.Ф. Вишневский «Исторический материализм» (Ростов н/Д., 1927) и др.].

3. Существовала также концепция, представители кото­рой в историческом материализме выделяли философский (материалистическое понимание истории) и социологиче­ский (общая теория общества) аспекты [В.В. Адоратский «Программа по основным вопросам марксизма» (М., 1923), И.П. Разумовский «Курс теории исторического материа­лизма» (М., 1928) и др.].

4. Часть философов считала, что марксизму вообще чуж­да какая-либо социология. Крайней степенью нигилисти­ческого отношения к социологии было то, что они исторический материализм сводили лишь к методологиче­ской науке. В их понятии исторический материализм — это не что иное, как «диалектика истории».

Н.А. Карев писал: «Диалектический материализм изу­чает формы движения действительности, имеющие место в процессе развития — в природе, в обществе и человеческом мышлении. Совершенно естественно, что категории диа­лектического материализма, поскольку они находят применение в какой-нибудь одной из областей материальной действительности, в природе или в обществе, или поскольку они прилагаются к человеческому мышлению, должны при­обретать несколько своеобразный характер, должны конк­ретизироваться, включать в себя содержание именно данной конкретной формы движения. Постольку мы разли­чаем, с одной стороны, материалистическую диалектику, как общую теорию, общую методологию познания, а, с дру­гой стороны, те категории, которые эта общая теория раз­вивает в приложении к отдельным областям действительности. Таким образом, мы получаем, с одной стороны, диалектику природы, представляющую собой не что иное, как методологию естествознания, с другой сторо­ны, мы получаем исторический материализм, диалектику истории, которая представляет собой методологию общественных наук как приложение диалектического материа­лизма к изучению истории общества» /47, с.6/.

Представители антисоциологического направления от­рицали не только право социологии на самостоятельное существование, но и сам термин «социология». Данное сло­во для них выступало синонимом абстрактной, идеалисти­ческой буржуазной науки об обществе. Такая точка зрения была присуща и механистам [В. Сарабьянов «Историче­ский материализм» (М., 1922) и др.], и сторонникам акаде­мика A.M. Деборина — редакторам и сотрудникам философского и общественно-экономического журнала «Под знаменем марксизма» — И.К. Луппол «Ленин и фи­лософия. К вопросу об отношении философии к революции» (М.-Л., 1924), Н.А. Карев «Исторический материализм как наука» (Под знаменем марксизма.— 1929. № 12) и др.].

И.К. Луппол писал: «В самом деле социология есть нау­ка об обществе, об обществе вообще, об обществе как тако­вом. Независимо от направлений буржуазные социологи толкуют о различных явлениях естественных, но имеющих отношение к обществу (физическая среда, климат и т.п.), и общественных (население, государство, право и т.п.) в применении к таковому "обществу вообще".

Нельзя, конечно, сказать, чтобы подобные социологи не знали истории и тех ступеней, которые проходил в своем развитии человеческий род, однако, общими их недостат­ками является плохо понимаемая историчность объекта ис­следования, а также неучитывание момента конкретности социальных явлений. Между тем марксизм отказался от понятия "общества вообще" именно в силу его антиисторичности и абстрактности. Нельзя говорить о законах народонаселения вообще, поскольку каждая общественная структура имеет свои законы народонаселения. Нельзя говорить о раз навсегда данных законах влияния географической среды, поскольку это влияние различно в различных общественных формациях. Еще Плеханов говорил, что если даже и принять географическую среду за нечто постоянное, то влияние этой постоянной величины на общество есть величина переменчивая.

Попытаться мыслить исторический материализм как социологию значит столкнуться с этим непреодолимым препятствием, которое ставится, кстати сказать, самим историческим материализмом. Поправка, гласящая, что исторический материализм есть социология классового общества, принципиально не изменяет дела, так как исто­рия знает несколько классовых обществ. "Познание,— говорит Энгельс в «Анти-Дюринге», — здесь (в науках исторических) по своему существу носит относительный характер, ограничивается выяснением связей и следствий известных, существующих только для данной эпохи и дан­ных народов и, по своей природе, преходящих общественных и государственных форм".

Последовательность, — продолжал Луппол, — требовала бы таким образом от марксистов-"социологов" считать исторический материализм социологией исторического общества", но это означало бы, разумеется, совершенно необоснованное и неосновательное сужение исторического материализма, ибо исторический материализм, как мето­дология изучения социальных явлений, применим не толь­ко к капиталистическому обществу.

По существу, дело рисуется в следующем виде: диалек­тический материализм есть методология исследования и общественных и естественных явлений. В применении к области социальных явлений (соответственно к наукам со­циальным) диалектический материализм конкретизирует­ся как материализм исторический. Последнее название и не означает ничего иного. Таким образом, исторический материализм есть методология истории, политической эко­номии, науки о праве и государстве и т.д.» /85, с.155156/.

Луппол следующим образом обосновывал отрицание за историческим материализмом функций марксистской соц­иологической науки: «Из всех терминов, которые марксизм принимает для выявления своих различных сторон, теория научного коммунизма стоит ближе всего к "социологии". Если угодно, именно теория научного коммунизма и есть "марксистская социология". Мы говорим "Если угодно", потому что, приближаясь по форме больше всего к "соц­иологии", теория научного коммунизма по существу как раз упраздняет социологию. Таким образом, и с этой сторо­ны термин "социология" следует признать в глазах марк­систа неудачным. Наконец, если исторический материализм есть социология, как таковая, а не метод, приводящий к теории научного коммунизма, то и диалек­тический естественнонаучный материализм есть биология, как таковая, а не метод, приводящий к эволюционной тео­рии дарвинизма, а такое решение проблемы, разумеется, неправильно» /85, с.157/. Представители группы Деборина принижали теорию исторического материализма, отрицали за ней функции социологии, рассматривали ее только как методологическую науку.

В 20-е годы, как в марксистской, так и в немарксистской литературе, широкое распространение получили позити­вистские и натуралистические трактовки общественных явлений. Суть «позитивного метода» и позитивистской соц­иологии заключалась в признании натурализма, т.е. при изучении общества опирались на аналогичные законы развития природы, а социология рассматривалась как часть естествознания, или можно говорить о биологизации обще­ственных процессов. Одновременно с этим имели место и механистические взгляды на общественные явления. Для механистов было характерно сведение исторического зако­на к механически понимаемым причинности, необходимо­сти, повторяемости, а также отрицание случайности, замена причинной связи функциональной и т.д. Механи­цизм не представлял собой однородного и сплоченного на­правления, его представителей объединяли некоторые общие принципы, в первую очередь, искажение или отри­цание диалектики. Теоретическими источниками механицизма являлись субъективно-идеалистические взгляды А.А. Богданова, а также позитивизм и механистические взгляды и тенденции, присущие естествознанию.

Имели место такие течения, как «социальный дарви­низм», «фрейдизм», «социальная рефлексология», «фитосоциология», «зоосоциология», «социология эмпириомонизма», «физиологическая социология», «соци­альный энергетизм», «ликвидаторство философии и социологии». Все эти течения имели различные теоретические источники и естественнонаучную ориентацию, а их пред­ставители приходили к разным социально-политическим выводам, давали разные политические прогнозы.

Наиболее распространенными и оказывающими огром­ное влияние на студенчество и интеллигенцию в начале 20-х годов были различные варианты биологизации обще­ственных процессов. Делались попытки соединить дарви­низм с марксизмом, идеи Фрейда и Маркса.

Для развития социологии в России после революции, в отличие от развития социологии на западе, был свойствен отход от психологических воззрений к самым крайним формам биологизма. Во многом это было обусловлено обострением всех социальных противоречий в период революции и гражданской войны. Наглядным примером этому может служить изменение взглядов Сорокина. Так, если в годы первой мировой войны он неоднократно отмечал, что социология должна опираться только на психологию, а не биологию, то уже в начале 20-х годов его взгляды были диаметрально противоположными. В «Системе социоло­гии» он уже указывал: « Социолог может и должен строить свою дисциплину на данных биологии, он обязан считаться с ними; больше того, там, где это возможно, он должен сводить изучаемые им процессы к их биологическим осно­вам» /146, т.1 с.15/.

Биологические основы общественной жизни, по мнению Сорокина, зависят в основном от физиологии высшей нер­вной деятельности людей, так как психологические явле­ния в «чистом» виде невозможно объективно научно наблюдать, то социолог должен ограничиться только изу­чением наблюдаемого поведения людей. Такие взгляды свидетельствовали о переходе социологов на позиции бихе­виоризма, когда психическая деятельность человека своди­лась к чисто биологической, а взаимодействие организма, или социального «агрегата», с внешней средой рассматри­валось как «стимул-реакция».

Для Сорокина главной причиной социальных измене­ний выступал биологический фактор — количество и каче­ство питания, поступающего в организм различных людей. В ряде своих статей, напечатанных в журнале «Экономист», он объяснял именно «колебаниями кривой питания» не только психологию, идеологию, мораль, религию, социаль­ную дифференциацию, но и победу Октябрьской револю­ции: «.. .при наличии определенных условий массовый голод вызывает изменения социально-экономической организа­ции голодающего общества в сторону приближения его к очерченному принудительно-государственному и государ­ственно-социалистическому типу» /139, с.24/. «Одним из довольно частых социальных эффектов массового голода, — отмечал Сорокин, — служит изменение экономической, а, в связи с нею, и всей социально-политической структуры голодающего общества» /139, с.23/.

Сорокин писал, что «существует функциональная связь между колебанием кривой питания общества и варьирова­нием ею идеологии. С изменением первой "независимой переменной" (ceteris paribus) меняется и "идеология обще­ства", и меняется в том же направлении. В "эпохи Голода" это изменение сказывается в усиленной и успешной при­вивке членам общества такой идеологии, которая при дан­ных условиях благоприятствует насыщению голодного общественного желудка, и в падении успеха идеологий, препятствующих — мешающих — этапу насыщения. Об­ратное происходит в эпохи перехода общества от голодного к сытому состоянию. Таким образом, я утверждаю, как бы это ни казалось парадоксальным, существование функциональной связи между количеством и качеством калорий, поглощаемых обществом, и сменой успеха или неуспеха ряда идеологий, циркулирующих в нем» /140, с.34/.

Как утверждал Сорокин, изменение идеологий под влиянием этого фактора может осуществляться довольно многообразно и очень разнородно по своей конкретной форме, и следующим образом подробно остановился на наиболее близких к нам социалистически-коммунистических и уравнительных теориях, воззрениях и идеологии.

«Пока общество или огромная часть его сыта (дефицитно и сравнительно), нет никакой необходимости в коммуни­стически-уравнительных актах и поступках, вроде насиль­ственного отнятия, грабежа, поравнения богатств и пищевых скопов агрегата. И без этих мер — люди сыты. В таком состоянии у них устанавливаются соответственные формы поведения, рефлексы и убеждения, запрещающие посягать "на чужое достояние", признающие "собствен­ность священной", "отнятие чужого добра — недозволен­ным" и т.д.

Но вот наступает голод. Допустим, что все другие меры (ввоз продовольствия, эмиграция, завоевание другой группы и т.д.), кроме захвата богатств и "скопов" у богачей данного общества, не покрывают голод. В таких условиях пищетаксис толкает голодных к захвату, разделу и "коммунизации" этих последних, как к единственному средству утоления голода. Чтобы такое поведение было возможно, необходимо "развинчивание" и подавление всех, мешающих этому рефлексов, в том числе и речевых и субвокальных (убеждений). Иначе они будут мешать тем актам, к которым сейчас толкает пищетаксис. В таких случаях пресс голода действительно в первую голову начинает давить них, подавлять рефлексы (и убеждения), препятствующие его утолению, прививать и усиливать рефлексы (и убеждения), (вроде: "собственность священна", "отнятие чужого достояния недопустимо" и т.д.), "оправдывающие", "мотивирующие", благоприятствующие совершению актов, тре­буемых пищетаксисом. ("Собственность — кража", "да здравствует экспроприация эксплуататоров", "захват бо­гатства — великое и справедливое дело" и т.д.).

Поскольку обладатели таких скопов препятствуют за­хвату их достояния, пищетаксис прививает рефлексы и убеждения, "одобряющие" применение насилия и борьбы с "буржуями".

Это значит: голод у голодных, поставленных в указан­ные условия, должен вызывать появление, развитие и ус­пешную прививку коммунистически-социалистически-уравнительных рефлексов, в частности, рефлексов речевых и субвокальных (убеждений), иными словами, "коммунистически-социалистической идеологии". Последняя в та­ких голодных массах находит прекрасную среду для прививки и распространения и будет "заражать" их с быс­тротой сильнейшей эпидемии.. Совершенно неважно, под каким соусом она будет подана и как обоснована: по методу ли Маркса или Христа, по системе ли Бабефа, Руссо и яко­бинцев, или по системе Катилины и анабаптистов, на прин­ципе ли "прибавочной ценности" и "материалистического понимания истории", или на принципе Евангелия: "кто имеет две рубашки — пусть отдаст одну неимущему"..

Эти обосновывающие, мотивирующие и оправдывающие "тонкости" массе совершенно неважны, они ей недоступны, она ими и не интересуется. Это — "соус", для нее совер­шенно не имеющий значения. А важно лишь то, чтобы идеология благословляла на акты захвата, раздела, поравнения, чтобы она прямо на них наталкивала, их одобряла. А почему, на каком основании — это дело десятое. Если какое-нибудь обоснование есть — отлично. Если нет тоже не беда...» /140, с.45/.

«Такова в основном связь между колебанием питания и колебанием идеологии.

Значит, для успеха таких идеологий необходимы два основных условия:

1) резкий значительный рост дефицитного или сравнитель­ного голодания масс, при невозможности утоления его иными путями,

2) наличность имущественной дифференциации в стране. Чем резче будут оба условия, тем при равенстве прочих условий подъем успеха коммунистически-социалистиче­ской идеологии будет быстрее и сильнее, тем легче она будет прививаться к голодным, тем больше будет ее ус­пех» /140,с.5/.

Под «пищетаксисом» Сорокин в своих статьях подразу­мевал возникающее при неутоленном голоде, как у отдель­ного человека, так и у массы людей, могучее стремление, или «тяга», к пищевым объектам (или их эквивалентам, например деньгам, позволяющим приобрести на них пищу), с целью овладения ими и утоления голода. Это стрем­ление, или тяга, по его мнению, является одним из самых сильных стремлений в любом голодном организме, оно поч­ти непреоборимо /139, с.25/.

«Посему, — считал Сорокин, — исследователю жизни идеологий, механизма и закономерности их подъемов, па­дений, колебаний и смены нельзя игнорировать число и качество калорий, поступающих в организм общества. Ча­сто разгадка многих загадочных явлений в сфере общественных настроений и верований лежит в колебании этой последней "переменной"» /140, с.32/.

В 20-е годы не было, пожалуй, ни одного крупного уче­ного-биолога, который не высказывался бы в своих работах по основным проблемам теории общества. К биологическо­му объяснению общественных процессов склонялись не только биологи, но и физиологи, пытаясь построить социологическую теорию на основе стихийного, бессознатель­ного естественноисторического материализма. В данном случае биологизация общественных явлений сочеталась с психофизиологизацией поведения человека.

Такая попытка была сделана профессором (впоследст­вии он стал советским академиком) В.М. Бехтеревым. В основе его нашумевшей в свое время книги «Коллективная рефлексология» (Петроград, 1921) лежала мысль, что толь­ко биология дает социологии «прочный объективный ба­зис», а психология как субъективная наука, наоборот, делает ее положение шатким.

Бехтерев отмечал, что «...не должно быть в социологии психологических доктрин, как доктрин субъективного ха­рактера, и социология, чтобы быть наукой строго объектив­ной, должна опираться главным образом на две науки — биологию и разрабатываемую мною рефлексологию, из ко­торых последняя должна заменить собой психологию всю­ду, где дело идет о познании сторонней человеческой личности и, в частности, сторонних индивидов, входящих в состав коллектива» /10, с.6/.

Основу общественной жизни Бехтерев видел в «коллек­тивных рефлексах», под которыми он подразумевал реак­ции коллективов людей, на различные стимулы-воздействия. Бехтерев и его сторонники сводили все, даже самые сложные формы человеческой деятельности, к про­стым актам рефлекторного поведения. В связи с этим им объяснялось развитие революций и других общественных движений. При этом Бехтерев считал, что социальная и духовная жизнь людей не зависит от экономических процессов.

Так как только благодаря рефлексологии как методу можно будет исключить всякий субъективизм при изучении человеческой личности, то рефлексология должна лежать в основе изучения социального мира. Коллективная ре­флексология выступает промежуточным звеном между дву­мя науками — рефлексологией и социологией.

Остановившись подробно на коллективной рефлексоло­гии и социологии, он подчеркивал, что «имеется не только много точек соприкосновения, но и тесная внутренняя связь между этими научными дисциплинами, из которых одна изучает возникновение, развитие и установку коллектив­ных проявлений или поведение общественных групп, тогда как другая — социология — изучает строение и жизнь са­мой собирательной личности и взаимодействие и соотноше­ние общественных сил, главным образом в связи с разнообразными условиями, как, напр., расовыми, эконо­мическими, отчасти политическими, географическими, климатическими и другими. Нет надобности говорить, что эти факты не остаются без значения и для коллективных проявлений собирательной личности, но тем не менее их руководящее влияние на строение и жизнь самой собира­тельной личности и на соотношение общественных сил — стоит вне всякого сомнения. А это все и составляет область социологии как науки о строении и жизни общества в определенных условиях, как изучение жизни общества в усло­виях времени, следовательно, того или другого периода развития цивилизации и культуры, составляет предмет ис­торических наук» /10, с.30/.

«С нашей точки зрения, — продолжал Бехтерев, — соц­иология изучает установление самой общественной жизни, причины социальных явлений, их следствия и взаимоотно­шение между индивидами, не задаваясь целью проникнуть в самый механизм развития социальных явлений, который относится всецело к задачам коллективной рефлексологии. Социология изучает общественные установления и обще­ственные факты и явления, а также их взаимоотношение, прилагая к ним, где нужно, психологическое resp.рефлек­сологическое объяснение. Но собственно исследование про­явлений массовой, или коллективной, соотносительной деятельности не входит непосредственно в ее задачи. Она их только прилагает к объяснению тех или иных общественных событий, из чего выясняется, между прочим, особое значение коллективной рефлексологии для социологии /10, с.30/.

«Далее, одной из существенных задач социологии, без сомнения, является изучение сотрудничества и классовой борьбы, которая приводит постоянно к достижению прав, а затем и к достижению власти обездоленными классами народа и к ослаблению общественной роли господствующих до того классов. Если процесс сотрудничества и соглашения обычно приводит к усилению группы вступающих в сотрудничество сочленов, то процесс борьбы связывается с взаимным ослаблением участников борьбы, которая приводит в некоторых случаях к господству третьего элемента, иногда даже стороннего хищника. Последний в этом случае, пользуясь ослаблением данного общественного организма, легко им овладевает в собственных интересах. Так было с некоторыми из городских республик Аппенинского полуострова, напр., Флоренции. Так было и в позднейшие времена с Польшей. Все эти факты составляют материал социологии, как борьба за существование есть материал биологии. Но выяснение самого процесса борьбы, ее поводов и развития ее в том или ином направлении есть материал коллективной рефлексологии. Возникновение общественных рефлексов и поводы к ним, равно как их направление и проявление — это бесспорный предмет общественной, или коллективной, рефлексологии, тогда как результаты этой борьбы, как они проявляются в жизни общества, являются предметом ведения социологии. Равным образом социально-экономические условия страны, приводящие борьбе классов, составляют область социологии. Ясно, что обе научные дисциплины сливаются друг с другом в значительной части, но задачи одной — изучить возникновение, поводы к нему и самый процесс развития коллективных рефлексов, задачи другой — учитывать результаты и условия соотношения общественных сил, их столкновения, борьбу и соглашения» /10, с.3031/.

Различие, существующее между коллективной рефлек­сологией и социологией, Бехтерев объяснял следующим образом: «Для социолога не существенно знать, как образуется и какие изменения происходят в деятельности и реакциях коллектива по сравнению с реакциями и деятельностью отдельных индивидов. Он может, конечно, этим интересоваться, но это не его прямая задача, тогда как он естественно признает своей задачей выяснение взаимоот­ношений между социальными группами, как и самый факт установления социальных группы или коллективов. Таким образом, изучение способа возникновения коллективных групп и особенностей коллективной деятельности по сравнению с индивидуальной — дело коллективной рефлексо­логии, тогда как выяснение количества коллективов, их особенностей и взаимоотношения между этими коллекти­вами в среде того или другого народа есть дело социолога» /10, с.32/.

Бехтерев выделил 23 универсальных закона, действую­щих, по его мнению, как в неорганическом мире и в приро­де, так и в сфере социальных отношений. На основе физических законов он пытался объяснить такие сложные социальные процессы, как развитие и преемственность культурных традиций, образование социальных общностей, динамику общественных взглядов и настроений и т.д.

Бехтерев отмечал, что «...наблюдение и опыт приводят нас к выводу, что основные законы соотносительной дея­тельности собирательной личности те же, что и для всей вообще живой и неживой природы. Здесь путем анализа раскрываются те же общие космические законы, как закон сохранения энергии, тяготения, отталкивания, противо­действия равного действию, подобия, ритма, энтропии, эво­люции, дифференцировки, обобщения или синтеза, приспособляемости, отбора, инерции и т.п. Мы увидим, что мир управляется одними и теми же основными законами, общими для всех вообще явлений как неорганических, так и органических и надорганических, или социальных, о чем подробно будет речь в последующем изложении. Иначе и быть не может. Если мир живой природы является резуль­татом превращения и осложнения неживой природы путем эволюции, а в этом естественнонаучное мировоззрение не дает основания ни на минуту сомневаться, то спрашивает­ся, почему должны быть одни законы для неорганического мира, другие для органического и третьи для надорганического мира. Если бы это было иначе, то мы должны были бы признать существование двух или даже трех миров, не име­ющих между собой ничего общего, или что какое-то чудо разделило не только наш земной мир, но и вселенную на два или три несоизмеримые между собой части, что представлялось бы явным абсурдом» /10, с.26/.

Рассмотрим пo-подробнее один из этих законов — «закон противодействия равного действию». Бехтерев, объясняя его, писал, следующее: «Дело идет здесь о законе, по которому общественные движения, проявляемые различ­ными социальными группами при условиях взаимоотноше­ния последних друг с другом, противодействуют одно другому таким образом, что нарастание одного обществен­ного движения вызывает стремление к противодействию со стороны другого общественного движения, ему противопо­ложного. Так, сильное развитие национализма дает толчок к развитию социализма, и, наоборот, с другой стороны, сильная власть приводит к усилению оппозиции. При развитии анархии в стране возникает стремление в других группах поддержать власть и установить единение.

Во всех подобного рода случаях противодействие нарастает по мере того, как развивается данное общественное движение.

Общественно-политическая жизнь складывается из стремлений различных партий или кружков и двигается обыкновенно зигзагами то с перевесом влияния со стороны одной из партий, то с перевесом влияния со стороны других партий в зависимости от их силы. Но бывают моменты истории, когда наступает межпартийный конфликт, приводящий к общественному кризису.

Всякое новое общественное движение встречает ту или другую оппозицию со стороны определенных общественных кругов. Но когда одно из общественных движений получает преобладающее значение, против него начинают действовать объединенные силы различных партий. Так, деспотическое управление подготовляет революцию, рево­люция, в свою очередь, подготовляет контрреволюцию.

Всякое вообще открытие или изобретение, будучи осуществлено, стремится получить распространение в окружающей среде, и затем это распространение идет все дальше и дальше, встречая сопротивление, с одной стороны, в косности среды и в противодействии со стороны тех изобретений, которые сталкиваются с новым изобретением. Допустим, что речь идет об изобретении электрического освещения. Известно, что распространению его препятствовала, и до сих пор препятствует, с одной стороны, косность народных масс, а с другой стороны — противодействие со стороны представителей газового и аужровского освещения. В конце концов, во всех таких и аналогичных случаях придется путем подробного анализа признать, что противодействие равно действию, будучи противоположным ему по направлению.

С другой стороны, если мы имеем давление со стороны власти на те или иные общественные слои, то и в этом случае возникает оппозиция со стороны борющихся кругов обще­ства, которая нарастает с тем большей энергией, чем боль­шую реакцию проявляет правительственная власть, и в результате инертность массы и оппозиция достигаю той степени, которая уравновешена реакцией. Всякая револю­ция, кроме инертности в массах, встречает сопротивление в контрреволюционных, более умеренно настроенных элементах, вследствие чего и здесь противодействие должно быть равно действию и противоположно по направлению.

В борьбе партий сила одной партии встречает сопротив­ление со стороны других, и первая будет распространять свое влияние до тех пор, пока противодействие со стороны других партий не окажется равным ее силе, будучи проти­воположным по направлению. Также и в войнах действие одной силы будет преодолевать противодействие противоположной ей силы до тех пор, пока это противодействие не достигнет равенства действию, будучи противоположно ему по направлению.

В виде реакции против стремлений буржуазных классов развиваются в обществе социалистические тенденции, в виде реакции против войн развивается пацифизм и интер­национализм.

Если с течением времени патриотизм в одних слоях на­селения слабеет под влиянием интернационалистических взглядов, он непременно усиливается в других слоях. Так, в России при большевистском движении во время револю­ции, когда солдаты под влиянием интернационалистиче­ской пропаганды отказывались сражаться, стали возникать батальоны смерти, офицерские батальоны чести и женские батальоны, явившиеся реакцией против большевизма.

Вообще, при всяком усилении того или другого общественного движения, как бы в противовес ему, начинает развиваться другое общественное движение, ему противо­действующее. Таким образом, каждый раз, при нарушении равновесия между отдельными слоями, в обществе возникает, в свою очередь, стремление в нем к выравниванию нарушенного равновесия путем противодействия.

Борьба партий, — продолжает Бехтерев, — также руководится данным законом, и каждый раз, когда одна партия берет перевес, против нее надвигаются другие партии, которые в случае надобности образуют блок. На том же основании правительство в конституционных странах вынуждено линию своего поведения сообразовывать с большинством парламента, которое образуется либо одной более сильной правительственной партией, либо блоком нескольких партий, против которого борется, в свою оче­редь, оппозиция.

В этом направлении все стремления оппозиции направлены к противодействию большинству и к достижению в тех или других вопросах соответствующей компенсации.

Но наступают моменты в истории, когда всему государству как целому грозит величайшая опасность или бедствие, как это случается, например, в период войн, и в таком случае в целях устранения этой опасности происходит как бы слияние всех партий, причем даже партии, при других условиях составлявшие оппозицию правительству, стараются в этих случаях оказать ему поддержку.

Иначе говоря, в целях возможного предотвращения грозящей опасности все силы в государстве сливаются воедино и обыкновенно нет разномыслия в отношении достижения обороны государства не только между партиями, но и между народными представителями и самими правительствами. При этом обычно правящие сферы реорганизуются в так называемое коалиционное министерство, дабы достигнуть еще большего единения сил в целях противодействия внешней опасности.

В силу означенного закона при недостаточности сил од­ной группы в помощь возникают коалиции и блоки. Тот же закон имеет значение и по отношению к столь крупным коллективам, как народы и государства...»/10, с.248250/.

Бехтерев стал одним из основателей нового направлений психологического исследования — социальной (или общественной) психологии. Большой заслугой Бехтерева является разработка учения о коллективе.

Основными представителями «физиологической coциологии» были Г.П. Зеленый и В.В. Савич. Г.П. Зеленый, талантливый ученик школы акад. И.П. Павлова. В 1909 г. на одном из заседаний столичного философского общества он впервые в России заговорил о применении теории условных рефлексов в социологии при изучении социальных групп и общества в целом. Позднее эти идеи были им развиты в ряде статей на немецком и русском языках. Данные публикации вызвали полемику в социологических журна­лах, особенно в США. При обсуждении доклада Зеленого Кареевым впервые был употреблен термин «рефлексоло­гия», который со временем заменил в России термин «бихе­виоризм» /132, с.348/. Некоторое время Зеленый был членом Научного общества марксистов. Он утверждал, что так как психологические явления в «чистом» виде невоз­можно объективно научно наблюдать, то социолог должен ограничиться только изучением наблюдаемого поведения людей /57, с.29/.

По мнению В.В. Савича, возникновение и развитие ре­лигии связано с «типом сексуальности», а крупного произ­водства, буржуазии и классовой борьбы — с «пищевой реакцией». Рассматривая роль «пищевых реакций», он от­мечал что «Переходя к роли пищевых реакций в определе­нии поведения, мы прежде всего сталкиваемся у некоторых видов с врожденной реакцией заготовки запасов пищи. Так, белка старается прятать орехи даже в комнате, хотя бы в ковер. Эти инстинктивные реакции у человека с лихвой возмещаются условными связями» /126, с.97/.

