Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Статья'
Анализируемая статья, предусматривающая уголовную ответственность за неисполнение обязанностей налогового агента, была введена в Уголовный кодекс [8]...полностью>>
'Документ'
Офицер, по Ожегову, - это «лицо командного и начальствующего состава армии и флота». Это сухое определение не даст нам ответов на заданные вопросы. П...полностью>>
'Учебно-методическое пособие'
Программа элективного курса «Какая речь может всех увлечь», как и любого другого ориентационного курса, не может быть жёстко заданной, требует особог...полностью>>
'Программа'
Спектральное представление сигналов. Спектры периодических и непериодических сигналов. Спектральная плотность импульсов. Распределение мощности перио...полностью>>

З. В. Мусатова По волнам Судьбы Тольятти ОАО пп «Современник» 2003 книга

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Взрыв хохота. Я весь обрызган – мордашка, шапка, чирики. Запачкано всё пальтишко. Поняв, что надо мной коварно подшутили, я заревел и побежал жаловаться на дядю Андрияна бабушке.

Дома – нахлобучка от матери и бабки. Обмывая меня, бабушка ругается:

- Дурак старый – связался с младенцем!

Отец хохочет и говорит:

- Если ты будешь ходить с жалобами и доказами на кого-нибудь – выпорю.

Я уставился на отца широко открытыми глазами. Отец учит меня говорить всегда только правду, никогда не врать. И вот теперь за то, что я сказал только сущую правду, он обещает меня поколотить. Ведь когда на меня набросились с веником и криком бабушка и мама: «Где это недобрые так тебя вываляли?», – я совершенно правдиво им ответил, что надо мной так подшутил дядя Андриян.

10

Вечереет. Много снега. В курене у Зиминых необычная суета и оживление. На дворе ещё светло, а окна куреня ярко освещены. Под окнами толпится народ – зрители. В зале накрывают столы и озабоченно хлопочут Пашкина мать, бабка и две его тётки. На отдельном столике стоит поднос с пустыми стаканами и вино в чайниках и четвертях. Тут же слоняются без дела приглашённые гости.

Ждут из действительной служивого – Пашкиного дядю Артёма. За ним еще с утра поехали в Новочеркасск, на станцию, дядя Андриян и дедушка Яков. И они должны приехать вот-вот.

По собственному почину не только Пашка, я и Егорка с Илюшкой, но и все наши соседские ребята дежурим на улице, чтобы первыми сообщить радостную весть. Уже начинает пощипывать за уши, зябнут ноги и неудержимо капает из носа, а их из города всё нет и нет. Уйти погреться страшно, только уйдёшь - и прозеваешь самый интересный момент.

И вдруг, когда мы только что сговорились бегать в курень по очереди и поканались, кому греться первому, как из-за ближайшего поворота выскочил всадник с пикой. Мы наперегонки бросились ко двору.

- Едут! Едут!!!

Ожидающие, толпясь у дверей, кинулись во двор. Те, что стояли на улице, побежали к воротам. Мать служивого бабушка Анна Михайловна, бледная, трясущаяся, утирая фартуком глаза, поспешила тоже к воротам. Жена дяди Артёма тётка Марфа побледнела, отошла от печки и стала у притолоки зала, да так и застыла. Зрители, боясь потерять место, плотнее прильнули к окнам – никому не охота пропустить самый интересный момент – встречу мужа с женой. Если она была ему верной все четыре года, он поздоровается с нею первой после отца и матери и поцелует её так, как и всех родных – три раза. Если же «гуляла», что ему, может быть, известно из анонимок, пройдёт мимо, вроде и не заметит. И тогда, бедная, она должна стоять весь вечер у притолоки и с трепетом ждать страшного момента встречи с мужем без посторонних и отчитываться перед грозным владыкой – оправдываться, опровергать клевету или, признавшись во всём, пасть на колени и просить прощения.

