Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Биография'
Родился в дворянской семье 14 (25) ноября 1717 года в Санкт-Петербурге. Обучался дома, продолжил образование в Сухопутном шляхетском корпусе, где нач...полностью>>
'Документ'
З необхідністю підвищення тарифів на житлово-комунальні послуги, на жаль, стикнулася переважна більшість українських міст. Головною причиною цього ст...полностью>>
'Документ'
Сегодня тема глобализации стала очень популярной. Однако, несмотря на обилие публикаций, работ с глубоким анализом ее содержания не так много, а наиб...полностью>>
'Закон'
Федеральный закон от 24 ноября 1995г. N 181-ФЗ "О социальной защите инвалидов в Российской Федерации" с изменениями от 22.12.2008г. (извлеч...полностью>>

Йозеф Шумпетер "Капитализм, социализм и демократия"

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Йозеф Шумпетер

"Капитализм, социализм и демократия"

Часть вторая.

Может ли капитализм выжить?

Пролог

Может ли капитализм выжить? Нет, не думаю. Но мое мнение, как и мнение любого

другого экономиста, высказывавшегося на эту тему, само по себе не представляет

никакого интереса. В любом прогнозе общественного развития мы ценим не

положительный или отрицательный вывод, сделанный на основе определенных фактов и

аргументов, а только сами эти факты и аргументы. Именно в них содержится все

научное, что есть в окончательном выводе. Все остальное - это не наука, а

пророчество. Экономический или любой другой анализ может лишь обнаружить

тенденции, харак­терные для наблюдаемого объекта, мы не можем узнать с его

помощью, что случится с этим объектом в будущем, в наших силах лишь

предположить, что может случиться, если тенденции сохранятся такими же, как в

период наблюдения, а никакие иные факторы не будут вмешиваться. В этом, и ни в

чем другом, состоит всякая "неизбежность" или "необходимость".

Все это следует иметь в виду, читая то, что будет изложено ниже. Но надежность

результатов нашего исследования ограничена и другими обстоятельствами.

Общественная жизнь зависит от множества переменных, большое число которых вовсе

не поддается измерению. В этих условиях весьма сомнительна даже возможность

правильного диагноза, не говоря уже о прогнозе. Однако эти сложности тоже не

следует преувеличивать. Впоследствии мы убедимся, что основные черты

современного общества соответствуют некоторым выводам, которые, хотя и требуют

многочисленных уточнений и оговорок, не могут быть отвергнуты на том основании,

что их нельзя так же строго доказать, как теоремы Эвклида.

И еще один момент, прежде чем мы приступим к делу. Тезис, который я постараюсь

доказать, заключается в том, что капиталистическая система не погибает от

экономического краха, но зато сам ее успех подрывает защищающие ее общественные

институты и "неизбежно" создаст условия, в которых она не сможет выжить и

уступит место социализму. Таким образом, мой конечный вывод не отличается

оттого, что пишут большинство социалистов и, в частности, все марксисты, хотя

моя аргументация совсем не такая, как у них. Но из этого вовсе не следует, что

я - социалист. Мой прогноз не подразумевает, что я приветствую такое развитие

событий. Если врач говорит, что больной умирает, это не значит, что он желает

такого исхода. Можно ненавидеть социализм или, по край­ней мере, относиться к

нему с холодным критицизмом, но все же предвидеть его приход. Так поступали и

поступают многие консерваторы.

С другой стороны, не всякий социалист может согласиться с нашим выводом. Можно

любить социализм, верить в его экономическое, культурное и нравственное

превосходство и в то же время не верить, что в капиталистическом обществе

действует тенденция к саморазрушению. Есть и такие социалисты, которые верят в

то, что капиталистический строй набирает силу и надежды на его крах совершенно

беспочвенны.

Глава шестая.

Возможность капитализма

Аргументы, изложенные в предыдущей главе, казалось бы, можно опровергнуть

возражением, столь же убийственным, сколь и очевидным. Мы экстраполировали на

будущее средние темпы прироста совокупного производства, полученные для 60 лет,

предшествовавших 1928 г. До тех пор, пока с помощью этого приема я иллюстрировал

значение прошлых достижений капитализма, это не смущало меня как статистика. Но

предположив, что в ближайшие пять-десять лет мы будем наблюдать примерно такие

же темпы прироста, я, очевидно, совершил статистическое преступление:

разумеется, состояние производства на протяжении некоего исторического периода

само по себе вовсе не дает нам права на какую-либо экстраполяцию (тем более на

50 лет) [Это в принципе относится к любой исторической статистике, поскольку

само понятие исторического процесса предполагает необратимые изменения в

структуре экономики, которые неизменно должны были затронуть любые существующие

в ней количественные закономерности. Поэтому даже самая скромная экстраполяция

требует теоретического оправдания и, как правило, статистической обработки.

Однако в нашем случае мы имеем то преимущество, что в рамках нашего

всеохватывающего показателя причуды различных статистических рядов могут

компенсировать друг друга.]. Поэтому необходимо вновь подчеркнуть, что с помощью

экстраполяции я вовсе не собираюсь прогнозировать будущее движение

производства. Она пред­назначена лишь для того, чтобы, помимо показа прошлых

достижений, дать понять, на что способна капиталистическая машина, если она и

дальше будет работать в том же духе. Случится ли это в действительности - особый

вопрос, и ответ на него будет дан независимо от экстраполяции. Для этого мы

предпримем сейчас долгое и сложное исследование.

Прежде чем обсуждать возможность капитализма повторить свои прошлые успехи, мы

должны выяснить, в каком смысле достигнутые темпы прироста действительно

отражают эти достижения. Безусловно, период, к которому относятся наши данные,

- это период сравнительно беспрепятственного развития капитализма. Но из этого

еще не следует, что между темпами роста и капиталистическим механизмом имеется

существенная связь. Для того чтобы поверить в то, что это не просто совпадение,

мы должны, во-первых, объяснить, какая связь существует между капиталистическим

строем и наблюдавшимися темпами прироста производства, и, во-вторых, доказать,

что данные темпы прироста следует отнести именно на счет этой связи, а не

каких-либо благоприятных внешних условий, к капитализму никакого отношения не

имеющих.

Эти две проблемы надо решить до того, как вопрос о "возможности повторить

прошлые результаты" вообще может быть поставлен. Лишь после этого имеет смысл

обсуждать пункт третий: есть ли какие-либо причины, в силу которых в ближайшие

сорок лет капитализм может не достигнуть своих прежних темпов развития.

Обсудим все три пункта по очереди.

Первую проблему мы можем сформулировать следующим образом. С одной стороны, у

нас есть достаточно статистического материала, свидетельствующего о быстром

"прогрессе", которому отдавали должное даже завзятые критики капитализма. С

другой стороны, мы располагаем набором фактов о структуре и функционировании

экономической системы того периода. Исходя из этих фактов, аналитики создали

"модель" капиталистической реальности, т.е. обобщенную картину ее основных

свойств.

Нам надо узнать, была ли экономика такого типа благоприятной, нейтральной или

неблагоприятной для экономического развития. Если же она была благоприятной, то

какими ее свойствами можно адекватно объяснить темпы экономического развития.

Избегая, насколько это возможно, технических деталей, мы ответим на эти вопросы

с позиций здравого смысла.

1. В отличие от класса землевладельцев-феодалов торговая и промышленная

буржуазия достигла высокого положения благодаря своим успехам в делах.

Буржуазное общество построено на чисто экономических принципах: его фундамент,

несущие конструкции, сигнальные огни - все это сделано из экономического

материала. Это здание выходит фасадом на экономическую сторону жизни.

Поощрения и наказания измеряются в деньгах. Подъем и спуск по общественной

лестнице тождественны с приобретением или потерей денег. Этого, конечно, никто

не станет отрицать. Но я хочу добавить, что в своих рамках это общественное

устройство отличается или, во всяком случае, отличалось необыкновенной

эффективностью. Оно обращается к мотивам, непревзойденным по простоте и силе, а

отчасти и само создает такие мотивы. Оно с безжалостной быстротой выполняет свои

обещания богатства и угрозы нищеты. Всюду, где буржуазный образ жизни

достаточно укрепляется и заглушает позывные других общественных порядков, эти

моти­вы являются достаточно сильными, чтобы привлечь подавляющее большинство

людей высших интеллектуальных способностей и отождествить успех в жизни с

успехом в делах. Нельзя сказать, что выигрыши здесь выпадают случайно, но при

этом в их распределении есть и увлекательная прелесть счастливого случая: игра

похожа скорее на покер, чем на рулетку. Награды достаются талантливым,

энергичным, работоспособным, но если бы можно было измерить общий уровень

конкретной способности или долю личного вклада в коммерческий успех, мы,

наверно, установили бы, что полученный денежный выигрыш не пропорционален ни

первому, ни второму показателю. Огромные премии, несоизмеримые с затратой сил,

достаются незначительному меньшинству, что стимулирует активность подавляющего

большинства бизнесменов, которые получают весьма скромное вознаграждение, либо

вовсе ничего, либо даже убытки, но, несмотря на это, прилагают максимум усилий,

потому что большие призы у них перед глазами, а свои шансы получить их они

переоценивают. Более "справедливое" распределение выполняло бы эту

стимулирующую функцию намного хуже. То же самое можно сказать и о наказаниях,

которые грозят некомпетентным. Но наряду с устранением - иногда очень быстрым,

иногда несколько запоздалым - некомпетентных людей и устаревших способов

экономической деятельности банкротство угрожает и многим способным людям, эта

угроза подстегивает всех, причем опять-таки более эффективно, чем более

"справедливая", уравнительная система санкций. Наконец, и успех, и неудача в

бизнесе определяются с идеальной точностью: их нельзя скрыть никакими

словесами.

В особенности следует подчеркнуть один момент, важный не только здесь, по и для

будущего изложения. Описанным выше способом (а также некоторыми другими, о

которых речь впереди) капиталистическое устройство общества, воплощенное в

институте частного предприятия, весьма эффективно прикрепляет буржуазные слои к

выполнению их экономической задачи. Но это еще не все, тот же самый механизм,

требующий определенных результатов от индивидов и семей, составляющих

буржуазный класс, одновременно отбирает индивидов и семьи, которые смогут

вступить в этот класс или должны будут его покинуть. Это сочетание поощрения и

наказания с отбором - факт далеко не тривиальный. Большинство методов

социального отбора (в отличие от "методов" отбора естественного) не могут

гарантировать нам, как будет себя вести отобранный индивид. Именно в этом

состоит одна из главных проблем социалистической организации общества, которую

мы рас­смотрим ниже. Пока достаточно заметить, что капиталистическая система

замечательно решает эту проблему: в большинстве случаев человек, попадающий в

класс бизнесменов и затем поднимающийся наверх в рамках этого класса, является

способным бизнесменом и поднимается настолько высоко, насколько это позволяют

его способности. Причина проста: в этой системе подниматься вверх и хорошо

делать свое дело - это практически одно и то же. Этот факт, который неудачники

так часто стараются отрицать в порядке самоутешения, гораздо больше значит для

оценки капиталистического общества и капиталистической цивилизации, чем любые

выводы из чистой теории капиталистического механизма.

2. Но разве наши выводы, основанные на "максимальных результатах оптимально

отобранной группы", не обесцениваются тем фактом, что эти результаты служат не

обществу (производство ради потребления), а деланию денег, что целью

капиталистического производства является максимизация прибыли, а не

благосостояния? Такая точка зрения всегда была популярна за пределами

буржуазных кругов. Экономисты временами боролись с ней, а временами

поддерживали ее. При этом они создавали нечто гораздо более ценное, чем итоговые

выводы, которые в большинстве случаев отражали их социальное положение,

интересы, симпатии или антипатии. Они постепенно накапливали факты и

инструменты анализа, что позволяет нам сегодня давать на многие вопросы более

правильные ответы (хотя и не такие простые и радикальные), чем давали наши

предшественники.

Не станем углубляться слишком далеко в прошлое.

Так называемые экономисты классической школы [Термин "экономисты-классики" в

этой книге обозначает английских экономистов, произведения которых вышли в свет

c 1776 по 1848 г. Наиболее выдающиеся из них - Адам Смит, Рикардо, Мальтус,

Сениор и Джон Стюарт Милль. Это необходимо иметь в виду, поскольку в последнее

время этот термин стал употребляться в гораздо более широком значении.] были

практически единодушны: большинству из них не нравились современные им

общественные институты и способы их функционирования. Они сражались с земельными

собственниками и выступали за социальные реформы - прежде всего фабричное

законодательство, - из которых далеко не все соответствовали идеям

"laissez-faire". Но они были убеждены, что в системе институтов капитализма

действия промышленников и торговцев, движимых собствен­ным интересом, ведут к

максимальному результату, который отвечает интересам всех. Столкнувшись с

проблемой, которую мы здесь обсуждаем, они без всяких колебаний отнесли бы

наблюдаемые темпы прироста совокупного продукта на счет сравнительно

раскрепощенного предпринимательства и мотива извлечения при­были. Может быть,

они упомянули бы о "благоприятном законодательстве" как о необходимом условии,

но под этим понималось бы именно снятие оков с производственной и коммерческой

деятельности и прежде всего отмена или сокращение протекционистских пошлин в XIX

в.

В настоящее время очень трудно по достоинству оценить эти взгляды. Конечно, это

были типичные взгляды английских буржуа: буржуазные шоры заметны на каждой

странице, написанной классиками. Не менее очевидно присутствие шор другого рода:

классики мыслили понятиями, характерными для данной истори­ческой эпохи, опыт

которой некритически идеализировали и абсолютизировали. Кроме того, большинство

из них отстаивали интересы Англии того времени. Поэтому в других странах и в

иные времена их теории вызывали антипатию, которая часто мешала их понять. Но

отвергать их учение на этом основании было бы неуместно. Предубежденный человек

тоже может говорить правду. Вы­воды, сделанные на основании какого-то частного

случая, могут иметь и более широкое применение. Что же касается противников и

преемников классиков, то у них были свои предрассудки и свои шоры, они

рассматривали другие, но не менее частные случаи.

С точки зрения экономического анализа главная заслуга классиков состоит в том,

что наряду с другими серьезными заблуждения­ми они опровергли наивную идею,

согласно которой экономическая деятельность при капитализме, движимая мотивом

прибыли, должна уже в силу этого факта противоречить интересам потребителей.

Другими словами, делание денег обязательно отвлекает производство от

общественных целей, а прибыль частных лиц как сама по себе, так и вследствие

тех искажений, которые вносят этот мотив в экономический процесс, представляет

собой чистый убыток для всех, кроме ее получателей, и поэтому составит чистый

выигрыш при социализации.

Если мы рассмотрим логику этой и подобных ей идей, которые никогда не защищал ни

один серьезный экономист, нам покажется, что их опровержение было для классиков

простой задачей. Но достаточно окинуть взглядом все теории и лозунги,

сознательно или подсознательно основанные на этой идее и существующие уже в наши

дни, чтобы мы отнеслись к их достижениям с большим почтением. Я хочу также

добавить, что классики ясно видели (хотя и несколько преувеличивали) роль

сбережений и накопления: они в принципе верно, хотя и не совсем точно установили

связь между сбережениями и темпами экономического "прогресса". Их доктрине была

свойственна житейская мудрость, серьезный, долгосрочный подход и мужественный

тон, выгодно отличающийся от современных истерик.

Но между осознанием того, что максимизация прибыли и максимизация результата

производства могут не противоречить друг другу, и доказательством, что первое с

необходимостью или в подавляющем большинстве случаев предполагает второе, -

дистанция гораздо большая, чем это представлялось классикам, которые так и не

смогли се преодолеть.

Изучая сегодня учение классиков, не устаешь удивляться, почему они

удовлетворялись своими доводами и считали их доказательствами. В свете

позднейших достижений в области экономического анализа их теория рассыпается как

карточный домик, хотя в их видении много верного [Читатель, наверно, помнит

различие, которое я проводил между теорией Маркса и его видением. Всегда важно

помнить, что способность видеть вещи в правильном свете и способность правильно

рассуждать о них - это не одно и то же. Поэтому очень хороший теоретик может

нести полную чушь, когда его просят оценить конкретную историческую ситуацию в

целом.].

3. Из упомянутых последних достижений в области анализа мы рассмотрим два - в

той мере, в какой они помогут прояснить нашу проблему. Первое из них относится к

первому десятилетию нашего века, второе - к периоду после I мировой войны.

Честно говоря, я не уверен, что этот материал будет понятен

читателю-неэкономисту: как и всякая отрасль знания, экономическая наука по мере

совершенствования ее аналитического аппарата неизбежно удаляется от той

благословенной стадии, когда все проблемы, методы и результаты исследования

доступны любому образованному человеку, не получившему специальной подготовки.

Но я постараюсь выразиться как можно понятнее.

Первое направление связано с именами двух великих экономистов, которые до сих

пор пользуются почетом у многочисленных учеников, если только последние, как

нередко бывает, не считают дурным тоном выражать уважение к кому-либо и

чему-либо. Это Альфред Маршалл и Кнут Викселль [Я выделяю здесь "Принципы"

Маршалла (первое издание - 1890 г.) и "Лекции" Викселля (первое шведское издание

- 1901 г., перевод на английский - 1934 г.) благодаря тому влиянию, которое они

оказали на формирование многих ученых, и глубоко практическому подходу к

экономической теории. С точки зрения чистой науки преимущество следует отдать

работе Леона Вальраса. Среди американцев следует упомянуть Дж. Б.Кларка, Ирвинга

Фишера и Ф. Тауссига.]. Созданная ими теоретическая структура имеет мало общего

с теорией классиков - как бы Маршалл не старался это скрыть, - но в ней

сохраняется тезис классиков о том, что в условиях совершенной конкуренции

стремление производителя к прибыли ведет к максимизации производства.

Здесь можно найти даже почти удовлетворительное доказательство этого тезиса.

Однако в процессе более корректного формулирования проблемы и самого

доказательства тезис теряет большую часть своего содержания - в итоге он

становится доказанным, но в каком-то истощенном, полуживом виде [Коротко поясню

смысл сказанного (это пригодится нам в гл. VIII, пункт 6). Анализ механизма

экономики, нацеленной на прибыль, позволил не только обнаружить исключение из

принципа, согласно которому в конкурентных отраслях максимизируется выпуск

продукции, но и выяснить, что для доказательства этого принципа требуется

принятие предпосылок, которые сводят его к банальности. В особенности

обесценивают его практическое значение следующие два соображения:

1) принцип можно доказать только применительно к состоянию статического

равновесия. Капиталистическая же реальность - это прежде всего процесс

изменения. Поэтому для оценки деятельности предприятия, находящегося в условиях

конкуренции, вопрос о том, будет ли оно максимизировать производство в условиях

статического равновесия, не имеет почти никакого значения;

2) принцип в формулировке Викселля - а это то, что осталось от более

амбициозного тезиса, который, хотя и редко, встречается у Маршалла, -

представляет собой теорему о том, что конкурентная экономика приводит к

максимальному удовлетворению потребностей. Но даже если мы абстрагируемся от

серьезных возражений, которые вызывает употребление ненаблюдаемых психических

величин, эта теорема быстро вырождается в тривиальное утверждение о том, что при

любом институциональном устройстве общества человеческое действие, если оно

рационально, всегда будет нацелено на достижение наилучшего результата.

Фактически она вырождается в определение рационального действия, что позволяет

строить аналогичные теоремы и для социалистического общества. Но то же самое

можно сказать и о принципе максимизации производства. В обоих случаях мы не

можем доказать, что частное конкурентное предпринимательство обладает какими-то

специфическими преимуществами Это не означает, что таких преимуществ не

существует, - просто они не вытекают из самой логики конкуренции.].

Но все же в рамках общих предпосылок анализа Маршалла-Викселля можно показать,

что фирмы, которые не могут своими действиями повлиять на цену продаваемого ими

продукта или покупаемых факторов производства, - поэтому они не могут сетовать

на то, что при увеличении производства первые цены падают, а вторые растут, -

будут расширять производство до тех пор, пока добавочные издержки, необходимые

для небольшого прироста продукта (предельные издержки), не уравняются с ценой

этого прироста. Таким образом, эти фирмы будут наращивать производство до тех

пор, пока это не станет приносить убытки. Можно показать, что достигнутый объем

производства будет в общем случае равен "общественно предпочтительному". Говоря

более формальным языком, в этом случае цены для отдельной фирмы являются не

переменными, а параметрами. Всюду, где справедливо это допущение, существует

состояние равновесия, для которого характерно то, что выпуск продукции находится

на максимальном уровне и все факторы производства используются полностью. Эта

ситуация обычно называется совершенной конкуренцией.

Вспомнив о том, что было сказано выше о процессе отбора, который происходит

между фирмами (и их управляющими), мы могли бы ждать прекрасных результатов от

отобранной таким образом группы людей, которую мотив прибыли заставляет отдавать

все силы максимизации производства и минимизации издержек. В частности, на

первый взгляд может показаться, что в такой системе отсутствуют главные факторы,

которые могли бы вызывать неэффективность. После некоторого размышления

становится ясно, что последнее предложение - это просто другая формулировка

предпоследнего.

4. Теперь о втором направлении развития экономического анализа. Теория

Маршалла-Викселля, конечно, не обходила вниманием многое случаи, которые не

описываются моделью совершенной конкуренции. Кстати, не упускали их из виду и

классики. Они рас­сматривали случаи "монополии", и сам Адам Смит тщательно

описал различные способы ограничения конкуренции [ Разительно сходство между

сегодняшними взглядами и его описанием противоречия между интересами отдельных

профессий и общества в целом. Смит говорил да­же о заговорах против общества,

которые возникают на каждой встрече бизнесменов.] и возникающие в результате их

применения различия в гибкости цен. Но классики считали эти случаи исключениями

и, более того, такими исключениями, которые с течением времени будут устранены.