Ведь человек давно понял, что для того чтобы обезопа­сить себя от голода, необходимо наладить производство пи­щевых продуктов. «Неудивительно, что организация производства делается важным вопросом. Как всегда, и тут средства с течением времени становятся самодовлеющею целью. Ведь условные связи порой могут побороть и безусловные реакции; а тут они основаны на важнейших пище­вых реакциях. Так мало-помалу возникает крупная буржуазия с ее культом производства во что бы то ни стало и чего бы это ни стоило. Возьмем Рокфеллера. Ведь он работает постоянно, запасы свои умножает все больше и больше, хотя давно уже потерял возможность сам исполь­зовать эти запасы. Всякий инстинкт был бы давно удовлет­ворен, а в реакциях условных нет предела. Ясно, что привычка к накоплению руководит автоматически, и тут родится целая философия главенства экономических фак­торов. При таких успехах отдельных лиц должна быть мас­са, которая находится в совершенно иных условиях. И это дает начало зависти. Суть этой реакции лучше всего видна из постоянно наблюдаемого факта: часто собака уже сыта и отказывается от предложенной еды, которая стоит перед нею. Приведите теперь другую собаку, и первая сейчас начнет ворчать, огрызаться и в конце концов с жадностью слопает весь свой корм. Тут пищевая реакция возбуждает агрессивную, благодаря чему может случиться потасовка, даже Барбоса с Полканом. А агрессивная реакция, в свою очередь, усиливает пищевую. Получается нарастание реакции.

Итак, пищевая реакция может усилить агрессивную. В философском освещении это нарастание агрессивности вы явилось в теории борьбы классов, обездоленных в пищевом отношении, против тех, кто слишком хорошо удовлетворен. Действительно, в известные эпохи пищевые реакции так выступают на первый план, что изменяют главные устои морали: появляется так называемая меркантильная мораль, базирующаяся на преобладании роли пищевых инстинктов, как она была раньше основана на преобладании защитных. Теперь, в век меркантилизма, идеал стараются воспитать на совершенно других основаниях, — и вот проповедуют трудолюбие, осторожность, бережливость. Эти качества теперь дают успех, как прежде храбрость, отвага, щедрость. Эти добродетели проявляются и культивируются в известные периоды у совершенно разных народов. В архитектуре вместо храмов и дворцов строят фабрики и заводы, театры; воин потерял свой ореол, купец является почетным названием, чего раньше не было вовсе. Пищевые реакции — школа трезвого мышления: тут дай синицу руки, а не сули журавля в небе. Такое преобладание может длиться долго, но рано или поздно случится крушение, будет ли это война или революция. В подобном обществе существует очень неравномерное распределение земных благ, мало-помалу это влечет усиление агрессивных peaкций, стимулированных пищевыми. Начинается вновь сильная и открытая борьба классов, а это отражается в сознании, как идеализация борьбы, а не пацифизм. Одним словом:

А он мятежный просит бури,

Как будто в бурях есть покой...

Во время катаклизм перевес переходят к защитным реакциям, побеждают те, кто сразу это учел, и оттого обычно люди, ушедшие с головой в производство, остаются за бортом. А без них расстраивается экономическая жизнь стра­ны, разваливается окончательно, теперь ведь совершенно не учитывают экономических отношений. А в результате голодовка. И только тогда, при общем обнищании страны, встает "во весь рост значение пищевых реакций: голод извратил все отношения, даже материнский инстинкт спасо­вал перед ним, и вот матери уже едят своих детей! При таком каннибальстве нет никаких условий правильного развития...» /126, с.9899/.

«Метод условных рефлексов, — подчеркивал Савич, — позволяет изучать влияние голодовки на функцию мозга.

Оказывается, что происходят значительные колебания. В первую фазу можно наблюдать повышение возбудимости мозга: оно наблюдается на резком увеличении пищевых рефлексов; потом наступает фаза падения тормозных про­цессов. Теперь условные тормоза дают слюну. Дифференцировка пропадает. Соотношение между основными процессами возбуждения и торможения потеряно. Если го­лодовка продолжается еще дальше, падает уже возбуди­мость мозга; все условные рефлексы сильно уменьшены или даже пропали совершенно. Эти данные, полученные на со­баках, хорошо согласуются с наблюдениями над людьми. Сперва — повышенная активность, потом происходит исчезание тормозов. Это как раз эпоха голодных бунтов. Даже выдержанные немцы устроили погром в Берлине, хотя у них тормозы отличаются особой стойкостью и "verboten" есть высший закон. Затем фаза голодовки, когда молча умира­ют. Пропадает даже аппетит. Апатия царит безраздельно. Сильный голод никогда не вызовет бунта: вся и все подав­лено. Итак, мы видим полное совпадение данных, получен­ных от собак, с данными наблюдениями над людьми» /126, с.3637/.

Савич на примерах доказывал, что «нами управляют инстинкты, или условные связи, вырастающие на почве их». Он не видел никакого принципиального отличия чело­века от животного. «Если наши поступки вытекают из инс­тинктов, — писал он, — если химизм крови определят доминирующею роль данного инстинкта в определенное время, то мы не видим никакого принципиального отличия человека от животного. И у него все то же самое. Разница лишь та, что у животного условных связей гораздо меньше, они ближе к безусловным, и оттого отношения животных к внешнему миру более примитивны, и оттого там меньше ошибок. Правда, там нет Ньютонов, зато нет и Дон-Кихо­тов! Там мельницу не примут за великана! У человека добраться до инстинкта часто трудно, так развита сфера условных отношений. И только дети дают возможность за­глянуть ближе, ибо у них еще мало развиты условные связи. При преобладающей роли какого-нибудь инстинкта и связи образуются преимущественно на почве его, и оттого все условные отношения, возникающие на нем, приобретают на время чрезвычайную силу, пока, наконец, инстинкт не будет удовлетворен, и тогда доминирующая роль перейдет к другому. Вот отчего и можно сказать, что человек есть горилла, вооруженная пулеметом. Обезьяной его можно назвать потому, что в конечном счете им руководят все те же инстинкты, как и гориллой. Ведь разница лишь та, что у животного ярко проявляется врожденная реакция, а у человека условная, но она-то возникает все-таки на врож­денной. Символом преобладающей роли условных отноше­ний служит формула: "вооруженный пулеметом" (Каутский и зоолог Северцев единодушно считают харак­терным для человека изобретение орудий в отличие от жи­вотных, кои могут пользоваться ими, но не могут изобрести нового). Во время обороны горилла пускает в ход свои страшные зубы — реакция врожденная, человек может обороняться изобретенными пулеметами — и это знамену­ет чрезвычайное развитие условных отношений.

Далее мы видим, что напряжение инстинктов колеблет­ся, а вместе с этим и условные раздражители имеют разную силу действия. Голодный иначе будет реагировать, чем сы­тый. Чем меньше удовлетворен какой-нибудь инстинкт, тем резче сказывается он на общем поведении. Таким обра­зом, получается относительное равновесие между ними: удовлетворенный сильный инстинкт меньше проявляется, меньше заявляет о себе, чем слабый, но неудовлетворенный. Поэтому доминирующая роль их постоянно меняется: сегодня ты, а завтра я — вот принцип действия!

Отсюда вытекает с неизбежностью тот вывод, что нельзя строить жизнь на преобладании одной группы инстинктов, как бы сильна она ни была. Жизнь разнообразна и много­гранна, и в рамки одного инстинкта никак нельзя ее уло­жить. Каждый инстинкт может олицетворяться в качестве божества...» /126, с.121122/.

При доказательстве своих положений Савич опирался на Фрейда: «Влияние пола, пожалуй, никто так сильно не вы­двигал, как Фрейд. По нему, все сны имеют эмоциональную половую подоплеку. И на этом надо подробно остановиться. Прежде всего выдвигается то положение, что в снах находят исполнение неудовлетворенных желаний. Оттого в голо­дные годы было так много и так часто снов с едой, с былыми булками, маслом, сыром и т.д. Теперь опять исчезли эти «съедобные" сны. В тюрьме снится освобождение. Итак, тот инстинкт, который менее удовлетворен, проявляет себя в снах: как Фрейд правильно заметил, мечтает лишь несчастный. И действительно, всякий несчастный, неудовлетворенный инстинкт мечтает, т.е. образует связи все в большем и большем масштабе. Удовлетворение уничтожает на некоторое время напряжение этого инстинкта, оттого доминирующая роль переходит к другому, менее удовлетворенному и т.д. И в это время связи образуются уже на последнем, а не на первом. А с другой стороны, ранее образованные связи на почве этого второго теперь приобретают такую силу, что могут направлять поведение человека. Таким образом, сила каждого инстинкта весьма относительна: доминирующая роль переходит то к одному, то к другому и т.д.» /126, с. 102103/. Социологические идеи Бехтерева и Зеленого поддержали ученики Бехтерева преподаватели общественных наук братья В.Н. и П.Н. Пипуныровы, которые поставили перед собой цель — определить дальнейшие пути развития научной теории общественной жизни. В.Н. Пипуныров писал: «Рефлексология, окончательно, закрепит объективный рефлексологический метод за социологией, и в творческих усилиях новых поколений будет создана научная социоло­гия, как учение об объективной закономерности» /108, с.6162/. Исторический же материализм, по мнению молодых «марксистов», только лишь наметил научный подход к явлениям социальной жизни, закрепленный «рефлексологией».

На развитие социал-дарвинистского направления в этот период сильное влияние оказало давнее увлечение биологическим направлением русскими немарксистскими социологами. Старая профессура, даже после Октябрьской революции, еще в течение нескольких лет продолжала оказывать значительное влияние на советскую высшую школу.

Нельзя не отметить и влияние, оказанное на общественные науки «рефлексологией» В.М. Бехтерева, развитие объективных методов в изучении психической деятельности человека. Привлечение естественнонаучных концепций для истолкования исторического материализма многими рассматривалось в этот период как «нетрадиционное», научное его развитие. Поэтому некоторые ученые-естественники, положительно относящиеся к новому строю, желая не только овладеть материалистическим пониманием истории, но по-своему его истолковать, делали попытки истолковать материальный источник социального развития в биологических терминах.


Распространению социал-дарвинизма также способствовала активная поддержка этого направления Л.Д. Tpoцким. Например, в своем выступлении в 1923 г. перед слушателями Свердловского института, он открыто утверждал, что марксизм является не чем иным, как применением дарвинизма к человеческому обществу. На такие высказывания социал-дарвинисты опирались и часто цитировали. Также этому способствовали и царившие в России голод и разруха, которые, естественно, вели к выдвижению на первое место биологического фактора.

Сорокин отмечал, что в настоящее время «часть эколо­гии, изучающая взаимоотношения организмов друг к дргу, распалась на две ветви: на зоосоциологию, имеющую своим предметом взаимоотношения животных друг к другу (животные сообщества), и на фитосоциологию, исследующую взаимоотношения растений друг к другу (растительные сообщества)» /146, т.1 с. 12/.

Впервые термин «фитосоциология» употребил pyccкий ученый И.К. Пачосский в 1896 г. (в настоящее время данный термин мало распространен). Пачосский прочитал в Херсонском политехническом институте курс лекций, под этим названием, а в 1921 г. им была издана книга «Основы фитосоциологии». После окончания гражданской войны он переехал в Польшу и преподавал там в ряде университетов. В России перед революцией и сразу после нее был выпущен ряд книг по «фитосоциологии». Их авторы — М.А. Бубликов, В.В. Алехин, Г.Ф. Морозов, В.Н. Сукачев, И.Г. Сыркин и другие считали, что объектом изучения социологии является не только человеческое общество, но и вся живая природа, вплоть до амеб и луговых растений. С точки зрения «фитосоциологов» социология вообще является частью или разделом биологии.

В.Н. Сукачев писал следующее: «По аналогии с социологией, являющейся наукой, предметом которой будет общество людей и задачей которой является изучение взаимодействий между членами общества... [и исследование видов и форм обобществления (Зиммель)], нашу отрасль знания, изучающую также внутренние взаимодействия в растительных сообществах, их виды, формы и их генезис, можно назвать фитосоциологией» /151, с.119120/.

М. А. Бубликов в своей работе «Борьба за существование и общественность. Дарвинизм и марксизм» (1926) отмечал, что «социология — есть часть биологии, социальные формы существуют и у растений, и у животных». Он считал, что «биология и социология родственные науки или, говоря точнее, социология — дочь биологии» /16, с.10/. В этой книге сделан уклон в сторону социологии, хотя сам автор по специальности был биологом, а не социологом.

«Борьба за существование, — писал он, — это ось, вокруг которой вертелось колесо исторической жизни человечества; только ознакомившись с ходом процессов борьбы, историк найдет разгадку тех законов, которые управляют судьбами человеческих объединений. Борьба за существование есть гвоздь всей современной жизни человечества: отношения между народами, государствами, классами, — все, что окрещено словом "политика", становится более ясным и понятным, если ее, т.е. политику, рассматривать сквозь призму классовой борьбы.

Борьба за существование лежит в основе всякого рода социальных отношений между отдельными людьми и люд­скими коллективами, стало быть, на ней, как на фундамен­те, воздвигнуто здание современной социологии» /16, с.9/.

При этом закону борьбы за существование он приписывал прямо космический характер, говоря, что «будущие Ньютоны и Эйнштейны, вероятно, раскроют ту роль, кото­рую борьба за существование играет в Космосе. Быть мо­жет, те метеоры, обломки планет, которые в виде падающих звезд летят к нашей Земле, суть не что иное, как результат титанической борьбы за существование, идущей в необъят­ном мировом пространстве» /16, с.8/.

Проведя подробное сравнение учения Дарвина с диалек­тическим материализмом Маркса, Бубликов сделал вывод, что оба эти великих ученых имеют одинаковое диалектическое миропонимание. Поэтому «...как нельзя более прав Плеханов, когда он говорит, что "теория носящая имя Дарвина, по своему существу есть диалектическая теория". Дарвин открыл диалектику в живой природе, Маркс — в обществе и природе. Диалектика Маркса и Дарвина могут быть поставлены под знаком равенства. Мы здесь имеем полнейший монизм, совершенное единство» /16, с.239/.

В связи с такими взглядами будущее коммунистического общества Бубликов выводил из законов биологии, эта мысль проходит и в других его публикациях. «Эволюционный процесс, следующий по определенному направлению, — отмечал он, — в конце концов приведет уничтожению всякого рода граней — классовых, национальных и государственных. Борьба между людьми прекратится, останется лишь борьба с природой. Неизбежность такого хода эволюции общественности, как фактора общего эволюционного процесса, вытекает не только из высшей морали, но основана на данных биологии, как точной науки» /15, с. 197/.

Социальные отношения животных изучала и «зоосоциология». Представитель «зоосоциологии» М.А. Мензбир своей работе «Формы общественного строя у животных (1922) отмечал, что биология исследует общество вообще «как биологическое, так и социальное». Он считал, что для того чтобы начать изучать общественную жизнь человека «надо исходить из изучения общественной жизни низших животных», даже зачатки душевных явлений надо искать в начальных звеньях цепи животных организмов /91, с.5/. Он указывал, что основной путь любого исследования живой природы — это переход от простейшего к наиболее сложному.

В связи с этим изучение общественной жизни он начинает с рассмотрения семейной жизни у насекомых. Уже в пчелином роде он видит соединение двух начал: семейного и государственного. Ведь пчелиный рой состоит из царицы (плодущая самка), трутней (самцы) и рабочих пчел (недоразвитые самки). Рабочие пчелы в свою очередь делятся на две категории: работниц и нянек. Таким образом, пчелиный рой представляет собой уже монархию. Пчелиная царица становится главою в результате победы, одержанной в борьбе над своими соперницами, так как обыкновенно в улье их рождается несколько, а остается одна.

У муравьев он отмечает республиканскую форму правления. Выделяет муравьев, живущих преимущественно охотой, например, Formica fusca, они представляют собой своего рода охотничьи племена. Другие, такие как Lasiui flavus, стоят несколько выше. Они уже строят хорошие жилища, имеют домашних животных (тлей), за счет которые преимущественно и живут, т.е. они уподобляются пастушеским народам, жившим своими стадами. У этих муравьев отмечается большее стремление к общежитию, чем у охот­ничьих. Военные действия между ними — это уже столкно­вение армий, а не единоборство героев, и они уже имеют представление о стратегических движениях и т.д. Высшая категория муравьев — оседлая. Их Мензбир приравнивает к земледельческим народам, и, так как они стоят наиболее высоко, рассмотрение их жизни он уже начинает с того момента, как они появляются на свет. В муравейнике обыч­но муравьи разделяются на три сорта особей: рабочие му­равьи или недоразвитые самки — они составляют основную массу населения; самцы и вполне развитые самки, которые выполняют роль маток. У некоторых видов муравьев суще­ствуют и другие категории. Рабочие муравьи имеют боль­шие колебания в росте. Так, у южно-европейских муравьев, кроме рабочих муравьев, существуют для охраны солдаты особи с безобразно большой головой и огромными челю­стями. А у мексиканских муравьев, кроме простых рабочих муравьев, существуют и негодные ни на какую деятель­ность муравьи с огромным брюшком, они способны только вырабатывать особый сорт меда. А это, по мнению Мензбира, говорит о том, что чем больше развиты муравьи, чем более развита у них общественная жизнь, тем большее раз­деление труда существует между ними. Из наклонности некоторых муравьев красть личинок и куколок у других делает вывод, что у муравьев существуют и рабы. Он при­водит и другие интересные факты из жизни муравьев. Та­ким образом, по мнению Мензбира, уже в общественном строе насекомых встречается много такого, что существует в человеческих обществах /91, с.815/.

После этого автор переходит к подробному рассмотре­нию общественной жизни у позвоночных. Сначала уделяет внимание рыбам, потом земноводным (жабам), пресмыка­ющимся (ящерицам, крокодилам, змеям), птицам и дохо­дит до млекопитающих.

Мензбир подчеркивает, что «...все явления, связанные с жизнью человека и человеческими обществами, могут быть поняты только при расширении рамок тех отделов науки, которые занимаются изучением человека с той или другой стороны. Под социологией в настоящее время мы должны разуметь отдел биологии, занимающийся исследованием и изучением законов образования обществ вообще, и, если социологи не включат в круг своих исследований низших животных, они не найдут корня многих явлений общественной жизни человека. В настоящее время принято считать, что человек отличается от других животных только способностъю творчества. Не обладай человек даром созидания идеалов, идеальных образов и целей, к достижению которых он зачастую стремится во вред своей животной природе, его окончательно нельзя было бы отделить от других животных, с которыми у него так много общих психических явлений, с которыми он одинаково живет, чувствует и мыслит; но не следует считать способность творчества за нечто совершенно разнородное с другими психическими явлениями» /91, с.61/.

Для «фитосоциологов» и «зоосоциологов» основой единства ботаники и зоологии, с одной стороны, и истории социологии, с другой, выступала, по их мнению, свойственная всему живому «общественность», или «общая жизнь» Последнюю они считали могучим «орудием борьбы за существование» и необходимым условием бытия всего живого.

«Фитосоциологи» и «зоосоциологи», опираясь на тот бесспорный факт, что общество есть часть природы, переносили элементарные биологические законы на человеческую историю и, одновременно с этим, характерные черты человеческого общества переносили на животных и растительный мир. Но все же следует отметить, что, несмотря на все недостатки, в работах этих исследователей содержались очень интересные в социологическом плане идеи.

Попытку соединить марксизм с дарвинизмом предприняли также Н.А. Гредескул, Д.С. Садынский, Е.А. Энгель и некоторые другие профессора и преподаватели. Вслед за «фитосоциологами» они считали, что ведущей закономерностью живой природы и общественной жизни является закон приспособления организма к внешней среде. Данное приспособление, в зависимости от поведения организма может быть как активным, так и пассивным. На основе этой закономерности и происходит действие закона естественного и искусственного отбора. Этот закон, но уже в специфической форме, доминирует в человеческом обществе, обусловливая все стороны жизни классового общества: конкуренцию, эксплуатацию, революции и войны.

Большая популярность законов естественного отбора борьбы за существование среди научной интеллигенции советской России в первой половине 20-х годов привела тому, что на их основе даже предпринимались попытки истолковать мышление людей. Так, И.Е. Орлов в книге «Логика естествознания» (1925) писал: «В царстве идей также происходит борьба за существование, гибель огром­ного большинства и выживание наиболее приспособлен­ных. Посредством указанного процесса разум приспособляется к внешней для него необходимости, к независимым от него законам, определяющим возникновение ощущений, т.е. к тому, что является причиной ощущений» /101, с. 170/. Несмотря на различия во взглядах социал-дарвинисты видели свою задачу в эклектическом слиянии дарвинизма с марксизмом в одно общее «монистическое мировоззрение». Таким образом, они пытались обогатить материалистическое понимание истории. Но все их искания в конечном счете неизбежно приводили к идеалистическо­му пониманию истории.

Профессор Н.А. Гредескул в своей книге «Происхожде­ние и развитие общественной жизни» (1925) следующим образом пытался истолковать материалистическое понима­ние истории с позиций биологии. По его мнению, биологи­ческое обоснование основного вопроса социологии является более глубоким и материалистичным, чем социологиче­ское. Сущность его «биологически-исторического матери­ализма» заключалась в следующем: «...внутренняя сущность биологического процесса остается у человека той же самой, что и у животных: это приспособление организма к внешней среде. Человек "видоизменяет" внешнюю среду, но, по мере ее видоизменения, по мере создания им своей собственной, "хозяйственной" среды, сам к ней "приспо­собляется", — приспособляется биологической "переорга­низацией" своего мозга» /28, с.278/. Отсюда он делал вывод, что бытие определяет сознание.

Но в то же время при объяснении механизма обществен­ного развития он высказывал уже прямо противоположные мысли. В основание социального прогресса Гредескул ста­вил человека как биологическую особь с саморазвиваю­щимся сознанием, в связи с этим экономическая основа общества уже становилась ненужной.

Он считал, что развитие сознания выступало источни­ком не только усложнения мозга, но и различных обще­ственных форм и социальных институтов. Такая точка зрения была типичным идеализмом, хотя Гредескул, по его словам, с самого начала стремился от него отмежеваться. «Развитие мозга, — указывал он, — при одиночной жизни человека, совершенно невозможно, наоборот, в этом случае совершенно явственно наблюдается деградация психиче­ской жизни, ведущая к такой же деградации мозга. С другой стороны, развитие общественной жизни может опираться только на развивающийся мозг; чтобы водворить где-либо повышенный тип общественной жизни, надо непременно повысить умственный и нравственный уровень составляю­щих общество единиц, а повышение такого уровня не может не сопровождаться если не немедленным увеличением, то во всяком случае усложнением строения мозга» /28, с.213/.

Следует отметить, что в качестве одного из идейных источников биологической трактовки общественных явле­ний выступала социология эмпириомонизма А. А. Богдано­ва.

Во время гражданской войны и в период восстановления народного хозяйства Богданов играл важную роль в Про­леткульте и Социологической академии, издавал новые и переиздавал свои старые работы. После Октябрьской рево­люции основной областью его теоретической деятельности стал исторический материализм, который он рассматривал в духе социального дарвинизма и энергетизма.

«Точка зрения исторического материализма, — писал Богданов, — есть, в основе своей, производственная, или, что то же, социально-трудовая. Труд же есть система дей­ствий определенного типа, т.е. двигательных реакций, или рефлексов, по нынешней терминологии, придающая этому термину самое широкое и общее значение. Производство представляет не что иное, как социально-организованную систему рефлексов; и, следовательно, исторический материализм сводится, по существу своему, к "социальной ре­флексологии" в настоящем, точном смысле этого слова. Противоречия между двумя точками зрения, таким обра­зом, нет: они относятся одна к другой, как общая и более специальная... Историко-материалистический анализ не­обходимо оставляет в стороне самый механизм тех рефлек­сов, которые координируются в системе производства и в производной от нее системе мышления. Этот механизм при­нимается историческим материализмом как нечто данное, само собою разумеющееся и лежащее вне его компетенции. Между тем, понимание этого механизма дает ключ к реше­нию многих вопросов относительно мышления» /12, с.6768/.

Богданов отмечал значимость социальной зоологии, которая в сущности, по его мнению, представляет собой то же самое, что и «социальная рефлексология», но только она специализируется не на изучении человеческих коллекти­вов, и поэтому более общая и более элементарная.

Он пришел к выводу, что для «биологизации обществен­ных наук время пришло» /12, с.95/. Богданов указывал, что «Внесение методов и точек зрения биологических наук в науки социальные необходимо и полезно; так же необходи­мо и полезно, как в свое время внесение физико-химиче­ских методов и точек зрения в науки биологические, как применение математического анализа в физико-химии. Жизнь социальная подчинена всем законам жизни вообще, как жизнь вообще — всем законам движения и энергии. Кто думает иначе в биологии, — виталист; кто думает иначе в социальных науках, тот есть точный гомолог виталиста в этой области, скажем — социал-виталист» /12, с.95/. Он считал, что благодаря биологизации общественных наук в социологию проникнут методы более точных наук, но при этом категорически выступал против непосредственного внесения в общественные науки принципов механики, так как это приведет к нарушению структурного единства и взаимодействия наук.

Формально не отрицая диалектики как метода познания мира, в том числе общественных отношений, Богданов под­менил ее так называемой «тектологией», учением об орга­низационных закономерностях, связанных с применением взаимодействующих сил и равновесия при объяснении яв­лений окружающей действительности. Социология Богда­нова в целом основывалась на субъективистских началах и имела как негативные, так и позитивные стороны.

В социологии эмпириомонизма в наиболее полной форме нашла свое выражение «энергетическая» трактовка исто­рического материализма, которая прямо смыкалась с «фи­зиологической социологией» и «рефлексологией». Необходимо отметить, что «энергетический подход» к изу­чению явлений социальной жизни использовали некоторые немарксистские социологи еще в дореволюционное время. Гак, в сборнике «Новые идеи в социологии» (1914) редак­цией было отмечено достоинство «энергетического подхода» как общего социологического метода, которое включалось в том, что он «успешно "разрушает китайскую стену", воздвигнутую социологическим невежеством предшествовавших нам поколений, между так наз. "естествен­ными" и так наз. "гуманитарными" науками» /100, с.18/.

Богданов использовал принцип «энергетизма» для истолкования исторического процесса, для того чтобы «подняться» над «односторонностью» материализма идеализма. В своей книге «Курс политической экономии» Богданов подчеркивал: «...энергии, независимой от труда и познания, в природе нет: каждое из ее конкретных опреде­лений исходит из какой-либо социально-человеческой ак­тивности» /11, с.298/.

После Октябрьской революции петроградским историком Н.А. Рожковым были предприняты своеобразные попытки подвести «энергетические споры» под принцип «экономического объяснения общественных явлений». Он считал, что только при помощи этой теории можно создать «цельную и изящную модель общественной жизни». «Не представляет затруднений, — считал он, — и философское обоснование теории посредством не только старого философского материализма, но и, — что гораздо важнее и вернее, — нового великого, всеобъемлющего принципа энергии, сводимой современным естествознанием к электричеству: как раз хозяйственная, экономическая жизнь и есть та сфера общественных отношений, в которой энергия природы превращается в энергию общественной жизни, в социальную энергию. И как современная физика сводит все физические явления в конечном счете к электрическим явлениям, объясняя многое и непосредственно этими элементарными процессами, так и современная социология многое в общественной жизни объясняет непосредственно влиянием экономических явлений, сводя все общественные явления в конечном счете к явлениям хозяйственным» /122, с.10/.

Бехтерев также придерживается точки зрения, что « вообще деятельность человеческой личности подлежит закону сохранения энергии». Он указывал: «Общественный процесс есть процесс, обусловленный коллективной энергией отдельных лиц, и всегда проявляется в той или иной деятельности или работе, что все равно, а это является только в результате затрачиваемой энергии.

Нет надобности говорить, что далеко не всегда коллектив выполняет работу совместно всеми своими сочленами более или менее равномерно или одновременно: чаще, по-видимому, первоначальная работа выполняется одними или несколькими лицами, другие же в это время являются только лишь созерцателями, слушателями или, в лучшем случае, подражателями: но тем не менее и здесь дело идет о коллективной работе, только неравномерно распределен­ной, ибо одни освобождают накопленную энергию, другие перерабатывают получающиеся результаты в форме внешних раздражений в запасную энергию, на что затрачивается всегда та или другая часть имеющейся уже энергии, или же освобождают свою энергию под влиянием подражательного стимула, т.е. со сравнительно малой затратой сил, но так или иначе участие и тех, и других, т.е. целого коллектива, в одной общей работе несомненно.