В папахе набекрень, с лихо торчащим чубом, в длинном, по колени, мундире, при шашке и патронташе служивый подлетел на своём вороном строевике к родному двору и, сделав два выстрела из двустволки, соскочил у ворот с коня. (Винтовки при увольнении казаков со службы отбирались. Но для придания помпезности встречи служивым возили на станцию охотничьи ружья). Кто-то из встречающих подхватил у него пику, ружьё и повод, а он, повернувшись к церкви, стал креститься. Потом положил земной поклон, поцеловал притоптанный снег и упал в объятия плачущей от радости матери. Ко двору в этот момент подъехали отец и брат с имуществом служивого – сундуком, обитым разноцветной жестью.

У порога куреня дядя Артём помолился на дверь, сделал опять земной поклон, поцеловал пороги и вошёл в курень. Сняв папаху и не обращая внимания на жену, он протиснулся к божнице, стал перед нею на колени и стал молиться опять. Потом встал, приложился к иконам и начал во второй раз здороваться с матерью, отцом и братом, а потом подошёл к пунцовой, как пион, трепещущей тётке Марфе и, улыбаясь, поцеловал её больше трёх раз. Затем стал здороваться с тестем, тёщей и остальными родственниками. В курене и под окнами вздохнули. Кто радостно и облегчённо, а кто разочарованно – не удалось побить языком и посплетничать насчёт жёнки служивого. Значит, она веля себя безукоризненно, если даже пасквилянт не решился написать мужу анонимку.

Поздоровавшись с взрослыми, дядя Артём занялся молодым поколением.

- Ну, это ты, Павел? Какой же ты стал большой! Небось, уже учишься? Нет? Читаешь? Это уже хорошо! Ну, давай почеломкаемся!

Он нагнулся к Пашке и поцеловал его. Потом обратил внимание на меня.

- А это чей же орёл? Тарасов? Это Андрейка, что ли? Ну, брат, я бы тебя ни за что не узнал! Ты ить тогда ишшо в люльке того, а теперь смотри – ну, чистый казак! Ну, здравствуй, здравствуй, сосед!

Щёки мои приятно защекотали пушистые усы дяди Артёма.

- Махора! – крикнул дядя Артём жене, когда обряд целования был закончен, - возьми у папаши ключ от сундука да раздай ребятам гостинцы!

В курене было очень жарко. Но, несмотря на это, служивый снял с себя только папаху, шашку и патронташ и за стол «под святые» сел в мундире, только расстегнул его – нужно же похвастаться перед станичниками тремя лычками старшего урядника. По бокам его расселись отец с тестем, мать с тёщей и приглашённые на встречу маститые старики. Встреча началась.

Предоставленные самим себе, налакомившись дядиными гостинцами, мы занялись рассмотрением его воинских доспехов. Особенно нас заинтересовала необыкновенная кокарда на папахе. Это была металлическая пластинка через весь перёд папахи, изогнутая наподобие извивающейся ленты, и на ней надпись. Уже кое-как читающий Пашка прочитал: «За отличие в турецкую войну 1877-1878 гг.». И тут же, ниже, мелкими буквами: «12-й Донской казачий, генерал-фельдмаршала князя Потёмкина-Таврического полк».

- Пойдем, посмотрим сундук, - предлагает Пашка.

До революции казаков провожали на службу с домашними сундуками, где они хранили всю свою амуницию и запасное обмундирование. Размеры сундука внушают нам невольное почтение, и мы начинаем фантазировать, что он полон эполетов, лент, звёзд и других заслуг. Но сундук замкнут на замок и проверить, так ли это, нам не удаётся. А потом, пока в зале шёл шумный пир, пока всё внимание присутствующих было приковано к служивому и его необыкновенным рассказам о его приключениях и подвигах за три с половиною года службы (служивые любили прихвастнуть и приврать), пока там пели песни, а потом плясали так, что дрожал курень, мы с Пашкой в десятый раз примеряли на себя папаху, патронташ и шашку дяди Артёма, в суете встречи брошенных на койку.

На другой день служивый вместе с Пашкиным отцом ехали двумя санями в луг за сеном. На дяде Артёме была та же вчерашняя папаха со странной кокардой и тот же парадный мундир с тремя белыми лычками и красной, сургучной, цифрой «12» на погонах. В окна на служивого глазели соседи. Встречные останавливались и кланялись. И тут я возмутился дядиной невежливостью – вместо того, чтобы снять папаху и на поклон ответить поклоном, он лишь быстро вскидывал ладонь правой руки к папахе и так же быстро её отдёргивал, не наклоняя головы и не говоря ни слова приветствия.

