Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Сценарий'
Трехдневный профориентационный тренинг «Профессия и карьера» включает в себя игры и упражнения, направленные на развитие навыков самосознания, ответс...полностью>>
'Учебно-методический комплекс'
Учебно-методический комплекс составлен в соответствии с требованиями Государственного образовательного стандарта высшего профессионального образовани...полностью>>
'Документ'
Издательство приносит благодарность Библиотеке Амхёрст-Колледжа (США) и Музею Н.К.Рериха в Нью-Йорке за любезно предоставленное право публикации мате...полностью>>
'Рабочая программа'
Современные экономические отношения характеризуются дина­мичным развитием национальной экономики России, что связано с ре­формированием практически в...полностью>>

Бернстайн П. Б51 Против богов: Укрощение риска / Пер с англ (1)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Выявив разумные основания для оптимизации поведения в ус­ловиях риска, эти первопроходцы бросили в западную культуру те дрожжи, которые дали мощный толчок развитию науки и пред­приимчивости, создали современный мир скоростей, могущества, быстродействующих коммуникаций и финансовых хитросплете­ний. Их открытия относительно природы риска, искусства и науки выбора легли в основу нашей современной рыночной экономики, к которой стремятся присоединиться народы всего мира. При всех своих проблемах и ловушках свободная экономика, сердцевиной ко­торой является выбор, принятие решений, привела человечество к невиданному повышению уровня жизни.

Способность предвидеть возможные варианты будущего и выби­рать между альтернативными решениями лежит в основе современ­ных сообществ. Деятельность в условиях риска заставляет нас при­нимать множество решений — от распределения богатства до охра­ны здоровья населения, от ведения войны до планирования семьи, от определения размеров страховых выплат до использования при­стежных ремней, от выращивания зерна до продажи кукурузных хлопьев.

В прежние времена в сельском хозяйстве и промышленности, в управлении бизнесом и средствах связи использовались очень про­стые инструменты. Они часто отказывали, но для ремонта не тре­бовались сварщики, электрики, компьютерщики, консультанты в области бухгалтерии и капиталовложений. Неудача в одной облас­ти редко оказывала прямое влияние на положение в другой. Сей­час мы в нашей деятельности используем крайне сложные инстру­менты, и любой срыв может обернуться катастрофой с далеко идущими последствиями. Мы вынуждены постоянно опираться на оценку вероятностей неполадок и ошибок. Без использования тео­рии вероятностей и других инструментов управления риском ин­женеры не смогли бы строить огромные мосты через самые широ­кие реки, дома до сих пор отапливались бы каминами или печами, электростанции не существовали бы, полиомиелит продолжал бы калечить наших детей, самолеты не летали бы, а о космических полетах можно было бы только мечтать, Если бы не было множества видов страховки, смерть кормильца обрекала бы многие моло­дые семьи на голод и нищету, еще большее число людей не смогли бы пользоваться услугами здравоохранения и только немногие бо­гачи были бы в состоянии содержать собственный дом. Если бы фермеры не могли весной фиксировать цены на будущий урожай, они бы выращивали всего намного меньше, чем сегодня.

Если бы у нас не было эффективных рынков капитала, позво­ляющих владельцам сбережений диверсифицировать риск вложе­ний, если бы инвесторы имели возможность владеть акциями только одной компании (как было на заре капитализма), не смогли бы возникнуть такие крупные передовые предприятия, определяющие экономику нашего времени, как Microsoft, Merck, DuPont, Alcoa, Boeing, McDonald's. Способность управлять риском и вместе с тем вкус к риску, к расчетливому выбору являются ключевыми эле­ментами той энергии, которая обеспечивает прогресс экономики.

Ученый, сконструировавший ракету «Сатурн-5», которая доставила первый корабль «Аполлон» на Луну, так сформулировал эту же мысль: «Вам нужны клапаны, не до­пускающие утечки, и вы всячески пытаетесь создать такой клапан. Но в реальном мире все клапаны подтекают. Приходится определять, какая утечка будет не смер­тельной». (Из некролога Артура Рудольфа, «The New York Times», January 3, 1996.)