Примерно то же самое можно сказать и о Маршалле. Хотя он развил теорию монополии

Курно [Augustin Cournot. Recherches sur les principes mathematiques dе la

thеoriе dеs richеssеs. P. 1838. ] и предвосхитил дальнейший прогресс анализа,

обратив внимание на то, что большинство фирм продают свои товары на своем

собственном специфическом рынке, на котором они могут сами устанавливать цены

[Поэтому его можно считать предшественником позднейшей теории несовершенной

конкуренции. Он не разрабатывал ее, но видел проблему гораздо правильнее, чем

многие, кто ею специально занимался. В частности, он не преувеличивал ее

значения.], он, как и Викселль, сформулировал свои общие выводы для случая

совершенной конкуренции. Таким образом, для него, как и для классиков, последняя

была правилом. Ни Маршалл и Викселль, ни классики не видели, что на самом деле

совершенная конкуренция является исключением. Более того, даже если бы она была

правилом, то и тогда здесь не было бы особого повода для радости.

Если мы внимательнее рассмотрим условия, необходимые для совершенной

конкуренции, - не все из них были сформулированы и даже осознаны Маршаллом и

Викселлем, - сразу же станет понятно, что такие условия редко встречаются за

пределами массового производства сельскохозяйственных продуктов. Фермер,

действительно, продаст спой хлопок или пшеницу при этих условиях: с его точки

зрения, цена хлопка или пшеницы - это заданная извне, хотя и сильно колеблющаяся

величина.

Он не может повлиять на нее своими действиями, а должен сам приспосабливать к

ней объем выпуска своей продукции. Так как все фермеры ведут себя одинаково, то

в конце концов цены и объе­мы производства будут соответствовать требованиям

теории совершенной конкуренции. Однако так дело обстоит даже не со всеми

сельскохозяйственными продуктами: например, к производству утиного мяса,

колбасы, овощей и многих молочных продуктов модель неприменима. Что же касается

практически всех конечных продуктов и услуг промышленности и торговли, то

очевидно, что у каждого лавочника, хозяина бензоколонки, изготовителя перчаток,

крема для бритья или ручных пил есть свой собственный небольшой рынок, который

он пытается - но крайней мере должен пытаться - сохранить и расширить с помощью

ценовой стратегии, стратегии качества ("дифференциации продукта") и рекламы.

Здесь перед нами иная ситуация, которая никак не вписывается в схему совершенной

конкуренции и гораздо больше напоминает случай монополии. В таких случаях

принято говорить о "монополистической конкуренции". Теория монополистической

конкуренции является одним из важнейших достижений послевоенной экономической

науки [См. в особенности: Чемберлин Э. Теория монополистической конкуренции (М.:

Изд-во иностр. лит-ры, 1959); Робинсон Дж. Экономическая теория несовершенной

конкуренции. (М.: Прогресс, 1986).].

Остается рассмотреть большую группу относительно однородных продуктов, в

основном это промышленное сырье и полуфабрикаты: стальные слитки, цемент,

хлопковые полуфабрикаты и пр. В их производстве, кажется, отсутствуют

предпосылки для монополистической конкуренции. В принципе это действительно

так. Но на практике в этих отраслях господствуют гигантские фирмы, которые

вместе или порознь в состоянии манипулировать ценами, даже не прибегая к

дифференциации продукта, т.е. здесь существует "олигополия". И вновь модель

монополии с соответствующими поправками гораздо лучше подходит к этому случаю,

чем модель совершенной конкуренции.

В тех случаях, когда преобладает монополистическая конкуренция или олигополия,

или их комбинация, многие основные положения маршалловско-викссллевской школы

либо становятся неприменимыми, либо нуждаются в гораздо более сложных

доказательствах. Это относится прежде всего к основополагающему понятию

равновесия, т.е. предопределенного состояния экономического организма, к

которому он всегда стремится и которое обладает некоторыми простыми свойствами.

В случае олигополии предопределенного состояния равновесия, как правило, вообще

не существует. Здесь возможны бесконечные выпады и контрвыпады, военные действия

между фирмами, которые неизвестно сколько будут продолжаться. Конечно, есть

много специфических случаев, когда состояние равновесия теоретически существует

и здесь. Но даже в этих случаях равновесия достичь гораздо труднее. Кроме того,

на место "благотворной" конку­ренции классиков здесь приходит "хищническая"

борьба не на жизнь, а на смерть или состязание за контроль над финансовой

сферой. Все это открывает массу возможностей для злоупотреблений и

расточительства, а ведь надо учесть еще издержки на проведение рекламных

кампаний, препятствия на пути новых методов производства (скупка патентов для

того, чтобы их никто не использовал) и т.д. И наконец, самое важное: даже если в

этих условиях чрезвычайно дорогостоящим способом нам удается добиться

равновесия, это вовсе не гарантирует нам ни полной занятости, ни максимального

выпуска продукции, как это было в случае совершенной конкуренции. Равновесие

здесь может совмещаться с неполной занятостью. И, похоже, неизбежно

подразумевает уровень производства, не достигающий максимума, поскольку

стратегия сохранения прибыли, невозможная при совершенной конкуренции, в данном

случае становится не только возможной, но и неизбежной.

Ну что же, значит, мнение "человека с улицы" (если только это не бизнесмен) о

частном предпринимательстве справедливо? Разве современный анализ не опроверг

классическую доктрину и не оправдал точку зрения масс? Разве в конце концов мы

не выясни­ли, что производство ради прибыли и производство ради потребления не

часто идут параллельными курсами, а частное предприятие представляет собой не

более чем средство для сокращения производства с целью извлечения прибылей,

которые в свою очередь правильно характеризуются как результат поборов и

вымогательства?

Глава седьмая.

Процесс "созидательного разрушения"

Теории монополистической и олигополистической конкуренции в их доступном

варианте могут быть использованы двумя группами оппонентов капитализма. Одни

могут утверждать, что капитализм никогда не благоприятствовал максимизации

производства и экономический рост происходил вопреки постоянному саботажу со

стороны буржуазии. Сторонникам этой точки зрения придется доказать, что

наблюдавшиеся темпы экономического роста вызваны некоторой последовательностью

благоприятных обстоятельств, не связанных с механизмом частного

предпринимательства и достаточно сильных, чтобы победить сопротивление

буржуазии.

Этот вопрос мы подробно обсудим в гл. IX. Но приверженцы данного подхода имеют

одно преимущество. В отличие от них представителям второй точки зрения надо

объяснить, как капиталистическая действительность, которая вначале

благоприятствовала максимальному или, по крайней мере, заметному росту

производства, в дальнейшем под влиянием монополистических структур, убивающих

конкуренцию, начала действовать в обратном на­правлении.

Для этого, во-первых, требуется придумать воображаемый золотой век совершенной

конкуренции, который в определенный момент превратился в монополистический век,

хотя очевидно, что совершенная конкуренция всегда была всего лишь абстракцией.

Во-вторых, следует учесть, что темпы прироста производства вовсе не сократились

после 90-х годов прошлого века, начиная с которых мы можем отметить преобладание

крупнейших концернов (во всяком случае, в обрабатывающей промышленности):

никакого "перелома" в поведении показателей производства не отмечено. Са­мое же

важное состоит в том, что современный уровень жизни масс сложился именно в эпоху

сравнительно бесконтрольного господства "большого бизнеса". Если мы составим

список предметов, покупка которых входит в потребительский бюджет современного

рабочего, и проследим, как изменялись их цены начиная с 1899 г., но не в

деньгах, а в часах оплаченного рабочего времени - т.е. индекс в деньгах,

деленный на индекс почасовой заработной платы за соответствующие годы, мы будем

поражены ростом материального благосостояния рабочих, который, если учесть еще и

повышение качества товаров, не только не уступал, но превосходил все предыдущие

показатели. Если бы мы, экономисты, меньше предавались догадкам и больше

смотрели на факты, мы сразу же усомнились бы в достоинствах теории, которая

предсказывала совершенно противоположные результаты. Но это еще не все. Как

только мы посмотрим на показатели производства отдельных товаров, то выяснится,

что наибольшего прогресса добились не фирмы, работающие в условиях сравнительно

свободной конкуренции, а именно крупные концерны, которые к тому же

способствовали прогрессу в конкурентном секторе (как, например, крупные

производители сельскохозяйственной техники). В конце концов в наши души

закрадывается ужасное подозрение: видимо, большой бизнес в гораздо большей

степени способствовал повышению, чем снижению, уровня жизни.

Таким образом, выводы, к которым мы пришли в конце предыдущей главы, оказались

на поверку неправильными. Однако они следуют из наблюдений и теорем, которые

почти безупречны [Именно почти. В частности, теория несовершенной конкуренции не

может объяснить многочисленные и очень важные случаи, в которых даже на уровне

статического анализа модели несовершенной и совершенной конкуренции показывают

приблизительно одинаковые результаты (объемы производства). В других случаях

такого совпадения не наблюдается, но несовершенная конкуренция, хотя и приводит

к меньшему объему производства, в то же время производит некоторую компенсацию,

которая не учитывается в индексе промышленного производства, но вносит свой

вклад в то, что этот индекс в конечном счете призван измерять. Это, например,

случаи, в которых фирма защищает свой рынок, создавая себе высокую репутацию как

поставщика высококачественных товаров или услуг. Но чтобы упростить изложение,

мы не будем останавливаться на слабых местах самой теории.]. Де­ло в том, что

экономисты и популяризаторы увидели какой-то аспект действительности. Они по

большей части увидели его в правильном свете и сделали из этого формально

правильные заключения. Но из такого фрагментарного анализа нельзя сделать

никаких выводов о капиталистической действительности в целом. Если же мы сделаем

такие выводы, то угадать можем только случайно. Такие попытки предпринимались,

но счастливого случая так и не произошло.

Важно понять, что, говоря о капитализме, мы имеем дело с эволюционным процессом.

Кажется странным, что кто-то может не замечать столь очевидного факта, важность

которого давно уже подчеркивал Карл Маркс. Однако фрагментарный анализ, из

которого мы черпаем большую часть наших выводов о функционировании современного

капитализма, упорно его игнорирует.

Поясним сказанное и посмотрим, какое значение это имеет с точки зрения нашей

проблемы.

Капитализм по самой своей сути - это форма или метод экономических изменений, он

никогда не бывает и не может быть стационарным состоянием. Эволюционный

характер капиталистического процесса объясняется не только тем, что

экономическая жизнь протекает в социальной и природной среде, которая изменяется

и меняет тем самым параметры, при которых совершаются экономические действия.

Этот факт очень важен, и эти изменения (войны, революции и т.д.) часто влияют на

перемены в экономике, но не являются первоисточниками этих перемен. То же самое

можно сказать и о квазиавтоматическом росте населения и капитала, и о причудах

монетарной политики. Основной импульс, который приводит капиталистический

механизм в движение и поддерживает его на ходу, исходит от новых потребительских

благ, новых методов производства и транспортировки товаров, новых рынков и новых

форм экономической организации, которые создают капиталистические предприятия.

В предыдущей главе мы видели, что уровень жизни рабочего с 1760 но 1940 г.

изменился в первую очередь не количественно, а качественно. Аналогична история

развития сельского хозяйства. Начиная с первых попыток рационализировать

севооборот, применить плуг и удобрения и кончая сегодняшними механизированными

фермами, имеющими прочные связи с элеваторами и железными дорогами, - это

история революций. То же самое можно сказать и об истории черной металлургии от

печей, работавших на древесном угле, до наших современных печей, об истории

энергетики от водяного колеса до современных электростанций, об истории

транспорта от почтовой кареты до самолета. Открытие новых рынков, внутренних и

внешних, и развитие экономической организации от ремесленной мастерской и

фабрики до таких концернов, как "Ю.С.Стил", иллюстрируют все тот же процесс

экономической мутации, - если можно употребить здесь биологический термин, -

который непрерывно революционизирует [Строго говоря, эти революции происходят не

непрерывно, а дискретно и отделяются друг от друга фазами относительного

спокойствия. Но весь процесс в целом действительно непрерывен, т.е. в каждый

данный момент происходит или революция, или усвоение ее результатов. Обе эти

фазы, вместе взятые, образуют так называемый экономический цикл.] экономическую

структуру изнутри, разрушая старую структуру и создавая новую. Этот процесс

"созидательного разрушения" является самой сущностью капитализма, в его рамках

приходится существовать каждому капиталистическому концерну. Данный факт имеет

двоякое отношение к нашей проблеме.

Во-первых, поскольку мы имеем дело с процессом, каждый элемент которого требует

значительного времени для того, чтобы определить его основные черты и

окончательные последствия, бессмысленно оценивать результаты этого процесса на

данный момент времени: мы должны делать это за период, состоящий из веков или

десятилетий. Любая система - не только экономическая, - полностью использующая

все свои возможности для получения наилучшего результата в каждый данный момент

времени, может в долгосрочном аспекте уступить системе, которая не делает этого

никогда, поскольку краткосрочные преимущества могут обернуться долгосрочными

слабостями.

Во-вторых, поскольку мы имеем дело с процессом органическим, то анализ того, что

происходит в отдельном концерне или отрасли, может прояснить, как работают

отдельные детали всего механизма, но не более того. Поведение того или иного

предприятия следует оценивать только па фоне общего процесса, в контексте

порожденной им ситуации. Необходимо выяснить его роль в постоянном потоке

"созидательного разрушения", невозможно понять его вне этого потока или на

основе гипотезы о неподвижности ми­ра.

Однако именно из этой гипотезы исходят современные экономисты, которые,

исследуя, к примеру, ситуацию в олигополистической отрасли (т.е. отрасли,

состоящей из нескольких крупных фирм), видят только хорошо известные меры и

контрмеры, неизбежно ведущие к высоким ценам и ограничению производства. Они

берут текущие величины параметров без учета прошлого и будущего и полагают, что

они все поняли, если смогли объяснить поведение этих фирм с помощью принципа

максимизации прибыли в данный момент. В работах теоретиков и докладах

правительственных комиссий поведение таких фирм практически никогда не

рассматривается как результат прошлого и как попытка справиться с ситуацией,

которая быстро меняется, попытка фирм устоять, когда почва уходит у них из-под

ног.

Иными словами, обычно проблему видят в том, как капитализм функционирует в

рамках существующих структур, тогда как действительная проблема в данном случае

состоит в том, как он создаст и разрушает эти структуры.

Пока исследователь не признает этого, его работа бессмысленна. Но как только он

это признает, его взгляд на капиталистическую практику и ее социальные

результаты претерпевает существенное изменение [Следует отметить, что изменению

подвергается только наша оценка экономической эффективности капитализма, а не

наше отношение к нему с точки зрения морали. Моральное одобрение или осуждение

совершенно независимо от нашей оценки социальной (и любой другой)

результативности системы, если только подобно утилитаристам мы не отождествим их

по определению.].

Прежде всего надо пересмотреть традиционную концепцию конкуренции. Сейчас

экономисты начинают признавать не только ценовую конкуренцию, но и конкуренцию

политики сбыта. Как только это происходит, ценовой параметр теряет свое

доминирующее положение в экономической теории. Однако до сих пор в цен­тре

внимания экономистов все еще находится конкуренция, протекающая в рамках

неизменных условий, в частности неизменных методов производства и

организационных форм. Но вопреки учебникам в капиталистической действительности

преобладающее значение имеет другая конкуренция, основанная на открытии нового

товара, новой технологии, нового источника сырья, нового типа организации

(например, крупнейших фирм). Эта конкуренция обеспечивает решительное сокращение

затрат или повышение качест­ва, она угрожает существующим фирмам не

незначительным сокращением прибылей и выпуска, а полным банкротством.

По своим последствиям такая конкуренция относится к традиционной как

бомбардировка к взламыванию двери. В этих условиях степень развития

традиционной конкуренции не так уж важна: мощный механизм, обеспечивающий

прирост производства и снижение цен, все равно имеет иную природу.

Едва ли необходимо упоминать о том, что конкуренция, о которой мы сейчас ведем

речь, оказывает влияние не только тогда, когда она уже есть, но и тогда, когда

она является всего лишь потенциальной угрозой. Можно сказать, что она

дисциплинирует еще до своего наступления. Бизнесмен ощущает себя в конкурентной

ситуации даже тогда, когда он является полным монополистом в своей отрасли или

когда правительственные эксперты не обнаруживают действенной конкуренции между

ним и другими фирма­ми в его отрасли или смежных областях и делают вывод о том,

что он ссылается на наличие конкурентов только для отвода глаз. Во многих

случаях, хотя и не всегда, такая ситуация в конце концов порождает поведение

очень близкое к тому, которое соответствует модели совершенной конкуренции.

Многие теоретики придерживаются противоположной точки зрения, которую легче

всего проиллюстрировать на таком приме­ре. Предположим, несколько розничных

торговцев, действующих в одном районе, стремятся улучшить свои позиции, повышая

качество обслуживания или создавая "дружескую атмосферу", но избегают ценовой

конкуренции и торгуют по старинке, как принято в здешних местах. Если на этот

рынок приходят новые торговцы, состояние квазиравновесия нарушается, но это

вовсе не идет на пользу покупателям. Экономическое пространство для каждого из

мага­зинов сокращается, их владельцам становится трудно свести кон­цы с концами

и они пытаются выйти из положения, повысив цены но тайному соглашению. Это еще

более сократит их продажи и т.д. В итоге рост потенциального предложения будет

сопровождаться ростом цен и падением продаж, а не наоборот.

Такие случаи действительно встречаются и с ними стоит разобраться. Но на

практике они встречаются в секторах, наименее типичных для капиталистической

экономики [Ср. также теорему, которая часто фигурирует в теории несовершенной

конкуренции: теорему о том, что в условиях несовершенной конкуренции

производственные и торговые фирмы имеют иррационально малые размеры. Поскольку в

то же время предполагается, что несовершенная конкуренция является наиболее

характерным признаком современной экономики, нам остается только удивляться

тому, каким видят мир экономисты. Очевидно, они имеют дело с миром, состоящим

целиком из исключений.]. Кроме того, они преходящи по самой своей природе. В

нашем примере с розничной торговлей настоящая, ощутимая конкуренция возникает не

от появления новых магазинов того же типа, а со стороны универмагов, сетей

магазинов, торгующих но почте, и супермаркетов, которые рано или поздно

разрушают старую отраслевую структуру [Однако угроза их вторжения не окажет на

мелких лавочников обычного дисциплинирующего воздействия: их сильно ограничивает

заданный уровень издержек. Как бы умело они ни вели свое хозяйство, они не

смогут бороться с конкурентами, которые могут себе позволить продавать товар по

цене, не превышающей закупочную цену мелких магазинов.].

Теория, игнорирующая этот существенный аспект конкуренции, тем самым упускает

из виду все, что в ней есть собственно капиталистического. Даже если она не

противоречит логике и фактам, она похожа на постановку "Гамлета" без принца

датского.

Глава двенадцатая.

Разрушение стен

1. Отмирание предпринимательской функции

Говоря о теории исчезновения инвестиционных возможностей, мы упомянули о

возможности такой ситуации, когда экономические потребности человечества

удастся удовлетворить настолько полно, что стимулов развивать производство еще

дальше практически не останется. Подобное состояние насыщения, несомненно,

отстоит от нас еще очень далеко, даже если исходить из сложившейся структуры

потребностей; а если учесть, что рост уровня жизни сопровождается автоматическим

расширением этих потребностей и возникновением или созданием новых [Вильгельм

Вундт называл это явление "гетерогонией целей" (Heterogonic der Zwеckе).], то

насыщение превращается в некое подобие бегущей мишени, особенно если к числу

потребительских товаров мы относим досуг. Однако давайте все же рассмотрим такую

возможность, предполагая, хотя это еще менее правдоподобно, что методы

производства достигли такой степени совершенства, которая не допускает

дальнейшего их улучшения.

Возникнет более или менее стационарное состояние. Капитализм, который по

существу является эволюционным процессом, истощится. Предпринимателям будет

нечем заняться. Они окажутся примерно в таком же положении, как генералы в

обществе, которое совершенно уверено, что мир утвердился раз и навсегда.

Прибыль, а вместе с прибылью и норма процента будут стремиться к нулю.

Буржуазия, живущая за счет прибыли и процента, начнет исчезать. Управление

промышленностью и торговлей сведется к рутинному администрированию, а сами

управляющие неизбежно обюрократятся. Почти автоматически возникнет самый

на­стоящий социализм. Человеческая энергия отвернется от бизнеса. Иные,

неэкономические дали станут увлекать умы и давать простор для приключений.

Применительно к обозримому будущему эта картина никакого значения не имеет.

Однако все большее значение приобретает то, что многие из тех перемен в

структуре общества и организации производственного процесса, которых можно было

бы ожидать вследствие почти полного удовлетворения потребностей или абсолютного

совершенства технологии, могут быть обусловлены и той тенденцией развития,

которая совершенно четко прослеживается уже сегодня. Прогресс можно

механизировать точно так же, как и управление в стационарной экономике, и эта

механизация прогресса может оказать на предпринимательство и капиталистическое

общество влияние не менее сильное, чем остановка экономического прогресса.

Чтобы показать, почему это так, давайте еще раз вспомним, во-первых, в чем

заключается предпринимательская функция и, во-вторых, что она значит для

буржуазного общества и выживания капиталистического строя.

Мы уже видели, что функция предпринимателей заключается в том, чтобы

реформировать или революционизировать производство, используя изобретения или,

в более общем смысле, используя новые технологические решения для выпуска новых

товаров или производства старых товаров новым способом, открывая новые

ис­точники сырья и материалов или новые рынки, реорганизуя отрасль и т.д. Начало

строительства железных дорог, производство электроэнергии перед первой мировой

войной, энергия пара и сталь, автомобиль, колониальные предприятия - все это

яркие образцы большого семейства явлений, включающего также и бессчетное

множество более скромных представителей - вплоть до выпуска новых сортов колбас

и оригинальных зубных щеток. Именно такого рода деятельность и есть главная

причина периодических "подъемов", революционизирующих экономический организм, и

периодических "спадов", возникающих вследствие нару­шения равновесия при

производстве новых товаров или применении новых методов. Делать что-то новое

всегда трудно, и реализа­ция нововведения образует самостоятельную экономическую

фун­кцию, во-первых, поскольку все новое лежит за пределами рутин­ных, понятных

всем задач и, во-вторых, поскольку приходится преодолевать сопротивление среды,

которое в зависимости от социальных условий может происходить в самых разных

формах, начиная от простого отказа финансировать или покупать новые товары и

кончая физической расправой с человеком, который попытается создать что-то

новое. Чтобы действовать уверенно за пределами привычных вех и преодолевать это

сопротивление, необходимы особые способности, которые присущи лишь небольшой

ча­сти населения, и именно эти способности определяют как предпринимательский

тип, так и предпринимательскую функцию. Но главное в этой функции - не

изобретение чего-либо нового и не создание каких-либо условий, которые

предприятие затем эксплуа­тирует. Главное в ней - делать дела.