Общественная или коллективная энергия, таким обра­зом, составляется из совокупности энергий всех участвую­щих в общей работе лиц. Но необходимо иметь в виду, что проявляемая участвующими лицами энергия, как и во вся­кой механической системе, не вся переходит в полезную, или действительную, работу: часть ее тратится на преодо­ление инерции коллектива, на внутреннее трение между участниками работы, на преодолевание внешних препятст­вий к работе, в чем бы они не проявлялись, и т.п.

Таким образом, только остальная часть затрачиваемой энергии переходит в действительную работу, как это имеет место и при выполнении всякой вообще механической ра­боты» /10, с.226/.

Бехтерев пытался доказать, что «закон сохранения энер­гии, являясь общим мировым законом, имеет непосредст­венное приложение к деятельности коллектива, как и к отдельной человеческой личности. Однако до сих пор поня­тие энергии и принцип ее сохранения в приложении к человеку встречали препятствие в субъективистических воззрениях на человеческую личность, вследствие чего это понятие не могло даже прочно и установиться.

Строго объективная точка зрения, принятая рефлексо­логией, устраняя вопрос о субъективных явлениях, призна­ет, что каждая личность является в сущности аккумулятором энергии, которая приобретается частью уже вместе с зачатием и плодоношением, впоследствии же при посредстве вводимой пищи и воспринимающих органов как трансформаторов внешних энергий. В свою очередь, запасная энергия переходит в кинетическую и молекуляр­ную работу при сокращениях мышц и отделении желез. При таком взгляде на дело не может быть сомнения в том, что к человеческой личности, как и ко всякому живому существу, вполне приложим закон сохранения энергии, ибо если бы в этом отношении существовало какое-то отступление от закона сохранения энергии, то он перестал бы быть все­общим и, следовательно, утратил бы свое значение мирово­го закона.

В настоящее время мы даже знаем, что запасная энергия наших центров содержится главным образом в зернистой части нервных клеток (Niel-евские тельца), ибо зерна кле­ток распыляются вместе с их работой и наступающим утоплением. Нам, таким образом, известен самый субстрат нервной энергии» /10, с.226227/.

В начале 20-х годов «энергетические» идеи стали необ­ходимым компонентом не только «социальной рефлексоло­гии» и «физиологической социологии», но и других направлений биологической трактовки общественных на­ук.

Но несмотря на то, что многие ученые в 20-е годы были увлечены концепциями «социальной рефлексологии», «физиологической социологии», «социальным энергетизмом», данные направления не могли рассчитывать на значительное распространение в России, так как они противоречили основным принципам марксизма-ленинизма. Поэтому Коммунистическая партия повела решительную борьбу против них. Ряд советских марксистов выступил с критиче­скими статьями против этих подходов понимания исторического материализма. Особенно острой критике они были подвергнуты на дискуссиях, которые проходили в 1929 г. в Институте философии. На них резко критиковались работы идейного источника механицизма, «социального энерге­тизма» Богданова. Была показана несостоятельность соци­ал-дарвинистов, а также был дан решительный отпор «фрейдо-марксистам», которые стремились развить марк­систскую социологию, опираясь на фрейдистские методы.

Это привело к тому, что к началу 30-х годов ряд перс­пективных направлений, лежащих на стыке социологии, биологии, физиологии, психологии был полностью свернут. И хотя в некоторых случаях данная критика во многом была справедливой, идеологическая нетерпимость, которая была ей присуща, свела почти на нет сферу творческих поисков в социологии и сыграла огромную роль в установлении канонизации марксистских положений об основах обществен­ной жизни.

Уже в начале 20-х годов Коммунистической партией и Советским государством была создана система новых науч­ных учреждений, с помощью которых они организовали решительное наступление на «реакционную буржуазную идеологию». Созданные учреждения помогли начать планомерное изучение проблем марксистской философии, соц­иологии, политической экономии, развернуть исследования истории с марксистско-ленинских позиций, приступить к широкой подготовке молодых ученых и пре­подавателей-марксистов для высшей школы. Среди первых таких учреждений следует отметить следующие.

В конце 1920 г. при Наркомпросе, по инициативе Лени­на, была создана Комиссия по истории Коммунистической партии и Октябрьской революции (Истпарт). В первое де­сятилетие после Октября это был единственный марксист­ский центр, созданный специально для исследования историко-партийных проблем.

В 1921 г. в Москве также по инициативе Ленина был создан Институт красной профессуры для подготовки пре­подавателей-марксистов высшей квалификации. Хотя Ин­ститут красной профессуры и петроградский Истпарт не занимались непосредственно подготовкой преподавателей и научных сотрудников-марксистов, они своей практиче­ской деятельностью оказывали большое влияние на форми­рование марксистских научно-педагогических кадров.

В декабре 1919 г. на базе рабфака в Петроградском уни­верситете была создана первая в России общественная ор­ганизация ученых марксистского направления — Научное общество марксистов (НОМ). В него вошли ученые, жела­ющие сотрудничать с рабоче-крестьянской властью в обла­сти культурного строительства, а также желающие овладеть научной идеологией марксизма. Но только с марта 1921 г. НОМ начало проводить активную теоретическую и пропагандистскую деятельность в Петрограде. Основной задачей общества являлась разработка идей марксизма и распространение марксистского мировоззрения.

В 1922 г. в Петрограде при Коммунистическом универ­ситете был создан Научно-исследовательский институт, который наряду с подготовкой квалифицированных кадров занимался исследовательской деятельностью в области гу­манитарных наук.

В 19221924 гг. создаются Коммунистические универси­теты в Омске, Харькове, Казани, Смоленске и других горо­дах. В 1924 г. Социалистическая академия общественных наук, основанная в 1918 г., была переименована в Комму­нистическую академию.

Осенью 1922 г. из России были высланы (как уже упо­миналось ранее) многие ведущие профессора-обществове­ды. В конце 1922 г. во всех центральных университетах закрылись кафедры общей социологии.

В 1925 г. при Коммунистической академии было создано Общество статистиков-марксистов под руководством M.H. Фалькнер-Смита и С.Г. Струмилина и Общество историков-марксистов, в которое вошли М.Н. Покровский, В.П. Волгин, П.О. Панкратова и др.

В это время в центре и на местах появилась новая пери­одическая печать. На страницах журналов, выходящих в Москве, «Под знаменем марксизма», «Вестник Коммуни­стической академии», «Большевик», «Коммунистический Интернационал», «Красная новь» и в Петрограде «Под зна­менем коммунизма», «Борьба классов», «Пламя», «Книга и революция», «Записки Научного общества марксистов» и других рассматривались важнейшие проблемы марксист­кой теории, велись многочисленные дискуссии по вопросам философии, социологии, политической экономии. Эта ли­тература давала возможность беспартийным ученым получать первое марксистское образование.

Одновременно с этим перестали издаваться журналы «Мысль», «Экономист», «Утренник», «Начала», «Литера­турные записки» и другие, на страницах которых популя­ризовались идеи немарксистских философов и социологов.

К концу 1924 г. прекратили свою деятельность Философ­ское общество, Вольная философская ассоциация, Соц­иологическое общество и другие независимые объединения обществоведов. Таким образом, к этому времени немаркси­стские социологи были вынуждены не только прекратить свои исследования, но и вообще какую бы то не было науч­ную и публицистическую деятельность.

РАЗВИТИЕ МАРКСИСТСКОЙ

СОЦИОЛОГИИ

Все этапы становления и развития социологии сопровож­дались спорами о ее предмете. Эти споры продолжались и после революции. Для первой половины 20-х годов и час­тично для второй было характерно абстрактное представле­ние предмета социологии. Во многом это объяснялось значительным влиянием в первые годы Советской власти на развитие советской социологической мысли немарксист­ской социологии. Оказывало на это влияние и абстрактное, механическое толкование общественных процессов Богда­новым.

Определенные трудности в дальнейшем развитии соц­иологии были также связаны с тем, что старшее поколение социологов, являющееся представителями позитивистской социологии (Кареев, Тахтарев и др.) рассматривало соц­иологию как науку об «обществе вообще», о «социальной жизни в целом», которая изучает «самодостаточное сожи­тие людей, сознающих свое общественное единство». А их молодые ученики (Сорокин и др.) сводили социологию к изучению «эмпирически реальных» общественных явле­ний, которые проявлялись в конкретном взаимодействии и поведении людей.

В ходе становления советской социологической мысли абстрактные социологические схемы общественного разви­тия были подвергнуты критике. С конца 20-х годов ученые уже стали стремиться связать это определение с конкрет­ными обществами, с конкретными общественно экономиче­скими формациями.

Хотя классический позитивизм тоже сводил абстракт­ную категорию «общество вообще» к совокупности обще­ственных отношений, но это были, по их мнению, естественные, органические отношения, что позволяло им подводить под социологию биологические или психические основания. Ученые-марксисты, в отличие от них, отмечая структурную целостность общественной организации, под основой социальной системы понимали совокупность мате­риальных производственных отношений. Ими была сфор­мулирована и обоснована центральная категория исторического материализма — «общественно-экономи­ческая формация». В связи с этим основной задачей научной социологии стало изучение ее возникновения, а также развития и функционирования по объективным общественным законам.

Исторический материализм, как известно, является составной частью марксистской философии. Это наука об об­щих и специфических законах функционирования и развития общественно-экономических формаций. А так как социология — это наука об обществе, то естественно возник вопрос, как соотносится социология и исторический материализм. Решение этого вопроса растянулось на десятилетия.

В центре дискуссий 20-х годов находилась написанная Бухариным книга «Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии», издан­ный в 1921 г. Данная работа в философском плане дала толчок многочисленным дебатам о «механизме» и «диалектическом материализме», которые продолжались до конца 20-х годов. В это же время оживленно дискутировался широкий круг теоретических вопросов (о составных частях теории марксизма, о содержании понятий «общественно-экономическая формация», «базис» и «надстройка», «производительные силы» и «производственные отношения», о предмете марксистской социологии, о проблемах классовой структуры и классовой борьбы в переходный период и др.).

Оппоненты Бухарина отстаивали точку зрения, что ис­торический материализм это не социология, а составная часть философии диалектического материализма, которая является методологией социальных наук. Таким образом, превалировало в основном мнение, что исторический мате­риализм как марксистская социология является не особой наукой, а лишь составной частью философии, применением диалектического материализма к сфере общественных яв­лений.

Многочисленные дискуссии по этому поводу, обобщив, можно свести к следующим двум точкам зрения. Предста­вители первой считали, что исторический материализм яв­ляется одновременно частью философии и частью общей социологической теории, т.е. социология — это часть философии. Представители второй полагали, что, хотя общая социологическая теория и основана на положениях и прин­ципах исторического материализма, она имеет свой собст­венный предмет. В отличие от философии она изучает общественные явления и процессы на более «низком» уров­не обобщений, социология — это самостоятельная, нефи­лософская наука. Первая точка зрения получила наиболее широкое распространение.

Основные положения марксистской социологии, как и исторического материализма, следующие: первое — выде­ление производственных отношений, второе — понятие об­щественно-экономической формации и третье — взгляд на развитие и смену общественно-экономических формаций как на естественноисторический процесс. Эти же положе­ния составляют основу исторического материализма. Поэ­тому исторический материализм определялся, с одной стороны, как составная часть марксистско-ленинской фи­лософии, а с другой стороны, одновременно с этим — как общая социологическая теория, наука об общих и специфи­ческих законах функционирования и развития обществен­но-экономических формаций.

В начале 20-х годов основная часть марксистов под ис­торическим материализмом понимала распространение на общество принципов материалистической диалектики. Прошедшие в 1929 г. дискуссии в Институте философии на тему «Критика теоретических основ бухаринской концеп­ции исторического материализма» и в социологической сек­ции общества «Историк-марксист» — «Дискуссия о марксистском понимании социологии» способствовали то­му, что советские философы пришли к одной точке зрения при рассмотрении предмета исторического материализма как марксистской социологии. Дискуссии показали, что многие уже выступают против трактовки исторического ма­териализма как простой дедукции общих положений диа­лектики. В связи с этим стали издаваться самостоятельные пособия по историческому материализму и постепенно дифференцироваться учебные программы. Исторический материализм некоторыми учеными стал отождествляться с общей социологической теорией, т.е. наукой, которая име­ла такой же гносеологический статус, как и другие фунда­ментальные науки: физика, химия и др. Такая точка зрения существенно противоречила марксистской традиции, ведь марксизм всегда претендовал на нечто большее, чем быть одной из наук, он всегда стремился стать универсальным мировоззрением. В связи с этим трактовка исторического материализма как общей социологической теории вызыва­ла возражения ортодоксальных марксистов.

Большинство участников дискуссий высказали мысль о том, что марксистская социология в отличие от буржуазной оперирует понятием общественно-экономической формации. При этом многие из них под историческим материализмом понимали науку о наиболее общих законах развития общества, которые действуют в функционирова­нии и развитии конкретных общественно-экономических формаций. В конце 20-х годов ряд ученых (Вольфсон, Ра­зумовский и др.) вплотную подошли к ленинскому понима­нию категории «общественно-экономическая формация». Она уже не исчерпывалась описанием только со стороны способа производства или совокупности производственных отношений, а выступала в качестве сложного социального организма.

В связи с этим Разумовским в его работе «Курс теории исторического материализма» было дано следующее содержательное определение предмета марксистской социологии: «Марксистская социология изучает общую историческую эволюцию данного человеческого общества в его отдельных общественных формациях, в исторических эволюциях этих последних и в проявляющихся в каждой них своих внутренних социально-исторических закономерностях» /120, с.436/. Он считал, что марксистская социология «не только устанавливает... законы и методы познания, но и показывает, отображает общий ход этого развития, специфические законы общественных формаций, переход от одной общественной формации к другой» /120, с.20/.

Следует отметить, что 20-е годы были наиболее творче­ским периодом в истории советской социологии. В это время были сформулированы многие идеи, которые на многие годы определили содержание внутримарксистских теоретических споров. Проведенные дискуссии по основным понятиям исторического материализма показали, что существуют самые различные точки зрения. Очень значимой также была длившаяся в течение двух лет (19271929) журнале «Вестник Коммунистической академии» дискуссия о структуре и движущих силах развития производительных сил общества.

Многие социологи были согласны с тем понятием производительных сил, которое определял Бухарин и другие механицисты. Они сводили производительные силы к совокупности средств производства, а иногда просто к тех­нике, при этом человек полностью исключался из содержа­ния производительных сил. В противовес им марксисты при рассмотрении производительных сил подчеркивали в них существенную роль человека.

Например, Адоратский определял производительные силы следующим образом: «Производительными силами общества являются все те силы, которые действуют в про­цессе материального производства, все те силы, которыми общество располагает, которые оно может применить при производстве материальных вещей» /1, с,60/. Позднее он уже указывал, что «Материальные производительные силы — это не только механические двигатели, но и сам человек со своей нервной и мускульной энергией, поскольку он уча­ствует в процессе производства» /1, с.9596/. Кроме того, в понятие производительных сил он вводит и другие элемен­ты, в частности науку. По этому поводу у него написано: «Научное теоретическое мышление, поскольку оно играет роль в процессе материального производства, входит непре­менным членом в состав материальных производительных сил» /1, с.98/. То есть в противовес механистическому по­ниманию производительных сил как совокупности средств производства или даже только технических средств Адорат­ский дал развернутую трактовку понятия «производитель­ные силы». В результате дискуссии большинство марксистов под производительными силами стали подразу­мевать диалектическое единство орудий труда, предметов труда и рабочей силы.

Содержание понятия «производственные отношения» также вызывало большие разногласия. Большое влияние оказала «организационная концепция» производственных отношений Бухарина, которая отрицала решающую роль отношений собственности на средства производства. Некоторые исследователи сводили социальный прогресс к разви­тию производственных отношений.

Подверглись критике взгляды механицистов на отноше­ние производительных сил и производственных отношений. Механицисты сводили производственные отношения к внешней форме производительных сил, считали, что про­изводственные отношения не влияют на развитие произво­дительных сил. Способ производства они понимали как совокупность производительных сил и производственных отношений, которые при этом выступали как два внешних параллельных ряда. Их взглядам была противопоставлена точка зрения, согласно которой производительные силы и производственные отношения активны и между ними суще­ствует диалектическое взаимодействие, при этом более ак­тивная роль принадлежит производительным отношениям.

При определении причин развития производительных сил часть исследователей склонялась к концепции «само­развития», т.е. они считали, что конечной причиной развития производительных сил выступает диалектика составляющих их элементов, а не соотношение природы и общества. А другая часть считала, что основным источником развития производительных сил являются общественные отношения, классовая борьба.

Шли споры и по проблемам, связанным с общественным развитием. Некоторые теоретики (например, Богданов, Бухарин и др.) считали, что производительные силы являются конечной причиной общественного прогресса, это их сближало со сторонниками идеи технологического детерминизма. При этом экономическая интерпретация марксизма велась как в скрытой, так и в открытой форме.

Известный теоретик марксизма М.Н. Покровский отмечал, что «экономическим», или, иначе, «историческим» материализмом называется такое понимание истории, при котором главное, преобладающее значение придается экономическому строю общества, и все исторические перемены объясняются влиянием материальных условий, «матери­альных потребностей человека» /117, с.3/. Каценбоген и другие марксисты-диалектики отстаивали точку зрения об относительной самостоятельности надстройки по отноше­нию к базису. Имела место и точка зрения, которая под движущими силами общественного развития понимала рост и усложнение человеческих потребностей.

В середине 30-х годов в результате ряда длительных дискуссий общепризнанным стало объяснение социального прогресса на основе закона соответствия производственных отношений характеру и уровню развития производитель­ных сил.

Теоретические вопросы в этот период развивались в пря­мой зависимости от практических задач революции и соци­алистического строительства, от задачи классовой борьбы в стране, в связи с этим в области социологии главное внимание было направлено на политическое учение марксизма — учение о классовой борьбе, о диктатуре пролетариата и партии. Теоретическим ориентиром были статьи и выступ­ления Ленина, направленные против старого эксплуататор­ского общественного строя, представляющие теоретическое обоснование построения новой общественной формации и ее развития. А так как необходимо было создать новую общественно-экономическую формацию, то социология должна уже была быть не просто описывающей наукой, а творческой, прогнозирующей.

Серьезное значение в 20-е годы приобретают проблемы отношения классов и классовой борьбы в переходный пери­од. Проблема социальной структуры общества была одной из основных в этот период. Главной причиной обострения и выдвижения этой проблемы на передний план выступила Октябрьская революция. Рассмотрению социальной струк­туры общества уделяли большое внимание социологи самых различных направлений. Как отмечалось уже выше, Соро­кин выступал против деления марксистами общества на классы, считая, что непреодолимые качественные разли­чия между людьми не позволят создать бесклассовое обще­ство. А марксисты, например Тахтарев и другие, лояльно относившиеся к марксизму, отмечали решающую роль классового расслоения общества. При объяснении происхождения и эволюции классов они опирались на Дюркгейма и Спенсера. В основном они выступали против того, что классовая борьба — это движущая сила общественного про­гресса. Так, Тахтарев считал, что источником развития выступают не классовые, а национальные отношения, ко­торые являются фундаментом социальной солидарности и общества.

Введение нэпа привело к усилению социально-классо­вой дифференциации в деревне. Крестьянство стало само­стоятельной политической силой. Все это неизбежно привело к острым дискуссиям, цель которых была выяснить социальную направленность произошедших перемен. Если одна часть марксистов, например Карев, Крицман, опира­ясь на многочисленные исследования, считала, что эти но­вые явления представляют угрозу политическому режиму, то другая, сторонники Бухарина, опираясь на собственные данные, доказывала совершенно обратное.

Данное Бухариным определение классов в его работе «Теория исторического материализма» явилось предметом широких дискуссий. «Под общественным классом, — писал он, — разумеется совокупность людей, играющих сходную роль в производстве, стоящих в процессе производства в одинаковых отношениях к другим людям, причем эти отношения выражаются также и в вещах (средствах труда)» /17, с.325326/. Бухарин считал, что существует только два класса: командующий, монополизирующий средства производства, и исполняющий, лишенный средств производства. Все остальное население общества — это «промежуточные», «переходные» группы. Из этого подход следовало, что мелкая буржуазия, т.е. крестьянство, представляет собой переходную, разлагающуюся группу, а техническая интеллигенция — это особый промежуточный класс.

Социологи-марксисты подвергли резкой критике определение класса, данное Бухариным. Так, Разумовский указывал, что Бухарин использовал технический подход при определении класса, а это ведет к стиранию различий между понятием класса и понятием профессии. Другие критиковали Бухарина за то, что большую роль в вопросе о взаимоотношении классов у него играл «организационный принцип», заимствованный из «организационной теории» классов Богданова. А это привело к тому, что структура классов у Бухарина никак не связывалась с историческими определенными системами производства в обществе.

В противовес этому широко пропагандировались идеи Ленина, изложенные в брошюре «Великий почин». Рас­смотрению классов и их отношений в переходный период был посвящен ряд книг: Д.З. Мануильский. «Классы, госу­дарство, партия в период пролетарской диктатуры. Русский вопрос на VI Конгрессе Коминтерна» (М.-Л., 1928); К.З Розенталь. «Экономический строй и классы в СССР» (М.- Л.,1929) и др.

Предпринятые попытки выйти за рамки традиционного марксистского подхода к классам не оказали какого-либо существенного влияния на дальнейшее развитие марксист­ской социологии. Исследования в этой области направлялись на детализацию уже сложившейся концепции, на разработку используемых в ней понятий, а также на анализ, межклассовых отношений в переходный период. Это привело к тому, что к середине 30-х годов окончательно сложилась широко известная по марксистским учебникам концепция социальной структуры социалистического обще­ства: два неантагонистических класса (рабочий класс и колхозное крестьянство) и межклассовая прослойка (тру­довая интеллигенция). Господствовала идея, что процесс развития социальной структуры нашего общества есть не что иное, как процесс становления социальной однородно­сти, предполагалось, что постепенно произойдет сближение двух форм собственности (общенародной и колхозно-коо­перативной). Поэтому социальная структура изображалась схематично, она была лишена противоречий и динамики многообразных интересов классов и различных слоев. Дан­ная «трехчленная формула» была очень живучей долгое время, так как была выгодна правящим группам.

Необходимо отметить, что процесс становления маркси­стской социологии был сопряжен со значительными труд­ностями, которые так или иначе существенно влияли на логику ее развития.

Во-первых, трудности были связаны с необходимостью решения задачи культурного строительства, которая осу­ществлялась в острой идейно-политической борьбе с раз­личными немарксистскими течениями и направлениями отечественной общественной мысли. После Октябрьской революции процесс размежевания между немарксистскими и марксистскими социологами резко усилился. Все это при­вело к тому, что марксистские социологи в значительной степени переориентировались с чисто практических целей анализа общественных процессов на идеологические зада­чи, которые были в тот период, в условиях борьбы за умы и сознание масс, практически не менее важными.

Большое значение имело то, что в стране 3/4 населения было неграмотно. Необходимость упрощения была связана с тем, что марксизм все еще «остается довольно трудной "отвлеченной" теорией. Опыт наших библиотек показал с бесспорностью, что даже наиболее общедоступные брошю­ры по теории марксизма не разрезываются, так как они недоступны для малоподготовленных читателей, а таковы­ми является большинство рабочих, красноармейцев и воен­ных моряков» /33, с.9/. Все это и стало причиной выдвижения на первый план идеологической функции на­уки, которая должна была подстраиваться под низкий куль­турный и образовательный уровень населения страны. Уделение большего внимания идеологической функции науки в ущерб ее познавательной и практической функции неизбежно вело к значительному упрощению социальной реальности и соответственно к упрощению теоретических представлений о ней.

Во-вторых, трудности становления марксистской социологической науки были связаны с острым дефицитом кад­ров социологов-марксистов. Имеющиеся кадры не всегда обладали достаточно высоким уровнем профессиональной квалификации.

Во многом проводимое упрощение было обусловлено тенденцией, имеющей богатые традиции в истории соц­иологической мысли в России, пропаганды естественнона­учного знания и перенесения его в область социологии, что также было связано со стремлением избавиться в области социологии от идеализма и религии.

К сожалению, процесс упрощения сказался отрицатель­но не только на уровне социологического знания, но и на понимании отдельными социологами главного объекта ее изучения — человека. Ряд ученых считали необходимым избавить человека от «излишнего груза» индивидуальных переживаний и эмоциональной жизни и превратить его в функцию «дела», в средство созидания рационально организованного будущего, то есть человек отождествлялся с механизмом, машиной или экономической и классовой функцией. Принцип упрощения социальной реальности был характерен и для работ, написанных в 30-х годах, в эти годы он только изменил свою форму.

СТАНОВЛЕНИЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

В первые годы советской власти в нашей стране важной задачей было формирование подлинно научных знаний социологии, опирающейся на научно достоверные факты. Ленин отмечал огромную роль социальных и гуманитарных наук, в том числе и социологии, для понимания объектив­ных законов общественного развития.

Во время проходившей дискуссии о профсоюзах он пред­лагал провести ряд опросов и обследований, т.к. их сравне­ние с данными статистики поможет выработать практические, деловые предложения для будущего. Соц­иологические исследования могли послужить обоснованию политики, проводимой государством. Следуя этим указани­ям, советские социологи-марксисты в 2030-х годах, наря­ду с серьезными шагами, сделанными в области теоретического социологического знания, также провели ряд социальных и социологических исследований.

Переписи населения, проведенные в СССР в 1920 и 1926 гг., помогли получить интересную социальную статистику по проблемам классовой структуры страны, культуры, об­разования и т.д. Большое значение имел появившийся жур­нал «Статистика труда» и ряд других изданий, связанных с экономической и социальной статистикой. В них печатался большой фактический материал о произошедших измене­ниях в социальной структуре общества, о социальной структуре рабочего класса и крестьянства.

Специализированные социологические исследования, направленные на изучение социально-классовой и соци­ально-профессиональной структуры нового общества, опи­рались не только на материалы переписей населения. Часто для этого в разных регионах и отраслях промышленности использовались чисто социологические методы: анкетиро­вание и интервью. Многие государственные мероприятия в этот период нередко обеспечивались предварительными социологическими и экономическими исследованиями. Но при этом необходимо отметить, что проводимые конкрет­ные исследования носили не столько социологический, сколько социально-экономический и общественный харак­тер. Это было связано с тем, что в тот период основной задачей Советского государства было создание социалистического способа производства в условиях многоукладной экономики и классовой борьбы. Именно 20-е годы, с пол­ным на это правом, могут быть названы периодом станов­ления конкретных социологических исследований в СССР.

В это время много внимания уделялось проблемам труда. В 20—30-е годы выходило около 20 журналов по проблемам управления и организации труда — «Хозяйство и управле­ние», «Производство, труд и управление», «Организация груда», «Система и организация» и ряд других. В «Вестнике Социалистической Академии» с начала 20-х годов для об­суждения этих тем специально была выделена особая руб­рика. Переводились на русский язык работы западных ученых по проблемам труда. Например, только в 1923 г. было опубликовано около 60 монографий отечественных и зарубежных ученых по этим проблемам.

Было проведено значительное число социологических исследований в сфере труда. Результаты проведенных исс­ледований широко публиковались. В них содержались цен­ные социологические подходы и идеи, часть которых не потеряли своего значения и до настоящего времени. Боль­шой вклад в развитие социологии, научной организации труда, производства и управления внесли такие ученые, как А.К. Гастев, С.Г. Струмилин, П.М. Керженцев, О.А. Ерманский и др. В этот период были заложены основы социологической теории трудового коллектива. Формирование теории научной организации труда, одного из наиболее мощных направлений в социологии труда, происходило на фоне острой дискуссии вокруг системы Тейлора.

Гастев, первый директор Центральною института тру­да, известный ученый-марксист, основное внимание в сво­их работах уделял вопросам нормирования, рациональных методов и приемов работы, организации рабочего места, трудового обучения, но в то же время он развивал интерес­ные и самобытные социологические идеи, которые не поте­ряли актуальности для социологии труда и в настоящее время.

Основным в его теории было утверждение о том, что никакая техника или машина не помогут, если не появится, не воспитается новый тип работника. В связи с этим все свое внимание он уделял развитию трудовой культуры в самом широком понимании этого слова. По его мнению, она явля­ется важнейшим фактором организации труда.

С.Г. СТРУМИЛИН (18871974), экономист, статистик, академик АН СССР, занимался исследованием проблем бы­та рабочих, бюджета и структуры их времени, сочетания материальных и моральных стимулов, зависимости квали­фикации ученых от их одаренности, взаимодействия науки, техники, технического прогресса и производства.