Современная концепция риска базируется на индо-арабской си­стеме счисления, которая стала известна на Западе семь или во­семь столетий назад. Однако серьезное изучение проблем, связан­ных с риском, началось только во времена Ренессанса, когда люди освободились от многих запретов и подвергли сомнению многове­ковые застывшие верования. Это было время, когда основные гео­графические открытия уже были совершены и земные ресурсы стали интенсивно эксплуатироваться, время религиозных смут, за­рождения капитализма и решительного поворота к научному по­стижению мира и устремленности в будущее.

В 1654 году, когда Ренессанс был в полном расцвете, шевалье де Мере, французский аристократ, в равной степени увлекавшийся азарт­ной игрой и математикой, предложил знаменитому французскому ма­тематику Влезу Паскалю решить головоломную задачу. Он поставил вопрос, как разделить между двумя игроками банк в неоконченной азартной игре, если один из игроков в этот момент выигрывает. Ма­тематикам была уже известна эта задача, которую сформулировал лет за двести до этого монах Лука Пацциоли, знаменитый тем, что привлек внимание тогдашних дельцов к двойной бухгалтерии и обу­чил таблице умножения Леонардо да Винчи. Паскаль обратился за помощью к Пьеру де Ферма, адвокату и блестящему математику. Результат их сотрудничества произвел в интеллектуальном мире эф­фект разорвавшейся бомбы. Случилось так, что анализ распространенной в XVII веке игры (Trivial Pursuit) привел к открытию теории вероятностей, ставшей математической основой теории риска.

Полученное решение головоломки Пацциоли означало, что чело­век впервые смог в ситуации с неоднозначно определенным исходом принимать решения и предвидеть будущее с помощью чисел. В Сред­невековье и Древнем мире, так же как в первобытных и земледель­ческих обществах, люди, сталкиваясь с проблемой выбора, прини­мали решения без четкого понимания риска, или природы принятия решения. Сегодня мы меньше, чем люди прошлого, полагаемся на суеверия и традиции не потому, что стали умнее, а потому, что наше понимание риска позволяет принимать решения, используя рацио­нальные методы.

Когда Паскаль и Ферма осуществили свой прорыв в таинствен­ный мир вероятности, общество переживало могучую волну ново­введений и исследований. К 1654 году шарообразность Земли стала установленным фактом, было открыто множество новых земель, по­рох обращал в пыль средневековые замки, книгопечатание с исполь­зованием наборного шрифта перестало быть новшеством, художники научились пользоваться перспективой, Европа богатела и Амстер­дамская фондовая биржа процветала. Несколькими годами раньше, в 1630 году, знаменитая дутая Голландская тюльпанная компания прогорела в результате выпуска опционов, очень напоминающих со­временные финансовые инструменты.

Следствием такого развития событий было изгнание мистицизма. К этому времени Мартин Лютер обнародовал свои тезисы и в изоб­ражениях Святой Троицы и святых перестали писать нимбы. Уиль­ям Гарвей открыл систему кровообращения, что опровергло меди­цинские воззрения древних, а Рембрандт создал картину «Урок ана­томии», поражающую безнадежным холодом белого обнаженного человеческого тела. В этих условиях кто-нибудь должен был разра­ботать теорию вероятностей, даже если бы шевалье де Мере не оза­дачил Паскаля своей головоломкой.

Шли годы, математики превратили теорию вероятностей из забавы игроков в могучий инструмент обработки, интерпретации и использо­вания информации. В условиях, когда остроумные идеи громоздились одна на другую, развитие количественных методов анализа риска, подтолкнувших наступление Нового времени, стало неудержимым.

К 1725 году математики уже соревновались друг с другом в со­ставлении таблиц ожидаемой продолжительности жизни, а британ­ское правительство для пополнения бюджета продавало права на по­жизненную ренту. К середине XVIII века в Лондоне уже вовсю велись операции по страхованию мореплавания.