Эта социальная функция уже сегодня утрачивает свое значение, а в будущем,

несомненно, будет играть еще меньшую роль, даже если сам экономический процесс,

первейшей движущей силой которого является предпринимательство, будет

развиваться прежни­ми темпами. Дело в том, что сегодня гораздо проще, чем

когда-ли­бо прежде, делать вещи, выходящие за рамки привычного, - нова­торство

само превращается в рутину. Технологический прогресс все больше становится делом

коллективов высококвалифицированных специалистов, которые выдают то, что

требуется, и заставляют это нечто работать предсказуемым образом. Романтика

преж­них коммерческих авантюр отходит в прошлое, поскольку многое из того, что

прежде могло дать лишь гениальное озарение, сегодня можно получить в результате

строгих расчетов.

С другой стороны, личность и сила воли, по-видимому, уже не играют такой роли в

условиях, когда экономические изменения вошли в привычку, - лучшим

подтверждением этому служит нескончаемый поток новых потребительских и

производственных товаров, которые не только не встречают сопротивления, но

воспринимаются как должное. Сопротивление со стороны тех, чьи интересы

оказываются под угрозой в результате нововведений в производственном процессе,

вряд ли исчезнет до тех нор, пока существует капиталистический уклад. Например,

оно стало серьезным препятствием на пути массового производства дешевого жилья,

которое предполагает радикальную механизацию и отказ от неэффективных методов

работы строителей. Но все другие виды сопротивления - в частности, сопротивление

потребителей и производителей новым видам товаров просто потому, что они новые,

- практически уже исчезли.

Таким образом, экономический прогресс имеет тенденцию становиться

персонифицированным и автоматизированным. На смену личности приходят бюро и

комиссии. Здесь опять будет уместно сослаться на примеры из военной истории.

В прежние времена, вплоть до наполеоновских войн включительно, быть генералом

означало быть полководцем, а военный успех означал личный успех командующего,

который получал соответствующие "дивиденды" в виде высокого социального

престижа. При существовавшей тогда технике ведения войны и структуре армий

индивидуальные решения и авторитет командующего - даже его личное присутствие

верхом на красивом коне - были важными элементами стратегических и тактических

ситуаций. Присутствие Наполеона на полях сражений должно было ощущаться и

действительно ощущалось. Нынче же все изменилось. Рационализация и специализация

кабинетной работы постепенно вытесняют лич­ность, строгий расчет вытесняет

"озарение". Полководец уже не имеет возможности лезть в гущу сражения. Он все

более превращается в обыкновенного служащего - и перестает быть незамени­мым.

Или возьмем другой пример из военной истории. В средние ве­ка войны были делом

глубоко личным. Искусство закованных в ла­ты рыцарей требовало постоянных

упражнений в течение всей жизни, каждый рыцарь был на особом счету и ценился в

зависимости от личного искусства и доблести. Нетрудно понять, почему этот род

занятий послужил основой для возникновения нового социального класса в самом

полном и широком смысле этого слова. Однако социальные перемены и технический

прогресс подрывали и со временем разрушили как функцию, так и положение этого

класса. Но войны от этого не прекратились. Просто они становились все более

механизированными - со временем их механизированность достигла такого уровня,

что успех на военном поприще, которое сегодня превратилось в заурядную

профессию, уже не несет на себе той печати личной заслуги, которая не только

самому человеку, но и социальной группе, к которой он принадлежит, обеспечивала

прочное положение социального лидерства.

В наши дни аналогичный, а если разобраться, то и тот же самый - социальный

процесс подрывает роль, а вместе с нею и социальное положение капиталистического

предпринимателя. Его роль, хотя она и не может сравниться славой с ролью больших

и малых средневековых военачальников, также есть или была одной из форм

индивидуального лидерства, основанной на авторитете личности и личной

ответственности за успех. Его положение, как и положение класса военачальников,

ставится под угрозу, как только эта функция начинает утрачивать свое значение в

социальном процессе, причем не важно, чем это вызвано - отмиранием социальных

потребностей, которые эта функция обслуживала, или тем, что эти потребности

стали обслуживаться иными, более обезличенными методами.

Однако это сказывается не только на положении предпринимателей, но и на

положении всего класса буржуазии в целом. Хотя в начале своего пути

предприниматели не обязательно принадлежат к классу буржуазии и даже, как

правило, к нему не принадлежат, они тем не менее входят в него в случае успеха.

Таким образом, хотя предприниматели сами по себе социального класса не образуют,

класс буржуазии впитывает в себя их самих, их семьи и родственников, укрепляя

тем самым свой численный состав и жизненные силы, при этом семьи, которые

отстраняются от активного участия в бизнесе, выпадают из этого класса через

одно-два поколения. Ос­новную массу составляют те, кого мы называем

промышленниками, торговцами, финансистами и банкирами; они находятся на

промежуточной стадии между двумя полюсами: предпринимательским началом и

рутинным администрированием доставшегося по наследству дела. Доходы, за счет

которых класс буржуазии существует, и социальное положение, которое он занимает,

зависят от успеха этого более или менее активного сектора - который

необязательно составляет меньшинство, в США, например, его доля в буржуазном

классе составляет более 90% - и индивидов, находя­щихся на пути к вступлению в

этот класс. Таким образом, экономи­чески и социологически, прямо и косвенно

буржуазия зависит от предпринимателя и как класс живет и по прошествии более или

менее продолжительного переходного периода ото мрет вместе с ним - не исключено,

что это будет период, на протяжении которого буржуазия будет чувствовать, что

она не может ни жить, ни умереть, - подобно тому, как это происходило с

феодальной цивилизацией.

Подведем итог этой части наших рассуждений: если капитали­стическая эволюция -

"прогресс" - остановится вообще или будет происходить совершенно автоматически,

экономический базис промышленной буржуазии сведется к зарплате, аналогичной той,

которую сегодня платят за рутинную административную работу, если не считать

рудименты квазиренты и прибыли монопольного типа, которые будут, по всей

вероятности, в течение некоторого времени сохраняться. Поскольку

капиталистическое предпринимательство в силу собственных достижений имеет

тенденцию автоматизировать прогресс, мы делаем вывод, что оно имеет тенденцию

делать самое себя излишним - рассыпаться под грузом собственного успеха.

Совершенно обюрократившиеся индустриальные гиганты не только вытесняют мелкие и

средние фирмы и "экспроприируют" их владельцев, но в конечном итоге вытесняют

также и предпринимателя и экспроприируют буржуазию как класс, который в этом

процессе рискует потерять не только свой доход, но, что гораздо более важно, и

свою функцию. Истинными провозвестниками социализма были не интеллектуалы и не

агитаторы, которые его проповедовали, но Вандербильты, Карнеги и Рокфел­леры.

Результат может оказаться не совсем по вкусу марксистским социалистам, тем более

не по вкусу социалистам в более популярном (Маркс сказал бы - вульгарном)

понимании. Но что касается самого прогноза, то здесь наши выводы полностью

совпадают.

2. Разрушение защитного слоя

До сих пор мы рассматривали влияние капиталистического процесса на экономический

фундамент верхушки капиталистиче­ского общества, на ее социальное положение и

престиж. Но это влияние простирается и дальше, затрагивая институциональные

структуры, которые ее защищали. Термин "институциональные структуры" мы будем

употреблять в самом широком смысле, относя сюда не только юридические институты,

но также и сложившие­ся установки общественного мнения и государственной

политики.

1. Капиталистическая эволюция прежде всего разрушила или, во всяком случае, во

многом способствовала разрушению институциональных опор феодального мира -

поместья, деревни, ремесленного цеха. История и механизмы этого процесса слишком

хорошо известны, чтобы стоило на них задерживаться. Разрушение происходило тремя

путями. Мир ремесленников был разрушен прежде всего автоматическими эффектами

конкуренции, исходившей от капиталистического предпринимателя; политические меры

но отмене отживших организаций и законов лишь зарегистрировали свершившийся

факт. Мир феодальных сеньоров и крестьян был разрушен главным образом

политическими - в некоторых случаях революционными - мерами, а капитализм просто

ру­ководил адаптивными преобразованиями, как это происходило, например, в

Германии, когда поместья юнкеров превращались в крупные сельскохозяйственные

предприятия. Но параллельно с этими промышленными и аграрными революциями

происходи­ли не менее революционные преобразования в общих установках

законодательной власти и общественного мнения. Вместе с прежним экономическим

укладом исчезали и экономические и политические привилегии классов и групп,

которые раньше игра­ли в нем ведущую роль, в частности, были отменены налоговые

льготы и политические прерогативы крупных и мелких помещиков и церкви.

Экономически для буржуазии это означало падение многочисленных оков и преград.

Политически это означало замену того ук­лада, при котором буржуа был смиренным

подданным, другим ук­ладом, который был ближе по духу его рациональному складу и

его непосредственным интересам. Но если взглянуть на этот процесс с позиций

сегодняшнего дня, невольно возникает вопрос, пошла ли такая полная эмансипация

на пользу буржуазии и ее миру. Ведь эти преграды не только сдерживали буржуазию,

они ее и защища­ли. Прежде чем мы пойдем дальше, этот момент необходимо пояснить

и оценить.

2. Процесс становления капиталистической буржуазии и связан­ный с ним процесс

становления национальных государств в XVI, XVII и XVIII вв. породили социальную

структуру, которая может показаться двойственной, хотя она была ничуть не более

двойст­венной или переходной, чем любая другая. Особенно показательна в этом

смысле монархия Людовика XIV. Королевская власть под­чинила себе поместное

дворянство и в то же время привлекла его на свою сторону, предоставив

возможность служить и получать пенсию и условно признав ее претензии на

положение правящего или ведущего класса. Точно так же королевская власть

подчинила себе и церковь и заключила с нею союз [Галликанизм был всего лишь

идеологическим отражением этих событий.]. Она окончательно укрепи­ла свою власть

над буржуазией, своим старым союзником по борьбе с земельными магнатами, защищая

и продвигая вперед разви­тие предпринимательства, с тем чтобы в последующем

эксплуати­ровать его еще более эффективно. Точно так же государственная власть -

а также землевладельцы и промышленники, действовавшие от се имени, - усмиряла,

эксплуатировала и защищала крестьян и (немногочисленный) промышленный

пролетариат - хотя в случае ancient regime (старого режима) во Франции эта

защита бы­ла значительно менее заметна, чем, скажем, в Австрии в эпоху правления

Марии-Терезы или Иосифа II. Это было не просто пра­вительство, понимаемое в

смысле либерализма XIX в., т.е. соци­альная структура, существующая ради

выполнения некоторого ограниченного круга функций и обязанная уложиться в

минимальный бюджет. В принципе монархия руководила всем - начиная от

человеческих душ, кончая выбором рисунков на шелках лионских ткачей, а в

финансовом отношении стремилась иметь максимальный бюджет. Хотя королевская

власть никогда не была поистине абсолютной, государственная власть была

всеобъемлющей.

Правильная оценка такого порядка имеет огромное значение для нашего предмета.

Король, придворные, армия, церковь и бюрократия жили во все возрастающей степени

за счет доходов, создаваемых капиталистическим процессом, причем вследствие

развития капитализма увеличивались даже феодальные источники доходов. Внутренняя

и внешняя политика и институциональные изменения также во все возрастающей

степени формировались так, чтобы отвечать требованиям этого развития и двигать

его впе­ред. В этом смысле феодальные элементы в структуре так называе­мой

абсолютной монархии представляются чем-то вроде атавизмов - оценка, которая на

первый взгляд кажется совершенно естественной.

Однако, взглянув попристальней, мы увидим, что эти элементы значили нечто

большее. Стальной каркас этой структуры по-прежнему состоял из человеческого

материала феодального склада, и материал этот по-прежнему вел себя в

соответствии с докапиталистическими традициями. Эти люди занимали

государственные должности, служили офицерами в армии, разрабатывали полити­ку -

они вели себя как classe dirigente (правящий класс) и, хотя учи­тывали

буржуазные интересы, от самой буржуазии они тщательно дистанцировались. Центр

этой композиции - король - был королем милостью Божьей, и корни занимаемого им

положения были феодальными не только в историческом, но также и в

социологи­ческом смысле, как бы широко он не пользовался экономически­ми

возможностями, предоставляемыми капитализмом. Это было нечто большее, чем

атавизм. Это был активный симбиоз двух социальных слоев, один из которых,

несомненно, поддерживал дру­гого экономически, но в свою очередь пользовался

политической поддержкой другого. Что бы мы не думали по поводу достоинств или

недостатков такого уклада и что бы не думали о нем - а также о повесах и

бездельниках-аристократах - сами буржуа, именно в этом была суть того общества.

3. Но только ли того общества? Ответ подсказывает нам последующий ход событий,

наилучшей иллюстрацией которого слу­жит история Англии. Аристократия продолжала

верховодить вплоть до конца периода девственного и бурно растущего ка­питализма.

Конечно, аристократия, хотя нигде она не была столь эффективной, как в Англии,

нередко впитывала в себя выходцев из других слоев, если их заносило в политику,

она стала представителем буржуазных интересов и сражалась за дело буржуазии; ей

пришлось отказаться от последних своих законных привилегий; но даже в таком

разбавленном составе и отстаивая цели, которые уже являлись ее собственными, она

продолжала комплектовать кадрами политический двигатель, руководить

государством, пра­вить.

Экономически активная часть буржуазного слоя не слишком этому сопротивлялась.

Такого рода разделение труда в целом ее вполне устраивало. В тех случаях, когда

она все же против него восставала или когда ей удавалось занять главенствующее

политическое положение без борьбы, ей ни разу не удалось превратить свое

правление в блестящий успех или доказать твердость своих пози­ций. Возникает

вопрос, можем ли мы объяснить все эти неудачи лишь отсутствием необходимого

опыта и установок правящего класса?

Нет, не можем. Как показывает исторический опыт Франции и Германии, где

буржуазия пыталась установить свою власть, у всех этих неудач есть и более

глубокая причина, которую мы сможем лучше всего пояснить, если вновь вернемся к

нашему сравнению промышленника или торговца со средневековым землевладельцем.

"Профессия" последнего не только хорошо готовила его к защите собственных

классовых интересов, - он не только был способен отстаивать их с мечом в руках,

- но она также создавала вокруг него некий ореол и делала его повелителем людей.

Первое было важно, но еще важнее был мистический ореол и величествен­ные манеры

- эта способность и привычка повелевать и властвовать, перед которой почтительно

склонялись все слои общества. Престиж дворянства был настолько высок, а

властность настолько действенной, что в данном случае классовое положение

пережило те социальные и материальные условия, которые его породили, и доказало

свою приспособляемость путем трансформации классовой функции к совершенно иным

социальным и экономическим условиям. С великолепной легкостью и изяществом лорды

и ры­цари превратились в судей, администраторов, дипломатов, поли­тиков и

военных офицеров того тина, который не имел ничего общего с типом средневековых

рыцарей. И самое, если задуматься, удивительное - остатки этого прежнего

преклонения живы и по сей день и не только в глазах наших женщин.

О промышленнике или торговце можно сказать прямо противоположное. Он,

несомненно, лишен какого бы то ни было мистичес­кого ореола, который один только

и возвышает правителей над людьми. Фондовая биржа - слабая замена Священному

Граалю. Мы уже видели, что промышленник и торговец, поскольку они являются

предпринимателями, также выполняют функцию лидерства. Но экономическое лидерство

подобного типа в отличие от военного лидерства средневековых лордов не так-то

легко превраща­ется в лидерство политическое. Скорее, наоборот, бухгалтерские

книги и расчет себестоимости отнимают все время и держат на приколе.

Я называл буржуа рационалистом, чуждым героики. Чтобы на­стоять на своем или

заставить нацию подчиниться своей воле, он может использовать только

рационалистические, чуждые героике средства. Он может поражать воображение

своими экономическими достижениями, он может отстаивать свою правоту, он может

посулить деньги или пригрозить их попридержать, он может ку­пить продажные

услуги наемных убийц, политиков или журнали­стов. Но это все, что он может,

причем политическая значимость всех этих мер сильно преувеличена. Ни жизненный

опыт, ни тра­диции буржуа не делают его личность привлекательной. Даже гений

бизнеса вне стен своего кабинета часто и слова никому поперек сказать не решится

- ни у себя в гостиной, ни с трибуны. Зная за собой эту слабость, буржуа хочет,

чтобы его оставили в покое, и сам не лезет в политику.

Читатель, конечно, и здесь припомнит исключения из правила. Но опять-таки

исключений этих не так уж много. Способности к управлению муниципальным

хозяйством, интерес к нему и успехи в этой области являются единственным важным

исключением в Европе, но это, как мы покажем, не только не противоречит

вы­шесказанному, но даже подтверждает нашу мысль. До появления современных

метрополий управление городом было сродни хозяй­ственному управлению. Понимание

городских проблем и автори­тет среди жителей давались промышленнику и торговцу

естествен­ным образом, а поскольку интересы местной промышленности и торговли

составляли главный предмет городской политики, ее вполне можно было проводить с

помощью методов, принятых в бизнесе. В исключительно благоприятных условиях эти

корни давали исключительные побеги - вспомним, например, достижения Венеции и

Генуи. В этом же ряду стоят и Нидерланды, причем их пример особенно показателен,

поскольку в великой игре международной политики эта купеческая республика

неизменно проигрывала, и практически во всех критических ситуациях ей

приходилось передавать бразды правления военачальнику феодального склада. Что

касается Соединенных Штатов, то и здесь не­трудно привести перечень

исключительно благоприятных условий, - впрочем, быстро идущих на убыль, -

которые объясняют их успех [К этому вопросу мы еще вернемся в четвертой части].

4. Вывод очевиден: если оставить в стороне подобные исключи­тельные условия, мы

увидим, что класс буржуазии плохо подготовлен к решению как внутренних, так и

внешних проблем, с которы­ми обычно приходится иметь дело правительству всякой

страны, как большой, так и малой. Буржуазия и сама это чувствует, несмотря на

все ее заявления, в которых утверждается обратное, чувствуют это и массы. Под

прикрытием защитной брони, выполнен­ной из небуржуазного материала, буржуазия

может добиваться ус­пеха, причем не только в оборонительных, но и в

наступательных действиях, особенно если она выступает как оппозиция. Какое-то

время она чувствовала себя настолько защищенной, что стала даже позволять себе

нападать на свой защитный панцирь - это великолепно иллюстрируют действия

буржуазной оппозиции в имперской Германии. Но без защиты того или иного

небуржуазного слоя буржуазия оказывается политически беспомощной и неспособной

не только вести за собой нацию, но даже защитить свои собствен­ные классовые

интересы. Короче говоря, она нуждается в хозяй­ской руке.

Но капиталистический процесс как благодаря своим экономическим механизмам, так и

своим психосоциологическим эффектам покончил с этим хозяином-защитником, а

кое-где, например в США, просто не дал ему или его наместнику шанса встать на

ноги. Значение этого усиливается также другим следстви­ем того же процесса.

Капиталистическая эволюция устраняет не только короля Dei Gratia (Божьей

милостью), но и другие политические укрепления, которые могли бы образовать

деревня и ремесленные цехи. Конечно, ни та, ни другая организация в той

конкретной форме, в какой их застал капитализм, прочными не являлись. Однако

капитализм нес с собой разрушения, далеко выходившие за рамки неизбежного. Он

атаковал ремесленника в резервациях, в которых он мог бы спокойно существовать

неопределенно долгое время. Крестьянину он навязал все блага ран­него

либерализма - свободное и ничем не защищенное владение своим участком земли и

веревку индивидуализма, чтобы на ней повеситься.

Разрушая докапиталистический каркас общества, капита­лизм, таким образом, сломал

не только преграды, мешавшие его прогрессу, но и те опоры, на которых он сам

держался. Этот процесс, внушительный в своей неумолимой неизбежности, заключался

не просто в расчистке институционального сухостоя, но и в устранении партнеров

капиталистического класса, симбиоз с которыми был существенным элементом

капиталистической системы. Обнаружив этот факт, скрытый за множеством лозунгов,

мы имеем все основания задать вопрос, вполне ли корректно счи­тать капитализм

самостоятельно возникшей социальной формой или он является всего лишь последней

стадией разложения того, что мы называем феодализмом. В целом, я склонен

полагать, что его особенности достаточны, чтобы классифицировать его как

са­мостоятельный тин и считать, что симбиоз классов, которые обязаны своим

существованием различным эпохам и процессам, есть скорее правило, чем

исключение, - по крайней мере, он был правилом в течение последних шести тысяч

лет, т.е. с тех самых пор, как первобытные земледельцы превратились в подданных

конных кочевников. Но и никаких серьезных возражений против сформулированной

выше противоположной точки зрения я тоже не вижу.

3. Разрушение институциональной структуры капиталистического общества

Мы возвращаемся теперь к нашей теме с внушительным гру­зом зловещих фактов. Этих

фактов почти, хотя и не совсем, достаточно, чтобы доказать наше следующее

утверждение, а именно то, что капиталистический процесс, подобно тому как он

разрушил институциональную структуру феодального общества, подрывает также и

свою собственную институциональную струк­туру.