Мне это не понравилось, и я сказал об этом Пашке. Но, к моему удивлению, Пашка нисколько не возмутился и объяснил мне, что это так полагается по-военному. Что так на службе здороваются все и что это ещё лучше, чем снимать шапку и кивать головой.

11

Рядом с дедом Макаром-знахарем живёт моя ровесница и симпатия – Ксенька. Когда мне наскучит играть с ребятами или мы передерёмся между собой, я иду играть к ней. Ребята скоро узнали про эту дружбу и стали меня дразнить, особенно Пашка.

Семья Ксеньки жила бедно, и бабушка моя говорила, что они от того так бедны, что лодыри, не хотят работать. «Он вечно околачивается по правлениям, - говорила она, - да протирает штаны у жида в лавке, а она день-деньской спит». Я понимал, что «он» и «она» - это Ксенькины мать и отец, но насчет причин их бедности с бабушкой не соглашался.

У дяди Кондрата Голикова - так звали Ксенькиного отца - одна коняка, с десяток кур да поросёнок. Больше ничего нет, даже коровы. И содержится всё это скудное хозяйство в погребе под куренём, так как во дворе никаких построек больше нет. А весь двор с перекошенным забором зарос лебедой, колюкой и горькой полынью.

А у нас – два коня, пара рабочих волов, две коровы, несколько штук молодняка, раза в три больше кур, пара свиней, хлеба в амбаре – от и до. Помимо куреня, есть ещё старая-престарая, лет под полтораста, но вполне добротная, вместительная хата, в которой, по семейному преданию, жил мой легендарный прапращур в качестве батрака. Есть ещё конюшня, два сарая. Кроме того, у нас при доме и сад, в котором растут всякие плодовые деревья и виноград. Почти у всех станичников такие сады находятся за станицей, а у нас – прямо от двора и вниз по косогору почти до самой Варгунки.

Я любил и жалел свою маленькую Джульетту и частенько, тайком от бабушки, носил ей что-нибудь из лакомства домашнего приготовления. Бабка делала вид, что не замечает. Несмотря на своё ворчание, она часто подкармливала полуголодную и полуоборванную ораву четы Голиковых, ругая одновременно эту чету лодырями и лежебоками, народившими целую кучу детей и не умеющих их прокормить. Детей у Голиковых было пятеро. Ксенька была средней.

Но вот неожиданно Кондрат Михайлович продал своё подворье переселенцам из города, а сам перешёл «на гору», на самый верхний край станицы, в маленькую хатёнку, которую купил, надо полагать, дешевле того, за что продал свой курень.

Я сильно затосковал по своей маленькой подруге и начал приставать к матери, где теперь живут бывшие наши соседи. Вечно чем-то занятая мать отнекивалась. Я начинал плакать. Но однажды у неё возникло какое-то дело, и она, взяв меня с собой, пошла к ним. С тех пор я стал тайком от друзей, особенно Пашки, бегать туда один.

Прожив с год на новом месте, Кондрат Михайлович продал и эту хатёнку и, получив от станичного правления какую-то безвозвратную ссуду, переселился на вольные земли задонского станичного хутора Верхне-Солёный, куда в те годы переселялись многие желающие.

Я долго не мог забыть свою маленькую соседку, свою первую любовь, и долго хранил в памяти её синенькую в белую крапинку, парадную юбчонку и синие-синие, такие же, как юбочка и ленточка, её глаза.

12

У новых наших соседей по фамилии Забродины было двое ребят – Николай и Сергей. Но главе семьи – Петру Михайловичу Забродину – они доводились пасынками, и фамилия их была Кошелевы. Старшему Николаю было лет одиннадцать, а Серёжка был на год старше Пашки. Николай уже окончил в городе, где они до того жили, три класса и нигде больше не учился. А Серёжка поступил в станице прямо во второй класс.

Пётр Михайлович был прекрасным сапожником – профессионалом. Он работал сам и держал постоянно от четырёх до шести наёмных мастеров-ремесленников. Тем Забродины, не имея больше ничего, и жили. Николку и Серёжку отчим особо не баловал и приучал их с малых лет к своему ремеслу.