В 20-е годы он активно принимал участие в исследова­нии наиболее актуальных проблем марксистской социоло­гии — труда, образования и воспитания, социальной структуры советского общества, состава рабочего класса и др. Он первым начал проводить социологические исследо­вания рабочего быта с помощью анкетирования. Под его руководством стали активно изучаться проблемы бюджета времени. К середине 20-х годов им был собран значитель­ный материал о быте рабочих как важнейшей составной части их образа жизни. В результате проведенных исследований был получен богатый эмпирический материал, кото­рый позволил Струмилину выявить ряд нетривиальных за­кономерностей. Например, было выявлено, что в семьях рабочих-текстильщиков жена, работающая на фабрике, своим приработком добавляла к семейному бюджету мень­ше, чем в тех семьях, где она все свое время полностью посвящала ведению домашнего хозяйства /138, с.75/.

Струмилин и Гастев подробно рассматривали социоло­гические факторы трудового поведения работников, произ­водительности труда. Но если Струмилин в своих работах в основном ориентировался на макросоциологию (народно­хозяйственный уровень), то Гастев — на микросоциологию ( уровень отдельного работника и трудового коллектива).

Статья С.Г. Струмилина «Состав пролетариата Советской России в 19171919 гг.» («Два года диктатуры проле­тариата 19171919» М., 1920) была одной из первых работ, выполненных по исследованию структуры рабочего класса. Можно отметить и работу Ф.Н. Заузолкова «К характеристике социального состава рабочего класса» (М., 1925). Ряд своих работ посвятил этой теме А.Г. Рашин: «Численность и состав работников железнодорожного транспорта к концу 1920 г. Материалы по статистике труда работников транс­порта» (М., 1921), «Женский труд в СССР» (М., 1928), «Фабрично-заводские служащие в СССР (Численность, со­став, заработная плата)» (М., 1929), «Состав фабрично-за­водского пролетариата СССР. Предварительные итоги переписи металлистов, горнорабочих и текстильщиков в 1929 г.» (М., 1930) и др.

Большое внимание уделялось также изучению крестьян­ства. Исследователей интересовали как проблемы его внут­реннего расслоения, так и имевшее место расслоение по отдельным группам и регионам. Среди исследований по этой теме можно выделить следующие работы: Ф. Казанский «Социальные группы и экономические группировки в современной уральской деревне» (На аграрном фронте.— 1926. №5-6), С.Г. Струмилин «Динамика батрацкой ар­мии» «Наемный труд в сельском хозяйстве». М., 1926), Л.Н. Крицман «Классовое расслоение в советской деревне. По данным волостных обследований» (М., 1926) и др.

Следует отметить, что высокий уровень развития в это время достигла и сельская социология. В 1923 и 1924 гг. специально по решению XI съезда при ЦК партии была создана комиссия, которая провела в разных концах России ряд обследований. Проведенные исследования имели только теоретическое, но и непосредственно практическое значение.

Среди работ по сельской экономике и социологии, а так­же перспективам развития деревни наиболее интересными и содержательными являются следующие: А.С. Говоров «Монография крестьянских хозяйств. Опыт изучения крестьянских хозяйств с прил. схемы вопросов для наблюдения монографич. методом» (Самара, 1924), «Переустройство современной деревни» (Самара, 1925); А.М. Большаков" «Советская деревня (19171925)» (Л., 1925), «Деревня по­сле Октября» (Л., 1925), «Деревня 19171927 гг.» (М., 1927); Н.А. Росницкий «Лицо деревни. По материалам обследования 28 волостей и 32730 крестьянских хозяйств» (М.-Л., 1926); Я.А. Яковлев «Наша деревня. Новое в ста­ром и старое в новом» (М., 1924); А.И. Хрящева «К вопросу о неправильных приемах исследования динамики крестьян­ского хозяйства» (М., 1923), «К вопросу о принципах груп­пировки массовых статистических материалов в целях изучения классов в крестьянстве» (М., 1925), «Доклад А.И. Хрящевой о сельскохозяйственной переписи» (М., 1926), «Группы и классы в крестьянстве» (Изд. 2-е, М., 1926); Я. Шафир «Газета и деревня» (Изд. 2-е, М.-Л., 1924); Я.Д. Кац «Наемный труд в крестьянском хозяйстве Сибири» (Новосибирск, 1926); А.И. Гайстер «Расслоение деревни» (М.-Л., 1928), «Процесс коллективизации» (М., 1931) и др.

В связи с задачами индустриализации, развития науки, культуры и образования исследователи ряд своих работ посвятили изучению интеллигенции, например: Л. Минц «Технические силы СССР» (Статистическое обозрение. — 1928. — № 8); И. Булатников «О кадрах сельского учитель­ства» (Народное просвещение. — 1929. № 8-9); А.Б. Шевелева «Научные кадры в СССР» (Научные кадры и научно-исследовательские учреждения СССР.— М., 1930), Н. Зимин «О научных кадрах партии» (Больше­вик. — 1929. № 13-14), «Инженерные кадры промышлен­ности» (М., 1930) и др.

В 20-е годы стали широко проводиться исследования бюджетов времени трудящихся во всех сферах обществен­ного производства. Благодаря этим исследованиям появи­лась возможность не только развивать сознательное отношение к временным характеристикам человеческой жизни, улучшать самоконтроль, способствовать большей рационализации жизненных процессов, но и на основе пол­ученных результатов делать научно обоснованные реко­мендации, направленные на изменение трудовой и социальной жизни изучаемых групп. В течение 1922 1934 гг. было изучено более 100 тыс. суточных бюджетов времени разных слоев населения и на основе этого опубликовано около 70 работ по этой проблеме. Среди них можно отметить работы Струмилина «Бюджет времени русского рабочего и крестьянина в 1922- 1923 гг. Стат.-экон.очерк» (М.-Л., 1924), «Рабочий быт в цифрах» (М.-Л., 1926). Также пред­ставляют интерес и исследования бюджетов времени, отра­женные в работах: Я.В. Видревич «Бюджет времени и заработная плата специалистов. Стат.-экон. очерки» (М., 1930), B.C. Овсянников «Как живет рабочий в СССР (По материалам обследований рабочих бюджетов)» (М., 1928), В. Михеева «Бюджет времени рабочих и служащих Москвы и Московской области» (М.-Л., 1932).

Специально по заданию ЦК РКСМ в 19241925 гг. бы­ли проведены исследования бюджетов времени комсомоль­ских активистов, пионеров и школьников. Для изучения бюджета времени детей и подростков даже специально был создан педагогический отдел в научно-педагогическом институте, руководить которым был назначен М.С. Бернштейн. Полученные данные нашли отражение в следующих работах: М.С. Бернштейн «Как поставить учет бюджета времени нашей молодежи» (М.-Л., 1925), «Что школа де­лает для населения. Результаты Всесоюзного обследова­ния» (М., 1927); М.С. Бернштейн, Н.А. Бухгольц «Домашний труд детей и школьников» (М.-Л., 1927); М.С. Бернштейн, A.M. Гельмонт «Наша современность и дети. Педологич. исследование о социальных представлениях со­временных школьников» (М.-Л., 1926); A.M. Гельмонт «Чем занят день пионера и школьника. По материалам обследования Центр. пед. лаборатории МОНО» (М., 1927), «Бюджет времени пионера и школьника» (М., 1933); Н.Н. Иорданский «Культурно-просветительная деятельность кооперативных союзов и объединений. По данным анкеты, проведенной Культ.-просв. подотд. Сов.В.К.С. в янв.-марте 1918 г.)» (М., 1919), «Организация детской среды» (М., 1925), «Черты из быта школьников. По материалам г. Сер­геева, Моск. губ.» (М., 1925). Также они были опубликова­ны в ряде сборников под редакцией Бернштейна «Бюджет времени нашего молодняка. Сб. ст.» (М.-Л., 1927), «Бюджет времени школьника. Сб. ст.» (М.-Л., 1927); под редак­цией Н.Н. Иорданского «Самодеятельность учащихся в трудовой школе. Хрестоматийный сборник» (М.-Л., 1926); под редакцией Гельмонта «Труд и досуг ребенка. Сб. ст.» (М., 1927), «Детская самоорганизация в сельской школе. Из практики мест. Сб. ст.» (М., 1927) и др.

Особое внимание уделялось исследованию проблем молодежи. Это было обусловлено как тем, что молодежь — это будущее страны, так и тем, что молодежь в возрасте от до 27 лет составляла 1/5 всего населения России (около 31 млн. человек). К тому же перепись населения 1920 г. показала, что грамотность населения самая высокая была среди 14-летних подростков — 649 человек на 1000 человек обоего пола, в возрасте 2024 лет — 613 человек, в возрасте 2529 — 577, а среди 30 39-летних — уже только 488 /169, с. 18/. Поэтому наиболее важной в этот период была проблема труда молодежи.

Постановлением Совнаркома от 13 окт. 1922 года было решено периодически проводить медицинский осмотр всех подростков до 18 лет, работающих на предприятиях и в учреждениях (государственных и частных) с целью выяс­нения соответствия их здоровья выполняемой работе и, в случае необходимости, перевода на более легкие работы, а также для направления обнаруженных больных в дома отдыха, санатории, курорты и т.п. В связи с этим в 1923 г. было проведено обследование подростков в г. Москве и губернии и собрано около 20 тыс. личных анкетных данных /75, вып. 1 с.3/.

По данным обследования, проведенного в 1923 г., было выяснено, что для преобладающей массы подростков воз­раст поступления на работу приходится на 3 года — 14, 15, и 16 годы жизни, так, около 74% юношей и 80,5% девушек в возрасте 1416 лет уже начинали работать /75, вып. 1; с.8/. При этом примерно 30% этой молодежи вообще не имели никакого образования. Необходимо отметить, что в этой массе 712-летние работающие мальчики и девочки составляли значительную группу. Например, по г. Москве и Московской губернии количество работающих такого воз­раста колебалось от 4 до 12%. Процент подростков, поступающих на работу в детском возрасте 7 — 12 лет, в городе был значительно выше, чем в губернии.

Благодаря проведенным социологическим исследовани­ям Советское государство приняло ряд специальных реше­ний, направленных на преодоление данных проблем. Для подростков 1618 лет был ограничен рабочий день до 46 часов на предприятии, а в условиях ремесленного труда до 6 часов. Оплата за 4-х и 6-часовой рабочий день шла им как за полный 8-часовой. Запрещены были ночные и сверх­урочные работы /159/. Перестали принимать на работу детей моложе 14 лет, а для их жизнеобеспечения было от­пущено 50 млн. рублей, которые распределили по школам. Для граждан до 16 лет была ликвидирована трудовая повин­ность, определен был список вредных работ, на которые молодежь не допускалась, и для молодых рабочих моложе 18 лет установлен месячный отпуск /20, с.2930/.

Началась переориентация молодежи на образование и профессиональную подготовку. А это, в свою очередь, при­вело к необходимости проведения исследований, направ­ленных на изучение жизненных планов молодежи, выяснения причин выбора будущей профессии, а также изучения их быта и социального состава. Среди работ, посвященных изучению проблем молодежи, можно отметить следующие: С.Р. Дихтяр, Б.Я. Смулевич «Рабочая моло­дежь Белоруссии. Численность, состав, быт, условия труда и физическое состояние. По материалам мед.-сан.обследования 1925 г.» (Минск, 1926); Я.Д. Кац «Труд и быт рабо­чих подростков Сибири. По данным текущей статистики и материалам медосмотра подростков в 1926 г.» (Новосибирск, 1927), Б.Б. Коган, М.С. Лебединский «Быт рабочей молодежи. По материалам анкетного обследования» (М., 1929), А.И. Колодная «Интересы рабочего подростка. Опыт изучения одной анкеты» (М.-Л., 1929) и др.

Уделялось внимание и изучению условий жизни, мате­риального положения различных категорий населения в послереволюционный период. Специально для этого с 1918 по 1929 г. Центральное бюро статистики труда проводило регулярные исследования быта рабочих. Эти исследования являются правдивой летописью глубоких социальных про­цессов того времени, радикально изменивших быт совет­ских рабочих. Назовем лишь некоторые работы, посвященные этой проблеме: Г.С. Полляк «Бюджеты рабо­чих и служащих к началу 1923 г.» (М., 1924), A.M. Стопани «Нефтепромышленный рабочий и его бюджет» (М., 1924), E.O. Кабо «Питание русского рабочего до и после войны. По статистическим материалам 19081924 гг.» (М., 1926), «Очерки рабочего быта. Опыт монографического исследо­вания домашнего рабочего быта» (М., 1928. т.1), Я.Д. Кац «Иркутский рабочий и его бюджет. По данным бюджетного исследования в мае 1923 г.» (Иркутск, 1923), А.Н. Татарчуков «Воронежский рабочий. Его бюджет и заработная плата. (Материалы по статистике труда за 1922 г.)» (Воро­неж, 1923), «Программа и методы текущих наблюдений за изменениями в сфере труда» (Воронеж, 1926); В.А. Андре­ев «Костромской текстильщик и его бюджет. По обследова­нию 1923 и 1924гг.» (1925), И.Н. Дубинская «Бюджеты рабочих семей на Украине в 1925 - 1927 гг. Данные теку­щего обследования» (Харьков, 1928); Н. Гумилевский «Бюджет служащих в 192226 гг.» (М., 1928) и др.

Полученные данные использовались не только в науч­ной работе, они оказывали также большую помощь стати­стическим и планирующим органам при разработке плановых заданий, изменении цен, налогов и т.д.

На основе материалов переписи населения 1920 и 1926 гг., экспедиционных демографических обследований про­водились исследования по социальным проблемам народо­населения. Этим проблемам посвящены такие работы, как: Т.Я. Ткачев «Социальная гигиена» (Воронеж, 1924); З.Г. Френкель «Общественная медицина и социальная гигиена» (Л., 1926); Л.Л. Паперный «Проблемы народонаселения с точки зрения марксистской социологии» (М.-Л., 1926); Б.Я. Смулевич «Заболеваемость и смертность населения городов и местечек БССР» (Минск, 1928); С.А. Новосельский, В.В. Паевский «Смертность и продолжительность жизни населения СССР» (М., 1930); А.И. Гозулов «Влия­ние мощности хозяйства на структуру основных свойств населения» (Ростов н/Д., 1925), «Начальное образование и перспективы всеобщего обучения на Северном Кавказе» (Ростов н/Д., 1926), «Морфология населения. Опыт изуче­ния строения основных свойств населения Сев.-Кав. Края по данным трех народных переписей — 1926, 1920 и 1897 гг.» (Ростов н/Д, 1929); И.Н. Дубинская «Рабочие кадры каменноугольной промышленности Донбасса. Итоги пере­писи 1929 г.» (Харьков, 1930) и др.

Конкретные социологические исследования проводи­лись и по проблемам брака и семьи. Интерес многих теоре­тиков марксистских партийных лидеров к этому вопросу был связан с тем, что революционное изменение общества в России, естественно, затронуло все сферы общественной жизни, в том числе и семью. Этой проблеме посвятили ряд своих публикаций А.В. Луначарский, A.M. Коллонтай и др. Значимость этих работ заключалась в том, что в них, в отличие от широко распространенного в марксистской соц­иологии в 2030-е годы абстрактного теоретизирования, часто скатывающегося до простой схоластики, делались по­пытки сочетать как теоретический, так и эмпирический анализ. Хотя, к сожалению, а это было связано с идеологи­ческими установками, факты часто интерпретировались неверно. Например, увеличение числа разводов в стране они истолковывали как показатель распада института семьи вообще. Использование только институционального подхода при исследовании семьи и игнорирование рассмот­рения семьи как малой группы, естественно, привело к тому, что построение семьи приравнивалось к образованию формальной организации, которая была жестко детермини­рована со стороны экономических, правовых институтов и норм.

К числу заслуживающих внимания работ по этой про­блематике относятся следующие труды: И.Г. Гельман «По­ловая жизнь современной молодежи. Опыт социально-биологич. обследования» (Изд. 2-е, доп., М.-Л., 1925); «Семья и брак в прошлом и настоящем» (Изд. 3-е, испр., М., 1927); С.Я. Вольфсон «Социология брака и семьи» (Минск, 1929), «Брак и семья в их историческом развитии» (в кн. К.Н. Ковалева «Историческое развитие быта женщины, брака и семьи». М., 1931) и др. Вольфсон считал делом чести марксистской мысли создать марксист­скую социологию семьи.

Следует остановиться на развитии социалистической мысли в искусствоведении. Так, в Институте истории ис­кусства в 1924 г. был создан сектор социологии. А в Акаде­мии материальной культуры, по инициативе Н.Я. Марра, организована комиссия по социологии искусства.

Было проведено большое количество исследований, на­правленных на изучение средств массовой информации, а также связанных с проблемами образования и воспитания. Изучалось общественное мнение, интересы читателей, а также зрителей театра и кино. При этом, если при анализе читателей использовались традиции аналогичных исследо­ваний, проводимых в дореволюционный период, то исследования, посвященные изучению кинозрителей, появились впервые только в советский период. Проводимые исследования оказывали большую помощь государственным opганизациям в ликвидации неграмотности и культурной отсталости трудящихся.

Чаще всего исследовались читатели массовых библиотек, покупатели книг, подписчики и читатели газет, разные половозрастные и профессиональные группы читателей для выяснения того, что в основном читают. Полученная ин­формация оказывала большую помощь при формировании издательских планов, способствовала улучшению темати­ки и структуры газет, журналов, а также влияла на совершенствование работ массовых библиотек. Исследования кинозрителей были направлены как на решение аналогичных целей, так и на изучение роли кино в политическом, идейном, нравственном и культурном воспитании зрителя. Этим проблемам посвящены следующие публикации: Загорский «Театр и зритель эпохи революции» («О театре». Тверь, 1922); В. Федоров «Опыт изучения зрительного зала» (Жизнь искусства.— 1925. № 18); П.И. Люблинский «Кинематограф и дети» (М., 1925); М.А. Смушкова «Первые итоги изучения читателя. Обзор литературы» (М.-Л., 1926), Я.М. Шафир «Газета и деревня» (Изд. 2-е, M.-Л., 1924), «Рабочая газета и ее читатели» (М., 1926), «Очерки психологии читателя» (М.-Л., 1927); А.Д. Авдеев «Опыт изучения спектаклей для детей. ТЮЗ. 19221927.» 1927); А.А. Бардовский «Театральный зритель на фронте и в конце Октября» (Л., 1928); А.В. Трояновский, Р.И. Eгиазаров «Изучение кинозрителя. По материалам Исследовательской театральной мастерской» (Калуга, 1928); Ауслендер «МТЮЗ» (Жизнь искусства.— 1929. № 33} A.M. Гельмонт «Кино — дети — школа. Методический сборник по киноработе с детьми» (М., 1929), «Изучение детского кинозрителя» (М., 1933) и др.

Интересные идеи о связи педагогики и социологии были высказаны А.В. Луначарским. В своей статье «Социологические предпосылки советской педагогики» (1927) он писал: «Марксист-педагог является необыкновенно типичной фигурой марксиста-социолога вообще. Марксист-педагог не смеет шага ступить без социологического образования, без социологической оглядки, они нужны ему отнюдь не в меньшей степени, чем знакомство с педологией или рефлексологией, чем знакомство с методикой и т.д.» /84, с.191/.

Изучением теоретических вопросов взаимодействия социологии и педагогики в 20-е годы занималась и Н.К. Крупская, так, например, она разрабатывала вопросы со­циальной детерминированности воспитания.

Тесная связь теории и прикладных исследований на сты­ке педагогики и социологии привели к тому, что они подня­лись на новый более качественный уровень, чем во многом определяется их актуальность в другие периоды развития общества, требовавшие реформы школьного образования. Интересными становятся проведенные во второй половине 20-х годов исследования, посвященные системе образова­ния и ее роли в обществе. В 19281930 гг. как раз происхо­дила реформа системы народного просвещения, поэтому исследования, проведенные в тот период, особенно интерес­ны. В 20-е годы проводились также различные социально-психологические исследования детей, направленные на изучение их социальных представлений, уровня знания, взаимоотношений друг с другом, а также культурного уров­ня работников просвещения.

Среди исследований, проведенных на стыке педагогики и социологии, наиболее интересными были работы, осуще­ствленные коллективом 1-й Опытной станции по народно­му образованию под руководством С.Т. Шацкого, организованной в 1919 г. В основе этих исследований лежа­ла плодотворная идея Шацкого о том, что эффективное воспитание невозможно без знания всех условий среды как материальной (экономика, быт, природа), так и социаль­ной (семья, школа, внешкольные детские учреждения, не­формальные детские сообщества и т.д.). В свою очередь, социальную среду он делил на фабрично-заводскую и дере­венскую.

Шацкий считал, что для того, чтобы школа более эффек­тивно выполняла свои воспитательные функции, необходи­мо найти формы наиболее оптимального влияния школы на социальную среду. Главная задача исследователя заключа­лась в том, чтобы, изучив условия-жизни и личный опыт детей разных возрастных групп, установить, что должна была сделать школа в этой области, чтобы внести новое, полезное в жизнь ребенка, сделать его жизнь более здоро­вой, интересной, содержательной. Научные работники под руководством Шацкого, на основе анализа полученных педагогических документов, делали обобщения и выводы о методах работы учителя, сопоставляя их с достигнутыми результатами. Для проведения исследований использовал­ся довольно широкий круг социологических методов, в ос­новном, метод социального эксперимента.

Ряд работ был посвящен изучению религиозности и ан­тирелигиозных установок населения: Е.Ф. Федоров «Рели­гия и быт в коммунистическом обществе» (М., 1925); А.И. Клибанов «Классовое лицо современного сектантства» (Л., 1928), «Комсомол на фронте безбожия. Как вести комсомолу антирелигиозную пропаганду» (Л., 1929) и др. Особо следует отметить Белоруссию, в этот период там проводи­лись многочисленные конкретные социальные исследова­ния религиозности крестьянства и состояния отдельных религиозных вероисповеданий, в частности сектантских объединений протестантского направления, число которых с начала 20-х годов стало увеличиваться. С.Я. Вольфсон «Сучасныя рэлтйныя настро! на Беларус!» (Полымя.— 1929. № 10), «Современная религиозность» (Минск, 1930), М. Завьялов «Сектантство в губернии и формы антирели­гиозной пропаганды» (Известия Гомельского губкома РКП.— 1925. № 3) и др.

Проводились исследования и в области социологии пре­ступности. В их ходе использовались обширная статистика преступлений, а также богатый опыт отечественной и зару­бежной криминологии. Среди наиболее крупных центров, осуществлявших изучение социальных проблем преступ­ности особо следует отметить организованный в 1925 г. при НКВД Государственный институт по изучению преступно­сти и преступника. Этим также занимался Всеукраинский кабинет по изучению личности преступника и ряд юриди­ческих вузов страны.

Работы сотрудников Института были опубликованы в 4 выпусках сборника «Проблемы преступности» (М.-Л., 19261929), специальном сборнике «Растраты и растратчи­ки» (М., 1926) и ряде других сборников и брошюр. Статьи посвящались самым разнообразным темам, имеющим теоретический и практический интерес, благодаря разносто­ронним фактическим и научным данным отражали действительную динамику преступности в ее многообраз­ных проявлениях.

В составе института было образовано 4 секции: социаль­но-экономическая, пенитенциарная, биопсихологиче­ская, криминалистическая. Социально-экономическая секция занималась выяснение причин и условий, вызыва­ющих или благоприятствующих развитию преступности вообще и отдельных преступлений в частности; изучала количественные и качественные изменения преступности, выясняла их социально-экономические причины и подвер­гала социологическому рассмотрению меры борьбы с пре­ступностью.

Сотрудники Института в своей работе опирались не только на соответствующие статистические материалы, на одно из первых мест при изучении преступников был вы­двинут анкетный метод. Для более целесообразного иссле­дования анкетного материала секции тесно сотрудничали друг с другом в работе по собиранию и разработке анкет и установлению первоочередности тем, подлежащих разра­ботке анкетным путем.

Так, например, социально-экономической секцией бы­ло осуществлено массовое социологическое обследование растратчиков. Для этого Статистическим бюро института была разработана специальная анкета и разослана в места заключения, где были проанкетированы 2200 человек, полученные данные были опубликованы в специальном сбор­нике «Растраты и растратчики» (1926).

В опубликованных в сборниках «Проблемы преступно­сти» можно отметить следующие работы: В. Куфаев «Де­тские убийства» (Вып. 1, 1926), Е. Тарновский «Сведения о самоубийствах в Западной Европе и в РСФСР за последнее десятилетие» (Вып. 1, 1926), С. Укше «Женщины — коры­стные убийцы (социологические характеристики)» (Вып. 1, 1926), Б. Змиев «Преступления в области половых отношений в городе и деревне» (Вып. 2, 1927), Г. Манне «Дере­венские убийства и убийцы» (Вып. 2, 1927), Б. Утевский «Рецидив и профессиональная преступность» (Вып. 3, 1928), А. Пионтковский «Убийства селькоров и рабкоров» (Вып. 4, 1929), Т. Кремлева «Воры и воровки больших ма­газинов» (Вып. 4, 1929) и ряд других.

Итак, в 2030-е годы появляются первые зачатки раз­личных отраслевых социологии, и широкое распростране­ние получило проведение эмпирических исследований. Эти годы с полным на то правом можно назвать периодом становления конкретных социологических исследований в
СССР.

Необходимо отметить, что, несмотря на наличие в исс­ледованиях, проведенных советскими социологами-марксистами, ряда недостатков (слабая разработанность программ, понятийного аппарата, частые нарушения в методике сбора первичной информации и др.), все же они имели большую научную ценность и внесли большой вклад в развитие социологии.

Таким образом, в 20-е годы интенсивно, правда, не всегда последовательно, шел поиск методического арсенала социологии. Благодаря ему накапливался и отрабатывался методический инструментарий науки, ее исследовательская база, шел активный процесс накопления опыта организации проведения социологических исследований, очень жаль, что данные поиски надолго были прерваны, тем самым было приостановлено развитие социологической науки. Предстоит еще изучение и оценка этого опыта в исторических исследованиях. Эмпирический материал, собранный в те годы, в своей основной массе является отражением своеобразия той эпохи. Конечно, к некоторым исследованиям необходимо подходить осторожно, например, к оценке исследований социально-классовой структуры деревни, так как они проводились в 19281930 гг. под флагом борьбы с правой оппозицией.

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ НАУКА В УСЛОВИЯХ ТОТАЛИТАРНОГО

СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА

В конце 20-хначале 30-х гг. социологические исследования свертываются. Режим личной власти не нуждался в социологии, науке, которая раскрывала противоречия общественных процессов широкого социального и локального характера. Тоталитарная система не считала нужным их изучать. Например, проведенные в 20-е годы социологические исследования по вопросам развития села для органов, принимающих политические решения, были связаны с тем, что политическое руководство интересовало: капиталистический или социалистический характер будет носить развитие деревни. В 30-е годы данные исследования уже были прекращены, чтобы скрыть тот факт, что «большой прыжок вперед» и «победа социализма» не были достигнуты. С этим связаны также систематические фальсификации и засекре­чивания статистических данных.
Социология объявляется буржуазной наукой (т.е. лже­наукой), а термин «социология» полностью изымается из употребления. Это приводит к тому, что социология не про­сто прекращает существование на 30 лет в нашей стране, а даже отбрасывается назад. Социологи, в какой-то мере их можно назвать вульгарными, стали выпускать брошюры о «счастливой жизни в колхозе X» или о «социалистическом преобразовании трудовой жизни в ходе первых пятилеток».

В отличие от истории, главная задача которой заключа­лась в оправдании роли партии как единственного носителя исторической истины и подтверждении правильности про­водимой линии на практическую реализацию исторических закономерностей, социология в нашей стране в то время так и не смогла достичь статуса «полноценной» науки. В связи с этим польский философ Адам Шаф дал следующее инте­ресное определение одному из важнейших сталинских принципов: «Важно не то, что люди думают, а то, что они должны думать» /19, с.99/.

В то время возник своеобразный треугольник, который как бы стал перекрывать все социальные науки: историче­ский материализм, политическая экономия и научный ком­мунизм. Социология стала служанкой этих наук и уже определялась как «применение материалистической фило­софии и диалектического метода к исследованию общества и выработке законов общественного развития». При этом все эмпирические данные, получаемые социологией, не должны были противоречить законам и постулатам указан­ных трех наук. А все исследования социальной структуры должны были обосновывать постепенное стирание разли­чий между классами и социальными группами.

В проведенной в 1929 г. Институтом философии Комму­нистической академии дискуссии по проблемам философии и социологии проявилась полная «теоретическая» переори­ентация взглядов социологов и философов на социологию, уже никто не считал, что исторический материализм — это социология марксизма. 30-е годы — это время окончатель­ного утверждения марксизма в качестве идеологической основы общества. Социология объявляется философской наукой, и начинается ее упадок. Теоретической предпосыл­кой разгрома социологии было появившееся утверждение, что «исторический материализм это и есть социология мар­ксизма», а это автоматически вело к выведению эмпириче­ских, конкретно-социологических исследований за пределы социологии, так как они были несовместимы со спецификой философской теории. Практической предпосылкой, как уже подчеркивалось, было господство идеологии тоталитаризма.