Выше мы уже говорили о том, что самый успех капиталистического

предпринимательства парадоксальным образом имеет тенденцию умалять престиж и

социальный вес класса, который в первую очередь с этим предпринимательством

связан, и что гигантская армия управленцев имеет тенденцию освобождать буржуазию

от той функции, которой она обязана этим социальным весом. Соответствующие

изменения в содержании и сопровождающий эти изменения упадок жизненных сил

буржуазных институтов и уста­новок нетрудно проследить.

С одной стороны, капиталистический процесс неизбежно под­рывает экономическую

базу мелких производителей и торговцев. Он делает с нижними слоями

капиталистической индустрии то же, что он сделал с докапиталистическими

классами, причем использует для этого тот же механизм - механизм конкурентной

борьбы. Здесь, конечно, Марксу трудно возразить. Пусть реальные факты промышленной концентрации не вполне соответствуют тем иде­ям, которые внушаются

публике (см. гл.XIX). Процесс на самом деле зашел не так далеко и не так редко

сталкивается с препятстви­ями и компенсаторными тенденциями, как это

представлено во многих популярных изложениях. В частности, крупномасштабное

предприятие не только уничтожает, но в определенной мере также и создаст

питательную почву для возникновения мелких производственных и особенно торговых

фирм. К тому же, что касается фермеров и крестьян, то капиталистический мир

наконец доказал, что он хочет и может проводить дорогостоящую, но в целом

эффективную политику сохранения этих укладов. Однако в долгосрочном аспекте не

может быть никаких сомнений относительно справед­ливости сделанного вывода или

того, к каким последствиям этот процесс приведет. Более того, за пределами

аграрной области буржуазия обнаружила лишь слабое понимание этой проблемы [Хотя

есть и исключения. Так, правительство империалистической Германии много сделало

для борьбы с этим конкретным видом рационализации, а сегодня сильные тенденции

такого же рода мы наблюдаем и в США.] и ее важности для выживания

капиталистического строя. Прибыль, которую сулит рациональная организация

производства, особенно удешевление многотрудного пути товаров от завода до

конечного потребителя, - это слишком сильное искушение, противиться которому

разум типичного бизнесмена не в состоянии.

Здесь очень важно понимать, в чем именно состоят эти послед­ствия. Широко

распространенный вид социальной критики, с которым нам уже приходилось

встречаться, оплакивает "закат конкурентной борьбы" и приравнивает его к закату

капитализма в силу достоинств, которые приписываются конкуренции, и пороков,

которые приписываются современным промышленным "монополи­ям". В таком понимании

монополизация играет роль атеросклероза и подрывает жизнеспособность

капиталистического строя, сни­жая экономическую эффективность. Мы показали,

почему такой взгляд следует отвергнуть. С экономической точки зрения ни

достоинства конкуренции, ни пороки концентрации экономического контроля и близко

не имеют того значения, какое придается им в подобных теориях. A если бы и

имели, все равно в этих рассуждениях упускается из виду одно очень важное

обстоятельство. Даже если бы управление гигантскими концернами велось столь

безуп­речно, что ему рукоплескали бы ангелы в раю, политические последствия

концентрации все равно оставались бы теми же самыми, какие мы наблюдаем сегодня.

На политическую структуру государства глубокое воздействие оказывает ликвидация

множества мелких и средних фирм, владельцы которых вместе со своими семья­ми,

помощниками и партнерами образуют весомую силу у избира­тельных урн и имеют

такую власть над тем, что можно назвать классом мастеров, т.е. верхним слоем

рабочих, какой никогда не сможет иметь руководство крупного предприятия; самый

фунда­мент частной собственности и свободных договорных отношений стирается в

государстве, в котором с этического горизонта людей исчезают самые энергичные,

самые практичные, самые содержа­тельные человеческие типы.

С другой стороны, капиталистический процесс подрывает свою собственную

институциональную структуру - давайте по-прежнему считать "собственность" и

"свободу контрактов" partes pro toto (частями вместо целого - лат.) - и в рамках

крупных предприятий. За исключением случаев, которые все еще играют значительную

роль, - когда корпорацией практически владеет один человек или одна семья, -

фигура собственника уходит в небытие, а вместе с ней исчезают и характерные

интересы собственности. Остаются наемные управляющие высшего и нижнего звена.

Остаются круп­ные и мелкие владельцы акций. Первая группа склонна приобре­тать

установки, свойственные наемным служащим, и практически никогда не отождествляет

свои интересы с интересами держателей акций, даже в самых благоприятных случаях,

т.е. в случаях, когда такая группа отождествляет свои интересы с интересами

концерна как такового. Представители второй группы, даже если они счита­ют свою

связь с концерном постоянной и действительно ведут себя так, как должны вести

себя держатели акций согласно финансовой теории, все же отличаются от истинных

хозяев как по своим функ­циям, так и по своим установкам. Что же касается

третьей группы, то мелкие держатели акций, как правило, вообще не интересуются

делами компании, акции которой для большинства из них образу­ют лишь небольшой

источник дохода, но даже если они этим инте­ресуются, они практически никогда не

ходят на собрания акционе­ров, если только они или их доверенные лица не хотят

кому-то на­рочно досадить; поскольку их интересами часто пренебрегают, а са­ми

они думают, что их интересами пренебрегают даже чаще, чем это случается на самом

деле, они, как правило, враждебно относят­ся и к "своей" корпорации, и к

крупному бизнесу вообще, и к капи­тализму как таковому - особенно если дела идут

не слишком хорошо. Ни одна из этих трех групп, которые я выделил как самые

ти­пичные, не является безусловным выразителем интересов, харак­терных для

такого любопытного явления, столь содержательного и так быстро исчезающего,

которое обозначается понятием "собственность".

То же самое можно сказать и о свободе контракта. В эпоху рас­цвета договорных

отношений это понятие означало свободу заключать индивидуальные договоры на

основании индивидуального выбора из бесконечного числа возможностей.

Стандартизирован­ный, лишенный индивидуальных черт, обезличенный и

бюрокра­тизированный контракт, который мы имеем сегодня, - в первую очередь мы

имеем в виду договор трудового найма, хотя это относится также и ко многим

другим контрактам, - который предоставляет весьма ограниченную свободу выбора, в

основном строится но формуле "c'est a prendrе ou a laisser" [хочешь бери, не

хочешь - тебе же хуже - фр.]. Он совершенно лишен прежних характерных черт,

большинство из которых стали невозможными в условиях, когда гигантские концерны

имеют дело с другими гигантскими концернами или безликими массами рабочих или

потребителей. Эта пустота заполняется тропической порослью новых юридических

структур - и если подумать, то никак иначе и быть не могло.

Таким образом, капиталистический процесс отодвигает на зад­ний план все те

институты, в особенности институт частной собственности и институт свободного

контракта, которые выражали потребности и методы истинно "частной" экономической

деятельности. Если он не устраняет их полностью, как это случилось со свободой

договорных отношений на рынке труда, он достигает того же результата, изменяя

относительную важность существующих юри­дических форм, - например, усиливая

юридические позиции корпоративного бизнеса в противовес тем, которые занимают

товарищества или фирмы, находящиеся в индивидуальной собственности, - или

изменяя их содержание и смысл. Капиталистический процесс, подменяя стены и

оборудование завода простой пачкой акций, выхолащивает саму идею собственности.

Он ослабляет хватку собственника, некогда бывшую такой сильной, - законное право

и фактическую способность распоряжаться своей собственностью по своему

усмотрению. В результате держатель титула собственности утрачивает волю к борьбе

- борьбе экономической, физической и политической за "свой" завод и свой

контроль над этим заводом, он теряет способность умереть, если потребуется, на

его пороге. И это исчезновение того, что можно назвать материальной субстанцией

собственности, - ее видимой и осязаемой реальности - влияет не только на

отношение к ней ее держателей, но и на отношение рабочих и общества в целом.

Дематериализованная, лишен­ная своих функций и отстраненная собственность не

впечатляет и не внушает чувства преданности, как собственность в период своего

расцвета. Со временем не останется никого, кого бы реально заботила ее судьба,

ни внутри больших концернов, ни за их пределами.

Глава шестнадцатая.

Социалистический проект

Прежде всего необходимо разобраться, что представляет собой проект

социалистической экономики с позиций формальной логи­ки. Вряд ли признание

логической приемлемости этого проекта способно обратить кого-либо в

социалистическую веру или послу­жить весомым аргументом в пользу возможности

практического воплощения социализма. И все же доказательство его логической

несостоятельности, а может, и полный пропал попыток найти логическое обоснование

проекта социалистической экономики уже сами по себе достаточны для того, чтобы

прийти к выводу о его врожденной абсурдности.

Сформулируем задачу более четко. Предположим, что дана социалистическая система

интересующего нас типа. Существует ли возможность на основе имеющихся данных и

пользуясь постулата­ми рационального поведения получить однозначно

детерминированное решение в отношении того, что и как производить? Этот вопрос

можно сформулировать и на языке точной экономической теории: дают ли возможность

имеющиеся данные и известные правила рационального поведения получить для

социалистической экономики необходимое количество уравнений - независи­мых и

совместных, т.е. не противоречащих друг другу, - чтобы оп­ределить единственное

значение тех неизвестных, которыми дол­жны оперировать Центральный орган или

Министерство производства, решая, что и как производить?

1. На этот вопрос следует ответить утвердительно. С чисто логи­ческой стороны

проект социалистической экономики не вызывает возражений. Такой вывод столь

очевиден, что я не стал бы об этом и говорить, если бы мне не приходилось

сталкиваться с противоположной точкой зрения. Задержатся на этом меня вынуждает

и еще одно, куда более занятное обстоятельство: ортодоксальные социалисты не

могли дать строго научного обоснования социалисти­ческого проекта, пока не

прошли выучки у экономистов с заведомо буржуазными взглядами и ориентацией.

Среди известных экономистов, отрицающих саму идею социалистической системы,

назовем только профессора Л. фон Мизеса [Его работа, опубликованная в 1920 г.,

теперь доступна в английском переводе: см. Collectivist Economic Planning (F.A.

von Hayek, ed. 1935). См. также Gemcinwirtschaft, английский перевод носит

название "Socialism" (1937).]. За основу он взял постулат, что рациональное

экономическое поведение предполагает рациональную калькуляцию издержек, а

следовательно, и существование рациональных цен на факторы производства, что

требует рынков со свободным ценообразованием. Мизес сделал вывод, что поскольку

в социалистическом обществе таких рынков не будет, не останется и ориентиров для

рационали­зации производства. В результате социалистическая система, если бы она

вообще оказалась способной действовать, действовала бы наобум. Признанные

выразители социалистической ортодоксии поначалу мало что могли возразить на эти

и подобные критиче­ские заявления, а возможно, и на некоторые собственные

сомне­ния, помимо довода о том, что социалистические менеджеры ис­пользовали бы

в качестве ориентира систему ценностей, сформи­ровавшуюся в предшествующий

социализму период. Такой довод, безусловно, уместен, если речь идет о

практических проблемах социализма, но он не имеет никакого отношения к решению

вопроса в принципе. Другие социалисты принципиальной критике социа­лизма и по

сей день противопоставляют восхваление социалисти­ческого рая, где можно будет

вообще покончить с такими капита­листическими ухищрениями, как рациональная

калькуляция издержек, и где члены общества легко будут решать все проблемы, имея

свободный доступ к изобильным общественным закромам. Но такого рода песнопения,

по сути, и означают признание правоты критиков.

Первым экономистом, кто исчерпывающим образом рассмотрел эту проблему, оставив

на долю своих последователей лишь развитие своих идей и уточнение второстепенных

деталей, был Энрико Бароне. Отсылая заинтересованного читателя к его

исследованию [Более дюжины экономистов до Бароне подступали к решению этого

вопроса. Среди них такие авторитетные ученые, как Ф. фон Визер (см. его работу

Natural Value, 1893, немецкий оригинал 1889) и Парето (Cours d'Economic

polilique, vol. II. 1897). Оба они осознали, что логика экономического поведения

в основе своей едина как для коммерческого, так и для социалистического

общества, а это привело к выводу о возможности логического обоснования

социализма. Но Бароне - последователь Парето первым сформулировал этот вывод.

См. его работы "Il Ministro delta Produzione nello Stato Collettivista",

//Giomale degli Economisti. 1908. Английский перевод включен в упоминавшийся

выше том "Collectivist Econimic Planning".

Невозможно, да и нет необходимости всесторонне оценивать здесь изобильную

последующую литературу. Отмечу лишь наиболее значительные статьи: Taylor Fred М.

The Guidance of Production in a Socialist State // American Econimic Review,

March 1929; Tisch K. Wirtschaftsrechnung und Verteilung im... sozialistischen

Gemeinwesen, 1932; Zassenhaus H. Theory der Planwirtschaft, Zeitschrift fur

Nationalokonomie, 1934; и особенно следует отметить работу Оскара Ланге: Lange

Oskar. On the Econimic Theory of Socialism // Review of Economic Studies,

1936/7, под тем же названием перепечатанную в книге "Lange and Taylor", 1938; а

также работы А. Лернeра (Lerner A.P.), ссылки на которые будут даны ниже.], я

ограничусь здесь лишь кратким пересказом основных идей.

С точки зрения экономистов, производство - включая транс­портировку и все

операции, связанные с маркетингом, - не что иное, как рациональное

комбинирование имеющихся "факторов" в рамках ограничений, обусловленных

технологическими условия­ми. В коммерческом обществе задача соединения этих

факторов предполагает процесс их покупки или найма, в ходе которого и возникают

характерные для данного тина общества индивидуальные доходы собственников этих

факторов. Иначе говоря, производство и "распределение" общественного продукта -

не что иное, как две стороны одного и того же процесса, они происходят

одновременно. Самое важное логическое - или чисто теоретическое - различие между

коммерческой и социалистической экономикой, которое в этой связи надо отметить,

состоит в том, что в социалистической системе дело обстоит иначе. Поскольку там

prima facie [На первый взгляд (лат.).] нет рыночной ценности средств

производства и, что еще важнее, сами прин­ципы социалистического общества не

допускают использования рыночной ценности в качестве критерия распределения,

даже если бы эти рыночные оценки и существовали, - то в социалистической

экономике в отличие от коммерческого общества автоматизма распределительного

процесса не существует. Пробел должен за­полняться с помощью политического

закона - назовем его консти­туцией данного государства. Распределение, таким

образом, становится самостоятельной операцией и, во всяком случае, по логике

вещей полностью отделяется от производства. Принятый полити­ческий закон или

политическое решение должны соответствовать экономическим и культурным

особенностям данного общества. Со временем они сами начинают определять эти

особенности, поведенческие нормы общества, его цели и достижения. Но с позиций

экономической теории это означает полный произвол. Как было показано выше, такое

государство может осуществлять принцип равенства - опять-таки исходя из того или

иного понимания идеи эгалитаризма, - а может исходить из необходимости

неравенства в той или иной степени. Государство может осуществлять

распределение, руководствуясь идеей достижения максимального результа­та в

каком-либо избранном направлении, и этот случай представляет особый интерес. Оно

может изучать индивидуальные запросы членов общества, а может руководствоваться

идеей наделять людей тем, что, по мнению того или иного полномочного органа, в

наибольшей степени отвечает их интересам; сам лозунг "каждому по его

потребностям" может интерпретироваться либо в соответствии с первым, либо со

вторым принципом. Но какой-то из них должен быть принят. Исходя из наших задач,

достаточно будет рассмотреть определенный конкретный случай.

2. Предположим, наше социалистическое государство по своим этическим позициям

исповедует идею полного эгалитаризма, и при этом члены общества получают

возможность свободно выби­рать по собственному желанию потребительские блага из

той массы, которую Министерство производства способно или хочет произвести, -

ведь социалистическое общество может и отказаться от производства некоторых

товаров, например алкогольных напитков. Допустим, далее, что в соответствии с

принятым пониманием равенства каждому индивиду - дети и, возможно, некоторые

дру­гие категории лиц по решению правомочных инстанций могут на­деляться

меньшими долями - вручается документ, свидетельствующий о его праве на некое

количество потребительских товаров. Доля каждого определяется общим количеством

имеющегося в данное время общественного продукта, поделенного на число

пре­тендентов. По истечении указанного срока документ считается ан­нулированным.

Такие документы можно считать заявками на n-ю часть всех продуктов питания,

одежды, предметов домашнего обихода, жилищ, автомобилей, билетов в кино и т.п. -

всего, что произведено или производится для потребления (предназначено

потребителям) в определенный период. Чтобы избежать громоздкой и ненужной

процедуры последующих обменов между отдельными членами общества, в этих заявках

будут фигурировать не конкретные товары, а соответствующее количество

установленных условных единиц - их можно назвать как угодно, просто "единицами",

"лунами", "солнцами" или даже долларами. Можно установить, что для получения

каждого товара нужно отдать определенное количество этих единиц. Эти "цены",

назначаемые общественными скла­дами, должны, согласно принятым нами исходным

посылкам, всегда удовлетворять следующему условию: если цена каждого товара

умножается на существующее его количество, то в совокупности все эти суммы

должны соответствовать произвольно определяемому фонду потребления. Министерству

нет необходимости уста­навливать конкретные "цены" на каждый товар. Оно может

ограни­читься отправными рекомендациями. Члены общества, распола­гающие

одинаковым "долларовым доходом", основываясь на своих вкусах, дадут понять своей

реакцией на эти исходные предложения, по каким ценам они готовы приобрести весь

предназначен­ный для потребления общественный продукт, за вычетом того, что

оказалось никому не нужным. Министерству придется принять эти цены, если оно

заинтересовано в реализации всей продукции. Так оно и будет поступать. В

результате принцип обеспечения равных долей при распределении будет

осуществляться с высокой степенью надежности, приводя к единственному решению.

Но это, разумеется, предполагает, что определенное количество каждого товара уже

произведено. Однако действительная проблема, которую, как считали оппоненты, не

может решить социалистическое общество, как раз и состоит в том, как достичь

этого ра­циональным образом, т.е. достичь максимального удовлетворения

потребителей [Если моя формулировка этой мысли вызовет возражение у современных

экономистов-теоретиков, пусть они подумают над тем, насколько многословнее была

бы более конкретная формулировка, при том что к нашей аргументации она бы ничего

не прибавила.] в рамках ограничений, обусловленных объемом имеющихся ресурсов,

уровнем технологии и внешними по отношению к производству обстоятельствами.

Ясно, что планировать производство на основе процедуры голосования - скажем, по

большинству поданных голосов членов общества - было бы совершенно нерационально

[Это не значит, что такой механизм принятия решений не способен удовлетворять

требованиям рациональности, если сама рациональность понимается иначе. Я не

делаю сейчас никаких выводов о том, каким образом обсуждаемый механизм

соотносится с другими. Кое-что об этом будет сказано ниже.], поскольку при этом

неизбежно часть людей, а может быть, и все не удовлетворили бы свои желания и не

получи­ли того, что вполне реально могло бы быть им предоставлено без ущемления

интересов других членов общества. Вместе с тем столь же очевидно, что

экономической рациональности, в том смысле, как она здесь понимается, можно

достичь иначе. Для теоретика это вытекает из элементарного допущения:

потребители, оценивая ("запрашивая") потребительские товары, ipso facto [В силу

самого этого факта (лат.).] также оценива­ют и средства производства,

участвующие в создании этих товаров. Для непрофессионала доказательством

возможности рационального плана производства в нашем гипотетическом

социалистическом обществе могут служить следующие соображения.

3. Представим для простоты, что имеется некое количество средств производства,

которое на данный период времени не под­лежит изменению. Далее предположим, что

Центральный орган преобразован в комиссию, управляющую конкретной отраслью

производства, или лучше - пусть в каждой отрасли будет такая комиссия, чтобы

управлять ею и взаимодействовать с Центральным органом, который контролирует и

координирует деятельность отраслевых комиссий. Производственные ресурсы - все

они находятся под контролем Центрального органа - распределяются меж­ду

отраслевыми управлениями в соответствии с определенными правилами. Допустим,

принято правило, по которому отраслевые управления могут получить любое

затребованное ими количество товаров и услуг производственного назначения, если

выполняются следующие три условия. Во-первых, производство должно быть

максимально экономичным. Во-вторых, за каждую затребованную единицу каждого

товара или услуги Центральный орган должен получить от отраслевых управлений

установленное количество потребительских долларов, полученных за ранее

произведенные ими потребительские товары. Иными словами, это значит, что

Центральный орган заявляет о своей готовности "продать" каждому отраслевому

управлению неограниченное количество товаров и услуг производственного

назначения по определенным "ценам". В-третьих, отраслевые управления должны

запрашивать и использовать такое количество товаров и услуг (и не меньше),

которое при максимально экономичном производстве они могут употребить, не

создавая при этом ситуации, вынуждающей "продавать" часть произведенной

продукции по сниженным "ценам", так что полученные средства оказались бы меньше

той суммы, которая должна быть передана Центральному органу за соответствующее

количество средств производства. В более строгой формулировке это условие

означает, что производство каждого товара должно осуществиться в таком объеме,

чтобы "цены" устанавливались на уровне предельных издержек (а не просто были

пропорциональны им). [Этот принцип, вытекающий из общей логики выбора, получил

всеобщее признание только после публикации ряда работ А.П. Лернера, посвященных

обоснованию и защите этих идей. Особенно следует отметить статьи в "Review of

Economic Studies* (а также в "Economic Journal" за сентябрь 1937 г.), ставшие

весомым вкладом в развитие теории социалистической экономики. Пользуясь случаем,

я хотел бы привлечь к ним внимание читателя. Из логики выбора также следует

вывод о том, что сформулированное условие равенства цен предельным издержкам

должно главенствовать по отношению к Правилу о равенстве цен полным издержкам на

единицу продукции, если эти два принципа вступают в противоречие друг с другом.

Однако необходимо внести некоторую ясность в этот вопрос в связи с возникшей

путаницей в понятиях.