В первый же год, почти в одно лето, новые хозяева переделали старый курень, построили совершенно новый деревянный флигель под мастерскую, поставили вокруг двора дощатый забор вплотную, прихватив к своему двору узенький проулочек от деда Макара. Этим проулочком сообщались с церковной площадью и вообще со станицей несколько дворов нашей улицы, в том числе и мы. На протесты против захвата Пётр Михайлович добродушно разрешил свободный ход через свой двор в любое время суток, для чего сделал в заборе две калитки – от нашей улицы и от горы, то есть от церковной площади. А новая хозяйка – мать Николки и Серёжки – Матрёна Григорьевна двор потом засаживала картошкой, кукурузой, подсолнухами и цветами. И летом теперь он представлял из себя сплошной квадрат зелени. Через забор теперь вместо бурьяна смотрели ярко-жёлтые шляпки подсолнухов, белесые метёлки кукурузы и веничного проса-сорго, алели маки, георгины, пионы.

С первых же дней приезда в станицу Николка и Серёжка свели знакомство с нами. И с первого же дня, как городские, начали вести себя развязно, нахально и назойливо стали выпрашивать всё, что только им у нас нравилось. Особенно они докучали нам выпрашиванием у нас зерна для целой стаи голубей, которых они привезли с собой из города и держали их сначала в ящиках, а потом переселили их на чердак флигеля. С этими голубями они готовы были возиться сутками – гонять их длинными палками и, наблюдая их кувырканье в поднебесье, захлёбываться от восторга. А мы просто не понимали, чему тут восхищаться.

Отчим, в сущности незлой человек, иногда за эти увлечения и отлынивание из-за этого от поручений его или матери, порол пасынков для острастки шпандырем. Они, не так от боли, как чтобы разжалобить мать, дико орали, вырывались и убегали. Отсидевшись в колюке, они опять принимались за своё. Кроме того, братья голубями торговали. На вырученные деньги они накупали сластей – конфет, халвы, бубликов. Пожирая это перед нами, они дразнили нас и клянчили за объедки пшеницу. Рискуя быть пойманными и выпоротыми за воровство, мы не выдерживали искушения и таскали братьям корм для их голубиного стада. В конце концов, нам надоело их нахальное, назойливое попрошайничество и бессовестность, и мы им категорически отказали таскать для их голубей что-либо. Братья сначала опешили, а потом стали угрожать расправой. Мы не испугались и организовали оборону в лице четырёх против двоих. Все ультиматумы Николки и Серёжки стоически нами с этого часа отвергались. Тогда они запретили нам ходить через их двор. Нас это не смутило, мы стали ходить через двор деда Макара.

В воздухе запахло военным столкновением. И оно произошло. На нас теперь вместо угроз летели кирпичи, гнилая картошка, кизяки. Но верх взял наш численный перевес. Атакуя неприятеля его же снарядами, мы обратили противника в постыдный бег под укрытие их флигельной пристройки и стали стеречь. Осаждённым ничего не оставалось делать, как только обратиться за помощью к матери. Та, вскипев справедливым негодованием, выскочила из пристройки с поварёшкой в руках, чтобы заступиться за своих великовозрастных чад и сразу же попала под обстрел. Мы по ошибке приняли её за одного из своих врагов. Видя, что попали впросак, нас вихрем сдуло с позиции. Ну, теперь неприятности не оберёшься! Тётка Матрёна обязательно пожалуется старшим – это уже как-то было. И действительно, через минуту под хохот выскочивших из флигеля на шум Петра Михайловича и мастеров, Матрёна Григорьевна кричала через забор к нам во двор:

- Прасковья Ивановна! Прасковья Ивановна! Да уймите же вы своего хулигана! Ну, чисто нету житья от него ни детям, ни нам! Посмотрите – всю до синяков камнями избили!

- Ах, он окаянная сила! Ну, нехай берегётся! Вот приедет отец – он ему задаст! – успокаивала бабушка обиженную соседку.