Большое влияние на упадок социологии в 30-е годы оказала искусственная драматизация социально-политиче­ской ситуации внутри страны: насильственная коллективизация, кровавое раскулачивание, массовые репрессии. Вместо изобилия наступил голод, в связи с чем у власти исчезла потребность в объективном анализе социальной действительности. Наоборот, возникла совершенно другая потребность — доказать несуществующее, провозгласить черное белым, и наоборот, а с помощью конкретных: социологических исследований практически невозможно было выдать черное за белое. Если экономическая наука в основном опиралась на обобщенные статистические данные, которые предварительно подвергались обработке, то социологи обращались со своими вопросами (анкеты, интервью) непосредственно к населению и, если были соблю­дены все методические требования, получали максимально правдивую, не искаженную ничьим посредничеством ин­формацию. Это создавало определенную опасность для вла­сти, которая начинала широко использовать цензуру, препятствующую проведению социологических исследова­ний.

Нравственная обстановка, которая возникла после дис­куссий 2030-х гг., привела к тому, что многие исследова­тели-обществоведы вынуждены были либо отойти от разработки актуальных проблем развития общества, на­пример, переключиться на область истории философии и социологии, то есть занять позицию пассивной обороны, либо комментировать «непререкаемые истины», которые, изрекал «отец народов». Были и такие ученые, которые пытались, несмотря ни на что, отстаивать научный дух марксизма, творчески использовать его при анализе соци­альных процессов, но их судьба в основном трагична. Тота­литарный характер политической власти, жесткое подавление всех форм инакомыслия вне партии, недопущение разнообразия мнений внутри нее — все это привело к остановке развития и застою обществознания.

В конце 30-х годов на судьбу социологии сильно повли­яла канонизации выдвинутых И.В. Сталиным различных теоретических положений. Он «упразднил» в директивном порядке существующее самостоятельное положение соц­иологии и попытался даже теоретически обосновать свои действия. В 1938 г. им для «Краткого курса истории ВКП(б)» был написан раздел «О диалектическом и истори­ческом материализме». В нем целая область научного социального знания — исторический материализм была «зачислена» в разряд философского знания. Это привело к тому, что важнейшие составные части социологии стали рассматриваться только на философском, т.е. абстрактно-теоретическом уровне, а конкретные социологические исс­ледования процессов, явлений социальной жизни были полностью прекращены, как и дальнейшие разработки ме­тодов таких исследований.

О том, как происходила ликвидация социологической и экономической науки, в определенной степени можно судить по интервью, которое дала Т.И. Заславская журналу «Огонек», приводя воспоминания своих коллег: «В 30-х годах в Академии наук СССР существовал то ли один инс­титут аграрных проблем (точное название не помню), то ли даже два института аграрного профиля. И вот однажды, в 1934 или 1935 году, сотрудники, как обычно, пришли на работу, а войти в институт не смогли. На дверях было объ­явление о том, что в течение ближайших двух-трех дней институт будет закрыт на профилактику или срочный ре­монт, и сотрудников просят работать дома. В назначенный срок двери оказались открыты, люди прошли к своим рабо­чим местам и обнаружили... пустые столы и шкафы. Все до последнего листка бумаги было изъято: собранная в экспе­дициях первичная информация, социологические анкеты, данные их разработки, находившиеся в работе отчеты, статьи, диссертации.

Не правда ли, сильная акция? Это ведь был целый науч­ный институт, причем достаточно яркий и творческий. И так, в один миг он был раздавлен. А потом социология превратилась в "буржуазную" науку и была, как и все общественные науки, превращена в сферу схоластики, цитатничества и догматизма» /34, с.6/.

5. ПЯТЫЙ ЭТАП

(Конец 50-х 90-е годы XX века)

«ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ» СОЦИОЛОГИИ

Только во время хрущевской «оттепели», в конце 50-х годов начинается новый период в развитии социологии.

В конце 50-х начале 60-х годов происходит «второе рождение» социологии как науки в нашей стране. После XХ и XXII съездов КПСС десталинизация общества кардинально повлияла на положение социологии.

В начале 60-х годов, как и в 30-е годы, КПСС второй раз объявила социологию враждебной марксизму наукой. Прикрепление к социологии ярлыка буржуазной науки объяснялось тем, что за рубежом шло активное развитие социологии, а также тем, что в обществе к этому времени необходимо было многое скрывать, не допускать публикования. В монографиях по историческому материализму, изданных в период между 30-ми и 60-ми годами, социальные явления и процессы анализировались предельно идеологизированно на крайне общем абстрактно-теоретическом уровне, в полном отрыве от реальной жизни.

В это время в науке об обществе господствовал догматизм и схоластика. Мало того, что социологические методы конкретного исследования общества вообще не использовались, но они еще были противопоставлены социологическому знанию как преимущественно философскому. Конкретное изучение явлений и процессов социальной жизни было полностью запрещено.

Для широкого развертывания эмпирических исследований необходимо было в первую очередь реабилитировать социологию. Чтобы это сделать, был признан приемлемым только один способ — объявить, что исторический материализм это собственно социология, а саму социологию рас сматривать только как проведение прикладных исследований. То есть встала задача «вернуть» социологию опять в лоно марксизма, при этом постараться не нарушить существующих идеологических законов.

Это привело к тому, что сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, социологические исследования получили законные права гражданства, а с другой стороны, социология как наука не признавалась. В связи с этим в указанный период в научном обиходе под социологией понималась наука, которая занимается проведением конкрет­ных социологических исследований.

В 60-е годы прошел ряд дискуссий, направленных на выяснение предмета социологии, главным образом они бы­ли нацелены на доказательство того, что социология не противоречит марксистской философии и марксистскому мировоззрению. В связи с этим основное внимание было обращено на выяснение соотношения социологии с истори­ческим материализмом, соотношения их методов. Данные дискуссии имели идеологическую направленность, нередко происходило смешивание понятий общественной науки и идеологии, хотя это совершенно разные сферы духовной деятельности.

К 1965 г. уже сложилось мнение, что социология — это наука о законах и движущих силах развития общества. Ее предметом выступало исследование исторически сменяю­щих друг друга общественных формаций, общественных закономерностей (закономерностей развития и становле­ния социальных отношений людей, а также различных форм их взаимодействия). Естественно, данная точка зре­ния на социологию полностью отождествляла ее с истори­ческим материализмом, а методы социологии — с диалектико-материалистической методологией.

Отождествление социологии с историческим материа­лизмом не могло объяснить существования активно склады­вающихся самостоятельных направлений социологических исследований. Данный подход не устраивал многих уче­ных, так как отрицал самостоятельность социологии как науки. Ученые стали делать разные попытки, чтобы найти какой-то компромиссный вариант между тем, что должно быть, и тем, что существует на самом деле.

Была разработана трехуровневая концепция социоло­гии:

— общая социологическая теория как философская наука (исторический материализм), она являлась методологи­ческой основой всего обществознания;

— частные социологические теории (они рассматривались как разделы научного коммунизма, также считающегося философской наукой);

— конкретные социологические исследования выступали в качестве прикладного инструментария сбора эмпириче­ской информации.

Общая социологическая теория, то есть исторический материализм, задавала типовой способ построения частно-социологических теорий, а они, в свою очередь, опирались на обобщение социальных фактов. Конкретные социологи­ческие исследования отождествлялись с социологическим опросом, в основном анкетированием. Поэтому под соц­иологом понимали человека, «бегающего с анкетами».

Данная трехуровневая концепция стала своеобразным компромиссом, получилось некое полуфилософское зна­ние: социологическим исследованиям дали право граждан­ства, а социологии как самостоятельной науке — нет. Хотя эта концепция и способствовала утверждению статуса кон­кретных социологических исследований, в то же время она затруднила включение отечественной науки в мировой про­цесс развития социологии.

Многие ученые (В.А. Ядов, А.Г. Здравомыслов, Б. А. Грушин, Ю.А. Левада, В.Э. Шляпентох и др.) стали пони­мать, что социология должна иметь свой собственный кате­гориальный аппарат, так как для нее характерно рассмотрение общества в более специфических понятиях, чем философские абстракции. Кроме того, для социологии очень важно, чтобы ее понятия можно было соотнести с эмпирически проверяемыми фактами. По этому поводу Ядовым было написано следующее: «Основные понятия макросоциологической теории, в отличие от философских категорий, — не материя и сознание, но социальная струк­тура и социальные институты, культура, социальная орга­низация; не человек, но личность как социальный тип и процессы социализации индивидов; не социальные отноше­ния в их сущностной глубинной основе, но, скорее, соци­альное взаимодействие и социальные взаимосвязи, в основе которых — глубинные социальные отношения, непосредст­венно эмпирически не схватываемые, т.к. они представля­ют достаточно глубокую философскую абстракцию. Еще более конкретизированы понятия частносоциологических теорий: ролевого поведения личности, форм социальной организации и др.» /171, с. 11/. Из этого становилось ясно, что философия не в состоянии непосредственно перераба­тывать данные общественной жизни, только социологии под силу осуществить эту задачу, используя свои соответ­ствующие уровни. И только с помощью социологии можно решать проблему человека конкретно-исторически, а не абстрактно.

РАЗВИТИЕ СПЕЦИАЛЬНЫХ

СОЦИОЛОГИЧЕСКИХ ТЕОРИЙ

И ИССЛЕДОВАНИЙ

При анализе результатов проведенных конкретных соц­иологических исследований в 60-х годах необходимо учи­тывать, что исследователям настойчиво рекомендовалось акцентировать внимание на «позитивных» сторонах соци­ального развития общества и стараться игнорировать «негативные» стороны. В связи с этим многие труды социологов этого времени, вплоть до 80-х годов, носили «лакировоч­ный» характер. Основная первичная социологическая ин­формация, имеющая научную ценность, оседала в архивах. Часто тревожные сигналы социологов, полученные в ре­зультате социологических исследований (по проблемам отчуждения власти от народа, вызревания межнациональных конфликтов, разрушения природы и др.), во внимание не принимались и даже осуждались. Имели место случаи, ког­да исследователи за это даже наказывались в партийном или административном порядке.

В эти годы были проведены новые важные исследования, среди которых следует отметить исследования, посвящен­ные проблемам крестьянства. Стали анализироваться ре­альные проблемы: неравенство уровня жизни в городе и селе, причины бегства крестьян из деревни, упадок кресть­янской культуры и возрождение религиозности и т.п.

Но следует отметить, что в основной массе в проводимых в этот период работах анализировались лишь отдельные аспекты общественного развития: бюджеты времени трудя­щихся, влияние технического прогресса на образ жизни и т.д. Они были направлены на укрепление политической партии. В это время также большое распространение пол­учает так называемое социальное планирование, т.е. со­ставление планов социального и экономического развития промышленных предприятий, колхозов, совхозов и некото­рых городов.

Но, несмотря на тоталитарную идеологическую концеп­цию единения общества и искусственное отождествление социологии с историческим материализмом, в 60-е годы был сделан определенный рывок в развитии социологии. В этот период появилось много ярких ученых, среди которых наиболее известными не только в нашей стране, но и за рубежом стали Б.А. Грушин, И.С. Кон, Ю.А. Левада, Г.В. Осипов, А.Г. Харчев, В.Э. Шляпентох, В. Н. Шубкин, В.А. Ядов и др.

На смену первым исследованиям, которые в основной массе носили эпизодический характер, часто использовали не достаточно разработанную методику и технику социоло­гического исследования, пришли целенаправленные и крупномасштабные социальные и социологические иссле­дования. Был проведен ряд конкретных социологических исследований, направленных на изучение социальных про­блем в разных сферах общества. Вышедшие работы имели не только узкоприкладное, но и большое теоретико-мето­дологическое значение.

В середине 60-х годов появляется ряд работ, обобщаю­щих итоги многих исследований. В 1964 г. выходит книга А.Г. Харчева «Брак и семья в СССР», в которой автор обобщил широкий круг проведенных исследований соци­альных проблем брака и семьи. В 1965 г. был издан пяти­томник избранных произведений основоположника социальной инженерии и конкретного социологического анализа Струмилина. Заметным явлением в сфере социоло­гии труда стали коллективные монографии «Рабочий класс и технический прогресс» под ред. Г.В. Осипова (М., 1967) и «Человек и его работа» под ред. А.Г. Здравомыслова (Л.,1967). Эти работы оказали большое влияние на все после­дующие социологические исследования труда.

Большую роль в развитии социологии сыграло издание двухтомника «Социология в СССР» под ред. Г.В. Осипова (М., 1966). В этом труде были собраны результаты множе­ства эмпирических исследований, проведенных, в ряде об­ластей и регионов страны. Исследования были направлены на изучение закономерностей, форм проявления, механиз­мов социального развития рабочего класса, совершенство­вание профессионально-квалификационного состава рабочего класса, а также подробно рассматривалось кресть­янство, интеллигенция, социальные проблемы труда и отдыха, рабочего и внерабочего времени, города и деревни и др. Эта книга способствовала дальнейшему развертыванию эмпирических и конкретно-социологических исследований по важнейшим социальным проблемам советского обще­ства. Данный труд был важным шагом на пути институализации социологии в России.

Ведущие социологи страны внесли заметный вклад в изучение и решение проблем методологии и методики про­ведения конкретных социологических исследований. Сле­дует выделить особую роль, которую сыграли в сфере методологии и процедуры социологических исследований В.А. Ядов, А.Г. Здравомыслов, Г.М. Андреева, Г.В. Осипов. Среди написанных ими работ можно выделить следу­ющие: В.А. Ядов «Методология и процедуры социологических исследований» (Тарту, 1968), «Социоло­гическое исследование. Методология. Программа. Мето­ды.» (М., 1972); А.Г. Здравомыслов «Методология и процедура социологических исследований» (М., 1969); Г.М. Андреева «Лекции по методике конкретных социаль­ных исследований» (М., 1972); Г.В. Осипов «Методы изме­рения в социологии» (М., 1977), «Теория и практика социологического исследования» (М., 1979).

Разработкой методики и техники конкретных социоло­гических исследований также занимались и занимаются многие другие советские ученые: В.А. Устинов, А.Ф. Деев «Опыт применения ЭВМ в социологических исследовани­ях» (Новосибирск, 1967); «Лекции по методике конкретных социальных исследований» (М., 1972); И.М. Слепенков «Методологические принципы и методика конкретно-соц­иологических исследований» (М., 1974); «Вопросы методи­ки и техники социологических исследований. Методы сбора информации: Сб. статей» (М., 1975); Г.П. Давидюк «Введе­ние в прикладную социологию» (Минск, 1975); «Приклад­ная социология» (Минск, 1979); Ф.Э. Шереги, Л.П. Веревкин «Подготовка и проведение социологического ис­следования» (Ашхабад, 1985); «Как провести социологиче­ское исследование» (М., 1985); Н.Н. Чурилов «Проектирование выборочного социологического исследо­вания» (Киев, 1986); В.Н. Шаленко «Программа социоло­гического исследования» (М., 1987); «Практикум по прикладной социологии» (М., 1987); В.Г. Гречихин «Лек­ции по методике и технике социологических исследований» (М., 1988); Ф.И. Шарков, П.С. Краснов «Беседы с начина­ющим социологом» (Чебоксары, 1989); В.Г. Овсянников «Методология и методика в прикладном социологическом исследовании» (Л., 1989); А.Н. Комозин, А.И. Кравченко «Популярная социология» (М., 1991); «Социология: Мето­дика прикладных исследований» (Саратов, 1994) и др.

Разработкой принципов системного анализа занимались — И.В. Блауберг «Проблемы методологии системного исс­ледования» (М., 1970); И.В. Блауберг, Э.Г. Юдин «Систем­ный подход: предпосылки, проблемы, трудности» (М., 1969) и «Становление и сущность системного подхода» (М.,.. 1973); Э.Г. Юдин «Системный подход и принцип деятельности. Методологические проблемы современной науки» (М., 1978); В.Н. Садовский «Основания общей теории систем. Логико-методологический анализ» (М., 1974), «Логика научного исследования» (М., 1979) и др.

Применение количественных методов в социологии рассматриваются в следующих работах: А.А. Чупров «Основ­ные проблемы теории корреляции. О статистическом; исследовании связи между явлениями» (М., 1960); «Методика и техника статистической обработки первичной социологической информации» (М., 1968); Ю.Н. Гаврилец «Случайные величины, имеющие структуру, и их использование в социологии» (М., 1970); Ю.П. Коваленко «О не­которых социологических аспектах выбора профессии выпускниками средних школ» (М., 1970); Ф.М. Бородкин «Применение математических методов в социологии» (Но­восибирск, 1971); В.Э. Шляпентох «Проблемы достоверности статистической информации в социологических исследованиях» (М., 1973), «Проблемы репрезентативности социологической информации: Случайная и неслучай­ная выборки в социологии» (М., 1976); Г.И. Саганенко «Социологическая информация: Статистическая оценка; надежности исходных данных социологического исследова­ния» (Л., 1979); «Статистические методы анализа инфор­мации в социологических исследованиях» (М., 1979) и др.

Среди работ, направленных на изучение проблем сель­ского хозяйства, можно отметить следующие: Т.И. Заслав­ская «Принцип материальной заинтересованности и оплата труда в колхозах» (М., 1958), «Современная экономика колхозов» (М., 1960), «Распределение по труду в колхозах» (М., 1966), «Миграция сельского населения» (М., 1970), «Проблема системного изучения деревни» (Новосибирск, 1975), «Сибирская деревня в условиях урбанизации» (Новосибирск, 1976); Т.И. Заславская, Л.П. Ляшенко «О взаимосвязи социально-экономического развития деревни и миграции сельского населения» (М., 1974); В.И. Старове­ров «Город или деревня» (М., 1972), «Социально-демогра­фические проблемы деревни. Методология, методика, опыт анализа миграции сельского населения» (М., 1975), «Советская деревня на этапе развитого социализма» (М., 1976), «Нечерноземье. Социальные проблемы современной дерев­ни» (М., 1977) и др.

В сфере социологии труда и промышленной социологии большой интерес представляют следующие работы: Ю.Н. Давыдов «Труд и свобода» (М., 1962); В.Г. Подмарков «Раз­деление труда и прогресс личности» (М., 1965), «Социаль­ные проблемы организации труда» (М., 1969), «Введение в промышленную социологию. Социальные проблемы соци­алистического промышленного производства» (М., 1973); Л.С. Бляхман, А.Г. Здравомыслов, О.И. Шкаратан «Дви­жение рабочей силы на промышленных предприятиях» (М., 1965); «Социальные проблемы труда и производства (сравнительное советско-польское исследование» (М., 1969); В.Я. Суслов «Социология труда: теоретические и методоло­гические проблемы» (Л., 1971); И.И. Чангли «Труд. Соц­иологические аспекты теории и методологии исследования» (М., 1972); О.И. Шкаратан «Промышленное предприятие. Социологические очерки» (М., 1978); М.Х. Титма, М.Й. Тальюнайте «Престиж профессий (Социологический ана­лиз)» (Вильнюс: Минтис, 1984); Ж.Т. Тощенко «Социаль­ные резервы труда: Актуальные вопросы социологии труда» (М., 1989); А.И. Кравченко «Социология труда в XX в. (историко-критический очерк)» (М., 1987), А.А. Дикарева, М.И. Мирская «Социология труда» (М., 1989), «Социоло­гия труда: Учебник» (М.,1993) и др.

Различные аспекты трудовой деятельности рассматри­вались в ряде социально-философских трудов такими уче­ными, как П.Н. Федосеев, Г.Е. Глезерман. А.Г. Здравомыслов, Р.И. Косолапов, Н.В. Марков, Г.В. Осипов и др.

Изучению социальной структуры общества много вни­мания уделяли: О.И. Шкаратан «Изменения в социальной структуре рабочего класса СССР 1917 - 1965 гг. (Историко-социологическое исследование» (Л., 1968), «Проблемы социальной структуры рабочего класса СССР (Историко-социологическое исследование)» (М., 1970); В.Г. Подмар­ков, И.Н. Сиземская «О профессиональной структуре советского общества» (М., 1969); И.И. Лапин, В.В. Колбаневский «Взаимовлияние социальной структуры общества и промышленного предприятия в условиях научно-техни­ческой революции» (М., 1970); М.Н. Руткевич «Проблемы социальной структуры» (Свердловск, 1971), «Социалисти­ческий образ жизни» (М., 1976); В.И. Староверов «Город или деревня» (М., 1972); А. Матуленис «Включение молодежи в социальную структуру (На материале социол. исслед. в Лит. ССР)» (Вильнюс: Минтис, 1983) и др.

Образ жизни в своих работах рассматривали: А.В. Безруков «Социальный облик колхозной молодежи: По мате­риалам социол. исследований 1938 и 1969 гг.» (М., 1976); И.В. Бестужев-Лада «Советский образ жизни, формы и ме­тоды его пропаганды» (М., 1977), «Современные концепции уровня, качества и образа жизни» (М., 1978); «Социология образа жизни» (Саратов, 1993) и др.

Проблемы рабочего и внерабочего времени рассматрива­лись в следующих трудах: Б.А. Грушин «Свободное время: Величина. Структура. Проблемы. Перспективы (Результа­ты опроса Ин-та обществ. мнения "Комсомольской прав­ды") » (М., 1966), «Свободное время. Актуальные проблемы» (М., 1967); Г.Е. Зборовский, Г.П. Орлов. «До­суг: действительность и иллюзии. Проблемы свободного времени в марксистской и буржуазной социологии» (Свер­дловск, 1970); «Бюджет времени городского населения»: (М.. 1971); Г.А. Пруденский «Проблемы рабочего и внера­бочего времени» (М., 1972), «Бюджет времени жителей г. Пскова: Материалы междунар. обследования бюджетов времени)» (Новосибирск, 1973); М.И. Збаровский «Соци­ально-экономические проблемы рабочего дня при социа­лизме» (М., 1976); Ю.Г. Швецов «Рабочее и свободное время: Методы анализа, планирования, регулирования» (Барнаул, 1989); «Труд, быт и отдых трудящихся с динами­кой показателей времени за 19601980 годы» (М., 1990) и др.

Развитию социологии семьи много внимания уделили следующие ученые: А.Г. Харчев «Быт, семья, досуг (Соц­иол. и нравственные проблемы)» (М., 1960), «Брак и семья в СССР. Опыт социол. исследования» (М., 1964), «Нравст­венность и семья» (М., 1981); А.Г. Харчев, В.Б. Голофаст; «Некоторые методологические проблемы сравнительных исследований в социологии семьи» (М., 1970); А.Г. Харчев, С.И. Голод «Профессиональная работа женщин и семья» (Социол. исследование)» (1971); А.Г. Харчев, М.С. Мацконский «Современная семья и ее проблемы (Соц.-демограф. исследование)» (М., 1978); А.А. Петраков «Социоло­гия городской семьи» (Ижевск, 1981); В.А. Сысенко «Устойчивость брака: Проблемы, факторы, условия» (М., 1981), «Семья и рождаемость: социально-экономические проблемы» (М., 1982); А.И. Антонов «Социология рождае­мости» (М., 1982); С.И. Голод «Стабильность семьи: соц­иологический и демографический аспекты» (М., 1984); М.С. Мацковский, Т.А. Гурко «Молодая семья в большом городе» (М., 1986); М.С. Мацковский «Социология семьи: Проблемы теории, методология и методика» (М., 1989) и др.

В сфере социологии личности наиболее значимыми яв­лялись работы И.С. Кона «Личность как субъект обще­ственных отношений» (М., 1966), «Социология личности» (М., 1967), «Психология юношеской дружбы» (М., 1973); «Социология личности» (Вильнюс, 1989); А.Г. Харчев «Социология воспитания (о некоторых актуальных социал. пробл. воспитания личности)» (М., 1990). Также в этой сфере очень много сделали Ю.А. Левада, В.Б. Ольшанский и др.

Рассмотрение проблем образования и культуры нашли свое отражение в таких работах: В.Н. Шубкин «Социологи­ческие опыты» (М., 1970); «Духовный мир советского рабо­чего (опыт конкретно-социологического исследования)» (М., 1972); «Культура молодого социалистического города. На материалах г. Качканара: Сб. ст.» (Свердловск, 1972); В.Н. Шубкин, Д.Л. Константиновский «О социальном прогнозировании шансов молодежи на получение образования» (М., 1970), «Молодежь и образование» (М., 1977); Л.Н. Коган «Некоторые методологические принципы планирования духовной культуры при социализме» (М., 1970), «Молодой рабочий и культура» (М., 1975); Н.Я. Джинджихашвили «Искусство и прогресс (Философско-социол. анализ)» (Тбилиси, 1977); А.Я. Куклин «Введение в социологию искусства» (Л., 1978); «Вопросы социологии искусства: Теорет. и методол. проблемы» (М., 1979); «Вопросы социологии искусства. Сборник научных трудов» (М., 1980); В.Н. Шубкин «Социология и искусство» (М., 1980); Ф.Р. Филиппов «Социология образования» (М., 1980); Ю.В. Перов «Художественная жизнь общества как объект социологии искусства» (Л., 1980); Я.С. Капелюш и др. «Уч­реждения культуры в небольшом городе и население: Социал.-демогр. исследование» (М., 1985); Ю.В. Капустин «Музыкант-исполнитель и публика (Социол. проблемы со­врем. концерт. жизни)» (Л., 1985); В.Д. Семенов «Взаимодействие школы и социальной среды: Опыт иссле­дования» (М., 1986); М.Н. Руткевич, Л.Я. Рубина «Общественные потребности, система образования, молодежь» (М., 1988); «Социология искусства в пространстве социаль­ного времени: Итоги и перспективы» (М., 1989); «Социоло­гия образования» (М., 1992, вып. 1,2); «Социология образования» (М., 1993, т.1); Ю.С. Гуров «Социология образования: конспект лекций» (Чебоксары, 1994) и др.

Уделялось внимание и изучению общественного мнения, средств массовой информации и пропаганды, в том числе в работах: Б.А. Грушин «Мнение о мире и мир мнений. Про­блемы методологии исследования общественного мнения» (М., 1967), «Массовое сознание: Опыт определения и про­блемы исследования» (М., 1987); Л.Н. Коган и др. «Роль печати в коммунистическом воспитании трудящихся (Опыт социол. исследования)» (Свердловск, 1966), «Кино и зри­тель (Опыт социол. исследования» (М., 1968); «Проблемы социологии печати: Сб. ст.» (М., 1969); Р.А. Сафаров «Общественное мнение и государственное управление» (М.,1975); Ж.Т. Тощенко «Общественное мнение: Метод. реко­мендации для проведения социологических опросов» (М., 1980); «Массовая информация в советском промышленном городе: Опыт комплексного социологического исследова­ния» (М., 1980); «Пресса и общественное мнение» (М., 1986) и др.

По итогам проведенных исследований вышел ряд обоб­щающих трудов: «Марксистская и буржуазная социология сегодня» Т., 1964); «Социология и идеология» (М., 1969); «Социология и современность» (М., 1977, т.1, 2); «Рабочая книга социолога» (М., 1977); «Социология и проблемы со­циального развития» (М., 1978); Г.В. Осипов «Теория и практика социологических исследований в СССР» (М., 1979); «Советская социология» (М. в 2-х т., 1982); Г.В. Осипов «Социология и социализм» (М., 1990) и др.

Определенные успехи были достигнуты в исследовании отечественной и зарубежной истории развития социологии: Г.Ф. Александров «История социологических учений. Древний Восток» (М., 1959); A.M. Деборин «Социально-политические учения нового времени» (М., 1958, т.1; 1967, т.2); «Из истории буржуазной социологии XIX — XX веков. Сб. статей» (М., 1968); Б.А. Чагин «Очерки истории соц­иологической мысли в СССР (19171969)» (Л., 1971); «Социологическая мысль в России: Очерки истории немарксистской социологии последней трети XIX — нач. XX века» (Л., 1978) и др.

Ряд интересных работ, посвященных рассмотрению ис­тории социологии, вышел в последние годы: Э.А. Капито­нов «История социологии» (Ростов, 1992); Н.Л. Борисова «История русской социологии: Лекции» (М., 1992); «Исто­рия социологии» (Минск, 1993); Е.И. Кукушкина «Русская социология XIXначала XX века» (М., 1993); А.Н. Медушевский «История русской социологии» (М., 1993); «Рос­сийская социология: Межвузов. сборник» (Спб., 1993); «Очерки по истории теоретической социологии XIX нач. XX в.» (М., 1994) и др.

Критика современной буржуазной социологии нашла место в работах многих авторов — Ю.А. Асеев, И.С. Кон «Основные направления буржуазной философии и соц­иологии XX века» (Л., 1961); И.С. Кон. «Позитивизм в соц­иологии. Исторический очерк» (Л., 1964); Г.В. Осипов «Современная буржуазная социология (Крит. очерк)» (М., 1964); Г.М. Андреева «Современная буржуазная эмпири­ческая социология (Крит. очерк)» (М., 1965); Н.В. Нови­ков «Критика современной буржуазной науки о социальном поведении» (М., 1966); С.И. Попов «Критика современной буржуазной социологии» (М., 1976) «Борьба идей в современном мире» (М., 1975, т.1; 1976, т.2; 1978, т. З) и др.