Понятие предельных издержек, означающее приращение общих издержек, которое

должно произойти при небольшом приросте объема производства, остается

неопределенным, если не рассматривать его применительно к конкретному временному

интервалу. Так. если речь идет о том, перевозить ли еще одного пассажира на

поезде, который в любом случае отправится по своему маршруту, предельные

издержки можно считать нулевыми, ибо при всех условиях они очень малы. Для

короткого периода времени - будь то час, день либо неделя - практически все

издержки представляют собой накладные расходы, лаже затраты на смазочные

материалы и уголь, а накладные расходы не включаются в предельные издержки. Но

чем продолжительнее рассматриваемый период, тем больше элементов издержек

включается в предельные издержки. Прежде всего это те, что обычно именуются

прямыми издержками, затем во все большем объеме так называемые накладные

расходы, пока наконец в долговременном аспекте или в том случае, когда речь идет

о планировании расходов новой, еще не существующей производственной единицы, все

(или почти все) издержки, включая амортизационные отчисления, перестают быть

накладными и должны приниматься в расчет при определении предельных издержек, за

исключением тех случаев, когда некоторые факторы, например железнодорожное

полотно в железнодорожном транспорте, в силу самой технологии могут быть

включены в производственный процесс только целиком (принцип "неделимости").

Поэтому следует всегда отличать предельные издержки от (предельных) прямых

издержек.

Это условие зачастую увязывается с определенным правилом, которому должен в

каждый данный момент неукоснительно следовать социалистический - так же как и

капиталистический - менеджмент, чтобы управление было рациональным. Это пра­вило

гласит: "Что прошло, то быльем поросло". Смысл его в том, что в своих решениях

менеджеры не исходят из балансовой стоимости существующих инвестиций. Однако

этим правилом можно руководствоваться только на небольших отрезках времени в

заданных обстоятельствах. Само правило не означает, что ex ante (заранее - лат.)

следует игнорировать те компоненты инвестиционных расходов, которые обязательно

превратятся в постоянные или накладные издержки. Игнорирование этих компонентов

означало бы нерациональное отношение к тому рабочему времени и тем природным

ресурсам, которые идут на производство этих компонентов, тогда как существуют и

альтернативные возможности их использования. По если принимать в расчет все эти

компоненты, то цены должны соответствовать полным издержкам на единицу продукта.

Это при том, что все делается но плану, и отклонения от рациональности в

основном связаны либо с технологическими причинами (с неделимостью), либо с тем,

что реальный ход событий отклоняется от запланированного. При таких условиях

принцип полных издержек может неплохо соответствовать принятой логике

планирования. В краткосрочном аспекте этот принцип может в наибольшей мере

отвечать требованиям рациональности, однако им нельзя руководствоваться

применительно к какой-либо отрасли, действующей в условиях дефицита. Это важно

отметить по двум соображениям.

Первое. Сам принцип полных издержек не признавали. Утверждали даже, что сели бы

цены всегда соответствовали краткосрочным предельным издержкам, то это дало бы

возможность повысить благосостояние (в долгосрочном аспекте). При таком подходе

амортизационные отчисления исключались бы из предельных издержек, и накладные

расходы (например, стоимость моста) должны были бы финансироваться за счет

налогообложения. Из правила, изложенного нами, этого не следует, и отступать от

него было бы нерационально.

Второе. Постановление центральных органов России в марте 1936 г., ликвидируя

систему субсидий ряду отраслей промышленности, действовавшую прежде, ввело

следующее правило формирования цен: цена должна быть равна сродней величине

полных издержек на единицу продукта плюс надбавка на накопление. В отношении

первой части этого правила можно сказать, что, хотя она не строго корректна,

степень ее неправильности не так велика, как этого можно ожидать, если судить по

вовсе некорректной второй части. В отношении этой самой второй части надо

признать, что безусловные возражения, вызываемые ею, в значительной мере

утрачивают основания, если принять в расчет условия, сложившиеся в то время, или

потребность в ускоренном развитии. Читатель в этой связи, видимо, вспомнит

аргументы из второй части этой книги, относящиеся к капиталистической экономике.

Поэтому вполне допустим вывод, что советское правительство правильно действовало

в обоих случаях - и когда использовало политику субсидий, вплоть до

финансирования инвестиций для убыточных предприятий, и когда частично отказалось

в 1936 г. от этой практики.]

В таком случае задача, которая стоит перед управляющими, имеет единственное

решение. Подобно тому, как при капитализме каждой фирме, действующей в

высококонкурентной отрасли, известно, что, в каком объеме и каким образом

производить при дан­ных технологических условиях, существующих реакциях

потребителей (их вкусах и доходах) и ценах на средства производства, так же и

отраслевые управленческие структуры в нашем гипотетическом обществе знали бы,

что и как производить, в каком объеме "покупать" факторы производства у

Центрального органа, если "цены" факторов опубликованы и потребители выявили

свои "запросы".

В каком-то смысле эти цены, в отличие от цен на потребительские товары,

устанавливаются односторонним образом, по усмотрению центральной власти. Однако

и здесь "спрос" менеджеров на средства производства столь же четко

детерминирован, как и спрос потребителей на потребительские товары. Нужно еще

только, чтобы правило, которым руководствуется Центральный орган в своей

деятельности по установлению цен, соответствовало рациональному критерию

максимального удовлетворения. Само это правило очевидно. Центральный орган

должен устанавливать единую цену для всех покупателей за товар определенного

вида при одинаковом его качестве. Ценовая дискриминация, т.е. назначение

различных цен для разных покупателей за товар одного и того же вида и качества,

в принципе допустима [Существуют исключения, которые имеют немаловажное

значение, но они не затрагивают логики наших рассуждений.], но по соображениям

иного, неэкономического характера. Центральный орган также должен следить, чтобы

цена на каждый вид продукции "расчищала рынок", т.е. чтобы не оставалось

невостребованных товаров и чтобы весь существующий при данных "ценах" спрос был

удовлетворен. В обычных условиях этого правила достаточно для рациональной

калькуля­ции издержек и, следовательно, экономически рационального распределения

производственных ресурсов (поскольку первое - не что иное, как метод обеспечения

и осуществления второго), а тем самым и для обеспечения рациональности самого

плана производ­ства в социалистическом обществе. В доказательство можно привести

следующее соображение: пока выполняется сформулирован­ное выше правило, ни один

элемент производственных ресурсов не может быть перемещен в какую-либо другую

производственную сферу без того, чтобы это не сопровождалось потерей такой же

(или большей) величины ценности (выраженной в потребительских долларах) по

сравнению с величиной ценности, которая была бы дополнительно получена при

использовании этого элемента в новой сфере. Иными словами, производство в каждой

отрасли долж­но отвечать требованиям рациональности, при том что при дан­ных

общественных условиях перемещение ресурсов может проис­ходить беспрепятственно.

Этим выводом завершаются наши соображения, связанные с обоснованием возможности

рационального социалистического планирования при стационарном экономическом

процессе, где все повторяется в неизменном виде и поддается правильному

предвидению, где не происходит ничего, что способно было бы сорвать рациональный

план.

4. Но если мы и выйдем за пределы ограничений, налагаемых теорией стационарного

процесса, и включим в анализ явления, связанные с индустриальным развитием,

больших осложнений ото не создаст. Поскольку речь идет об экономической логике,

нет оснований полагать, что социализм описываемого здесь типа, теоретически

способный совладать с повторяющимися задачами по управлению экономикой в

стационарных условиях, непременно потерпит крах, если ему придется решать

проблемы, связанные с "прогрессом". Ниже будет показано, почему, тем не менее,

для ус­пешного развития социалистического общества столь важно, чтобы

предшествующий ему капитализм не только в наибольшей мере вооружил его - опытом,

техникой и ресурсами, но и сам успел "перебеситься" и достичь зрелости,

приближаясь к стационарному состоянию. Причина здесь, однако, не в том, что

невозможно выра­ботать рациональный и однозначно детерминированный курс для

социалистической экономики, которому надо следовать, когда появляется

возможность усовершенствовать технику и технологию.

Предположим, что разработано новое и более производительное оборудование для

производственного процесса в некой отрасли промышленности X. Чтобы исключить

вопросы, связанные с фи­нансированием инвестиций, - к ним мы вернемся чуть позже

- и вычленить интересующий нас комплекс проблем, допустим, что новое

оборудование может производиться на тех же заводах, которые до сих пор выпускали

менее эффективную технику, причем производиться при тех же затратах

производственных ресурсов. Управленческие структуры отрасли X, следуя важнейшему

требованию инструкции по обеспечению эффективности - производить самым

экономичным образом, - возьмут новое оборудование на вооружение, так что

производство прежнего объема продукции потребует теперь меньших затрат. Это

значит, что появится возмож­ность передать Министерству или Центральному органу

меньшее количество потребительских долларов, чем их было получено от

потребителей. Эту разницу можно назвать как угодно - буквой D, лопатой или

"прибылью". Управленческие структуры нарушили бы третье требование инструкции,

если бы получили эту "при­быль". Чтобы выполнить это требование, им пришлось бы

незамедлительно увеличить объем производства, но тогда прибыли не возникнет. Но

потенциальной возможности возникновения при­были в расчетах менеджеров уже

достаточно для выполнения той единственной функции, которая у прибыли остается в

рассматриваемых условиях: прибыль с однозначной определенностью указывает, куда

и в каком объеме должны, исходя из требований раци­ональности, перемещаться

ресурсы.

Если в какой-то период, когда имеющиеся общественные ресурсы полностью

используются для поддержания данного уровня потребления, появляется возможность

ввести усовершенствование - например, построить новый мост или железную дорогу,

- потребуются дополнительные факторы производства, иначе говоря, -

дополнительные инвестиции. При этом возможны различные вари­анты решения: либо

придется увеличить продолжительность рабочего времени сверх того, что, как мы

исходили до сих пор, было установлено законом; либо сократить потребление; либо

сделать и то, и другое. По тогда наши допущения, рассчитанные на самое

простейшее решение экономической проблемы, исключат возмож­ность

"автоматического" решения, предполагающего, что Центральному органу и отраслевым

управлениям не придется ничего больше делать, как только следовать за

объективными показателя­ми в рамках трех сформулированных правил рациональности.

Это значит, что несостоятельна наша схема, а вовсе не социалистиче­ская

экономика. Если мы хотим, чтобы такое автоматическое решение стало возможным,

надо отменить закон, но которому все своевременно не использованные купоны на

потребительские товары аннулируются, отказаться от идеи абсолютною равенства

доходов и предоставить Центральному органу право выплачивать премии за

сверхурочную работу и - как бы это назвать? - за "сбережения". Возможные

усовершенствования или инвестиции долж­ны осуществляться в таком объеме, чтобы

даже наименее привлекательные из них могли принести "прибыль", равную премиям,

которые придется выплатить за необходимую сверхурочную работу или сбережения

(или и за то, и за другое). Это условие однозначно определяет все новые

переменные, которые включает в себя наша проблема - в том случае, если

сверхурочная работа и сбережения в соответствующем временном интервале являются

однозначными функциями соответствующих премий [Надо сказать, что эта проблема

возникает лишь в случае новых инвестиции. Те же инвестиции, которые постоянно

необходимы для поддержания стационарного процесса, могут и должны обеспечиваться

точно так же, как все другие статьи издержек. В частности, здесь не надо будет

выплачивать процент. Воспользовавшись случаем, отмечу, что отношение социалистов

к феномену процента неоднозначно. Сен-Симон считал его чем-то, почти само собой

разумеющимся. Маркс полагал, что в социалистическом обществе его не будет.

Некоторые современные социалисты вновь признали его. В хозяйственной практике

Советской России процент используется.]. Допустим, для удобства, что "доллары",

расходуемые в качестве премий, суммируются с ранее выданным долларовым доходом.

Нет необходимости останавливаться на связанных с этим разного рода поправках.

Однако все эти доводы в отношении инвестиций еще больше убеждают в том, что

предложенная схема, казалось столь удачная для решения нашей конкретной

проблемы, - не единственно возможный проект социалистической экономики, и ему не

обязательно следовать в социалистическом обществе. Социализм не должен быть

уравнительным, но и при любой степени неравенства, допу­стимой при социализме,

едва ли возможна такая норма накопления, которая обеспечивается в

капиталистическом обществе в среднем на протяжении экономического цикла. Даже

при капитализме неравенство не способно поддерживать инвестиционный процесс на

нужном уровне. Его поддерживают корпоративное накопление и "создаваемые" банками

кредитные ресурсы, а эти механизмы не отличаются ни автоматизмом действия, ни

однозначно детерминированным характером. Следовательно, если социалистическое

общество стремится достичь такой же или даже большей нормы реальных инвестиций

(чего, конечно, ему не требуется), необходимо прибегнуть к иным методам, нежели

"бережливость". Вполне возможным было бы накопление за счет "прибыли", которая

из потенциальной превратилась бы в реальную, и за счет использова­ния механизма

создания кредитных ресурсов, аналогичного тому, о котором говорилось. Впрочем,

гораздо более естественно оста­вить этот вопрос на усмотрение Центрального

органа, съезда или парламента, которые сами в состоянии решить его в ходе

формирования общественного бюджета. Если голосование по вопросам, связанным с

"автоматическими" процессами в экономике общества, носило бы сугубо формальный

характер или сводилось бы к функции контроля, то голосование по поводу

инвестиций - по крайней мере их объема - потребовало бы реальных решений, наряду

с голосованием о расходах на армию и т.п. Проблема согласования решения об

объеме инвестиций с "автоматическими" решениями, касающимися количества и

состава потребительских товаров для индивидуального потребления, не содержит

особых сложностей. Однако, если мы примем такую лотку действий, нам придется

весьма существенно пересмотреть основополагающий принцип нашей схемы.

Изменение других частей нашего проекта может происходить в рамках принятой общей

схемы. Например, если речь не идет о сверхурочной работе, я исходил из того, что

отдельные лица не могут но своему усмотрению решать, сколько они будут работать,

хотя как избиратели и но другим общественным каналам они могли бы влиять на

такие решения в той же мере, в какой они влияют на решения о распределении

доходов и т.д. Я также полагал, что отдельные лица пользуются свободой выбора

занятия и места работы только в тех рамках, которые считает возможным и

необходимым установить Центральный орган, руководствуясь потребностя­ми

принятого генерального плана. Эту систему организации легче представить себе,

если провести аналогию с обязательной службой в армии. Существо дела неплохо

выражает лозунг: "каждому по потребностям, от каждого по способностям". Во

всяком случае, доста­точно лишь небольших модификаций, чтобы соответствие было

обеспечено. А можно вместо этого оставить за отдельными гражда­нами право

решать, сколько и какую именно работу они должны выполнить. Рациональное

распределение рабочей силы будет тогда достигаться с помощью системы

стимулирования - в этом случае премиальные надбавки должны предоставляться не

только за сверхурочный труд, но и за всю работу в целом, чтобы повсеместно

обеспечить соответствие "предложения" труда разного типа и различной степени

сложности структуре потребительского спроса и принятой программе

капиталовложений. Эти премиальные долж­ны очевидным образом соотноситься с

привлекательностью или непривлекательностью каждого вида работы и с необходимым

для ее выполнения уровнем квалификации, т.е. с тарифными ставками заработной

платы, принятыми в капиталистическом обществе. Мы вправе говорить о "рынке

труда", хотя аналогии между заработной платой при капитализме и премиальной

системой при социализме не следует придавать слишком большое значение. Включение

в предлагаемую нами схему такого механизма, разумеется, во многом ее изменит,

однако не затронет характера социалистической системы. Ее формальная

рациональность станет в действи­тельности еще более рельефной.

5. Более явным станет и то фамильное сходство между коммерческой и

социалистической экономикой, которою читатель не мог не заметить с самого

начала. Поскольку это сходство, по-видимому, доставляет удовольствие

несоциалистам и некоторым социали­стам, а других социалистов раздражает, стоит

наконец ясно сформулировать, в чем оно состоит и чем обусловлено. Тогда мы

убедимся, сколь малы основания и для удовольствия, и для досады. Пытаясь

построить рациональную схему социалистической экономики, мы использовали

механизмы и понятия, которые традици­онно облекались в термины, знакомые нам по

теоретическим работам, рассматривающим проблемы капиталистической экономики. Мы

описали механизм, который сразу же становится понятным, стоит лишь ввести слова

"рынок", "купля и продажа", "конкурирующий" и т.д. Мы как бы использовали (или с

трудом удерживались от использования) такие отдающие капитализмом термины, как

цены, издержки, доходы и даже прибыли, тогда как другие - рента, процент,

заработная плата, а также и деньги - терпеливо ждали своей очереди.

Рассмотрим одну из бесспорно худших для социалистов ситуаций - наличие ренты,

т.е. дохода, получаемого при производительном использовании природных факторов,

скажем "земли". На­ша схема, разумеется, не предполагает, что всякий

землевладелец получал бы земельную ренту. Тогда что же следует из наличия ренты?

Всего лишь то, что всякая земля (а сверхизобилия земли в обозримом будущем не

предвидится) должна экономично использоваться или рационально распределяться,

так же как труд или другие производственные ресурсы. Для этого каждый участок

дол­жен получить экономическую оценку, исходя из которой будет оп­ределяться

целесообразность тех или иных предлагаемых вариан­тов использования этой земли.

Благодаря этим оценкам земля и включается в систему общественного учета. Без

этого социалисти­ческое общество было бы обречено на нерациональное

хозяйствование. Но проведение такой оценки земли вовсе не содержит уступ­ки

капитализму или капиталистическому духу. Все, что есть коммерческого или

капиталистического в земельной ренте - как в экономическом, так и в

социологическом смысле, - и все, чему может симпатизировать защитник частной

собственности (частный доход, частная собственность на землю и т.д.), здесь

полностью устра­нено.

"Доходы", которыми мы вначале наделили граждан социали­стического общества, -

это не заработная плата. В действительности, если их проанализировать, то станет

ясно, что этот доход - соединение принципиально разных экономических элементов,

из которых лишь один мог бы быть связан с предельной производительностью труда.

Премии, о которых затем шла речь, ближе к за­работной плате, выплачиваемой в

капиталистическом обществе. Но эти премии существуют только в бухгалтерских

книгах Цент­рального органа, где они фигурируют всего лишь как коэффициен­ты,

оценивающие труд разных видов и степеней сложности в це­лях рационального его

распределения. Эти коэффициенты по своему содержанию не имеют в себе ничего

схожего с заработной платой при капитализме. По ходу дела заметим, что поскольку

мы можем по своему усмотрению выбрать название для тех единиц, в которых

выражаются притязания граждан на потребительские товары, мы можем именовать их и

часами труда. И поскольку общее количество этих единиц в пределах ограничений,

определяемых целесообразностью, также устанавливается произвольно, мы можем

приравнять их к часам фактически отработанного времени при условии сведения

труда всех видов и степеней сложности к некоему стандартному труду в духе

Рикардо и Маркса. Наконец, на­ше гипотетическое общество может взять на

вооружение принцип, по которому "доходы" должны быть пропорциональны тому

коли­честву часов стандартной работы, которая была выполнена каж­дым членом

общества. Для осуществления этого принципа при­шлось бы ввести систему трудовых

чеков. Интересно, что если не принимать в расчет технические трудности, на

которых мы сейчас останавливаться не будем, система могла бы быть вполне

жизнеспособной. Но, очевидно, и тогда "доходы" не станут "заработной платой". Не

менее ясно также, что жизнеспособность такого механизма не может служить

аргументом в пользу трудовой теории стоимости.

Вряд ли есть необходимость проделывать подобную процедуру сопоставления в

отношении категорий прибыли, процента, цен и издержек. Причина упомянутого

фамильного сходства уже и так ясна: наш социализм ничего не заимствует у

капитализма, однако сам капитализм берет многое из совершенно универсальной

логи­ки выбора. Всякое рациональное поведение непременно должно иметь

определенное формальное сходство с любыми другими проявлениями рационального

поведения. А в сфере экономики унифицирующее влияние рациональности как таковой

особенно значительно, по крайней мере там, где дело касается экономического

поведения, описываемого чистой теорией. Категории, выражающие определенную

поведенческую модель, пропитываясь специфическим содержанием, связанным с некой

исторической эпохой в сознании рядового человека сохраняют приобретенный облик.

Если наше изучение экономики было бы исторически связано с социалистическим

обществом, то сейчас все выглядело бы так, будто при анализе капиталистических

процессов мы заимствуем экономические категории социализма.

Собственно говоря, у экономистов капиталистической ориентации нет оснований

особо ликовать по поводу того открытия, что социализму ничего другого не

остается, как использовать механизмы и категории капитализма. Но и у социалистов

столь же мало оснований отрицать это. Только самые наивные люди могут испытать

разочарование, осознав, что социалистическое чудо не создаст собственной логики.

И только приверженцы самых грубых и примитивных разновидностей социалистического

учения в самом этом факте видят угрозу, ибо для них капиталистическая экономика

- дикий сумбур, где нет никакой логики и порядка. Разумные же люди, как

социалисты, так и их оппоненты, в состоянии признать наличие сходства, хотя их

позиции при этом ничуть не сближаются. Однако в отношении использования

терминологии могут высказываться возражения: ссылаются на то, что неудобно

применять термины, несущие дополнительное, но тем не менее очень существенное

содержание, от которого не всякий способен эти термины отделить. К тому же

нельзя не учитывать и такой вариант: можно признать вывод о наличии глубинного

сходства экономической логики в социалистическом и коммерческом обществах,

однако отвергнуть конкретную схему или модель, с помощью которой мы пришли к

такому выводу (см. ниже).

Но и это еще не все. Некоторые экономисты - как социалисти­ческих, так и

несоциалистических взглядов - не только хотели, но просто горели желанием

обнаружить сильное фамильное сходство между социалистической экономикой, какой

она видится в буду­щем, и коммерческой экономикой с совершенной конкуренцией.