В 1703 году Готфрид фон Лейбниц в письме к швейцарскому ма­тематику Якобу Бернулли заметил, что «природа установила шаб­лоны, имеющие причиной повторяемость событий, но только в боль­шинстве случаев»1. Это замечание подтолкнуло Бернулли к откры­тию закона больших чисел и разработке методов статистической выборки, получивших широкое применение в столь разных обла­стях, как опросы общественного мнения, дегустация вин, управле­ние складскими запасами и тестирование новых лекарств2). Заме­чание Лейбница — «но только в большинстве случаев» — оказа­лось более глубоким, нежели он мог предполагать, потому что ука­зывало на огромную роль риска: не будь риска, все было бы пред­определено и в мире, где каждое событие идентично предшеству­ющему, даже изменения были бы невозможны.

В 1730 году Абрахам де Муавр установил форму нормального рас­пределения, известного как колоколообразная кривая, и ввел понятие среднего квадратичного отклонения. Оба эти понятия привели к ши­рокоизвестному закону о среднем и являются важнейшими ингреди­ентами современной техники исчисления риска. Восемь лет спустя Даниил Бернулли, племянник Якоба и тоже выдающийся математик, впервые описал процесс выбора и принятия решений. И что еще важ­нее, он высказал мысль, что удовлетворение от любого малого при­ращения богатства «будет обратно пропорционально количеству уже имеющегося добра». Это внешне простодушное утверждение Бернул­ли объяснило, почему царь Мидас был несчастлив, почему люди нео­хотно идут на риск и почему нужно снизить цены, чтобы убедить лю­дей покупать большее количество товара. С тех пор закон Бернулли остается главной парадигмой рационального поведения и стал осно­вой современных принципов управления инвестициями.

Почти через сто лет после сотрудничества Паскаля и Ферма диссидентствующий английский священник по имени Томас Байес осуществил впечатляющий прорыв в статистике, продемонстриро­вав, как можно повысить качество решений на основе математи­ческой обработки сочетания новой и старой информации. Теорема Байеса рассматривает часто встречающуюся ситуацию, когда мы име­ем интуитивное суждение о вероятности некоторого события и хотим понять, как это суждение должно измениться после того, как со­бытие произошло.

В главе 7 подробно описываются достижения Якоба Бернулли. Закон больших чи­сел, по существу, утверждает, что различие между средними значениями величин, наблюдаемыми в выборке, и истинным средним значением по всей совокупности бу­дет уменьшаться при увеличении объема выборки.

Между 1654-м и 1760 годами были разработаны все средства, используемые нами сегодня в управлении риском при анализе ре­шений и выборе системы поведения, от строго рационального под­хода теории игр до хитросплетений теории хаоса. За пределами этого периода оказались только два важных открытия.

В 1875 году Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарлза Дарви­на и математик-дилетант, открыл регрессию, или возврат к сред­нему, объяснившую, почему взлет предшествует падению, а конту­ры туч подбиты серебристым сиянием. Принимая любое решение, базирующееся на предположении, что все вернется к «норме», мы используем понятие регрессии к среднему значению.

В 1952 году нобелевский лауреат Гарри Маркович (Markowitz), тог­да еще молодой аспирант, изучавший исследование операций в Чикаг­ском университете, используя математические методы, объяснил, по­чему неразумно помещать все яйца в одну корзину и почему инвестор, вкладывающий деньги в разные предприятия, может спать сравни­тельно спокойно. Это открытие положило начало интеллектуальному направлению, которое революционизировало Уолл-стрит, финансовое управление в корпорациях и процессы принятия деловых решений по всему миру. Последствия этого открытия ощутимы и сегодня.

История, которую мне предстоит рассказать, отмечена постоян­ным спором между теми, кто утверждает, что лучшие решения ос­новываются на квантификации и числах, определенных на основе анализа уже происшедших событий, и теми, чьи решения в боль­шей степени базируются на субъективных представлениях о неяс­ном будущего. Этот спор не разрешен и поныне.