Впервые в нашей стране были изданы коллективные мо­нографии по истории буржуазной социологии: «Из истории буржуазной социологии XIX XX веков. Сб. статей» (М., 1968); «Критика современных буржуазных социологиче­ских теорий» (М., 1976); «Критика современной буржуаз­ной социологии» (М., 1976. Вып. 1, 2); «Критика современной буржуазной теоретической социологии» (М., 1977); «История буржуазной социологии XIX начала XX века» (М., 1979); «История буржуазной социологии первой половины XX века» (М., 1979) и др. Советские социологи стали глубже изучать труды западных социологов для того, чтобы более обстоятельно критиковать своих идеологиче­ских противников.

Следует отметить, что процесс возникновения и оформ­ления специальных социологических теорий еще не завершен, по мере углубления социологического знания и иссле­дования все более новых явлений и проблем возникают новые специальные социологические теории. В последние десятилетия успешно развивается социология политики, социология права, социология досуга, социология органи­зации, социология конфликта, социология девиантного по­ведения и др. Много статей и книг выходит в нашей стране по этим проблемам. Но так как подробное рассмотрение развития всех специальных социологических теорий и ра­ботающих в их области ученых не входит в задачу данного пособия, это тема отдельного изучения, причем каждой социологической теории отдельно, то остановимся на дан­ном выше кратком перечислении.

Примечательно то, что в последние годы наладился выпуск разнообразной литературы по социологии. Начали издаваться различные справочники по социологии: Шульга К.В. Словарь прикладной социологии (Минск, 1984); Крат­кий словарь по социологии (М., 1988); Социологический справочник (Киев, 1990); Социология: Словарь-справоч­ник. Т. 1. Социальная структура и социальные процессы (М., 1990); Социология: Словарь-справочник. Т. 2. От­дельные отрасли социологического знания (М., 1990); Соц­иология: Словарь-справочник. Т. 3. Междисциплинарные исследования (М., 1991); Социология: Словарь-справоч­ник. Т. 4. Социологическое исследование: Методы, методи­ка, математика и статистика (М., 1991); Социологический словарь (Минск, 1991) и др.

В связи с включением социологии как обязательной учебной дисциплины в учебные планы вузов появилось множество книг по социологии с подзаголовком «Учебное пособие по курсу», «Учебник» или «Курс лекций». Выпуще­ны в свет они вузовскими, центральными и периферийными издательствами, некоторые из них подготовлены отдельны­ми авторами, а некоторые коллективами. Все они очень разные как по объему и структуре, так и по качеству содер­жания. Это следующие работы — «Социология» под ред. Г.В. Осипова (М., 1990); «Социология для студента: Учеб. пособие» (Свердловск, 1991); «Введение в социологию» (Спб., 1992); Г.Е. Зборовский, Г.П. Орлов «Введение в соц­иологию» (Екатеринбург, 1992); «Социология — студенту в вопросах и ответах» (М., 1992); Н.С. Назарова «Социоло­гия: Материалы к курсу» (Одесса, 1992); «Основы социоло­гии: Опыт разработки лекций курса» (Саратов, 1992); «Основы социологии. Курс лекций» (М., 1993); «Основы социологии» (Екатеринбург, 1993); «Основы социологии» (Уфа, 1993, ч. 2); «Социология» (Спб., 1993); «Социоло­гия. Фундаментальный курс» (М., 1993); А.А. Артеменков, В.В. Рябев «Социология» (Мурманск, 1994); В.И. Бегинин, Г.В. Дыльнов, Э.Н. Фетисов «Общая социология» (Сара­тов, 1994); «Введение в социологию» (Ижевск, 1994); А.А. Радугин, К.А. Радугин «Социология. Курс лекций» (Воро­неж, 1994); Ж.Т. Тощенко «Социология. Общий курс. Для вузов» (М., 1994); А.Г. Тулеев, Л.Л. Шпак «На изломах жизни... (Публ. лекции по социологии)» (Новосибирск, 1994); «Социология: Учебное пособие» (Спб., 1994); А.И. Кравченко «Введение в социологию» (М., 1995); Г.Е. Збо­ровский, Г.П. Орлов «Социология. Учебник для гуманитар­ных вузов» (М., 1995) др. Также следует отметить учебные пособия, опубликованные «Социально-политическим журналом», «Социология: Практикум» (М., 1993) и «Социоло­гия: Хрестоматия» (М., 1993).

В последние годы значительно облегчено знакомство с западной социологией. Переведена книга шведских авторов под редакцией Пера Монсона «Современная западная соц­иология: теории, традиции, перспективы» (Спб., 1992). Пе­реиздаются труды многих известных классиков: Э. Дюркгейм «Самоубийство: Социологический этюд» (М., 1994); П.А. Сорокин «Человек. Цивилизация. Общество» (1992), «Система социологии» (М. в 2-х т., 1993), «Обще­доступный учебник по социологии. Статьи разных лет» (М., 1994); Р. Арон «Этапы развития социологической мысли» (М.,1992); М. Вебер «Избранное. Образ общества» (М., 1994). Сделан перевод нескольких апробированных учеб­ников: Д. Маркович «Общая социология» (Ростов-н/Д,1993); Н. Смелзер «Социология» (М.,1994) и др. Интерес­ными являются вышедшие под редакцией В.И. Добренькова сборник «Современная американская социология» (М., 1994) и хрестоматия по американской социологии «Амери­канская социологическая мысль: Тексты» (М., 1994), в ко­торых освещается творчество видных американских социологов XX в. Эти работы знакомят читателей с матери­алом, пока еще недостаточно доступным в нашей стране. Предыдущий сборник видных американских социологов «Американская социология: Перспективы, проблемы, ме­тоды» был издан в 1972 г.

Но, к сожалению, большинство названных работ вышло малым тиражом, поэтому, хотя список отмеченных книг кажется очень большим для такого маленького промежутка времени, на самом деле они в ограниченном количестве имеются только в некоторых городских и вузовских библи­отеках, а также в личных библиотеках преподавателей.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИИ СОЦИОЛОГИИ

Итак, как было отмечено выше, именно в 60-х годах начал восстанавливаться статус социального института социологии в нашей стране вновь. В этот период стали фор­мироваться крупные структурные образования, занимаю­щиеся вопросами социологии. В 1960 г. в Институте философии АН ССР было создано первое в стране социоло­гическое подразделение — сектор исследований новых форм труда и быта (позже Отдел конкретных социологиче­ских исследований). В середине 60-х годов была создана лаборатория социологических исследований при Ленинг­радском государственном университете. Вслед за этим во многих университетах и институтах разных городов (Мос­ква, Ленинград, Свердловск, Пермь, Казань и др.) возник­ли социологические и социально-психологические лаборатории. В 1962 г. была создана Советская социологи­ческая ассоциация, а в 1964 г. на философском факультете МГУ — кафедра конкретно-социологических исследова­ний.

Осенью 1967 г., по воспоминаниям И.В. Бестужева-Ла­ды, существовала даже идея создать ЦИКСИ — Централь­ный институт конкретных социальных исследований. Об этом он узнал из беседы с академиком Румянцевым. Пред­полагалось, что ЦИКСИ будет состоять из 3 институтов: Института социологических исследований, который дол­жен был возглавлять Осипов, Института общественного мнения — Грушин и Института социального планирования и прогнозирования — Бестужев-Лада /119, с.166/.

Но в реальности было осуществлено другое. По решению Президиума АН СССР № 509 от 14 июня 1968 г. на базе существующего Отдела конкретных социологических исс­ледований в Институте философии Академии наук СССР был создан Институт конкретных социальных исследова­ний в рамках Академии наук СССР. Хотя день принятия данного постановления считается официальной датой обра­зования нового учреждения, основные направления работы института были определены позже постановлением ЦК КПСС от 10 декабря 1968 г. В 1972 г. Институт конкретных социальных исследований, в результате внутренней реорганизации, был переименован в Институт социологических исследований. В 1990 г. согласно Постановлению Политбю­ро по социологии его название вновь изменилось, он стал называться Институтом социологии, что символизировало окончательное признание социологии как самостоятельной науки.

В этот же период через некоторое время были созданы отделы социологии в ряде институтов: во Всесоюзном инс­титуте системных исследований ГКНТ СССР и АН СССР (Москва), Институте экономики и организации промыш­ленного производства СО АН СССР (Новосибирск), Инсти­туте социально-экономических проблем АН СССР (Ленинград), Институте экономики научного центра АН СССР (Свердловск) и др. В УССР, БССР, Армянской ССР, Литовской ССР, Грузинской ССР и других союзных респуб­ликах были сформированы социологические подразделе­ния.

Помимо этого был создан ряд исследовательских учреж­дений — Институт социологических исследований (ИСИ) и Институт социально-экономических проблем (ИСЭП) АН СССР, Научно-исследовательский институт комплек­сных социальных исследований Ленинградского универси­тета, а также социологические отделы и лаборатории во многих институтах и вузах. В системе научных учреждений Академии наук СССР и академий наук союзных республик были сформированы научные подразделения, проводящие социальные исследования. Социальные и социологические исследования велись многочисленными социологическими лабораториями на предприятиях и производственных объ­единениях и созданными на общественных началах инсти­тутами и советами по социологическим исследованиям при партийных, комсомольских и других общественных органи­зациях.

В университетах страны начали читаться спецкурсы по общей и прикладной социологии. Стали издаваться первые учебные пособия по социологии и ее истории для студентов и аспирантов и возросло число публикаций по различным разделам социологической науки. А с 1974 г. начинает вы­ходить журнал «Социологические исследования» (первый главный редактор — А. Г. Харчев).

Развитие социологии в этот период, хотя и несло неко­торые позитивные сдвиги, однако постоянно тормозилось, и даже происходило усиление административно-бюрокра­тического вмешательства в нее.

Создание Института конкретных социальных исследо­ваний АН СССР, руководителем которого был назначен A.M. Румянцев и в который были привлечены лучшие кадры социологов-профессионалов, на некоторое время изме­нило ситуацию с социологической мыслью в России. Сотрудники института, группа либеральных интеллектуалов, под воздействием решений XX съезда попытались обес­печить институту определенную автономность по отношению к советской власти. В институте начали прово­диться многочисленные дискуссии, например, на семинаpax Ю.А. Левады о немарксистской социологии.

В.А. Ядов в своих воспоминаниях отмечал, что A.M. Румянцев во время своего руководства с 1968 по 1971 гг. создал «прекрасную либеральную атмосферу» в Институте. На од­ном узком собрании A.M. Румянцев сказал: «Вы знаете, когда размышляю о ситуации в нашей стране, в обществе в целом, я думаю, что все формации возникли естественным путем и только социалистическая формация возникла opганизованно — путем организованных действий масс. Не отсюда ли все наши проблемы? Вот над этим надо подумать». A.M. Румянцев ничего не диктовал, собирал сотрудников для того, чтобы предложить какую-нибудь генеральную философскую идею: «Подумайте над этим...»] /119,с.171/.

О высоком престиже социологии в то время говорят данные о приеме в аспирантуру в ИКСИ. В 1968—1969 гг. 51 человек подал заявление, а принято было только 29, при этом 15 человек в очную аспирантуру. В декабре 1969 г. институту дополнительно было выделено еще 11 мест для аспирантов. В итоге к 1 января 1970 г. количество аспирантов в ИКСИ, вместе с прикомандированными из союзных республик, составляло 76 человек. Среди первых аспирантов, обучавшихся в Институте, следует отметить следую­щих, внесших в последующем большой вклад в развитие науки, это — Н.В. Андреенкова, В.Д. Воинова, Т.М. Дридзе, B.C. Коробейников, И.В. Ладодо, В.И. Староверов, Е.Х. Нерсесова, В.И. Чупров, И.В. Казаринова, Е.С. Петренко, А.Д. Ковалев, А.Б. Гофман. И.В. Катрич /119, с.171/.

Но руководству страны социология была не нужна, т.к. она все время вступала в конфликт с ведомственным отно­шением к социальной сфере жизнедеятельности. Поэтому отмеченная «оттепель» не могла продолжаться долго. По­следовало очередное наступление на социологическую на­уку. В этот раз, правда, к советским социологам репрессии не применялись. Была избрана другая тактика. Поводом для ограничения сферы социологического знания стали вы­шедшие весной 1969 г. «Лекции по социологии» Ю.А. Лева­ды.

Ю.А. Левада в течение 4 лет читал этот курс лекций на факультете журналистики МГУ. Данный курс весной 1969 г. был опубликован на ротапринте, тираж составил 980 экз. Шум вокруг этих «Лекций» в основном был обусловлен идеологическим поворотом, наступившим после Пражской весны (введения советских войск в Прагу в 1968 г.). Нача­лась волна «зажимов», которая дошла и до ИКСИ. Главной фигурой для критики в Институте являлся Румянцев. Пра­вительству не нравилось, что во главе ИКСИ стоял главный либерал тех времен — Румянцев — и что в Институте делались определенные вещи, отличающиеся от принятых тогда стандартов.

В записке МГК КПСС за подписью первого секретаря В.В. Гришина об итогах обсуждения «Лекций» Ю.А. Лева­ды отмечены были следующие критические замечания: «Лекции не базируются на основополагающей теории и ме­тодологии марксистско-ленинской социологии — истмате и диамате. В них отсутствует классовый, партийный подход к раскрытию явлений социальной действительности, не освещается роль классов и классовой борьбы как решающей силы развития общества, не нашли должного отражения Существенные аспекты идеологической борьбы, отсутствует критика буржуазных социологических теорий. Материал курса изложен абстрактно, в отрыве от практики коммунистического строительства. Имеются незрелые ошибочные формулировки, дающие повод для двусмысленного толко­вания важнейших политических вопросов» /119, с. 172/.

Например, жуткий скандал разгорелся по поводу фразы, сказанной Ю.А. Левадой в 1966 г. на лекции: «Личность в наше время подвергается разного рода давлениям». Но если в 1966 г. эта фраза не имела никакого общественно-полити­ческого смысла, то в 1969 году она была расшифрована как «чехословацкая» фраза.

В результате всего этого Ю.А. Левада был освобожден от обязанностей секретаря партийной организации ИКСИ АН СССР, выведен из состава партийного бюро. Ему был объ­явлен строгий выговор с занесением в учетную карточку. Ю.А. Левада

Вслед за этим, в декабре 1970 г, последовала критика книги «Моделирование социальных процессов». Главная идея книги заключалась в обосновании самостоятельности социологии как конкретной науки. Все это стало причиной создания и проведения ряда высокопоставленных комис­сий. Созданная и проведенная в марте 1971 г. в Институте комиссия отделов ЦК, МГК КПСС и Черемушинского РК КПСС выявила ряд «существенных недостатков» в работе Института, в результате чего была начата перестройка ра­боты института.

После всех этих событий в Институте некоторое время еще сохранялась неопределенная ситуация. И только осенью 1971 г. начался «разгром» Института, A.M. Румян­цев был отстранен от руководства Институтом. Исполняю­щим обязанности был назначен Н.И. Лапин, который, хотя никаких разгромных действий не предпринял, и в то же время был не в состоянии положительно решить ситуацию. В начале 1972 г. на должность директора был приглашен из Свердловска М.Н. Руткевич. Это привело к массовому ухо­ду сотрудников из института. Первым уволился Ю.А. Лева­да, он перешел на работу в Центральный экономико-математический институт, Ф.М. Бурлацкий перешел в Институт государства и права. Вслед за ними перешли в другие учреждения И.С. Кон, В.Н. Шубкин, Б.А. Грушин, Н.И. Лапин, А.А. Галкин, В.А. Ядов, Г.В. За­славский.

Постановлением Президиума Академии наук СССР от 13 июля 1972 г. было уточнено название Института, он стал называться Институтом социологических исследований и была изменена научная проблематика исследований. Та­ким образом, начался новый период деятельности институ­та. Последующие директора Института — центрального академического учреждения — Т.В. Рябушкин и В.Н. Ива­нов — также продолжали линию, задаваемую отделом на­уки ЦК КПСС /37, с.794/. Институт, как и журнал «Социологические исследования», на 16 лет снова вернулся в лоно «корректной линии». Количество публикуемых ра­бот резко сократилось, а качество социологических иссле­дований снизилось. Развитие социологии в стране снова было искусственно заторможено.

Огромное влияние на этот процесс оказал и июньский (1984 г.) Пленум ЦК КПСС, на котором институт был под­вергнут суровой критике, в результате чего было принято решение о создании на базе Института социологических исследований АН СССР Центра опросов общественного мнения. То есть была сделана попытка подменить социоло­гические исследования только проведением опросов обще­ственного мнения. Для того чтобы сохранить социологическую науку, социологам пришлось вновь вступить в борьбу.

К обострению ситуации в социологии привело также и то, что ряд философов, занимающих видные администра­тивные посты в науке, встали на позицию отрицания исто­рического материализма как общей социологической теории, что вело к ограничению сферы социологического знания только прикладным уровнем. Таким образом, поня­тие «социология» опять оказалось под запретом и было за­менено понятием «прикладная социология». Наличие теоретической социологии полностью отрицалось.

Только начавшаяся перестройка позволила преодолеть новое административно-приказное «вторжение» в социоло­гическую науку. Был снят «запрет» на развитие теоретиче­ской социологии, осуждено административно-приказное вмешательство в развитие социологии. На общегосударст­венный уровень был поднят вопрос о дальнейшем развитии социологии как самостоятельной дисциплины и использо­вании социологических исследований при решении задач социально-экономического развития нашей страны. Была выдвинута задача развивать как теоретические, так и при­кладные фундаментальные социологические исследования. Главным итогом, завершившим процесс институционализации социологии, было преодоление односторонних взгля­дов как на предмет социологии, так и на ее место в системе общественных наук, то есть отказ от монополии философии на социальное познание общества.

В последнее время получило довольно широкое распро­странение подробное определение социологии, данное В.А. Ядовым: «Социология есть наука о становлении, развитии и функционировании социальных организаций и социаль­ных процессов как модусов их существования, наука о со­циальных отношениях как механизмах взаимосвязи и взаимодействия между многообразными социальными общностями, между личностью и обществом, наука о законо­мерностях социальных действий и массового поведения» /171/.

Итак, социология получила общественное признание. Это способствовало созданию ряда центров, специализиру­ющихся на изучении общественного мнения и сдвигов в массовом сознании. В прессе начали систематически пуб­ликовать данные различных опросов и другую социологи­ческую информацию.

Произошло разделение головного академического инс­титута — ИСИ — на два самостоятельных учреждения: Институт социологии РАН и Институт социально-полити­ческих исследований РАН. Институт теории и истории со­циализма (раньше он был Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС) был преобразован в Российский независимый институт национальных и социальных проблем. Ряд учреждений и служб в настоящее вре­мя действует на коммерческой основе. Среди них наиболее весомыми являются: Vox Populi — служба профессора Б.А. Грушина и Институт независимых исследований в Санкт-Петербурге, которым руководит В.М. Воронков /37, с.795/.

Выявление особенностей развития отдельных регионов приводит к возникновению нового направления в социоло­гии — регионологии, которая под руководством А.И. Сухарева оформляется в Институт регионологии (г. Саранск).

Организуются региональные центры социологических исследований. Один из ведущих среди них — Уральский центр (организатор и руководитель Л.Н. Коган). Существенным является вклад этого центра в развитие теорий среднего уровня: социологии личности, социологии культуры, теории социальной структуры (Л.Н. Коган), социологии средств массовой информации (В.И. Волков), социологии молодежи (Ю.Р. Вишневский), социологии труда (Г.Е. Зборовский, Екатеринбург), социологии семьи ( Б.С. Павлов, Екатеринбург; А.А. Петраков, Ижевск), региональной социологии (Ф.С. Файзуллин, Уфа), социологии образования (Г.Е. Зборовский, Б.Ю. Берзин, Екатеринбург; Н.С. Ладыжец, Ижевск), социального пла­нирования (Н.А. Аитов, Алма-Ата), социологии медицины (Э.М. Виноградова, Оренбург), социологии села (А.А. Ра­зин, Ижевск) /18, с.117/.

В 1986 г. президентом Советской социологической ассо­циации была избрана академик Т.И. Заславская, в связи с чем ей пришлось переехать из Новосибирска в Москву. С 1988 по 1992 гг. она возглавляла Всесоюзный центр по изу­чению общественного мнения. В настоящее время руково­дителем этого центра является Ю.А. Левада.

В 1989 г. было создано Российское общество социологов (РОС). За годы его существования на почетном посту пре­зидента побывали член-корреспондент РАН Н.И. Лапин, директор калужского Института социологии А.Н. Зайцев, президент компании «Инновационные системы» в г. Одинцово В.С. Дудченко. В 1993 г. президентом РОС был избран В.А. Ядов.

В 1991 г. состоялся Первый съезд советских социологов. На съезде были внесены изменения в устав и форму прав­ления ССА. А также тайным голосование были избраны три сопрезидента ССА — В.А. Ядов, Ж.Г. Тощенко и А.Г. Здравомыслов.

Следует отметить, что распад СССР, естественно, при­вел к ослаблению связи между бывшими республиканскими ассоциациями. Поэтому большим шагом вперед было созда­ние в феврале 1993 г. на основе ССА Социологической ас­социации (в настоящее время это Профессиональная СА). На прошедшей в июне 1993 г. конференции «Многообразие интересов и институты власти» была принята Декларация о создании содружества социологических ассоциаций, пре­зидентом которой был избран А.Г. Здравомыслов, вице-президентом Г.А. Погосян (Армения) и К. Исаев (Кыргызстан).

Для того, чтобы глубже понять степень отставания развития в нашей стране социологии, посмотрим на положение дел с этой наукой в США как наиболее передовой в этой области знаний.

В 1960 г. в США профессиональных социологов было больше, чем в других странах, вместе взятых. К середине 60-х в США было уже более 16 тыс. социологов, имеющих научную степень, для сравнения, физиков, имеющих науч­ную степень, в то время было в 2 раза меньше.

Академик Т.И. Заславская приводила следующие дан­ные о подготовке профессиональных социологов в США. К 1980 г. там насчитывалось более 200 факультетов социоло­гии, которые ежегодно выпускали 6 тыс. специалистов. В абсолютном большинстве (92 %) американских высших учебных заведений читались учебные курсы по социологии. Около девятисот тысяч американцев ежегодно овладевали основами социологических знаний.

А в России только в 1984 г. на философских факультетах МГУ и ЛГУ были открыты отделения прикладной социологии. В 1989 г. состоялся первый выпуск профессиональных социологов. 25 человек было выпущено Московским университетом и 25 — Ленинградским. Это были первые выпускники, у которых в дипломе стояла запись: специальности — социология. В конце 80-х г. при Московском и Ленинг­радском университетах было открыты социологические отделения. В начале 90-х годов социологию уже начали преподавать почти во всех вузах России, а также в некото­рых гимназиях, колледжах, лицеях и среднеобразовательных школах.

В США социологической литературы — монографий, учебников, программ, журналов — издается больше, чем в других странах. Так, если первый профессиональный журнал появился там в 1895 г., то в России только в 1974. В настоящее время в США только одна социологическая acсоциация выпускает 7 журналов, а таких ассоциаций там несколько десятков.

С начала 90-х годов в России стали появляться новые социологические журналы и альманахи. С 1989 г. начал издаваться журнал «Философская и социологическая мысль» (на украинском и русском языках в Киеве). С 19921 г. издаются «Вопросы социологии», «"Thesis" — Теория и история экономических и социальных институтов и тем». С мая 1993 г. начал выходить Информационный бюллетень «Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения», он издается coвместно Интерцентром и ВЦИОМом, а с 1994 г.— «Социологиче­ский журнал», учредителем которого является Институт социологии РАН. Следует также отметить выход в Сыктыв­каре журнала «Рубеж. Альманах социальных исследова­ний». Журнал «Социология: методология, методы, математические модели (4м)» был задуман как ежеквартальник, но наладить его регулярный выход сразу не удалось. Политическая нестабильность и всевозможные орга­низационные и финансовые барьеры в начале 90-х годов задерживали развитие периодической социологической пе­чати.

Специфика развития социологии в России повлияла так­же и на то, что в течение последних 40 лет всем отечествен­ным социологам присваивались ученые степени кандидата и доктора философских наук. Степень же по социологии впервые появилась в нашей стране в 1990 г. Это произошло после того, как ВАК учредил шесть социологических спе­циальностей.

По данным, приведенным Т.И. Заславской, Советская социологическая ассоциация в 1988 г. объединяла около 6 тыс. индивидуальных и почти 1,5 тыс. коллективных чле­нов. Общее же число социологов в стране в тот период составляло около 10—15 тыс., при расчетной потребности (по нормативам развитых стран) — 65—70 тыс. /34, с.23/.

На развитие социологии, особенно изучающей массовые процессы и явления, оказывает большое влияние состояние государственной статистики. Ведь государственная стати­стика систематически фиксирует течение демографиче­ских, экономических и социальных процессов. В свою очередь, данные общественных опросов позволяют ученым сосредоточивать свое внимание на решении наиболее слож­ных вопросов, а также активно содействовать развитию социальной статистики.

Но следует отметить, что при всем своем значении ста­тистическая информация отличается от социологической тем, что она сама по себе не дает качественно нового знания. Она ограничивается обработкой и систематизацией пол­ученного материала. Поэтому статистическая информация это только один из источников социологического исследо­вания, которое обязательно ставит своей задачей выработ­ку нового содержательного знания, то есть доводит анализ действительности до теоретического уровня.

Данные социальной статистики, лежащие в хранилищах Госкомстата России, это совсем не те данные, которые пуб­ликуются в открытой печати и доступны основной массе населения. Развитие социальной статистики в нашей стране по сравнению с развитыми странами находится на одном из последних мест. События 30-х годов оказали на нее такое сильное воздействие, что до сих пор она в полной мере так и не восстановлена. Хотя в 60-х — начале 70-х годов и отмечался некоторый положительный сдвиг в развитии соци­альной статистики, это было лишь временным явлением. Вновь начали ограничивать публикации данных Всесоюз­ных переписей, «закрывать» новые разделы социальной ин­формации. А ведь широкая публикация данных социальной статистики имеет очень важное значение для демократиза­ции общества. Если скрывать от людей сведения об услови­ях их жизнедеятельности (о степени загрязнения среды, уровне преступности, уровне производительного травма­тизма и т.д.), то естественно невозможно ожидать от них активности в производственной и политических сферах.

Совершенно иное положение социальной статистики Западе. Там ее данные широко публикуются. Например, правительство Японии ежегодно большим тиражом издает подробный социолого-статистический отчет «О национальной жизни». В нем многие показатели даются в динамике за последние 10—15 лет, при этом в каждом разделе статистические данные обязательно сопоставляются с результатами проведенных опросов населения.

Таким образом, к настоящему времени в нашей стране сложился и признан статус социологии как самостоятельной науки, социология реабилитирована политически и идеологически, признана ее важная роль в решении социальных проблем. Крупные ученые-социологи стали привлекаться для разработки и экспертизы документов, имеющих важнейшее народнохозяйственное значение. Появился реальный шанс не только наверстать упущенное, и преодолеть существующий сегодня разрыв в уровнях развития социологии в нашей стране и на Западе.

Перед социологами поставлена задача перейти от изучения отдельных сторон жизнедеятельности общества, анализ которых не отличался глубиной и зачастую носил эпизодический характер и проводился недостаточно развитой методикой и техникой, к проведению фундаментальных и целенаправленных социологических исследований. То есть перед социологами открылись широкие возможности для творческой работы.

ЛИТЕРАТУРА

1. Адоратский В.В. Научный коммунизм Карла Маркса.— М., 1923.

2. Адоратский В.В. Программа по основным вопросам марксизма.— М., 1922.

3. Алексеев В.А., Маслин М.А. Русская социальная философия конца XIX — начала XX века: психологическая школа.— М., 1992.

4. Антология русской классической социологии: Тексты.— М., 1995.

5. Арон Р. Этапы развития социологической мысли.— М., 1993.

6. Бакунин М.А. Государственность и анархия. Избр. соч.—Пг.-М., 1919.Т.1.

7. Бакунин М.А. Кнуто-германская империя и социальная революция. Избр. соч.— Пг.-М., 1919. Т.2.

8. Бакунин М.А. Кнуто-германская империя и социальная революция. Выпуск второй (Исторические софизмы доктринерской школы немецких коммунистов). Избр. соч.— Пг.-М., 1919. Т.2

9. Бакунин А. А. Федерализм, социализм и антитеологизм. Философия. Социология. Политика.— М., 1989.