Есть даже школа социалистической мысли, готовая прославлять совершенную

конкуренцию и отстаивать социализм на том основа­нии, что социализм -

единственный способ достижения в современном мире тех результатов, которые несет

с собой совершенная конкуренция. Вполне очевидно, что такая позиция,

свидетельству­ющая на первый взгляд об удивительной широте ума, на самом деле

привлекает себе сторонников тактическими преимуществами. Просвещенный социалист,

не хуже всякого грамотного экономиста видящий слабости аргументации марксистской

и других социалистических теорий, может, таким образом, признать то, что, как

ему подсказывает чутье, нельзя не признать, и при этом не поступаться своими

убеждениями, потому что он признает то, что относится к той исторической стадии,

которая, несомненно, осталась в прошлом (если она вообще когда-нибудь

существовала). Такая пози­ция позволяет, проявляя благоразумие, обращать нападки

только на неконкурентную экономику и со знанием дела выдвигать обви­нения против

современного капитализма, в частности, в том, что он сделал целью производства

не удовлетворение потребностей людей, а извлечение прибыли. В отношении

конкурентной экономики такого рода обвинения были бы просто нелепы. Просвещенный

социалист может озадачить и смутить добропорядочных буржуа, уверяя их, что

только социализм позволит осуществить их собственные давнишние чаяния и то, что

проповедовали их экономические наставники. Однако аналитические преимущества,

полу­чаемые при акцентировании фамильного сходства двух типов экономики, не

столь велики [См. гл. VIII.].

Как мы уже убедились, отвлеченная концепция совершенной конкуренции, которая

была сконструирована в рамках экономической теории для решения ее собственных

задач, во главу угла ста­вит вопрос о том, могут ли отдельные фирмы, действуя

самостоятельно, оказывать влияние на цены своей продукции и своих факторов

производства. Если не могут - то есть если любая фирма - всего лишь капля в

море, и потому она вынуждена принимать цены, существующие на рынке, - тогда

теоретик говорит о существовании совершенной конкуренции. Можно

продемонстрировать, что в этом случае совокупным результатом пассивных реакций

всех индивидуальных фирм будут такие рыночные цены и такие объемы выпускаемой

продукции, которые имеют определенное формальное сходство с индексами

экономической значимости я объемами производства в нашем проекте

социалистической экономики. Однако во всех действительно существенных моментах

принципах образования доходов, отборе промышленных лидеров, распределении

инициативы и ответственности, определении успехов и неудач - во всем, что

формирует действительный облик конкурентного капитализма, представленный проект

социализма -противоположность совершенной конкуренции. От совершенной

конкуренции он отстоит гораздо дальше, чем от капитализма большого бизнеса.

Поэтому я не считаю, что социалистический проект можно отвергнуть на том

основании, что он представляет собой заимствование из коммерциализма или что

здесь социалистический запал растрачивается на какое-то неблагое дело. Мне

гораздо ближе взгляды тех социалистов, кто отвергает этот проект по другим

причинам. Действительно, я и сам подчеркивал, что предложенный метод создания

"рынка" потребительских товаров и ориентирование производства на показатели

этого рынка, в большей степени по сравнению со всеми другими (например, с

методом принятия решений большинством голосов) удовлетворяет запросы каждого

члена общества. Не существует института более демократичного чем рынок, и в этом

смысле наш метод обеспечит "максимальное удовлетворение". Но сам этот максимум

имеет краткосрочный характер [Однако это достоверно существующий максимум, и как

таковой он обеспечивает экономическую рациональность данной разновидности

социализма точно так же как максимум при конкурентном механизме обеспечивает

рациональность конкурентной экономики. Но и в том, и в другом случае это не

имеет большого значения.] и вдобавок является относительным, поскольку зависит

от того, что именно в данный момент люди включают в круг своих потребностей.

Только такая разновидность социализма, которая откровенно ставит во главу угла

"сытость" людей ("социализм бифштексов"), может сводить свою цель к достижению

"максимального удовлетворения". Я не стал бы осуждать социалистов, презирающих

такого рода цель и мечтающих о создании для человека новых форм культуры, а

возможно, и о создании человека нового типа. Если социализм действительно

внушает какие-то надежды, то они находятся именно в этой области. Социалисты,

придерживающиеся такой точки зрения, могут вместе с тем допускать, что их

государство будет руководствоваться реально существующими вкуса­ми граждан

только в вопросах, относящихся к чисто гедонистической сфере. Но в решении всех

других задач, не только в инвести­ционной политике, где мы и сами условно

прибегли к такому механизму, они признают необходимость Госплана. За гражданами

признается право выбора между горохом и бобами. Не исключено, что им будет также

предоставлена возможность выбирать между молоком и виски или покупкой лекарств и

благоустройством жи­лища. Однако им не позволят выбирать между праздностью и

посещением храмов, если последние будут сохранены в качестве того, что немцы

неуклюже, но многозначительно называют объекта­ми (или воплощением) культуры.

6. Предположим, что выбрасываем "рынки" за борт. Тогда с необходимостью

возникает вопрос, должны ли последовать за ними рациональность и

детерминированность. Ответ очевиден. В этом случае потребуется административный

орган для оценки, т.е. определения коэффициентов значимости всех потребительских

това­ров. Если у административного органа есть своя система ценностей, эти

индексы могли бы быть определены столь же однознач­но, как у Робинзона Крузо

[Вероятно, по этой причине Маркс и проявлял значительный интерес к "экономике

Робинзона Крузо".]. А дальше процесс планирования может идти в основном так, как

в нашей исходной схеме. Купоны, цены и условные счетные единицы, как и там,

использовались бы в целях контроля и для калькуляции издержек, хотя они и

утратили бы родство с располагаемым доходом и его единицами. Все категории,

обусловленные общей логикой экономических действий, неизбежно вернулись бы на

сцену.

Следовательно, любая разновидность централистского социа­лизма может успешно

взять первый барьер - обеспечить логическую определенность и последовательность

социалистического планирования. Стало быть, можно сразу же перейти к

рассмотрению второго препятствия - "практической неосуществимости". Сегодня,

пожалуй, большинство экономистов антисоциалистического толка, признав свое

поражение на ниве чистой логики, склонны оперировать именно этим аргументом. По

их мнению, перед Центральным органом в нашей гипотетической системе встанет

задача неразрешимой сложности [Этой линии придерживаются большинство теоретиков

несоциалистических убеждений, признавших чисто логическое обоснование

возможности социализма. Среди наиболее авторитетных экономистов назовем

профессоров Роббинса и фон Хайека]. Некоторые добавляют, что функционирование

социалистического механизма возможно только при условии коренной переделки душ

или поведения людей - назовите как хотите. Однако исторический опыт и здравый

смысл говорят о том, что такая перестройка совершенно нереальна. Не будем

принимать в расчет это второе соображение, а рассмотрим первое.

Во-первых, даже мельком взглянув на предложенное нами решение рассматриваемой

теоретической проблемы, читатель не может не оценить высокую степень его

нерациональности. В самом деле, оно не только устанавливает логическую

возможность решения, но также показывает, каким образом оно может быть

реализовано на практике. Оно остается в силе, даже если мы, не прибегая ни к

каким уловкам, выдвинем требование, чтобы сам произведет венный план составлялся

ab ovo [С самого начала (лат.).]. Иначе говоря, план не должен основываться на

прошлых объемах производства и ценностях; при его разработке следует опираться

лишь на сведения об имеющихся ресурсах и технологиях и на общие представления о

том, какого типа люди будут обеспечивать осуществление этого плана. Более того,

нельзя упускать из виду, что в нынешних условиях социалистическая экономика

нуждается в громоздком бюрократическом аппарате. По крайней мере, социальные

условия должны благоприятствовать его формированию и функционированию. Это одна

из тех причин, которые требуют учета всего комплекса социальных и исторических

факторов при обсуждении экономических проблем социализма. Речь идет сейчас не о

том, каков этот административный аппарат, заслуживает или не заслуживает он всех

тех пренебрежительных замечаний, которые многие из нас (да и сам я не

исключение) склонны отпускать в адрес бюрократии, и какой мере он соответствует

стоящим перед ним задачам. В данном случае важно подчеркнуть другую мысль: нет

оснований сомневаться, что административный аппарат, раз уж он существует, так

или иначе справляется со своими задачами.

В любой нормальной ситуации он будет располагать достаточной информацией для

того, чтобы с большой степенью надежности определить необходимый объем продукции

во всех важнейших отраслях. Тогда все остальное можно было бы урегулировать

методом "компетентных" проб и ошибок. В этом отношении нет принципиальных

различий [Некоторые авторы, видимо, полагают, что процесс, в результате которого

достигается равновесие, может быть точно таким же, как и при совершенной

конкуренции. Однако это не так. Поэтапно утрясая отдельные пункты плана в ответ

на изменения цен, можно легко упустить саму цель. Вот почему, рассматривая этот

вопрос, я говорил о "компетентных" пробах и ошибках.

Такое согласование, когда оно проводится в капиталистической экономике, означает

важнейший шаг в направлении социализма. Оно в самом деле ведет к постепенному

облегчению проблем переходного периода и само является признаком вступления в

этот период. Бескомпромиссная борьба с этой тенденцией равносильна борьбе с

социализмом.] между социалистической и коммерческой экономикой. Это касается и

тех проблем, с которыми стал­кивается теоретик, когда выясняет, каким образом

экономическая система приходит к некоему "рациональному" или "оптимальному"

состоянию (иначе говоря - к достижению условий максимума), и тех, которые

приходится решать менеджерам в их практической деятельности. Если же мы с самого

начала будем основываться на опыте предшествующей экономики, - что признают

необходи­мым большинство социалистов и особенно Карл Каутский, всегда стоявший

на этой позиции, - то задача, разумеется, намного упростится, в частности, при

использовании опыта большого бизнеса.

Во-вторых, вновь обратясь к нашему проекту, нетрудно убе­диться в следующем:

проблемы, с которыми сталкивается социалистический менеджмент, не только

поддаются практическому разрешению, как и аналогичные проблемы в коммерческом

обществе, но при социализме решать их было бы легче. Это можно понять, вспомнив,

что одна из главных сложностей управления бизнесом, поглощающая львиную долю

энергии высшего руководст­ва, связана с факторами неопределенности, которые

должны приниматься в расчет при каждом решении. Среди них очень важную роль

играют реакции реальных и потенциальных конкурентов компании, а также изменения

общей экономической ситуации. Хотя в социалистическом обществе другие виды

неопределенности, бесспорно, сохранятся, две названные, по всей вероятности,

почти полностью исчезнут. Администрация социализированных отраслей и предприятий

имела бы возможность доподлинно знать, как их коллеги собираются действовать, и

ничто не помешало бы им достичь согласованности действий". Центральный орган

может и даже неизбежно будет собирать, анализировать и распространять

информацию, а также координировать процесс принятия решений - во всяком случае

не в меньшей степени, чем управленческие органы всеобъемлющих картелей. Это в

громадной мере снизит нагрузку на мозги управляющих. В такой системе от

менеджеров не потребуется столь высокого интеллекта, как от тех, кто должен

вести достаточно большой корабль по бурным волнам капиталистического моря. Этого

достаточно, чтобы считать нашу теорему доказанной.

Глава семнадцатая.

Сравнительный анализ проектов общественного устройства

1. Предварительные замечания

Читатель, познакомившись с предшествующими главами. вправе ожидать теперь

сравнения представленного социалистического проекта с капитализмом. Разумнее,

видимо, было бы не идти навстречу ожиданиям, ибо каждый, кто не лишен начисто

чувства ответственности, понимает, что сравнивать реально существующую систему с

неким умозрительным построением (а ни один социалист не станет утверждать, что в

России социалистическая идея нашла полное воплощение) чрезвычайно рискованно. Мы

все же пойдем на этот риск, ни на миг не забывая, что кроме мира фактов и

аргументов, которые мы собираемся анализировать, существует мир личных

предпочтений, убеждений и оценок, в который нам не следует погружаться. Только

предельно сузив свою задачу и ясно осознав все сложности и ловушки на этом пути,

можно рассчитывать на успех.

В частности, мы не будем проводить сопоставление коммерческого и

социалистического общества как двух типов цивилизации. Чтобы понять тщетность

подобного сравнения, достаточно вспом­нить о том свойстве социализма, которое я

назвал культурной недетерминированностью. Есть и другая причина, заставляющая

воздержаться от такого сравнения. Даже если бы социалистический тип цивилизации

был жестко связан с какой-то одной определенной моделью, то и в этом случае

сравнительный анализ оставался бы проблематичным делом. Отдельные идеалисты и

люди маниакального склада не склонны видеть тут сложности. К тому же они

заведомо облегчают себе задачу, вычленяя для сравнения какую-то одну черту,

якобы отличающую "их социализм", и игнори­руя все прочие его свойства. Но если

не вставать на этот путь и попытаться в меру возможностей представить ту или

иную цивилизацию всесторонне и притом на всех этапах ее существования, неизбежно

придешь к выводу, что каждая цивилизация - это особый мир, несоизмеримый с любым

другим.

Однако в интересующей нас области сопоставительного анализа существует и такой

аспект, как сравнение реальных достижений культуры с потенциальными

возможностями. Нередко можно услышать утверждение, что социализм, избавив

индивида от экономических забот, приведет к небывалому подъему творческих сил,

прежде уходивших на добывание хлеба насущного. В какой-то мере это так. Всякое

"плановое" общество может стимулировать развитие культуры, так же как оно может

в силу других причин и по другим направлениям подавлять его. Сам тезис о

стимулировании вызывает возражение: высказывается мнение, что общественные

власти - насколько об этом можно судить - вряд ли будут способны взять на себя

ответственность за поиск и пестование талантов, и что нет достаточных оснований

верить, что эти власти скорее сумели бы оценить Ван Гога, чем это сделало

капиталистическое общество. Но такого рода возражение неправомерно, поскольку в

компетенцию общественной власти это и не должно входить. От нее требуется только

одно - обеспечить, чтобы Ван Гог наряду с другими получал свой "доход" и не

работал слишком много. Во всех обыч­ных случаях этого было бы достаточно.

Правда, когда речь идет о Ван Гоге, нельзя быть уверенным, что создание

необходимых условий послужило бы его творческому взлету.

Более весомым представляется другое возражение. Оно связано с тем, что в области

культуры, а также и в других поборники социа­лизма склонны недооценивать, а

нередко и вообще отрицать то обстоятельство, что в определенной мере

социалистические идеалы уже реализованы в современном мире. Капитализм в гораздо

большей степени, чем полагает большинство из нас, создаст условия для реализации

талантов. Есть доля истины в жестокой формуле типичного буржуа, столь

раздражающей многих достойных людей: если талант не способен использовать

предоставляемые ему возможности, он и не заслуживает лучшей участи. Хотя эти

возмож­ности и не таковы, как нам хотелось бы, они тем не менее, бесспорно,

существуют. Современный капитализм располагает целой системой мер, призванных на

самых ранних стадиях выявлять и развивать самые разные способности. Иногда

сложность состоит не в поиске средств для поддержания таланта, а в том, чтобы

найти та­лант, достойный предлагаемой поддержки. Более того, в самой природе

капитализма заложено стремление продвигать одаренного индивида и в еще большей

степени способную семью. Поэтому, хотя социальные потери возможны [Примеры

такого рода при ближайшем рассмотрении часто оказываются надуманными либо из них

делаются предвзятые выводы. Кроме того, часть этих потерь не связана с

конкретным типом общественного устройства. Не во всем, что происходит при

капитализме, виноват капитализм.] (особенно ото касается гениев, чьи способности

граничат с патологией), их вряд ли можно счи­тать значительными.

2. Сравнительный анализ экономической эффективности

Итак, мы не будем выходить за пределы экономической сферы, хотя, как я надеюсь,

читатель понял, что для меня она отнюдь не главная.

1. Ограничения, связанные с таким решением, совершенно очевидны, но очевидны и

ловушки, хотя они и наименее опасны на первом этапе анализа, где речь идет

только о сопоставлении проек­тов. Как и прежде, отложим на время вопрос о

трудностях переходного периода, ибо ото отдельная тема. И допустим, что все они

были успешно преодолены. Если принять нашу логику доказательства возможности и

жизнеспособности социалистической схемы, достаточно было бы даже беглого

рассмотрения результатов действий такой системы, чтобы увидеть веские основания

в пользу вывода об ее преимуществах в экономической эффективности.

Необходимо доказать, что такое превосходство существует по отношению к

капитализму большого бизнеса, или "монополистическому" капитализму, ибо, как

явствует из нашего анализа в гл. VIII, в отношении "конкурентного" капитализма

этот вывод будет тем более правомерен. Многие экономисты, пользуясь тем, что в

отрыве от реальности легко строить любые самые лестные домыслы о конкурентном

капитализме, выработали привычку восх­валять его в противовес последующей

"монополистической" стадии Еще раз подчеркну, что даже если бы все эти

панегирики бы­ли вполне оправданы, - а это не так, - и если бы теоретическая

модель совершенной конкуренции когда-либо была реализована в сфере

промышленности и транспорта, - чего никогда не было, - и, наконец, если были бы

справедливы все обвинения в адрес большого бизнеса, - а они далеки от

действительного положения дел, - то и в этом случае нельзя было бы отрицать

большую реальную эффективность капиталистического производства в эпоху

крупномасштабного производства по сравнению с предшествующей стадией мелких и

средних предприятий. Это статистически установленный факт. Но обратившись к его

теоретическому объяснению, мы сможем также осознать, что растущие размеры

компаний и разработка ими стратегий деловой активности - это не только

неизбежное следствие, но в значительной мере также и предпосылка роста

эффективности, фиксируемого статистикой. Иначе говоря, технологические и

организационные возможности, которые доступны фирмам, действующие в условиях,

близких к условиям совершенной конкуренции, никогда не позволили бы достичь

столь же вы­соких результатов. Следовательно, вопрос о том, как функционировал

бы современный капитализм в условиях совершенной конку­ренции, бессмыслен. А

значит, независимо от того факта, что соци­ализм является наследником

"монополистического", а не конку­рентного капитализма, нам не стоит уделять

последнему слишком большое внимание.

Сведем экономическую эффективность системы к эффективности производства, хотя и

ее не так-то легко вычленить. Разумеется, сравнение функционирования двух систем

правомерно только применительно к конкретному моменту времени - идет ли речь о

прошлом, настоящем или будущем [Это правило при всей его очевидности часто не

соблюдается. Так, экономику сегодняшнего Советского Союза нередко сравнивают с

экономикой царской России накануне первой мировой войны, хотя четверть века,

прошедшие с тех пор, делают такое сравнение бессмысленным. Единственное, что,

возможно, имеет смысл, это сопоставление с экстраполированной кривой,

построенной, например, на основе данных за 1890-1924 гг.]. Но это еще не все,

ибо вопрос не в том, как социалистический менеджмент мог бы вообще

безотносительно к данному моменту времени распорядиться существу­ющим в этот

период капиталистическим производственным аппа­ратом. Это нас интересует не

намного больше, чем вопрос об использовании некоего запаса потребительских

товаров, попавшего в руки социалистического руководства. Интересно другое: каким

бу­дет или каким был бы производственный аппарат, если бы он создавался не в

условиях капитализма, а при социалистическом управлении. Массив информации о

наших реальных или потенци­альных производственных ресурсах, накопленный за

последние 20 лет, при всей его ценности не может сколько-нибудь существенно

помочь в решении нашей задачи. Нам остается представить наиболее полно различия

в механизмах функционирования социалистической и коммерческой экономики и

постараться определить значимость этих различий.

Условимся, что на момент сравнения двух систем демографические условия -

численность населения, его качественные характеристики, вкусы и возрастная

структура - одинаковы в обеих системах. В таком случае мы будем считать

сравнительно более эффективной ту систему, в отношении которой есть основания

полагать, что в долговременном аспекте она произведет больший объем

потребительских благ в единицу времени [Поскольку потоки реального дохода при

капитализме и социализме в определенной мере складываются из различных товаров,

а общие для обеих систем товар включаются в разных пропорциях, без

дополнительных гипотез об изменениях в структуре имеющихся доходов невозможно

оценить значимость этих различий. этой связи возникают достаточно сложные

теоретические вопросы. Где поток peaльных доходов больше, если в

капиталистической системе произведено больше вина, но меньше хлеба, чем в

социалистической? При попытке ответить на этот вопрос мы сталкиваемся с теми же

трудностями, что и при сопоставлении потока доходов за текущий и следующий год в

рамках одной и той же социальной системы (как при определении любого индекса

общего объема производства), только при сопоставлении разных систем эти

трудности многократно возрастают. Для нашей задачи, если брать именно

теоретическую сторону дела, может оказаться приемлемым следующий критерий: поток

доходов будет считаться больше, чем другой, если (и только если) его общая

денежная оценка выше, независимо от того, в какой ценовой системе оба эти потока

оцениваются. Если один поток имеет большую суммарную величину в

капиталистической системе цен и в то же время меньшую величину в

социалистической системе цен, можно считать, что оба потока равны, как если бы

они имели одинаковую величину в обеих ценовых системах. Иначе говоря, можно

считать, что различие между обеими величинами в этом случае не очень

значительны. Предложенное определение, разумеется, не дает решения

статистической проблемы, поскольку мы не имеем возможности оценить оба эти

потока одновременно.

Мотивы, по которым слова "в долговременном аспекте" выделены курсивой были

разъяснены в гл. VII.].

2. Это определение эффективности нуждается в комментарии. Как мы увидим, оно не

отождествляет экономическую эффективность с экономическим благосостоянием или с

той или иной степенью удовлетворения потребностей. Даже если бы любая мыслимая

социалистическая экономика была заведомо менее эффективной (в нашем понимании

этого термина), чем любая возможна коммерческая, большинство людей - а, по сути,

все, о ком обычно пекутся социалисты, - могли бы все же быть "обеспеченнее",

"счастливее" или "довольнее" при социализме. Я прежде всего считал нужным

отметить, что относительная эффективность - это самостоятельный фактор, который

никогда, даже в подобных случаях не утрачивает своей важной роли. Кроме того, я

не считаю, что немного теряем, когда не учитываем эти факторы. Необходимо,

видимо, сделать пояснение к этому весьма спорному утверждению.