А мы тем временем в страхе перед грядущим возмездием отсиживались у Варгунки в молочае. Но угрозам братьев решили не поддаваться ни в коем случае. И они, видя, что ни силой, ни угрозами от нас уже ничего не возьмёшь, изменили тактику и пошли на шантаж

13

В начале 1906 года отец и его однополчане-одногодки, как отслужившие вместе с ним в табуне, так и отслужившие службу в действительных полках, были направлены на «бунты». Что это такое, мы со слов бабок и матерей понимали, что какие-то нехорошие люди забунтовали против царя, а наших отцов призвали защитить его.

Положение в семье резко изменилось. Если все годы в лугу и поле работали отец с матерью, то теперь обстоятельства заставили ездить в поле и бабушку, а я оставался дома один с престарелым прадедом и с тысячью самых различных обязанностей.

- Ты же смотри, - давали мне наказ бабка с матерью, уезжая утром в поле или на сенокос, - как в горнушке молоко остынет, вынеси его в погреб. Да не забудь накормить кур и цыплят. Посматривай за свиньями и не оставляй их, как и кур, без воды. Смотри, чтобы скворцы делов в саду не наделали да чужие свиньи в сад не залезли. Боже тебя сохрани взять спички да развести огонь. Всё, что нужно дедушке, стоит на столе. Закрывай в хату двери, а то напустишь мух. Да посматривай, кто будет идить в колодец по воду, чтобы ничего не рвали в казан. Закрывай погреб. А вечером пойдёшь в табун за коровами. Да не ходи к Варгунке, да не связывайся с этими чертенятами (братьями Кошелевыми). Наведывайся чаще к деду да не забывай подходить к нему, когда он будет стучать тебе палкой.

Дав такой наказ, бабушка и мать уезжали, а я оставался хозяйничать, добросовестно выполняя всё то, что мне поручали. Но самым главным и вместе с тем самым трудным – это было ухаживать за уже терявшим рассудок прадедом. С утра мать или бабушка помогали ему спуститься в сад, где он обитал на деревянных нарах под старой грушей до самого их приезда. Возле нар был вкопан стол, на котором оставлялось дневное пропитание деда и вода. Средством вызова при необходимости служила старая железная лопата, подвешенная на верёвке за грушу возле нар – дед ударял в неё палкой три раза. Эта же лопата служила ему и как средство для отпугивания птиц от поспевающих плодов. Тогда прадедушка тарабанил в лопату палкой, не придерживаясь никаких условностей. Шум хорошо был слышен во дворе. Когда же на него находили минуты потери памяти, для меня эти минуты были самыми тяжёлыми и мучительными. Лёжа на нарах, прадед не переставая бил в лопату. Думая, что он отпугивает птиц, я, занятый выполнением какого-нибудь задания, не обращал внимания на этот трезвон. И тут Илюшка или Пашка кричали мне через забор:

- Андрюшка! Да спустись ты к деду! Ну чего это он так тарабанит, как на пожар?!

Я стремглав летел под грушу и находил какой-нибудь беспорядок – то воду дед пролил, то молоко перевернул, то что-нибудь у него упало со стола и он не может поднять. За мою недогадливость и за несвоевременную явку прадед наведывался своим посохом по моей спине. Дрался он пребольно.

Но были дни, когда дед был не в состоянии отбить атаки проклятых птиц один. Это было в период массового созревания каких-нибудь ягод. И это было вторым мне наказанием господним. Нахальные птицы целыми стаями нападали сначала на вишни и абрикосы, а потом, когда начинал поспевать виноград, – на него, выклёвывая самые спелые зёрна и портя этим всю гроздь. Никакие грозные опудела, в изобилии наставленные на самые высокие опоры в саду и предназначенные для устрашения пернатых разбойников, никакой беспрерывный трезвон деда не помогали. Они целой стаей падали в густую зелень кустов, и их уже невозможно было оттуда выкурить. Приходилось в охрану урожая включаться и мне. Я бегал по всему саду, бил палкой в какую-нибудь сковородку или пустое ведро, трещал в трещотку, кстати сказать, сделанную когда-то прадедом, и громко кричал. Но воришки никак не желали принимать этот шум на свой счёт. Они спокойно поодиночке перепархивали с одного куста на другой. А потом, наклевавшись вдоволь, доходили до такого нахальства, что презрительно усаживались на чучела и чистили об их устрашающие мягкие одежды свои натруженные носики.