10. Бехтерев В.М. Коллективная рефлексология.— Пг., 1921.

11. Богданов А.А., Скворцов-Степанов И.И. Курс политической экономии. Изд. 2-е, 1923. Т.2, Вып. 4-й.

12. Богданов А. Учение о рефлексах и загадки первобытного мышления. Вестник Коммунистической академии. 1925. № 10.

13. Борисова Н.Л. История русской социологической мысли: Лекции.— М., 1992.

14. Бочкарев Н.И. В.И. Ленин и буржуазная социология в России.— М., 1973.

15. Бубликов М.А. Биологические беседы.— Пг., 1923.

16. Бубликов М.А. Борьба за существование и общественность. Дарвинизм и марксизм.— Л., 1926.

17. Бухарин Н.И. Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии.— М., 1921.

18. Введение в социологию.— Ижевск, 1994.

19. Верт Н. Революция в советской социологии. Рождение опросов общественного мнения. Социология как предмет специального научного исследования.— М., 1992.

20. Винклер Р.Л., Голенкова З.Т., Гридин Ю.В. Становление и развитие марксистско-ленинской социологии в СССР в 20—30-е годы. История становления советской социологической науки в 20—30-е годы.— М., 1989.

21. Водолазов Г.Г. От Чернышевского к Плеханову. Об особенностях развития социальной мысли в России.— М., 1969.

22. Герцен А.И. Былое и думы. В 3-х т.— Берлин, 1921.

23. Голосенка И.А. Из истории институализации буржуазной социоло­гии в России конца XIX — начала XX в. Социол. исследования. 1978. N9 2.

24. Голосенко И.А. История социологии как научная проблема. Социологические исследования. 1976. № 1.

25. Голосенко И.А. Питирим Сорокин: судьба и труды.— Сыктывкар, 1991.

26. Голосенко И.А. Процесс институализации буржуазной социологии в России конца XIX — начала XX века. Социол. исследования. 1978. № 2.

27. Голосенко И.А. Социология Питирима Сорокина: русский период деятельности.— Самара, 1992.

28. Гредескул Н.А. Происхождение и развитие общественной жизни. — Л., 1925. Т.1.

29. Де Роберти Е. Новая постановка основных вопросов социологии.— М., 1909.

30. Деятельность института. Социобиблиологический вестник.— Пг., 1919. № 4-6.

31. Диспут проф. П.А. Сорокина. Экономист. 1922. № 4 - 5.

32. Долети И. [Лавров П.Л.] Важнейшие моменты в истории мысли. — М., 1903.

33. Егоров И.В. Общественность в русской художественной литературе XIX века.— Пг., 1922.

34. Заславская Т.И. Народ безмолвствует? Огонек. 1988. № 41.

35. Заславская Т.Н. Роль социологии в ускорении развития советского общества. Социол. исследования. 1987. № 2.

36. Звоницкая А. Опыт теоретической социологии (Социальная связь).— Киев, 1914. Т.1.

37. Здравомыслов А.Г. Социология в России. Вестник РАН.— М., 1994. Т.64. № 9.

38. ЗиммельГ. Введение в социологию. Научное обозрение. 1910. № 10.

39. Ивановский В.В. Социология как наука и как предмет преподавания во Франции. Русская мысль. 1896. № 9—12.

40. Из истории буржуазной социологической мысли в дореволюционной России.— М., 1986.

41. Из жизни ученых обществ и учреждений: Социологический институт. Наука и ее работники.— Пг., 1920. № 1.

42. История социологии /Под общ. ред. Елсукова.— Минск, 1993.

43. История становления советской социологической науки в 20 – З0-е годы. Сб. ст.— М., 1989.

44. Кавелин К. Д. Взгляд на юридический быт древней России. Собр. соч. 4-х т.— Спб., 1897. Т.1.

45. Кавелин К.Д. Мысли и заметки о русской истории. Собрание сочинений. В 4-х т.— Спб., 1897. Т.1.

46. Капитонов Э.А. История социологии.— Ростов н/Д., 1993.

47. Кареев Н.А. Исторический материализм как наука. Под знаменем марксизма. — М., 1929. № 12.

48. Кареев Н.И. Введение в изучение социологии.— Спб., 1897.

49. Кареев Н.И. Задачи социологии и теория истории. Собр. соч. В 3-х т. — Спб., 1912. Т.1.

50. Кареев Н.И. Общие основы социологии.— Пг., 1919.

51. Кареев Н.И. Основные вопросы философии истории.— Спб., 1887. Т.2.

52. Кареев Н.И. Памяти Н.К. Михайловского, как социолога. Русское богатство.— Спб., 1904. № 3.

53. Карев Н.А. Основы русской социологии. Социол. исследования. 1985. № 3.

54. Кистяковский Б.А. В защиту научно-философского идеализма. Bопросы философии и психологии. — М., 1907. Кн. 86.

55. Кистяковский Б. А.— предисловие к русскому переводу Зиммель Г. Социальная дифференциация.— М., 1909.

56. Кистяковский Б.А. Русская субъективная школа..., и категория возможности при решении социально-этических проблем. Проблемы идеализма.— М., 1902.

57. Клушин В. И. Борьба против социал-дарвинистской вульгаризации исторического материализма в советской высшей школе начала 20-х годов. Филос. и социол. исследования.— Л., 1968.

58. Клушин В.И. Первые ученые-марксисты Петрограда. Историко-социологический очерк.— Л., 1971.

59. Ковалевский М.М. Международная школа Парижской выставки (Лекция чит. 13окт. н.с. в Париже).— М., 1900.

60. Ковалевский М.М. Необходимость общеобразовательных высших курсов Проф. М.М. Ковалевский.— Университетская реформа снизу. Проф. В.А. Вагнер. (К открытию Высших курсов в здании Биологич. ла­боратории П.Ф. Лесгафта).— Спб., 1911.

61. Ковалевский М.М. О заседаниях школы общественных наук (Речь в Парижской русской школе общественных наук при возобновлении занятий в 1902г.).— М., 1903.

62. Ковалевский М.М. Очерк истории развития социологии в конце XIX и в начале XX века. История нашего времени. Современная культура и ее проблемы.— Спб., 1914. Т.7, вып. 27.

63. Ковалевский М.М. Очерк происхождения и развития семьи и собственности.— М., 1939.

64. Ковалевский М.М. Прогресс. Вестник Европы.— Спб., 1912. № 2.

65. Ковалевский М.М. Современные социологи.— Спб., 1905.

66. Ковалевский М.М. Социология. В 2-х т.— Спб., 1910.

67. Ковалевский М.М. Социология на Западе и в России. Новые идеи в социологии.— Спб., 1913.— сб. 1.

68. Колосов В. А. Вопросы марксистской социологии в 20-е годы в СССР: Автореф. ... канд. филос. наук.— Л., 1970.

69. Колосов В. А. Проблема предмета марксистской социологии в советской философской науке 20-х годов. Вестник Ленинградского ун-та. 1970. №11, вып. 2.

70. Колосов В.А. Проблема соотношения философии и социологии в советской философской литературе 20-х годов. Вопр. философии и социологии.— Л., 1970. Вып. 2.

71. Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. Изд. 4-е.— Спб., 1897.

72. Краткий очерк истории социологии. — М., 1990.

73. Кудрин Н.[Русанов Н.С.] Н.К. Михайловский, как публицист-гражданин. Русское богатство.— Спб., 1905. № 1.

74. Кукушкина Е.И. Русская социология XIX—начала XX века.— М., 1993.

75. Куркин П.И. Московская рабочая молодежь.— М., 1924 — 1925. Вып. 1—2.

76. Лавров П.Л. Биография-исповедь 1885—1889. Философия и социология. Избр. произв. В 2-х т.— М., 1965. Т.2.

77. Левада Ю.А. Лекции по социологии.— М., 1969.

78. Левин К. Что читает и чем интересуется учащаяся молодежь. Мир божий.— Спб., 1903. № 11.

79. Ленин В.И. О значении воинствующего материализма. Полн. собр. соч. Т.45.

80. Ленин В.И. Статистика и социология. Полн. собр. соч. Т.30.

81. Ленин В.И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? Полн. собр. соч. Т.1.

82. Ленин В.И. Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве. Полн. собр. соч. Т.1.

83. Лещук Л. Введение в историческую социологию.— М., 1977. Вып. 1.

84. Луначарский А.В. Социологические предпосылки советской педагогики. О воспитании и образовании.— М., 1976.

85. Луппол И.K. Ленин и философия. К вопросу об отношении философии к революции. Изд. 2-е, доп.— М.—Л., 1929.

86. Майков В.Н. Общественные науки в России. Финский вестник.— Спб., 1845. Т.1, отд. IV.

87. Макушева Н.К. Проблема общественного прогресса в русской демократической мысли 50—60 гг. XIX в. Автореф. ... канд. филос. наук.— Л., 1989.

88. Маркс К., Энгельс Ф. Эмигрантская литература. О социальном вопросе в России. Соч. Т. 18.

89. Маслова О.М. ВЦИОМ: Хроника общественного мнения периода экономических реформ (читательские заметки о новом журнале в контексте социол. периодики). Социол. исследования.— М., 1995. № 2.

90. Медушевский А.Н. История русской социологии.— М., 1993.

91. Мензбир М.А. Формы общественного строя у животных.— Пг., 1922.

92. Мечников Л.И. Цивилизация и великие исторические реки.— Спб., 1889.

93. Мечников Л.И. Школа борьбы в социологии. Дело.— Спб., 1884.

94. Михайловский Н.К. Герои и толпа. Полн. собр. соч., изд. 4-е. — Спб., 1907. Т.2.

95. Михайловский И.К. Что такое прогресс? — Пг., 1922.

96. Моргулис М.Г. Константин Дмитриевич Кавелин (По его трудам). — Одесса, 1886.

97. Неизданные рукописи П.Я. Чаадаева. Вестник Европы.— Спб., 1871. Т.6, кн. 11.

98. Новгородцев П.И. Нравственный идеализм в философии права. Проблемы идеализма.— М., 1902.

99. Новиков Н.В. Условия возникновения и развития социологии в России. Российская социология.— Спб., 1993.

100. Новые идеи в социологии.— Спб., 1914. Сб. 3.

101. Оранский С.А. Основные вопросы марксистской социологии.— Л., 1927. Т.1.

102. Орлов И.Е. Логика естествознания.— М.-Л., 1925.

103. Осипов Г.В. Введение. Развитие социологической мысли в СССР. Советская социология. 1982. Т.1.

104. Осипов Г.В. Социология и социализм.— М., 1990.

105. Осипов Г.В. Теория и практика социологических исследований СССР.— М., 1979.

106. Очерки по истории теоретической социологии XIX нач. XX вв. М., 1994.

107. Петражицкий Л.И. Введение в изучение права и нравственности. Основы эмоциональной психологии. 3-е изд.— Спб., 1908.

108. Петражицкий Л.И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. 2-е изд.— Спб., 1909. Т.1.

109. Пипуныров В. Я. Современное состояние социологии и перспективы ее будущего развития.— Никольск, 1926.

110. Плеханов Г.В. К вопросу о роли личности в истории. Избр. филос. произв. В 5-ти т.— М., 1956. Т.2.

111. Плеханов Г.В. Наши разногласия. Избр. филос. произв. В 5-ти т.— М.,1956. Т.1.

112. Плеханов Г.В. О материалистическом понимании истории. Избр. филос. произв. В 5-ти т.— М., 1956. Т.2

113. Плеханов Г.В. Основные вопросы марксизма. Избр. филос. произ. В 5-ти т.— М., 1957. Т.З.

114. Плеханов Г.В. Предисловие к третьему изданию произведения Ф. Энгельса «Развитие научного социализма». Избр. филос. произв. В 5-ти т.—М., 1957. Т.З.

115. Плеханов Г.В. Примечания Плеханова к книге Ф. Энгельса «Люд­виг Фейербах и конец классической немецкой философии». Избр. филос. произв. В 5-ти т.— М., 1956. Т.1.

116. Плеханов Г.В. Социализм и политическая борьба. Избр. филос. произв. В 5-ти т.— М., 1956. Т.1.

117. Покровский М.Н. Экономический материализм.— Харьков. 1924.

118. Проблемы преступности. Сборник.— М.-Л..1926—1929.Вып. 1—4.

119. Пугачева М.Г. Институт конкретных социальных исследований Академии наук СССР (1968 —1972). Вестник РАН.— М., 1995.Т.65, № 2.

120. Разумовский И.П. Курс теории исторического материализма.— М.-Л., 1927.

121. Растраты и растратчики.— М., 1926.

122. Рожков Н.А. Русская история в сравнительно-историческом освещении. (Основы социальной динамики). 2-е изд.— Пг., 1919. Т.1.

123. Российская социология. Межвузовский сб.— Спб., 1993.

124. Русская мысль в век просвещения.— М., 1991.

125. Русская социология. Межвузовский сб.— Спб., 1993.

126. Савич В.В. Основы поведения человека. Анализ поведения человека с точки зрения физиологии центральной нервной системы и внутренней секреции.— Л., 1924.

127. Садынский Д.С. Социальная жизнь людей. Введение в марксистскую социологию.— Харьков, 1923.

128. Семенов Е. Высшая русская школа в Париже. Русская мысль.— М., 1902. № 2.

129. Советская социология.— М., 1982. Т.1, 2.

130. Современная западная социология. Словарь.— М., 1990.

131. Социобиблиологический институт. Социобиблиологический Вестник.— Пг., 1919. №1—3.

132. Социологическая мысль в России /Под ред. Б.Н. Чагина.— Л., 1978.

133. Социология /Под ред. Г.В. Осипова.— М., 1990.

134. Социология: Учеб. пособие для вузов.— Спб., 1993.

135. Социология в СССР.— М., 1965. Т.1, 2.

136. Социология для студента.— Свердловск, 1991.

137. Социология перед судом истории. Вестник РАН.— М., 1995. Т.65. № 1.

138. Социология труда: Учебник.— М., 1993.

139. Сорокин П. А. Влияние голода на социально—экономическую организацию общества. Экономист.— М. 1922. № 2.

140. Сорокин П. А. Голод и идеология общества. Экономист.— М. 1922. № 4—5.

141. Сорокин П. А. Долгий путь: автобиографический роман.— Сыктывкар, 1991.

142. Сорокин II.А. Курсы для преподавания социологии. Социобиблиологический вестник. 1919. № 4 — 6.

143. Сорокин А.П. Общедоступный учебник социологии: Статьи разных лет.— М., 1994.

144. Сорокин П.А. Отправляясь в дорогу. Утренники.— Пг., 1922. Кн. 1.

145. Сорокин П.А. Русская социология в XX в. Рубеж. Альманах социальных исследований. 1992. № 4.

146. Сорокин IJ.А. Система социологии. В 2-х т.— Пг., 1920.

147. Сорокин П. А. Система социологии. В 2-х т.— М., 1993.

148. Сорокин П.А. Состояние русской социологии за 1918 — 1922 гг. — Общедоступный учебник социологии. Статьи разных лет.— М., 1994.

149. Стронин А.И. История и метод.— Спб., 1969.

150. Струве П. Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России.— Спб., 1894.

151. Сукачев В.Н. Введение в учение о растительных сообществах.— Спб., 1915.

152. Тахтарев K.M. Наука об общественной жизни, ее явлениях, их соотношениях и закономерности. Опыт изучения общественной жизни и построения социологии.— Пг., 1919.

153. Тахтарев К. М. Общество и государство и законы борьбы классов.— Пг.-М., 1918.

154. Тахтарев К.М. Русское социологическое общество им. М.М. Ковалевского. Социобиблиологический вестник. 1919. № 4 —5.

155. Тахтарев К.М. Социология как наука о закономерности обществен­ной жизни (Введение в общий курс социологии чит. слушателям и слушат-цам Психо-Невр. инст-та и Высш. курсов П.Ф. Лесгафта).— Пг., 1916.

156. Ткачев П.II. Паука в поэзии и поэзия в науке. Избр. соч. на социально-политические темы. В 4-х т.— М., 1932. Т.2.

157. Ткачев П.Н. Рецензия на Собрание сочинений Г. Спенсера. Избр. соч. на социально-политические темы. В 7-и т.— М., 1935. Т.5.

158. Ткачев П.Н. Что такое партия прогресса (по поводу «Исторических писем» П.Л. Миртова. 1870). Избр. соч. на социально-политические те­мы. В 4-х т.— М., 1932. Т. 2.

159. Третий Всероссийский съезд РКСМ. 2-10 окт. 1920 г. Стенографический отчет.— М.-Л., 1926.

160. Филососфско-литературное наследие Г.В. Плеханова. В 3-х т.— М., 1973. Т.1.

161. Хвостов В.М. Социология.— М., 1917. Т.1

162. Чаадаев П.Я. Философские письма.— М., 1906.

163. Чаадаев П.Я. Философские письма.— Казань, 1906.

164. Чабан A.M. Прогрессивная социологическая мысль России и Украины второй половины XVIII — начала XIX в. и французское просвещение.— Киев, 1979.

165. Чагин Б.А. Очерк истории социологической мысли в СССР (1917—1969).—Л., 1971.

166. Чагин Б.А. Г.В.Плеханов и его роль в развитии марксистской философии.— М.-Л., 1963.

167. Шацкий С.Т. Педагогические сочинения. В 4-х т.— М., 1965.

168. Шванн Т. Микроскопические исследования о соответствии в струк­туре и росте животных и растений.— М.-Л., 1939.

169. Шварц Г.И., Зайцев В.А. Молодежь в СССР в диафрагмах.— М., 1924.

170. Щипанов И.Я. Философия и социология русского народничества.— М., 1983.

171. Ядов И. А. Размышления о предмете социологии. Социол. исследования.— М. 1990. №2.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ

(Источники: Советский энциклопедический словарь.— М., 1988; Современная западная социология: Словарь.— М., 1990; философский энциклопедический словарь.— М., 1983 и др.)

СПИСОК ОСНОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ

акад. — академик

амер .— американский

англ. — английский

в т.ч .— в том числе

гос. — государственный

гос-во — государство

диалектич .— диалектический

д-р — доктор

ин—т — институт

ин. ч. — иностранный член

иссл. — исследования

классич .— классическая

ленингр .— ленинградский

либер .— либеральный

лит .— литературный

междунар .— межународный

моск. — московский

науч. — научный

нем. — немецкий

об-во — общество

обществ. — общественный

Окт. рев-ция — Великая Октяб­рьская социалистическая рево­люция

Орг-ция — организация

парт. — партийный

петерб. — петербургский

петрог ,— петроградский

полит.— политический

поч. Ч .— почетный член

предст. — представитель

проф. — профессор

псевд. — псевдоним

психол .— психологический

рев. — революционный

рев-ция — революция

религ. — религиозный

рос. — российский

рус. — русский

сов .— советский

соц.-экон.— социально-эко­номический

социал .— социологический

сравнит.— сравнительный

с.-х.— сельскохозяйственный

т.н.— так называемый

тр.— труды

ун-т — университет

физиол .— физиологический

филос. — философский

франц.— французский

ч.—к. — член-корреспондент

экон. — экономический

Адоратский Владимир Викторович (18781945), сов. историк, акад. АН СССР (1932). Тр. по истории марксизма.

Аксаков Константин Сергеевич (18171860), рус. публицист, историк, лингвист и поэт. Один из идеологов славянофильства.

Александров Георгий Федорович (19081961), сов. философ, акад. АН СССР (1946). Тр. по зарубежной философии и социологии.

Алехин Василий Васильевич (18821946), сов. геоботаник, основатель моск. науч. школы, проф. МГУ (с 1918). Тр. по иссл. растительности степей Европ. части СССР, райони­рованию растительного покрова СССР, теоретическим вопро­сам геоботаники.

Аничков Дмитрий Сергеевич(17331788), рус. просве­титель, философ-деист. Проф. Моск. ун-та (с 1771).

Аристотель (384 — 322 до н.э.), древнегреческий философ.

Арон (Aron) Peймон (19051983), франц. социолог, идео­лог правого крыла либер. буржуазии. Один из авторов анти­марксистских концепций «деидеологизации» и «индустриального общества».

Бакунин Михаил Александрович (18141876), потом­ственный рус. дворянин, рус. обществ. деятель, один из иде­ологов рев. народничества, теоретик анархизма.

Белинский Виссарион Григорьевич (18111848), рус. лит. критик, публицист, рев. демократ, философ-материа­лист. Утверждал принципы т.н. натуральной школы.

Бердяев Николай Александрович (18741948), рус. религ. философ, предст. персонализма. Работы по философии истории, творчества, по социальной философии.

Беркли (Berkeley) Джордж (16851753), англ. философ, предст. субъективного идеализма. Б. утверждал, что внешний мир не существует независимо от восприятий и мышления: бытие вещей состоит в их воспринимаемости. Учение Б.— один из источников эмпириокритицизма, прагматизма, нео­позитивизма.

Бернштейн (Bernstein) Эдуард (18501932), нем. соци­ал-демократ, идеолог ревизионизма и реформизма.

Бехтерев Владимир Михайлович (18571927), рус. невропатолог, физиолог, психиатр, психолог. Основатель рефлексологии. Организатор и руководитель Психоневрологич. ин-та (1908; ныне им. Б.) и ин-та по изучению Мозга и психич. деятельности (1918). Фундам. тр. по анатомии, физиологии и патологии нервной системы. Тр. по половому воспитанию, поведению ребенка раннего возраста, социальной психологии.

Богданов (наст. фам. Малиновский) Александр Александрович (др. псевд. — Вернер, Максимов, Рядовой) (1873 — 1928), экономист, философ, полит. деятель, ученый-естествоиспытатель.

Болдырев Алексей Васильевич (17801842). Окончил курсы в Моск. ун-те. В 1806г. утвержден магистром фило­софии и свободных наук. В следующем году отправлен за границу для изучения восточных языков; по возвращении оттуда (1811) назначен адъюнктом по кафедре восточных языков Моск. ун-та; позднее был проф. и с 1832 до 1837 гг. был ректором Моск. ун-та.

Булгаков Сергей Николаевич (18711944), рус. эконо­мист, религ. философ, теолог. От «легального марксизма», который Б. пытался соединить с неокантианством, перешел к религ. философии, затем к православному богословию. С 1923г. в эмиграции. Жил в Париже.

Бухарин Николай Иванович (18881938), сов. Парт. и гос. деятель. Акад. АН СССР (1929). Тр. по философии, политэкономии.

Быстрянский (наст. фам. Ватин) Вадим Александро­вич (1886—1940), деятель рос. рев. движения, историк, публицист, д-р истор. наук. Тр. по истории рев. движения и КПСС.

Вагнер Владимир Александрович (18491934), рус. биолог и психолог, основоположник сравнит. психологии в России, проф. Петерб., затем Ленингр. ун-та (1906—1931), один из организаторов Психоневрологич. Ин-та в Петерб. Тр. по инстинктивной деятельности животных и др.

Вебер (Weber) Альфред (18681958), нем. социолог и экономист.

Вебер Макс (18641920), нем. социолог, философ, эконо­мист, юрист и историк. Его взгляды сформировались под влиянием неокантианства.

Водовозов Василий Васильевич (18641933), рус. публицист, юрист и экономист. Статьи по соц.-экон. и полит. истории. К Окт. рев-ции отнесся враждебно. В 1926г. эмигрировал.

Вольтер (Voltaire) (наст. имя Мари Франсуа Аруэ, Arouet) (1694—1778), франц. философ-просветитель, историк, писатель, деист, поч. ч. Петерб. АН (1746).

Вормс (Worms) Рене (18691926), франц. социолог и философ, основатель Междунар. ин-та социологии (1894) и Парижского социол. об-ва. Сыграл огромную роль в идейной подготовке Вел. франц. рев-ции, в развитии мировой, в т.ч. русской, обществ.-филос. мысли.

Гагарин Иван Сергеевич (18141882), князь, иезуит, в 1843 г. вступил в орден иезуитов и поселился в Париже; в его литературных занятиях главное место, наряду с апологией каталицизма, занимали вопросы, касающиеся положения и судьбы русской церкви. Им была учреждена славянская библиотека в Париже.

Гастев Алексей Капитонович (18821938 или 1941), рус. сов. поэт и ученый. Организатор Центрального ин-та труда (1920). Тр. по рациональной орг-ции и культуре труда.

Гегель (Hegel) Георг Вильгельм Фридрих (17701831), нем. философ, предст. нем. классич. философии, со­здатель систематич. теории диалектики на основе объектив­ного идеализма.

Герцен Александр Иванович (18121870), рус. писа­тель, публицист и философ. Один из основоположников народничества.

Гиддингс (Giddings) Франклин Генри (18551931), амер. социолог, президент Амер. социол. об-ва (1908).

Гизетти Александр Алексеевич (18881938), социолог, критик, публицист. Вместе с Сорокиным П.А. редактировал журнал «Народная мысль».

Грановский Тимофей Николаевич (18131855), рус. историк, обществ. деятель, глава моск. западников. С 1839 проф. всеобщей истории Моск. ун-та. Заложил основы рус. медиевистики.

Гревс Иван Михайлович (18601941) рус. историк,
проф. Высших женских (Бестужевских) курсов, затем Петерб.
ун-та (с 1924 Ленингр.). Тр. по истории римского землевладения, средневековой культуры и быта.

Гредескул Николай Андреевич (1864?), юрист и публицист, преподавал в вузах Ленинграда.

Гумплович (Gumplowicz) Людвиг (18381909), поль­ско-австрийский социолог и юрист, проф. ун-та в Граце, предст. социального дарвинизма.

Гурвич (Gurvitch) Георгий Давыдович (Жорж) (1894 — 1965), рус.-франц. философ и социолог-позитивист. Преподавал в Томском и Петрогр. ун-тах. Эмигрировал из россии в 1921; с 1948 проф. Сорбонны. Разрабатывал идеалистическую общесоциол. концепцию — т.н. диалектич. гиперэмпи­ризм.

Дарвин (Darwin) Чарлз Роберт (18091882), англ. естествоиспытатель, основатель эволюц. учения о происхож­дении видов путем естественного отбора. В книге «Происхож­дение человека и половой отбор» (1871) обосновал гипотезу происхождения человека от обезьяноподобного предка.

Державин Николай Севастьянович (18771953), сов. филолог, акад. АН СССР (1931). Ректор Ленингр. ун-та (1922—1925). Зав. кафедрой слав, филологии Ленинигр. ун-та (1925—1953). В 1931—34 директор Ин-та славяноведения АН СССР (Ленингр.), в 1947—53 руководил ленинградским отделением Ин-та славяноведения. Автор работ по этнологии славян, истории рус. литературы, школы и преподавания. Осн. труды посвящены культуре болгарского народа.

Де Роберти (Де Роберти де Кастро де ла Сарда) Евгений Валентинович (18431915), рус. социолог и философ-позитивист, последователь О. Конта. Проф. в Брюс­селе (1894—1907) и Петербурге (1908—1915) в Психонев­рологическом ин-те.

Десницкий Семен Ефремович (ок. 17401789), рус. просветитель, проф. права Моск. ун-та (с 1767). Критиковал крепостничество.

Добролюбов Николай Александрович (18361861), рус. лит. критик, публицист, просветитель, рев. демократ и философ-материалист. Выступал против монархии, крепост­ного права, дворянско-бурж. либерализма, пропагандировал идеи крестьянской революции.

Достоевский Федор Михайлович (18211881), вели­кий рус. писатель, мыслитель, публицист, ч.-к. Петерб. АН (1877).

Дюркгейм (Durkheim) Эмиль (18581917), франц. соц­иолог-позитивист, основатель франц. социол. школы.

Звоницкая Агнесса Соломоновна (18971942), рус. социолог, предст. неопозитивистского направления.

Зиммель (Simmel) Георг (18581918), нем. философ-идеалист, социолог, предст. философии жизни, основополож­ник т.н. формальной социологии.

Кавелин Константин Дмитриевич (18181885), рус. правовед, историк государственной школы, либер. обществ. деятель и публицист. Один из первых выступал за отмену крепостного права и освобождение крестьян с землей за выкуп. Высказывался за культурное сближение с Западной Европой, оставаясь при этом поборником развития нацио­нального самосознания рус. народа.

Кант Иммануил (17241804), нем. философ и ученый, родоначальник нем. классич. философии. Проф. ун-та в Ке­нигсберге, ин. поч. ч. Петерб. АН (1794).

Кареев Николай Иванович (псевдоним В.Р.К.) (1850 — 1931), рус. историк, социолог и публицист, противник марксизма, ч.-к. Рос. АН (ч.-к. Петерб. АН с 1910), поч. ч. АН СССР (1929). Тр. по аграрной истории Франции 2-й пол. XVIII в., истории Вел. франц. рев-ции; курс по новой истории Западной Европы.