Во-первых, истинный социалист получает удовлетворение уже от одного того факта,

что живет в социалистическом обществе [Порой мы слышим, что не стоит уделять

большого внимания явным недостаткам социалистического планирования. Главное -

это возможность стать гражданам социалистического общества. Этот довод,

откровенно выражающей истинно социалистические чувства, вовсе не такой уж

неразумный, каким он может показаться. Во всяком случае, он делает излишней всю

прочую аргументацию.]. Для таких людей социалистический хлеб всегда слаще

капиталистического просто потому, что он социалистический, даже если он

подпорчен мышами. А если к тому же сложившаяся конкретная социалистическая

система отвечает моральным требованиям, Предъявляемым к ней, - как, к примеру,

эгалитарный социализм отвечал бы моральным принципам, разделяемым многими

соци­алистами, - сам этот факт и связанное с ним удовлетворение чувства

справедливости, бесспорно, фигурировали бы в списке достоинств, позволяющих

социализму претендовать на превосходство. Моральная преданность играет весьма

существенную роль в функ­ционировании социалистической системы и даже в

обеспечении ее эффективности (как мы ее понимаем), о чем речь пойдет позже. Но

независимо ни от чего нам всем стоило бы признать, что в на­ших рассуждениях по

поводу справедливости и т.п. все в основном сгодится к тому, нравится нам или

нет какая-либо конкретная форма общества.

Однако существует и чисто экономический аргумент в пользу эгалитарного или

любого иного социализма, чья структура предполагает более высокую степень

равенства доходов. По крайней мере те экономисты, которые с легким сердцем

признают возмож­ность количественной оценки степени удовлетворения потребностей,

а также сравнения и суммирования удовлетворения, получае­мого разными людьми,

имеют право утверждать, что если данный запас или поток потребительских товаров

будет распределяться поровну, то в целом это обеспечит максимальное

удовлетворение потребностей. Следовательно, эгалитарная система при том же

уровне эффективности, что и в коммерческой системе, позволит достичь более

высокого уровня благосостояния. Это возможно даже и при несколько меньшей

эффективности. Большинство современных теоретиков отвергли бы такого рода

допущения на том основании, что степень удовлетворения потребностей нельзя

измерить, а сравнение и суммирование удовлетворенности различных инди­видов

лишено смысла. Но можно обойтись и без этих доводов. Аргументы сторонников

уравнительности легко отмести, если вспомнить проведенный нами анализ

монополистической практи­ки: не существует отдельной проблемы распределения

имеющегося количества товаров, не связанной с определенной системой

рас­пределения доходов. Доходы в форме заработной платы в коммерческом обществе,

допускающем неограниченное неравенство, вполне могут быть выше, чем они были бы

в условиях эгалитарного социализма, где обеспечивается равенство доходов. До тех

пор, пока нет достаточных оснований считать, что социалистическое производство

по своей эффективности будет хотя бы приближаться к коммерческому (к какому бы

моменту времени в прошлом, настоящем или будущем ни относилось сравнение),

ссылка на эгалитарное распределение не может иметь решающего значения) Даже если

мы и решим принять ее во внимание, это само по себе потребует новых разъяснений

Этот отвергнутый нами аргумент может быть сформулирован и в таком виде: при

прочих равных условиях социалистический максимум выше, чем максимум в

конкурентной экономике. Но поскольку сама природа обоих этих максимумов сугубо

формальна, сравнение их не имеет смысла, что с очевидностью следует из

предшествующих рассуждений.]. Как только вопрос об эффективности производства

будет решен, аргумент, связанный с распределением, отпадет. Если ссылка на

распределение не будет всецело подчинена утверждению морального идеала, она

может сыграть определенную роль - в основном там, где дело касается спорных

случаев.

3. Есть и другая причина, по которой при одинаковой эффективности производства

уровни благосостояния могут быть различны. Большинство социалистов уверены, что

при одном и том же национальном доходе социалистическое общество будет богаче

капиталистического, ибо сумеет использовать доход более экономно. Эта экономия

обусловлена тем, что определенные типы обществ благодаря особенностям своей

организации могут быть индифферентны или враждебны тем целям, на которые другие

типы общества, опять-таки в силу своей организации, расходуют значительные

средства. Например, пацифистский социализм может сэкономить на вооружении,

атеистический - на церквях, а поэтому и та и другой в состоянии построить больше

больниц. Это, бесспорно так. Но поскольку здесь необходимы оценки, которые

нельзя с уверенностью отнести к социализму в целом, а только к конкретным его

разновидностям, то мы не будем на этом останавливаться.

Практически любое социалистическое общество - за исключением платоновского

варианта - наверняка сможет реализовать еще один тип экономии, а именно экономию

за счет устранения праздного класса, "праздных богачей". С точки зрения

социалистов вполне допустимо пренебречь потребностями индивидов, относящихся к

этой группе, а ее культурные функции считать равными нулю. (Цивилизованные

социалисты всегда умудряются сохранить лицо, делая оговорку, что так дело

обстоит только в сегодняшнем мире.) За счет этого, конечно, социалистический

строй может получить чистый выигрыш. Какую погрешность мы допускаем, игнорируя

этот фактор экономии при оценке эффективности?

Конечно, при современной системе налогообложения доходов и наследства проблема

праздного класса быстро теряет прежнюю количественную значимость даже независимо

от методов фискальной политики, применяющихся для финансирования нынешней войны.

Сама эта система налогообложения является выражением антикапиталистического

подхода и, возможно, предвестником пол­ного устранения групп населения с типично

капиталистическими формами дохода. Поэтому следует рассмотреть данный вопрос на

примере капиталистического общества, чьи экономические корни еще не затронуты.

Применительно к Соединенным Штатам пред­ставляется целесообразным

проанализировать данные за 1929 г. [Соединенные Штаты - наиболее подходящая для

подобного анализа страна. В большинстве европейских государств дело усложнялось

- по крайней мере в XIX в. вплоть до первой мировой войны - наличием высоких

доходов, сложившихся в докапиталистический период и увеличившихся в процессе

капиталистической эволюции.]

Будем считать богатыми людьми тех, чей годовой доход составляет 50 тыс. долл. и

более. В 1929 г. они получили около 13 млрд. из общей суммы национального дохода

примерно в 93 млрд. [См. Moulton H.G., Levin M. and Warburton СА. America's

Capacity to Consume (1934). P. 206. Эти цифры, разумеется, весьма

приблизительны. Они включают доход от профессиональной деятельности и вложений в

ценные бумаги, а также от продажи собственности и условно начисленные доходы от

владения домами.] Из этих 13 млрд. следует вычесть налоги, сбережения и

пожертвования на общественные цели, ибо для социалистического строя устранение

этих статей дохода не составит экономии; "сэкономлены" в буквальном смысле слова

будут только расходы богатых людей на их собственное потребление [Как мы

убедимся ниже, тот факт, что социалистическая администрация, вероятно, будет

использовать эти сбережения и пожертвования для иных целей, не влияет на нашу

аргументацию.]. Эти расходы нельзя оценить сколько-нибудь точно. Остается лишь

надеяться, что мы не ошиблись в порядке величин. Поскольку большинство

экономистов, рискующих заниматься такими расчетами, полагают, что подобные

расходы не превышают одной трети от 13 млрд., следовательно, они составля­ют

заведомо не более 4, 3 млрд., или около 4, 6 % национального дохода. Эти 4, 6 %

включают все потребительские расходы соци­альных групп, относящихся к большому

бизнесу и высшим профессиональным слоям, так что праздные богачи поглощают не

более 1-2 %. К тому же в той мере, в какой семейные мотивы сохра­няют свое значение, и эта часть национального дохода может оказывать воздействие,

благоприятствующее эффективности экономического механизма.

Некоторые читатели, без сомнения, решат, что нижняя граница в 50 тыс. долл.

неоправданно высока. Вполне очевидно, что можно сэкономить еще больше,

элиминируя или значительно сокращая доходы тех людей, кто, будучи богатым или

бедным, с экономической точки зрения является праздным [Нужно, однако, отметить,

что доход, состоящий исключительно из прибыли на инвестированный капитал, вовсе

не свидетельствует об экономической праздности его получателя, так как в

инвестициях может воплощаться его труд. Хрестоматийным примером, а также поводом

для затяжного спора служит следующая ситуация: предположим, что человек

собственными руками обработал кусок земли. Доход, получаемый им впоследствии, -

это "доход от средства производства, сделанного человеком", или, в экономических

терминах, "квазирента". Если улучшение земли происходит постоянно, то этот доход

становится неотличим от собственно земельной ренты и, стало быть, выглядит

воплощением нетрудового дохода, хотя в действительности он не что иное, как

форма заработной платы, если мы определяем ее как доход, зависящий от

собственного производительного труда. Обобщая, можно сказать, что для

обеспечения доходов, которые могут, хотя и не обязательно, принимать форму

заработной платы, надо прилагать усилия.]. Кто-то может подумать, что можно

достичь и еще более существенной экономии - стоит лишь рационализировать

распределение всех наиболее высоких доходов, приведя их в соответствие с

результатами труда. Однако, как будет показано в следующем разделе, надеждам,

питаемым на этот счет, вряд ли суждено сбыться.

Впрочем, я не собираюсь настаивать на своем, так как если чи­татель склонен

придавать подобной экономии большее значение, чем она, на мой взгляд,

заслуживает, то выводы, к которым мы придем, окажутся тем более справедливыми.

3. Обоснование преимуществ социалистического проекта

Итак, используемый нами критерий для определения превосходства или

неполноценности системы оказывается более существенным, нежели может показаться.

Каковы же исходящие из него аргументы в пользу того социалистического проекта, о

котором я говорил прежде?

Читатель, внимательно ознакомившийся с анализом, проведенным в гл. VIII, вполне

может недоумевать. Большинство аргумен­тов, обычно выдвигаемых в поддержку

социалистического строя и против капиталистического, как мы убедились, отпадают,

как только в расчет берутся условия, создаваемые для бизнеса быстрым

экономическим прогрессом. Некоторые из этих аргументов при ближайшем

рассмотрении играют на руку противоположной стороне. Многое из того, что

рассматривалось как патологическое, на проверку оказывается физиологически

необходимым для выполнения важных функций в процессе творческого разрушения.

Многое из того, что предстает как расточительство, сопровождается эффектами,

которые иногда полностью, а порой частично нейтрализуют потери. Социально

иррациональное распределение ресурсов отнюдь не столь распространено и не столь

значительно, как это нередко представляют. Более того, оно весьма вероятно и в

социалистической экономике. Наличие избыточных производственных мощностей, до

известной степени неизбежное и в социалистической экономике, часто можно

интерпретировать так, что это сни­мет всякую критику. И даже непреодолимые

пороки можно в конечном счете изобразить как мелкие частности, сопутствующие

достижению столь великому, что на его фоне меркнут любые недостатки.

Oтвет на наш вопрос вытекает из последнего пункта предыдущей главы. Пока

капиталистическая эволюция в полном разгаре, этот ответ вызывает сомнения.

Окончательный характер он приобретает, когда эта эволюция начнет постоянно

замедляться по при­чинам либо внутренним, либо внешним по отношению к ее

экономическому механизму.

В ряде отраслей капиталистической промышленности могут сложиться условия, когда

равновесные цены и объем производства становятся теоретически неопределенными.

Так может быть, хотя и не обязательно, при олигополии. В социалистической же

экономике все однозначно детерминировано, если исключить из рассмотрения частные

случаи, не имеющие практического значения. Но даже если теоретически

детерминированное состояние в капиталистической экономике существует,

практическое его достижение будет сопряжено с гораздо большими трудностями и

затрата­ми, чем это было бы при социализме. В нервом случае требуются

бесчисленные ходы и контрходы, сами решения приходится при­нимать в атмосфере

неопределенности, сдерживающей рискованные действия. В социалистической

экономике такого рода страте­гия и такая неопределенность не будут иметь места.

Все, о чем говорилось выше, относится не только к "монополистическому"

ка­питализму, но в еще большей степени, хотя и но иным причинам, к конкурентным

разновидностям капитализма. Это было проде­монстрировано на примере "свиного

цикла" [См. гл. VIII.], а также в связи с поведением ряда отраслей

промышленности, более или менее отвечающим критерию совершенной конкуренции, в

периоды общих циклических спадов или отраслевых кризисов.

Все это более значительно, чем может показаться на первый взгляд. Равновесные

решения проблем производства рациональны или оптимальны при заданных

обстоятельствах, и, все, что скорее, проще и безопаснее позволяет прийти к ним,

означает экономию человеческой энергии и материальных ресурсов, снижение общих

издержек, с которыми сопряжено достижение конечного результа­та. Если

сэкономленные в ходе его достижения ресурсы не будут полностью растранжирены,

эффективность в нашем понимании должна неизбежно возрасти.

При рассмотрении под этим углом зрения часть тех распрост­раненных обвинений в

адрес капиталистической системы, о которых упоминалось выше, получаст веское

обоснование. Возьмем, к примеру, избыточные мощности. Неверно, что при

социализме их не будет вовсе. Для Центрального органа было бы нелепо настаи­вать

на полной загрузке новой железной дорога, проложенной в еще неосвоенном регионе.

Ошибочно также утверждение, что су­ществование избыточных мощностей непременно

связано с поте­рями. Однако есть и такие формы избыточных мощностей, которые

действительно сопряжены с потерями, и с помощью социали­стического управления их

можно избежать. Это прежде всего относится к резервным мощностям, нацеленным на

экономическую войну. Независимо от того, насколько важен этот частный вопрос, -

сам я не склонен преувеличивать его значимость - он позволяет еще раз

подчеркнуть мою мысль о том, что капиталистическая система в процессе своей

эволюции порождает явления, которые для этой системы совершенно рациональны и

даже необходимы, а потому их неправомерно относить к порокам капитализма. Их

также не стоит считать "изъянами", присущими "монополистическому" капитализму по

сравнению с капитализмом свободной конкурен­ции - надо учесть, что без этого

невозможны были бы достижения монополистического капитализма, недоступные

конкурентному. Но даже если все так и обстоит, применительно к социалистическому

проекту эти достижения могут расцениваться как слабости.

Это касается прежде всего большинства явлений, составляющих механизм

торгово-промышленных циклов. Капиталистическое предприятие имеет свои

регуляторы, и некоторые из них могут быть использованы при социализме в

деятельности Министерства производства. Однако планирование прогресса, в

частности, систематически координируемое и последовательное внедрение новшеств

во всех сферах экономики позволят куда более успешно предотвращать резкие

подъемы и спады производства, чем автоматические или направляемые изменения

ставки процента или предложения кредита. Действительно, регулирующий механизм в

рамках социалистической системы устраняет сами причины циклических взлетов и

падений производства, в то время как при капитализме он может лишь смягчить эти

явления. Так, процесс избавления от устаревшего оборудования, который при

капитализме - а при конкурентном особенно - сопряжен с временным параличом и

потерями, в какой-то части неоправданными, происходил бы при социализме проще.

Это вполне укладывалось бы в рамки обиходных представлений о том, как надо

"избавляться от старья": на основе комплексного плана заранее предусматриваются

иные способы использования полезных фрагментов устаревших предприятий или

элементов оборудования. Вот конкретный пример: при капитализме кризис,

начавшийся в текстильной промышленности, способен привести к прекращению

жилищного строительства. Конечно, и при социализме производство текстильных

изделий может подвергнуться кратковременному резкому сокращению, хотя это и

маловероятно. Однако это будет основанием для увеличения, а не для сокращения

строительства жилья.

Каковы бы ни были экономические цели тех, кто стоит у власти и способен

претворять в жизнь свои намерения, социалистическое управление может привести к

их достижению с меньшими трудностями и потерями и без тех неминуемых издержек, с

которыми сопряжены попытки планировать прогресс при капиталистических

институтах. Одна из причин состоит в том, что социалистический менеджмент сможет

придерживаться курса, более или менее адек­ватно отражающего долговременную

траекторию производства в соответствующих отраслях. Тенденция, проявляющаяся в

нынешней политике большого бизнеса, получит дальнейшее развитие. Суть всей нашей

аргументации сводится к следующему: социали­зация означает следующий шаг вперед

по пути, намеченному большим бизнесом. Другими словами, социалистическое

управление может по своему уровню настолько же превзойти капитализм большого

бизнеса, насколько последний превзошел капитализм эпохи свободной конкуренции,

прототипом которого служит анг­лийская промышленность прошлого столетия. Вполне

возможно, что последующие поколения будут воспринимать соображения по поводу

изъянов социалистического планирования так же, как мы воспринимаем низкую оценку

Адамом Смитом акционерных компаний. (Кстати, и в том, и в другом случае мы не

имеем дело со сплошным заблуждением.)

Разумеется, все, о чем до сих пор шла речь, относится исключи­тельно к логике

проектов, т.е. к "объективным" потенциям, реализовать которые на практике

социализм, возможно, и не сумеет. Если ограничиться сферой логики, то придется

признать, что социа­листический проект в его абстрактном изложении воплощает в

себе более высокий уровень рациональности. Такое утверждение, думается, вполне

оправдано. Дело тут не в противопоставлении раци­онального нерациональному.

Фермер, чья реакция на цены свини­ны и кормов проявляется в "свином цикле",

действует вполне ра­ционально, руководствуясь собственными интересами и

сообразу­ясь с конкретными условиями. Столь же рационально поступает и

руководство концерна, прибегая в условиях олигополии к тактическому

маневрированию. Фирма, повышающая свою активность в периоды бума и сокращающая

во время спадов, также ведет себя рационально. Весь вопрос в характере и степени

этой рациональности.

Конечно, это далеко не все, что может быть сказано о социалистическом проекте.

Но рассматривая социалистическую экономи­ку в чисто логическом аспекте, мы в

своей аргументации, касающейся преимуществ социализма, охватили по сути все, что

заслу­живает внимания.

Возьмем, к примеру, проблему безработицы, имеющую первостепенное значение. Что

касается самих безработных, то, как было показано во второй части, в развитом

капиталистическом обще­стве, где созданы возможности успешной социализации,

видимо, будет делаться достаточно для защиты их интересов. Однако если

рассматривать безработицу под углом зрения потерь для общества, кто из

предшествующих рассуждений следует, что в социалистическом обществе масштабы

безработицы будут меньше главным образом благодаря устранению периодов

экономического спада. Когда она, тем не менее, возникает - в основном в

результате внедрения технологических новшеств, - Министерство производства

бу­дет иметь возможность (сейчас не имеет значения, в какой мере оно

воспользуется ею) перераспределять людей, предоставляя им другие рабочие места,

которые при адекватном планировании дол­жны быть заранее предусмотрены.

Отметим еще одно, пусть и не столь значительное, преимущество, обусловленное

более высокой рациональностью социалисти­ческой экономики. При капитализме

усовершенствования - это, как правило, предмет заботы и результат усилий

отдельных лиц. Чтобы распространить эти усовершенствования, требуется затра­тить

время и преодолеть сопротивление. В условиях, когда темпы экономического роста

высоки, обычно имеется немало фирм, которые пользуются старыми технологиями или

но другим причинам имеют эффективность ниже среднего уровня. В социалистической

экономике каждое усовершенствование теоретически могло бы распространяться

посредством распоряжения, и низкая эффективность могла бы быть быстро

преодолена. Я не придаю слишком большого значения этому преимуществу, поскольку

и капитализм, как правило, достаточно успешно справляется с проблемой

неэффективных предприятий. Другой вопрос, способна ли бюрократия реализовать

само это преимущество, независимо от степени его важности. Не приходится

сомневаться, что профессиональная бюрократия может обеспечить условия, при

которых функционирование ее составных частей соответствовало бы ее стандартам.

Но это еще ничего не говорит о том, каковы сами стандарты. При рас­смотрении

всех этих проблем надо постоянно иметь в виду, что потенциальные преимущества на

деле могут обернуться изъянами.

Как правило, каждый менеджер или владелец - управляющий мелкого и среднего

предприятия - это прежде всего инженер, либо торговец, либо организатор. Редко

кому удастся, даже если это способные люди, совмещать все ипостаси с равным

успехом. Как свидетельствуют эксперты по вопросам эффективности, даже в

процветающих компаниях управление по тем или иным направлениям их деятельности

нередко ведется посредственно, и приходится прибегать к частичной замене

руководящего персонала. Социали­стическая экономика позволила бы людям, как это

и делается в современной системе большого бизнеса, полнее проявить свои

возможности и заниматься только тем делом, в котором они действительно

специалисты. Но по известным причинам, на которых мы сейчас останавливаться не

будем, тешить себя особыми надеждами на этот счет не приходится.

Существует, однако, и еще одно весьма серьезное преимущество, которое остается в

тени при изложении социалистического проекта. Важнейшая черта коммерческого

общества - это разграничение между частным и государственным секторами, или,

если угодно, тот факт, что в коммерческом обществе частная сфера дея­тельности

вбирает в себя гораздо больше, чем ей отводится в феодальном или

социалистическом обществе. Частный сектор отделен от общественного не только

концептуально, но и в реальной действительности. В значительной степени в этих

двух сферах за­няты разные люди (явное исключение составляет история местного

самоуправления). Принципы их организации и управления так­же не только не

совпадают, но сплошь и рядом противостоят друг другу, что является следствием

различных и зачастую несовместимых стандартов, принятых в этих сферах.

Все это приводит к почти постоянным экономическим трениям. Только в силу

привычки мы перестали удивляться парадоксальности подобной ситуации. На самом

деле экономические трения имели место еще задолго до того, как они переросли в

анта­гонизм в результате все большего распространения общественной сферы за счет

частной. Сам этот антагонизм сопровождается борьбой. По большей части активность

государства в сфере экономики предстает, но выражению одного старого буржуазного

теоретика, как государственное вмешательство. Это действительно вмешательство,

какой бы смысл мы не вкладывали в это слово, и прежде всего потому, что

деятельность государства затрудняет и парализует механизм частного производства.