14

Однажды, устав бегать с трещоткой и ведром, я решил немного передохнуть. Я покинул сторожевой пост и забрался за курень, в холодок под тютину. А в это время соседи стучали в тазы, вёдра, трещали в трещотки, аукали и невольно сгоняли всех птиц на наш безнадзорный сад. Но уж очень меня разморила жара, и мне никак не хотелось вставать и идти в сад бегать и кричать опять.

Вдруг из-за забора показалась голова Серёжки.

- Ты один?

- Нет, не один – с дедушкой. А тебе что?

- Пшеницы дашь?

- Нет, не дам!

- Дай хоть горсть!

- Не дам ни одного зёрнышка! Отстань и иди к дьяволу! Сказал, не дам, значит, не дам и убирайся, пожалуйста, отсюда!

Пауза. Серёжка стоит и на что-то настраивается. Я настороженно за ним наблюдаю.

- Андрюшка, ты казак?

Боясь подвоха, как тогда, со стороны дяди Андрияна, я раздумываю, что ответить, а потом нерешительно говорю:

- А кто ж, по-твоему?! Конечно, казак!

- Ха! Казак! Жопа назад! Ты не казак, а русак!

- Кто?!… Я?!… Я русак?!

От возмущения у меня перехватило дыхание. Русаками и хохлами у нас называли не казаков.

- Ну, конечно же, ты! Не я же?

- Так я не казак?

- Да я ж тебе говорю, что нет, - невозмутимо убеждал меня Серёжка. – Если бы ты был казаком, то…

Вспомнив, что вот такой же точно диалог был зимой между мной и дядей Андрияном и как он зло подшутил надо мной, я сейчас недоумеваю, какой номер может выкинуть Серёжка? Ведь тогда была хоть куча помёта, а теперь-то ничего этого нет, да и стоит он за забором.

- Был бы казак, ты бы не так ругался! Подумаешь, «к дьяволу»! Ты вот так поругайся, как ругаются настоящие казаки, тогда я отстану.

Следует рифмованная фраза из набора нецензурных слов. Инстинктивно я чувствую, что так говорить нельзя.

- Ага, ишь ты какой хитрый! Так говорить нельзя – грех! Бог накажет!

- Хе – «нельзя», «Бог накажет»! Ты всё равно не выговоришь так, раз ты не казак. Так могут выговаривать только настоящие донские казаки! А ты…?

Самолюбие моё задето. Ну, ладно, что бы там ни было, а честь казачья дороже, и я слово в слово повторяю непристойность.

- Ну, вот – теперь видно, что ты казак!

Через забор перевешивается казанок (маленькое ведёрко).

- На-ка, казак, казанок и принеси его полным пшеницы!

- Я ж тебе сказал, что не дам! Сколько можно приставать?!

- Ага! Так вон ты как? Ну, ладно – не давай! А я вот вечером всё расскажу твоей бабушке, как ты ругался!

Я открыл рот от испуга и со страхом смотрел на Серёжку, поняв, что попал на удочку и попал крепко. Я ещё не понимал как следует значения сказанных мною слов, но чувствовал, что слова эти нехорошие и говорить их не следовало бы. Что на языке старших это называется ругаться «матерно», что это слова стыдные, запрещённые. Кроме того, я часто наблюдал у кузницы, как взрослые, если по ходу разговора нужно было вставить что-либо подобное, говорили такие слова шёпотом или просто гнали нас от себя прочь. Я также знал, что за такие слова, если их будут говорить такие маленькие, как я, положено строгое наказание от Боженьки. От моего внимания не ускользало и то, как мать, правда шутя, иногда била по губам выпившего отца. И ещё я знаю недавно случай, когда Илюшкина мать отстегала его за нечто подобное. Значит, если Серёжка расскажет бабке и матери о том, что я ляпнул сейчас, мне не миновать порки.

Я уже больше не возражал, взял казанок и возвратил его Серёжке полным пшеницы. Серёжка победоносно рассмеялся и дерзко заявил:

- Ага – попался?! Теперь будешь сам таскать!

Эта его дерзость и самонадеянность и решила дальнейшую участь их голубиного стада. Меня возмутила его наглость и уверенность, и я пожалел, что так скоропалительно, не обдумав, поспешил удовлетворить притязания наглеца.