Каутский (Kautsky) Карл(18541938), один из лидеров и теоретиков германской социал-демократии и II Интерна­ционала. До 90-х годов XIX в. был непоследовательным марксистом, затем стал идеологом центризма, оппортунистом. Выдвинул теорию ультраимпериализма. Отрицал по существу неизбежность пролетарской революции. Выступил против диктатуры пролетариата.

Кауфман Александр Аркадьевич (18641919), рус. экономист и статистик.

Керенский Александр Федорович (18811970), рус. полит. деятель. Адвокат. Глава Временного правительства, с 1918 — эмигрант.

Кетле (Quetelet) Ламбер Адольф Жак (17961874), бельгийский ученый, социолог-позитивист; один из создате­лей науч. статистики, ин. ч.-к. Петерб. АН (1847). Доказал, что некоторые массовые обществ. явления (рождаемость, смертность, преступность и др.) подчиняются определенным закономерностям. При их изучении применял математические методы.

Киреевский Иван Васильевич (18061856), рус. религ. философ, лит. критик и публицист. Один из основоположни­ков славянофильства.

Кистяковский (Kistiakowski) Богдан Александрович (1868— 1920), рус. социолог, правовед, предст. неокантиан­ства. Проф. Киевского ун-та.

Клибанов Александр Ильич (р. 1910), сов. историк, д-р исторических наук. Тр. по истории обществ. мысли, религии и сектантства в России XV—XIX вв. Гос. премия СССР (1983).

Ключевский Василий Осипович (18411911), рус. историк, крупнейший предст. рус. бурж.-либер. историогра­фии, акад. (1900), поч. акад. (1908) Петерб. АН.

Ковалевский Максим Максимович (18511916), рус­ский юрист, историк и социолог эволюционистского направ­ления, акад. Петерб. АН (1914). Один из основателей Моск. психол. об-ва.

Козельский Яков Павлович (ок. 1728 ок. 1794), рус. просветитель и философ-материалист. Развивал идеи спра­ведливого обществ. устройства, выступал против крепостни­чества.

Коллонтай Александра Михайловна (урожд.— Домонтович) (1872—1952), сов. парт. деятель, дипломат, публицист. К.— первая в мире женщина-посол.

Кондорсе (Condorcet) Мари Жан Антуан Никола (1743 — 1794), маркиз, франц. философ-просветитель, ма­тематик, социолог, полит. деятель.

Кондратьев Николай Дмитриевич (18921938), рус. экономист, аграрник, статистик. После Окт. рев-ции 1917 проф. Моск. с.-х. академии. Тр. по экономике и планирова­нию с. х-ва, теории конъюнктуры.

Кони Анатолий Федорович (18441927), рус. юрист, обществ. деятель и литератор, поч. акад. Петерб. АН (1900). Выдающийся судебный оратор. После Окт. рев-ции проф. Петрогр. ун-та (1918—1922).

Конт (Conte) Огюст (17981857), франц. философ, социолог, методолог и популяризатор науки, основатель школы позитивизма и социальный реформатор, предложивший те­ократическую утопию на основе «позитивной религии чело­вечества».

Коркунов Николай Михайлович (18531904), рус. юрист и социолог. Проф. Петерб. ун-та (с 1894). Тр. по гос. и междунар. праву.

Кропоткин Петр Алексеевич (18421921), князь, рус. теоретик анархизма, революционер, писатель, географ и геолог. Автор тр. по этике, социологии, истории Вел. франц. рев-ции.

Крупская Надежда Константиновна (18691939), сов. гос., парт, деятель, поч. ч. АН СССР (1931). Жена В.И. Ленина. Тр. по педагогике, истории КПСС.

Кули (Cootey) Чарльз Хортон (18641929), амер. социолог, социальный психолог, автор «зеркального Я» теории, один из основоположников теории малых групп.

Кювье (Cuvier) Жорж (17691832), франц. зоолог, один из реформаторов сравнит. анатомии, палеонтологии и систе­матики животных, ин. поч. ч. Петерб. АН (1802). Не признавал изменяемости видов, объясняя смену ископаемых фаун т.н. теорией катастроф.

Лавров Петр Лаврович (псевд.— С.С. Арнольды; А. Доленги; Стоик; Миртов) (1823 — 1900), рус. философ и Социолог, популярный писатель, лит. критик и публицист. Один из видных идеологов народничества, предст. субъектив­ной школы в социологии.

Лаппо-Данилевский Александр Сергеевич (18631919), социолог, рус. историк, акад. Петерб. АН (1899), проф. Петерб. ун-та. Предст. неокантианства. Тр. и публикации по соц.-экон., полит, и культурной истории России XV—XVIII вв., историографии, дипломатике, археологии.

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (псевд. — В. Ильин, К. Тулин, Карпов и др.) (18701924), теоретик марксизма, продолжатель рев. учения К. Маркса и Ф. Энельса. Организатор и вождь КПСС и междунар. коммунистич. движения и основатель Сов. гос-ва.

Лемке Михаил Константинович (18721923), сов. историк, публицист. Тр. по истории рус. рев. движения, обществ. мысли, цензуры.

Лесгафт Петр Францевич (18371909), рус. педагог, анатом и врач. Основоположник науч. системы физического образования и врачебно-педагогического контроля в физической культуре в России.

Лилиенфельд Павел Федорович (псевдоним П...,Л.) (1829 — 1903), русский социолог, последователь т.н. органической школы.

Линней (Linne) Карл (17071778), шведский естествоиспытатель, создал системы растительного и животного мира. Первый президент Шведской АН (1739), ин. поч. ч. Петерб. АН (1754). Впервые последовательно применил бинарную номенклатуру и построил наиболее удачную искусственную классификацию растений и животных, описал около 1500 видов растений. Выступал в защиту постоянства видов креационизма.

Ломоносов Михаил Васильевич (17111765) рус. ученый-энциклопедист и мыслитель, поэт.

Луначарский Анатолий Васильевич (18751933), сов. гос., парт. деятель, писатель, критик, акад. АН СССР (1930). Один из организаторов сов. системы образования. Тр. истории рев. и филос. мысли, проблемам культуры, лит.-критич. работ. Пьесы.

Луппол Иван Капитонович (18961943), сов. философ акад. АН СССР (1939). Проф. МРУ (1925—1931) и ИКП философии (1925—1938), директор Ин-та мировой литера­туры им. М. Горького (1935—1940). Осн. тр. по истории философии, эстетики и литера туры.

Лучицкий Иван Васильевич (род. 1845 ? ), историк. В 1866 г. окончил Киевский ун-тет, преподавал в Киевских гимназиях, в 1870 г. после защиты магистерской диссертации сделался доцентом Киевского ун-та; в 1877 г. после долгого пребывания за границей, выпустил продолжение своей первой книги «Католическая Лига и кальвинисты во Франции», доставившую ему степень доктора и профессуру в Киеве. Кроме науки, Л. отдавал много сил общественной деятельно­сти. Больше всего его интересовали вопросы социальной истории. Ряд своих работ он посвятил истории украинского землевладения. Далеко за пределами России его имя просла­вила серия работ по истории поземельной собственности во Франции до революции и во время революции, написанных в результате заграничной командировки. В 1913 г. избран почетным членом Петрогр. ун-та.

Люблинский Павел Исаевич (18831938), проф. Петерб., а затем Ленингр. ун-та, специалист в области уголов­ного права и уголовного процесса.

Магазинер Яков Миронович — рус. юрист, правовед, проф. Петрогр. ун-та.

Майков Валериан Николаевич (18231847), рус. лит. критик, публицист.

Мануильский Дмитрий Захарович (18831959), дея­тель рос. и междунар. рев. движения, акад. АН УССР (1945). Тр. по междунар. рабочему движению.

Маркс (Marx) Карл (полное имя Карл Генрих) (18181883), основоположник диалектич. и истор. материализма, марксистской политэкономии и науч. коммунизма. Основа­тель и руководитель первых междунар. пролетарских органи­заций. Он разработал теорию и тактику интернациональной классовой борьбы пролетариата, доказывал истор. неизбежность социалистической рев-ции, смены капитализма ком­мунизмом.

Марр Николай Яковлевич (1864/651934), сов. восто­ковед и лингвист, акад. АН СССР (ч. Петерб. АН с 1912). Тр. по кавказскому языку, истории, археологии, этнографии Кавказа.

Мензбир Михаил Александрович (18551935), сов. зоолог, основатель науч. школы, поч. акад. (1926), акад. (1929) АН СССР. В 1886—1911 проф. Моск. ун-та, в 1917-1919 ректор Моск. ун-та. Тр. по зоогеографии Палеарктики, сравнит. анатомии, дарвинизму.

Мечников Илья Ильич (1845 1916), рус. биолог и патолог, один из основоположников сравнит. патологии, эволюц. эмбриологии, иммунологии, создатель науч. школы, ч.-к. (1883), поч. ч. (1902) Петерб. АН. С 1888 в Пастеровском ин-те (Париж). Открыл (1882) явление фагоцитоза. Создал теорию происхождения многоклеточных организмов. Тр. по проблеме старения. Нобелевская премия (1908, совместно с П. Эрлихом).

Мечников Лев Ильич (18381888), рус. географ, соц­иолог, публицист и обществ. деятель, сторонник географиче­ского направления в социологии.

Милюков Павел Николаевич (18591943), рус. полит. деятель, историк, социолог, публицист. После Окт. рев-ции белоэмигрант. Тр. по истории России XVIII—XIX вв., Февр. и Окт. рев-ций.

Михайловский (псевд.— Гроньяр, Посторонний, Профан и др.) Николай Константинович (18421904), русский социолог, философ, историк, публицист, лит. критик, лидер либер. народничества, ярый противник марксизма. Один из создателей субъективной социологии, основанной на производном от позитивистских построений т.н. субъективном методе.

Морозов Георгий Федорович(18671920), рус. ботаник и географ. Один из создателей учения о лесе как биогеоценозе, основатель отечественной школы лесоведения. Разработал учение о типах лесонасаждений и представление о сменах лесных пород и их сообществ.

Мякотин Венедикт Александрович (18671937), рус. историк, публицист, один из лидеров партии Народных социалистов. С 1922 г. за границей. Тр. по соц.-экон. истории России, Украины и Польши XVII— XVIII вв.; иссл. об Аввакуме.

Надеждин Николай Иванович (18041856), рус. кри­тик, эстетик. В 1831—1836 издавал журнал «Телескоп» и приложение к нему газету «Молва». Одним из первых разрабатывал эстетические принципы реализма.

Новгородцев Павел Иванович (18661924), рус. юрист и философ, проф. Моск. ун-та (с 1904). Филос. основа его правовых воззрений — неокантианство.

Новиков (Novikov) Яков Александрович (18501912) (Jacgues) (1849 1932), рус. франц. социолог.

Новосельский Сергей Александрович — рус. демограф и статистик.

Павлов Иван Петрович (18491936), рус. физиолог, создатель материалистического учения о высшей нервной деятельности, крупнейшей физиол. школы современности, новых подходов и методов физиол. иссл., акад. АН СССР (акад. Петерб. АН с 1907). Классич. тр. по физиологии кро­вообращения и пищеварения (Нобелевская премия, 1904).

Парето (Pareto) Вильфредо (18481923), итальянский социолог и политэконом. Один из основоположников функ­ционализма. Выступил с апологетич. законом распределения доходов (т.н. закон Парето). Один из лидеров психол. направления в социологии.

Пестель Павел Иванович (1793 1836), декабрист. Ре­спубликанец.

Петражицкий Лев Иосифович (18671931), польско-русский социолог и правовед, основатель психол. школы права. По национальности поляк. В 1918 г. эмигрировал в Польшу. В 1898-1918 руководил кафедрой энциклопедии и истории философии права в Петерб. ун-те; с 1918 — кафедрой социологии Варшавского ун-та. Филос. основы концепции П. близки эмпириокритицизму и имманентной школе. Предст. неокантианства.

Пешехонов Алексей Васильевич (18671933), рус. статистик, публицист, полит, деятель. В 1922 выслан из СССР.

Пионтковский Андрей Андреевич (1898 1973), сов. юрист, ч.-к. АН СССР (1968). Тр. по уголовному праву, теории и философии права.

Писарев Дмитрий Иванович (18401868), рус. публи­цист и лит. критик, философ-материалист и утопический социалист, рев. демократ.

Плеханов Георгий Валентинович (псевд.— Н. Бельтов, Н. Каменский) (18561918), рус. теоретик и про­пагандист марксизма, деятель рос. и международ. социал-демократического движения. Крупный и яркий фи­лософ-марксист, видный энциклопедически образованный ученый, исследователь в области истории экономики, соц­иологии, эстетики, религии и атеизма, блестящий публицист. Боролся против идеализма, особенно кантианства, бернштейнианства и махизма, разрабатывал вопросы истор. материа­лизма, в т.ч. о роли личности в истории, проблемы эстетики.

Покровский Михаил Николаевич (псевд.— Домов) (1868—1932), сов. историк, парт. и гос. деятель, акад. АН СССР (1929). Руководитель Коммунистич. академии, Ин-та красной профессуры. Тр. по истории внешней политики, рев. движения, историографии.

Прокопович Феофан (16811736), рус. гос. и церковный деятель, писатель, сподвижник Петра I, глава Ученой дружины.

Пруденский Герман Александрович (19041967), сов экономист, ч.-к. АН СССР (1958). Тр. по организации социалистического производства, производительности труда, размещению промышленного производства.

Радищев Александр Николаевич (17491802), рус. писатель, философ-материалист, родоначальник рев. тради­ции в Р.

Радлов Эрнест Леопольдович (18541928), рус. фило­соф-идеалист, ч.-к. Рос. АН (1920), директор Петерб. пуб­личной библиотеки (1917—1924).

Рожков Николай Александрович (18681927), рус. историк, социолог, полит. деятель, проф. Тр. по истории с. х-ва, гос. аппарата XVI— XVII вв., развития капитализма в России.

Росс (Ross) Эдвард Олсворт (18661951), один из основателей амер. социологии и социальной психологии.

Руткевич Михаил Николаевич (р. 1917), сов. философ, ч.-к. АН СССР (1970). Работы по диалектич. и истор. материализму.

Святловский Владимир Владимирович (18691927), рус. историк, экономист. В 1902—1924 на преподавательской работе в Петерб. (Петрогр.) ун-те (где одним из первых читал курс истории социализма), Психоневрологич. Ин-те, Военно-мор. академии. Работы по аграрным и жилищным вопросам, проблемам проф. движения, истории экон. учений.

Смелзер (Smelser) Нейл — амер. социолог. Проф. Калифорнийского ун-та в Беркли, вице-президент Международной социологической ассоциации.

Солнцев Сергей Иванович (18721936), рус.-сов. эко­номист, акад. АН УССР и АН СССР (1929). Оси тр. по экон. теории, социологии, методологическим вопросам политэконо­мии, истории экон. мысли.

Сорокин Питирим Александрович (18891968), соц­иолог. Родился в России. С 1919 проф. Петрогр. ун-та. С 1922 в эмиграции. С 1930 проф. Гарвардского ун-та. Один из родоначальников теорий социальной стратификации и социальной мобильности.

Спенсер (Spencer) Герберт (18201903), англ. философ и социолог, один из родоначальников позитивизма. С. вслед за Контом положил в основу социологии идею эволюции.

Сен-Симон (Saint-Simon) Клод Анри де Рувруа (de Rouvroy) (1760—1825), граф, франц. мыслитель, социа­лист-утопист.

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (18791953), один из руководящих деятелей КПСС, Сов. гос-ва, междунар. коммунистич. и рабочего движения; теоретик и пропагандист марксизма-ленинизма. С 1922 Ген. секретарь ЦК КПСС. С 1941 пред. СНК (СМ) СССР и ГКО, Нарком обороны, Верх, главнокоманд., один из организаторов анти­гитлеровской коалиции.

Стопани Александр Митрофанович (18711932), сов. гос., парт, деятель.

Стронин Александр Иванович (18261889), рус. писа­тель и публицист, один из первых рус. социологов, предст. т.н. органицизма.

Струве Петр Бернгардович (18701944), рус. эконо­мист, публицист, историк и философ-неокантианец. В 90-х года «легальный марксист»; впоследствии кадет белогвардеец и белоэмигрант.

Струмилин (Струмилло-Петрашкевич) Станислав Густавович (18771974), сов. экономист и статистик, акад. АН СССР (1931). Осн. тр. в области экономики, статистики, управления народным хозяйством, демографиче­ского прогнозирования, полит. экономии социализма, экон. истории. Под руководством С. разработана первая в мире система материальных балансов.

Сукачев Владимир Николаевич (18801967), рус.-сов. ботаник, географ, лесовед, один из основоположников биогеоценологии, создатель геоботанической школы в СССР, акад. АН СССР (1943). Тр. по теории и методам фитоценологии, лесоведению, болотоведению, истории растительности СССР, по спорово-пыльцевому анализу и защитному лесоразведению.

Сытин Иван Дмитриевич (18511934), рус. издатель-просветитель. К нач. XX в. издательство С.стало крупнейшим в России.

Тард (Tarde) Габриель (18431904), франц. социолог и криминалист. Один из основателей социальной психологии и психол-. направления в западной социологии.

Тарле Евгений Викторович (18741955), сов. историк, акад. АН СССР (1927).

Татищев Василий Никитич( 16861750), рус. историк, гос. деятель. В 1720—1722 и 1734—1737 управлял казенными заводами на Урале. В 1741—1745 астраханский губернатор. Тр. по этнографии, истории, географии.

Тахтарев Константин Михайлович (псевд.— Тар К.М.) (18711925), историк первобытной культуры и социолог неопозитивистского направления. Был директором Ин-та социологии в России. С 1917 преподавал в Петрогр. ун-те, с 1924 — сотрудник ин-та К. Маркса и Ф. Энгельса.

Тейлор, Тэйлор (Taylor) Фредерика Уинслоу (18561915), амер. инженер и исследователь. С его именем связано одно из направлений амер. теории управления (менеджмента) — тейлоризм. Тейлоризм — это система организации произ­водства, цель которой — получение прибыли путем макс, повышения, интенсификации труда, рационализации трудо­вых движений.

Теннис (Tonnies) Фердинанд (18551936), нем. соц­иолог и историк философии, один из родоначальников проф. социологии в Германии. Один из основателей Нем. социол. об-ва и его президент (1909 — 1933), сооснователь и президент Гоббсовского об-ва (Societas Hobbesiana). С 1909 — экстра­ординарный проф., с 1913 — ординарный проф. Кильского ун-та, где продолжал читать лекции вплоть до отставки нацистами (1933). Т. одним из первых поставил задачу создания логически строгой системы социол. понятий. Боль­шое науч. значение имели проведенные им многочисленные эмпирические исследования.

Ткачев Петр Никитич (18441885/86), известный рус. революционер, идеолог рев. народничества, социолог, публи­цист и лит. критик, сторонник захвата власти небольшой кучкой заговорщиков.

Троцкий (наст. фам. Бронштейн) Лев Давидович (18791940), полит. деятель, идеолог троцкизма. В 1926—1927 создал троцкистко-зиновьевский антипарт. блок. С 1928 троцкизм перестал существовать как полит. течение ВКП(б). А в 1929г. Т. за антисов. деятельность выслан из СССР.

Туган-Барановский Михаил Иванович (18651919), рус. экономист, историк, «легальный марксист», впоследст­вии открытый защитник капитализма.

Тюменев Александр Ильич (18801959), сов. историк древнего мира, акад. АН СССР (1932). Тр. по истории античных рабовладельческих об-в и по Древнему Шумеру.

Тюрго (Turgot) Анн Робер Жак (17271781), франц. гос. деятель, философ-просветитель и экономист.

Уopд (Ward) Лестер Франк (18411913), амер. социолог, один из основоположников психологизма в социологии; геолог, палеонтолог, один из основателей палеоботаники. Первый президент Амер. социол. ассоциации (1906—1908).

Фейербах (Feuerbach) Людвиг Андреас (18041872), нем. философ-материалист и атеист.

Франк Семен Людвигович (18771950), рус. религ. философ. Перешел от «легального марксизма» к идеализму, а затем к христианской доктрине с тенденцией к мистиче­скому пантеизму (концепция «всеединства»). Тр. по пробле­мам гносеологии, психологии, социальной философии. С 1922г. за границей.

Фрейд (Фройд) (Freud) Зигмунд(18561939), австрий­ский врач-психиатр и психолог, основатель психоанализа. Развил теорию психосексуального развития индивида, в формировании характера и его патологии главную роль отводил переживаниям раннего детства. Универсализация психопатологического опыта привела Ф. к психологизации человеческого об-ва и культуры (искусства, религии и т.д.).

Хвостов Вениамин Михайлович (18681920), рус. правовед, историк и социолог, представлявший неокантиан­ское направление, проф. Моск. ун-та (1899—1911).

Хомяков Алексей Степанович (1804I860), рус. религ. философ, писатель, поэт, публицист, один из основополож­ников славянофильства, ч.-к. Петерб. АН (1856). Сторонник отмены крепостного права путем реформы. Статьей X. «О старом и новом» (1839), распространявшейся в списках, датируется возникновение славянофильства. В отличие от И.В. Киреевского и К.С. Аксакова, относился более критиче­ски к ранним этапам рус. истории.

Чаадаев Петр Яковлевич (17941856), рус. мыслитель и публицист. Филос.-истор. взгляды Ч. сложились под влиянием идей католического провиденциализма и социаль­ного христианства (Ф. Ламенне и др.). В 1829—1831 создал свое главное произв.— «Письма о философии истории» (на франц. яз.), за которым утвердилось название «Философские письма». В них Ч. высказал критич. отношение к рус. истории. Филос.-истор. мысль Ч. явилась мощным стимулом развития и самоопределения рус. философии в целом.

Чагин Борис Александрович (р. 1899), сов. философ, ч.-к. АН СССР (1960). Осн. тр. по истории марксистско-ле­нинской философии и социологии, истор. материализму.

Чернышевский Николай Гаврилович(18281889), рус. революционер-демократ, просветитель-энциклопедист, писа­тель, лит. критик. Разрабатывал вопросы философии, соц­иологии, этики, эстетики, педагогики. Стоял на позициях антропологического материализма.

Чупров Александр Александрович (18741926), рус. теоретик статистики. Ч.-к. Рос. АН СССР (1917). С 1917 за границей.

Шацкий Станислав Теофилович (18781934), сов. педагог. Организатор первых клубов для детей рабочих на одной из окраин Москвы (1905), детской трудовой колонии «Бодрая жизнь» в Калужской губ. (1911) и Первой опытной станции по народному образованию (1919), В 1932— 1934 руководил Центральной экспериментальной лабораторий Наркомпроса РСФСР и одновременно был директором Моск. консерватории. Тр. по взаимосвязи школы с жизнью, фор­мированию детского коллектива и др.

Шванн (Schwann). Теодор (18101882), нем. биолог, основоположник клеточной теории. Тр. по физиологии пище­варения, гистологии, анатомии нервной системы. Открыл пепсин в желудочном соке (1836).

Шварц Александр Николаевич (18481915), филолог и государственный деятель. Окончил филолог, факультет Моск. ун-та. Преподавал в Моск. ун-те с 1875 г. В 1891 защитил докторскую диссертацию. До 1900 г. оставался профессором ун-та. С выходом из ун-та Ш. всецело посвящает себя административной карьере. Широкую «историческую» известность Ш. стяжал, однако, не на научном поприще, на котором не оставил заметных следов, кроме 2 диссертаций и нескольких статей, а на поприще правительственном как самый упорный поборник реакционного «классицизма» в судьбах русской школы. Его деятельность в качестве рижского (1900—1902), варшавского (1902—1905) и московского (1905) попечителя учебного округа, а затем министра народ, просвещения падает как раз на эпоху первой революции и торжества политической реакции. Ш. в течение всего этого периода, а затем и последние годы своей жизни (1910—1915), в звании члена Гос. совета, настойчиво ведет прямолинейную антиобщественную реакционную политику на фронте «про­свещения».

Шлейден (Schleiden) Маттиас Якоб (18041881), нем. ботаник, основоположник онтогенетического метода в ботанике, ин. ч.-к. Петерб. АН (1850). Тр. Ш. сыграли важную роль в обосновании Т. Шванном клеточной теории.

Штаммлер (Stammler) Рудольф (18561938), нем. те­оретик права, неокантианец. Утверждал первичность права по отношению к экономике и гос-ву. Считал, что экон. и политич. развитие должно идти путем частичных изменений права, критерием которых является создаваемое человеческим разумом «правильное право».

Энгельс (Engels) Фридрих (18201895), один из основоположников марксизма, друг и соратник К. Маркса.

Энгель Е.А. (в связи с сильными антинемецкими настро­ениями Генрих Энгель, бывший прусский подданый, с 1915 г. публиковался под именем Евгения Александровича) (1878—1942), социолог-марксист, проф. Петрогр. ун-та и Пегрогр. с.-х. ин-та, работал в Сиоциобиблиологическом институте.

Эссен Эдуард Эдуардович (Барон) (18791931), соц­иолог-марксист, полит, деятель.

Яковлев (наст. фам. Эпштейн) Яков Аркадьевич (18961938), сов. гос., парт, деятель.

ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ

(Источники: Краткий словарь по социологии.— М., 1989; Ожегов С.И. Словарь русского языка. 23-е изд., испр.— М., 1990; Советский энциклопедический словарь. 4-е изд.— М., 1988; Современная западная социоло­гия: Словарь.— М., 1990; Современный словарь иностранных слов. — М., 1992; Социологический словарь. 2-е изд., перераб. и доп.— Мн., 1991; Философский энциклопедический словарь.— М., 1983 и др.)

Абсолютизм (абсолютная монархия) — форма феодально­го государства, при которой монарху принадлежит неогра­ниченная верховная власть. При А. феодальное государство достигает наивысшей степени централизации, создаются разветвленный бюрократический аппарат, постоянная армия и полиция, а деятельность органов сословного представитель­ства, как правило, прекращается. В России А. существовал в XVIII — нач. XX вв.

Абсолютный (от лат. absolutus). 1. Безотносительный, безусловный. 2. Совершенный, полный (напр., А. покой).

Абстракция (от лат. abstracts — отвлечение) — форма позна­ния, основанная на мысленном выделении существующих свойств и связей предмета и отвлечении от других, частных его свойств и связей. А. является средством образования понятий. Понятие «абстрактное» противопоставляется конк­ретному.

Агностицизм (от греч. agnostos — недоступный познанию) — философское учение, согласно которому отрицается возмож­ность познания объективного мира и достижимость истины. Наиболее последовательно А. представлен в учениях Дж. Беркли и Д. Юма. Агностические тенденции характерны для И. Канта и для различных школ позитивизма и неопозити­визма.

Аксиома (от греч. axioma) — исходное положение, принимае­мое в качестве истинного без логического доказательства в силу непосредственной убедительности.

Аналитика (от греч. analytike [techne] — искусство анализа) — искусство расчленения понятия, исследование начал, эле­ментарных принципов, в результате чего рассуждение при­нимает доказательный характер (у Аристотеля). У Канта смысл термина изменился: А.— часть его трансцендентальной философии, излагающая начала рассудочного знания, при этом А. толкуется как расчленение самой способности, рассудка, т.е. как гносеологический анализ рассудочного познания.

Анархия (от греч. anarchia — безвластие) — мелкобуржуазное общественно-политическое течение, которое выступает за немедленное уничтожение всех разновидностей государственной власти и создание нового строя в виде федерации, производств. ассоциаций, коммун, которая якобы только одна может гарантировать политическую и экономическую свободу личности. Отвергает все легальные формы политической борьбы, диктатуру пролетариата, защищает мелкую частную собственность, мелкое землепользование. Главными идеологами были М. Штирнер, П. Прудон, М.А. Бакунин, П.А. Кропоткин.

Антагонизм (от греч. antagonisma — спор, борьба) — одна из форм противоречий, характеризующаяся непримиримой борь­бой враждебных сил, тенденций.

Антропологизм (от греч. anthropos — человек и logos — слово, понятие, учение) — философская концепция, представители которой усматривают в понятии «человек» основную мировоззренческую категорию и утверждают, что только исходя из нее можно разработать систему представлений о природе, обществе и мышлении. Сторонники А. отстаивают либо материалистические (Л. Фейербах, Н.Г. Чернышевский), либо идеалистические (Ф. Ницше, А. Шопенгауэр, Г., Зиммель и др.) взгляды.

Априория (от лат. a priori — из предшествующего) — философское понятие; знание, предшествующее опыту и независимое от него. Априорным называется взгляд, правильность которого не может быть доказана или опровергнута опытом. Введено в средневековой схоластике в противоположность апостериори — знание, получаемое из опыта. Кант считал априорными те понятия, которые порождаются только рассудком, разумом и обнаруживаются, т.е. действуют, лишь тогда, когда восприятия формируются с их помощью в понятия. В философии Канта чисто априорными, хотя имеющими непонятийную форму, выступали такие категории как пространство и