Нередко предпринимаемые государством меры оказываются успешными, они даже могут

способствовать повышению эффективности производства. Но добиваясь успеха,

центральная власть получаст еще более широкие возможности для вмешательства. В

социалистической же экономике издержек и потерь, связанных с этой борьбой, можно

полностью избежать. А это значительные потери, особенно если принять во внимание

все, что связано с бесконечными расследова­ниями и судебными процессами, а также

их деморализующим воздействием на предпринимательскую энергию, эту движущую силу

бизнеса.

Об одном компоненте этих издержек следует сказать особо. Я имею в виду

поглощение человеческих способностей такими формами деятельности, которые носят

всецело защитительный харак­тер. Так, значительная часть всей выполняемой

юристами работы обусловлена борьбой бизнеса с государством и его органами.

Назовем ли мы такого рода деятельность злостным противодействием общему благу

или защитой общего блага против злостной обструкции, - это не меняет дела.

Важно, что в социалистическом обществе не будет ни необходимости, ни возможности

для подобной юридической деятельности. Выигрыш здесь не просто за счет экономии

на оплате труда юристов. Это-то как раз мелочь. Сущест­венны социальные потери,

порождаемые непродуктивным ис­пользованием значительного числа блестящих

специалистов. Если учесть, сколь редки такие незаурядные умы, нетрудно понять,

что иное их использование могло бы иметь немаловажное значение.

Антагонизм между частной и общественной сферами получил первоначальный толчок

еще в тот период, когда феодальные доходы государей утратили главенствующую

роль, и государство стало жить на доход, создававшийся в частной сфере и

предназначавшийся для частных целей. Посредством политической силы его надо было

изъять из частного использования [Существование теории, проводящей аналогию

между налогами и членскими взносами в клуб или, скажем, оплатой услуг врача,

свидетельствует лишь о том, на­сколько далека эта область обществоведения от

научного подхода.]. С одной стороны, налоговая система - это важнейшая черта

коммерческого обще­ства или, если принять ту трактовку государства, о которой

шла речь в первой главе, - неотъемлемый атрибут самого государства. С другой

стороны, налогообложение почти неизбежно [Существующие исключения не имеют

практического значения.] отрицательно сказывается на производственном процессе.

Примерно до 1914 г. - если мы решим ограничиться только нашим временем - этот

отрицательный эффект был ограниченным. Однако с тех пор налоги выросли на

порядок и постепенно превратились в основ­ную статью расходов семей и фирм. Они

стали также основным фактором, на который ссылаются, когда нужно объяснить

причину неудовлетворительного состояния экономики. Кроме того, для

насильственного изъятия все возрастающих налоговых сумм потре­бовалось создать

огромный административный аппарат. Его единственная функция - бороться с

буржуазией за каждый доллар се дохода. В качестве ответной реакции возникла

система обороны и в широких масштабах стала осуществляться самозащита,

Издержки, проистекающие из конфликта двух сфер общественного организма,

действующих на основе собственных принци­пов, - это наиболее наглядное

проявление расточительства. Все жизнеобеспечение в условиях современного

капитализма построе­но на принципе извлечения прибыли, тем не менее ему не

позволяют главенствовать. В социалистическом обществе не существовало бы такого

конфликта и связанной с ним растраты ресурсов. Поскольку общество будет

осуществлять контроль над всеми ис­точниками доходов, налоги перестанут

существовать и исчезнут вместе с государством или, - если моя концепция об

исчезнове­нии государства при социализме не получит подтверждения, - вместе с

буржуазным государством. Если бы Центральный орган, выплатив доходы, стал бы

затем преследовать получателей, чтобы вернуть часть выплаченного, это было бы с

точки зрения здравого смысла полной нелепостью. Радикалы, увлекшиеся травлей

буржу­азии, не видят в налоговой системе иных недостатков, кроме одного - по их

мнению, налоги слишком низкие. Будь у них более трезвый взгляд на проблему

налогообложения, они прежде всего долж­ны были бы увидеть, что здесь мы имеем

один из наиболее веских аргументов в пользу превосходства социалистического

проекта.

Глава восемнадцатая.

Человеческий фактор

Предупреждение

Вполне вероятно, многие противники социализма согласятся с тем выводом, к

которому мы пришли, однако сделают определен­ную оговорку. "Да, конечно, -

скажут они, - если управлять социалистическим обществом будут полубога, а

населять его - арханге­лы, то, возможно, все пойдет в соответствии с вашей

схемой. Но бе­да-то в том, что в нашем распоряжении не небесные создания, а

простые смертные. А значит, капитализм с его системами мотива­ций, разделения

ответственности и вознаграждений - это лучшая если и не из всех мыслимых, то, во

всяком случае, из всех практически осуществимых альтернатив".

Тут есть что возразить. С одной стороны, нельзя забывать обо всех опасностях,

подстерегающих нас при любых попытках сравне­ния имеющейся реальности и идеи, а

также об ошибках и ловуш­ках, таящихся в сопоставлении реальности и идеала

[Любая идея, схема, модель, чертеж тоже воплощает в себе идеал, но только в

логическом смысле: такой идеал означает лишь отбрасывание всего несущественного,

представление, так сказать, проекта в чистом виде. Конечно, это не снимает

дискуссий но вопросу о том, что именно считать сутью, а что - отклонением от

нее. Хоть, по идее, это дело аналитической техники, любовь и ненависть все же и

здесь играют свою роль: социалисты склонны приписывать капиталистической модели

как можно больше черт, умаляющих ее достоинства; противники социализма

проделывают то же самое с социалистической схемой. Каждая сторона стремится

приукрасить "свою" модель, изображая большинство ее "изъянов" как несущественные

и, следовательно, потенциально устранимые отклонения. Даже если они единодушно

относят те или иные явления к отклонениям от нормы, они могут продолжать спор по

поводу того, насколько характерны эти отклонения для каждой из систем. Так,

буржуазные экономисты обычно связывают все негативные, с их точки зрения, черты

капитализма с "политическим вмешательством". С другой стороны, социалисты

считают экономическую политику государства закономерным итогом исторической

эволюции и необходимым условием функционирования капиталистической экономики. Я

вполне сознаю сложности, связанные с противостоянием позиций, и все же думаю,

что они не отра­зятся на моем изложении. Читатель-профессионал сможет убедиться,

что оно построено с таким расчетом, чтобы их избежать.]. С другой стороны, -

хотя я и прежде старался донести мысль о неправомерности рассуждений о

социализме вообще, подчеркивая, что речь может идти только о тех или иных формах

социализма как отражении определенных социальных условий и достигнутой

исторической стадии развития, - теперь, когда дело касается уже не проектов, а

реальных проблем, конкретные условия выходят на первый план.

1. Историческая относительность всякой аргументации

Прибегнем к аналогии. В феодальном обществе многое из того, что сейчас мы, в том

числе и самые рьяные приверженцы частной собственности, считаем исключительной

прерогативой государст­венного управления, управлялось с помощью специфического

ме­ханизма: на наш взгляд, дело обстояло так, как будто эти общественные функции

были превращены в объект частной собственности и стали источником частного

дохода. Каждый рыцарь или феодал в иерархии вассальных отношений держал свое

поместье ради прибыли, а вовсе не потому, что ему платили за управление им. То,

что сейчас стали именовать общественными функциями, связан­ными с управлением,

было не чем иным, как вознаграждением за услуги, предоставляемые сеньору,

занимающему более высокую ступеньку в иерархии. Но и это не в полной мере

отражает положение дел: рыцарь или лорд владели своими поместьями независимо от

того, что они делали или чего не делали, им было просто положено владеть. Люди,

лишенные чувства историзма, могут воспринять такую систему как сплошные

"злоупотребления". Но это совершенно нелепый взгляд. В тех исторических условиях

- а, как и любая институциональная система, феодализм полностью не исчез с

окончанием "собственно феодальной" эпохи - подобный механизм был единственно

возможным способом осуществления фун­кций общественного управления. Появись Карл

Маркс, скажем, в XIV в. и начни он безрассудно отстаивать другую систему

общественного управления, его можно было бы убедить, что существовавшая система

достойна восхищения, поскольку она позволяет решать такие вопросы, которые без

нее вообще не могли бы быть решены. Главное же состоит в том, что в силу

особенностей человеческой природы как таковой мотив прибыли был необходимым

ус­ловием функционирования системы общественного управления. Устранение этого

стимула на практике привело бы к хаосу, а само предложение отказался от

заинтересованности в прибыли воспри­нималось бы как полный отрыв от реальной

жизни.

Точно так же во времена, когда высшим достижением капиталиcтической экономики

была английская текстильная фабрика, т.е. примерно до 1850 г., социализм не был

реальной альтернативой. Ни тогда, ни сейчас ни один разумный приверженец

социа­лизма не стал бы доказывать обратное. В те времена доморощенные рассказы о

том, как под взглядом хозяина скот набирает вес, песок превращается в золото,

гусыня начинает нести золотые яйца, воспринимались тугодумами и простаками как

неопровержимая истина. В этой связи я хочу заявить социалистам, что суще­ствует

более эффективный способ полемики с ними, нежели высмеивание. Сами социалисты

используют этот метод в расчете на то, что оппонент, такой же тщеславный и

обидчивый интеллектуал, как они сами, перестанет возражать, как только

почувствует, что может стать объектом насмешек. Признаем лучше, что простаки,

рассказывавшие о чудесах, были но своему правы в тех историче­ских

обстоятельствах, и вернемся в наше время, чтобы обратиться к вопросу,

непосредственно нас интересующему: выясним, насколько обоснованы эти

предрассудки сегодня и выскажем наши возражения но этому поводу.

Поскольку нам предстоит рассмотреть капитализм как конкрет­ную систему

общественного устройства, - если сравнение капита­листической действительности с

социалистической возможностью вообще имеет смысл, - возьмем в качестве примера

капитализм нынешней эпохи, капитализм большого бизнеса, или, так сказать,

капитализм, находящийся "в оковах". Сделаем несколько оговорок. Во-первых,

выбрав эпоху и модель капитализма, мы не определяем конкретного временного

интервала, даже определенного десятилетия, ибо вопрос о том, насколько

характерные особенности ка­питализма этого тина успели сформировался и

закрепиться к дан­ному моменту, скажем к сегодняшнему дню, нуждается в изучении

с использованием фактического материала. Во-вторых, отметим, что для нашей

аргументации в этом случае не важно, порождены ли эти "оковы", какими бы они ни

были, самим процессом капита­листической эволюции либо навязаны неким органом,

внешним по отношению к капиталистическому механизму. В-третьих, следует

подчеркнуть, что, хотя теперь мы перейдем к проблемам более практического

свойства - а именно посмотрим, насколько ве­роятно, что социализм сумеет

реализовать потенциальные свойст­ва, заложенные в социалистическом проекте, -

мы, как и прежде, будем вести речь только о шансах. Все эти оговорки являются

оправданием нашей неспособности представить, какого рода социа­лизм уготован

нам.

2. О полубогах и архангелах

Вернемся к нашему буржуа, толкующему о полубогах и архангелах. С первыми можно

разделаться довольно легко: чтобы управлять социалистической экономикой никаких

полубогов не потре­буется, ибо, как мы уже убедились, если трудности переходного

периода преодолены, дальше задача не только не сложнее, но даже проще, чем та,

которую приходится решать капитанам индустрии в современном мире. Упоминание об

архангелах означает намек на широко распространенное суждение, будто

социалистическая форма организации общества требует столь высокого этического

уровня, которого в реальности люди вряд ли сумеют достичь.

Социалисты сами виноваты в том, что такого рода аргументы оказались на

вооружении у их оппонентов. Они муссировали ужа­сы капиталистического гнета и

эксплуатации, уверяя, что стоит все это устранить, и человеческая природа

немедленно расцветет во всей своей красе либо как минимум начнется процесс

совершенствования человека, в результате чего и будет достигнут необходи­мый

уровень этики [Из неомарксистов больше всех грешил этим Макс Адлер (не путать с

двумя другими венскими лидерами, занимающими видное место в истории австрийского

социализма - Виктором Адлером, выдающимся организатором и руководителем

социалистической партии, и его сыном Фрицем, который убил премьер-министра графа

Штюргха).]. В общем, социалисты сами ответственны за то, что оказались

беззащитными перед оппонентами, которые получили возможность обвинить их не

только в безудержной лести массам, но и в исповедании уже достаточно

дискредитировавших себя идей Руссо. Но социалистов ничто не вынуждало

действовать подобным образом. Можно было проявить гораздо больше здравомыслия.

Докажем это с помощью следующих рассуждений. Предварительно введем

разграничение, которое будет нам полезно, хотя психологи, возможно, возражали бы

против него. Во-первых, признаем, что некий набор способов чувствования и

действия может измениться с изменением социальной среды, в то время как

основополагающая система ("природа человека") остается неизменной. Мы будем

называть это адаптивными изменениями в ответ на новые условия существования

("change by reconditioning"). Во-вторых, будем считать, что, хотя изменение

внешних условий, не затрагивающее основополагающую природу человека, и может в

конечном счете отразиться на его способах чувствования и действования - особенно

если сами изменения осуществляются рациональным образом, - тем не менее эти

способы в течение какого-то времени сопротивляются переменам, порождая

дополнительные пробле­мы. Причиной служит существование "привычек". В-третьих,

бу­дем исходить из того, что сама основополагающая природа человека может

подвергнулся изменениям. Это может касаться либо всего населения, либо только

восприимчивой его части. Человеческая природа, бесспорно, поддастся переделке в

какой-то мере, особенно если речь идет о группах, состав которых изменяется.

Однако сам вопрос о том, как далеко простирается эта податливость к переменам,

нуждается в серьезном изучении. Здесь неуместно, опираясь на какие-то общие

принципы, безоговорочно поддерживать либо столь же решительно отвергать какую-то

точку зрения. Что касает­ся нашей позиции, то она в данном случае не имеет

значения, поскольку мы исходим из того, что социализму для его функциони­рования

не потребуется коренной переделки человеческой природы.

В этом легко убедиться. Во-первых, можно исключить из рас­смотрения аграрный

сектор, где вероятны наибольшие сложности. Социализм, как мы его понимаем, был

бы социализмом и в том случае, если бы планирование в сельском хозяйстве

существенно не отличалось бы от того, которое развивается уже сейчас и включает

в себя формирование плана производства, рационализа­цию землепользования,

снабжение фермеров техникой, семенами, поголовьем скота для выращивания,

удобрениями и т.д. Оста­лось бы лишь установить цены на продукцию сельского

хозяйства и наладить закупку ее у фермеров по этим ценам. А это не изменило бы

существенным образом сам аграрный сектор и мотивационную систему, действующую

там. Возможны и иные варианты политики. Но для нас в данном случае важно, что

есть такой путь, встав на который можно с минимальными трениями идти сколь

угодно долго, не посягая на право общества считать себя социалистическим.

Во-вторых, имеется мир рабочих и служащих. И здесь не потребуется переделки душ

и болезненной адаптации к новым услови­ям. Их работа останется в основном без

изменений. Их труд, хотя и будет в дальнейшем связан с существенным ростом

квалифика­ции, не потребует изменений мотивационной системы и привы­чек. После

трудового дня рабочий или служащий будет возвращаться домой и предаваться своим

увлечениям, хотя эти занятия могут быть и переименованы в соответствии с

социалистической модой. Так, к примеру, они могут играть в пролетарский футбол,

тогда как сейчас играют в буржуазный. Но у них будет то же самое увлечение и тот

же по типу дом. По этой части никаких особых сложностей не возникнет.

В-третьих, существует проблема, касающаяся тех групп, которые по понятным

причинам станут жертвами социалистического переустройства общества. Грубо говоря

- это высший или пра­вящий слой. Не следует решать эту проблему исходя из

укоренившейся доктрины, нашедшей множество приверженцев не только среди

социалистов. Согласно ей высший слой - это пресыщенные хищники, получившие свой

экономический и социальный статус лишь благодаря счастливой случайности и

собственной безжалостности, чья "функция" сводится к насильственному изъятию у

трудящихся масс (они же потребители) плодов их труда. К тому же эти хищники сами

себе наносят вред своей некомпетентностью и - если обратиться к новейшему

времени - вызывают экономи­ческие кризисы своей привычкой сберегать слишком

много из награбленного. Из всего этого следует, что социалистическому обществу

не надо будет особо беспокоиться об этих людях: нужно только сразу же лишить их

занимаемого положения и не допу­скать с их стороны актов саботажа. Каковы бы ни

были полити­ческие или психотехнические (для тех, кто находится за пределами

нормы) достоинства этой доктрины, се нельзя считать принад­лежностью разумного

социализма. Ибо любой просвещенный социалист в здравом уме, рассчитывающий на

серьезное к себе отношение со стороны серьезных людей, не сможет отрицать

множества фактов, говорящих о достоинствах и достижениях этого буржуазного слоя,

несовместимых с подобной доктриной, и будет доказывать, что высшие слои общества

вообще не должны быть принесены в жертву: напротив, их следует освободить от

оков капиталистической системы, угнетающей их морально не меньше, чем она

экономически угнетает трудящиеся массы. От этой позиции, вполне согласующейся с

учением Карла Маркса, недалеко до умозаключения о том, что от поддержки со

стороны буржу­азных элементов зависит успех или поражение социалистиче­ского

строя.

Проблема высших слоев в таком случае будет выглядеть следующим образом: этот

класс, образовавшийся в результате процесса отбора и объединивший человеческий

материал более высокого качества [См. гл. VI. Точнее говоря, типичный

представитель класса буржуазии по своим интеллектуальным и волевым качествам

превосходит типичных представителей любого другого класса индустриального

общества. К такому выводу вряд ли можно прийти статистическим путем, и

статистически этот вывод никогда не подтверждался, однако он вытекает из анализа

процесса социального отбора в капиталистическом обществе. Сам смысл понятия

"превосходство" определяется природой этого процесса. Проведя исторический

анализ различных общественных систем, можно показать, что вывод о превосходстве

справедлив в отношении всех правящих классов, информацией о которых мы

располагаем. Иначе говоря, для всех условий верны следующие утверждения: (1)

взлеты и падения отдельных индивидов происходят в пределах того клас­са, к

которому они принадлежат по рождению. Это подтверждает гипотезу, согласно

которой подобные перемещения обусловлены индивидуальными способностями

конкретного человека; (2) теми же причинами объясняются взлеты и падения,

приводящие к перемещению индивида в другой общественный класс. Переход в высшие

или низшие классы обычно происходит на протяжении жизни нескольких поколений,

поэтому в таких случаях речь должна идти, скорее, о семьях, нежели об отдельных

лицах. Именно этим объясняется то обстоятельство, что исследователям,

фиксирующим свое внимание на отдельных личностях, зачастую не удается обнаружить

какую-либо связь между способностями и социальным положением: иногда эти факторы

даже противопоставляются друг другу. По ведь люди начинают свой жизненный путь в

столь различных условиях, что указанная связь, если не считать примеров

действительно выдающихся личных достижений, не так уж заметна. К тому же она

проявля­ется лишь как общая закономерность, оставляющая место для бесчисленных

исключений. Необходимо, следовательно, учитывать, что каждый человек - это

только одно звено в цепи, состоящей из множества подобных звеньев. Эти

соображения вовсе не служат доказательством моей точки зрения, а лишь указывают

на возможные пути ее обоснования. Рамки данной книги не позволяют мне

остановиться на этом вопросе подробнее, поэтому отсылаю читателя к моей работе

"Theorie der sozialen Klassen im etnisch homogenen Millieu", (Archiv fur

Sozialwissenschart, 1927.)], представляет собой национальное достояние,

подлежащее разумному использованию при любом общественном строе. Уже одно это

соображение указывает на то, что недостаточно лишь воздержаться от истребления

этих людей. Более того, этот класс вы­полняет жизненно важные функции, без

которых не обойтись и в социалистическом обществе. Как мы убедились, именно

этому классу мы обязаны практически всеми культурными достижения­ми эпохи

капитализма и той частью экономических успехов, которая связана не с увеличением

численности работающего населения, а с тем, что обычно именуется повышением

производительности труда (количеством продукции, создаваемой в единицу рабочего

времени) [Как было показано в первой части, это признавал и сам Маркс в

"Коммунистическом манифесте".]. А эти достижения имеют в своей основе уникальную

по эффективности систему вознаграждений и наказаний, которую социализм

намеревается уничтожить. В этой связи возникают два вопроса. Во-первых, можно ли

поставить высшие буржуазные слои на службу социалистическому обществу. И

во-вторых, могут ли те функции, которые они выполняют и которые социализм должен

у них забрать, выполняться какими-то специальными органами или осуществляться посредством других, небуржуазных методов либо то и другое вместе.

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Йозеф Шумпетер. "Капитализм, социализм и демократия" (1)

    Документ
    Книга, предлагаемая вниманию читателя, вышла в свет более пятидесяти лет назад. Сам по себе этот срок не должен нас сму-щать. "Капитализм, социализм и демократия" часто включается в список наиболее выдающихся экономических
  2. Йозеф Шумпетер. "Капитализм, социализм и демократия" (2)

    Документ
    Книга, предлагаемая вниманию читателя, вышла в свет более пятидесяти лет назад. Сам по себе этот срок не должен нас сму-щать. "Капитализм, социализм и демократия" часто включается в список наиболее выдающихся экономических
  3. В. А. Автономова 16. 07. 2003 Книга

    Книга
    Книга, предлагаемая вниманию читателя, вышла в свет более пятидесяти лет назад. Сам по себе этот срок не должен нас смущать. "Капитализм, социализм и демократия" часто включается в список наиболее выдающихся экономических
  4. Программа-минимум кандидатского экзамена по экономической теории по специальности 08. 00. 01. «Экономическая теория»

    Программа-минимум
    Программа кандидатского минимума состоит следующих обязательных разделов: общей экономической теории (политическая экономия), микроэкономическая теория, макроэкономическая теория, институциональная и эволюционная экономическая теория,
  5. Интеграция

    Закон
    Нам необходим новый мировой порядок. Новый порядок  - экономический, общественный и законодательный, совместная деятельность стран и организаций, совместная выработка законов.

Другие похожие документы..