«Ну, погоди же – ты у меня теперь подживёшься, - про себя злорадствовал я, - ты у меня подживёшься!» Упоённый сладостью предстоящей мести, план которой у меня уже созрел, я на наглость Серёжки ничего не ответил.

Дня через два меня подкараулил с тем же казаном старший брат – Николка. Я ему отказал. Он начал угрожать доносом бабке и матери за те же слова, что я ляпнул Серёжке.

- Так, значит, не дашь?

- Нет, не дам! Уходи!

- Ладно, ладно – попомнишь! – и он ушёл ни с чем.

Результат угроз братьев не замедлил сказаться в этот же день, вечером. Сняв с тына верёвку и сложив её вдвое, мать перетянула меня ею несколько раз по спине. Потом, бросив верёвку, смазала ещё раза два по щекам.

- Ах, ты, подлюка этакая! Ссыкун! Давно ли перестала штаны сушить, а он уже матерится! Убью!… Да ишшо отцу напишу!

- О-о-о-о-ни меня-я-я-я сами на-у-у-чили, - всхлипывал я.

- А ты не связывайся с этими разбойниками, тысячниками! Сколько раз я тебе говорила.

Тысячниками у нас называли матерщинников.

Бабка не трогала, но подзадоривала:

- Хорошенько его, хорошенько! Возьми ножик, отрежь ему язык и выбрось собакам! Безотцовщина!

Щёки горели, спина ныла, но мне не так было больно, как стыдно за такие нехорошие слова. Но вместе с тем я был несказанно рад, что так дёшево отделался от этих бессовестных нахалов.

После этого вымогательства прекратились, так как фуражная база снабжения закрылась наглухо как у меня, так и у всех ребят А на стороне за корм нужно было платить, и в этом случае братьям не за что было бы покупать себе лакомства. Голубиное их стадо постепенно стало убывать и в конце концов сошло к двум-трём парам турманов.

Будучи красивыми, как херувимы, рослыми, с вьющимися, у Николая тёмными, а у Серёжки русыми волосами, с правильными чертами лица, они были нехорошими, избалованными городом мальчишками – эгоистами, стяжателями, ябедниками да вдобавок ко всему занимались ещё мелким воровством. Наши матери – моя, Илюшкина и Пашкина - несколько раз заставали их в садах за кражей абрикосов, слив, винограда, яблок, несмотря на то, что всё это давалось Забродиным в больших количествах или как подарок за хорошо сшитую обувь, или просто так, по-соседски. И каждый раз за эти кражи и поломанные ветки по жалобе потерпевших воришки были жестоко избиваемы отчимом.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Ирина Ксёндзова, «Ежедневные новости-Подмосковье» (Москва), №245, 31. 12. 2011, c. 2

    Документ
    У четырехлетнего мальчика - двусторонняя сенсоневральная тугоухость 4 степени. Максиму необходим курс реабилитации после кохлеарной имплантации, которая является разновидностью слухопротезирования.
  2. Пресс-служба фракции «Единая Россия» Госдума РФ (84)

    Документ
    ВЕДУЩИЙ: В ближайшие пять лет самой большой страной Евросоюза будут управлять братья-близнецы, укравшие Луну. Сегодня в Польше подведены итоги президентских выборов.
  3. Федеральное агентство по образованию Государственное образовательное учреждение Высшего профессионального образования (23)

    Документ
    Редакционная коллегия: д.и.н., профессор Кабытов П.С. (ответственный редактор), д.и.н., профессор Смирнов Ю.Н., д.и.н., профессор Дубман Э.Л. (зам. ответственного редактора), д.
  4. В. А. Лисичкин, Л. А. Шелепин

    Документ
    В книге, основанной на фактическом материале, представлена целостная картина событий в России последнего десятилетия, которое часто называют черным. Анализируются происходящие в стране процессы: становление царства плутократии и отречение
  5. Введение (155)

    Доклад
    Санкт-Петербургский гуманитарно-политологический центр «Стратегия». Адрес: Санкт-Петербург; 198005 Измайловский пр., д. 14; Тел./факс: (812) 712-66-12.

Другие похожие документы..