Вопрос заключается в том, насколько прошлое определяет бу­дущее. Мы не можем вычислить будущее, потому что оно неизвес­тно, но мы научились использовать числа для понимания того, что произошло в прошлом. Так до какой степени можно надеяться, что ход событий в будущем будет соответствовать тому, что было в прошлом? Что важнее в ситуациях риска — факты, как мы их ви­дим, или наше субъективное представление о том, что скрывается за завесой времени? Является ли управление риском наукой или искусством? Можем ли мы хотя бы примерно определить, где на­ходится граница между этими двумя подходами?

Можно построить математическую модель, которая покажется объясняющей все трудности. Но когда мы столкнемся с повседневной жизнью, с постоянным потоком проб и ошибок, неоднознач­ность фактов и напор страстей могут перечеркнуть модель в считан­ные минуты. Покойный Фишер Блэк (Black), один из пионеров со­временной теории финансов, который бросил Массачусетский тех­нологический институт (МТИ) ради Уолл-стрит, говорил: «Рынки выглядят гораздо менее рациональными и упорядоченными с бере­гов Гудзона, нежели с берегов реки Чарли»2.

Со временем противопоставление квантификации, основанной на наблюдениях за прошедшими событиями, субъективной оценке бу­дущего приобрело куда большее значение. Современный математи­ческий аппарат управления риском содержит семена дегуманизации и саморазрушения. Нобелевский лауреат Кеннет Эрроу (Arrow) пре­достерегал: «Наши знания о ходе дел в обществе и в природе тонут в тумане неопределенности. Вера в определенность <...> бывала при­чиной многих бед»3. Освобождаясь от прошлого, мы можем стать ра­бами новой религии, убеждений столь же неправомерных, ограни­ченных и произвольных, как и старые предрассудки.

Наша жизнь связана с числами, но иногда мы забываем, что числа — всего лишь инструмент. У них нет души; они могут превра­титься в идолов. Многие из наших наиболее взвешенных решений получены с помощью компьютеров — этих хитроумных созданий рук человеческих, пожирающих числа, как ненасытные чудовища, и настойчиво требующих, чтобы им скармливали все большее ко­личество двоичных символов, которые они грызут, переваривают и выплевывают обратно.

Чтобы судить о том, являются ли современные методы управ­ления риском благом или злом, нужно изучить историю вопроса с самого начала. Мы должны знать, почему люди в прошлом ста­рались — или не старались — приручить риск, как они подходили к проблеме, какие типы мышления и языка возникли из их опыта и как их усилия, взаимодействуя с другими событиями, большими и малыми, влияли на развитие культуры. Такой подход приведет нас к более глубокому пониманию того, что есть и что нас ждет впереди.

Мы будем часто обращаться к случайным играм, закономерности которых важны не только для понимания игры в рулетку. Самые изысканные концепции управления риском и принятия решений возникли в результате анализа наиболее примитивных игр. Не нужно быть игроком или даже инвестором, чтобы заметить, что игры или инвестиции связаны с риском.

Игра в кости и рулетка, так же как рынки акций и облигаций, являются природными лабораториями для изучения риска, потому что они легко квантифицируемы; их язык — это язык чисел. Они могут многое рассказать нам о нас самих. Когда мы, затаив дыха­ние, следим за маленьким белым шариком, бегущим по вращающе­муся колесу рулетки, или звоним своему брокеру, чтобы он купил или продал какие-то акции, наше сердце колотится в унисон с чис­лами. И так всегда, когда исход дела зависит от случая.

Слово «риск» происходит от староитальянского risicare, означа­ющего 'отваживаться'. В этом смысле риск — это скорее выбор, не­жели жребий. Действия, которые мы готовы предпринять, что пред­полагает наличие у нас свободы выбора, — вот что такое риск на са­мом деле. А еще эта история помогает понять, что же это значит — быть человеком.



Глава 1

Ветры Эллады и игра в кости

Почему стратегия риска является исключительно современ­ным понятием? Почему должны были пройти тысячелетия, прежде чем добравшееся до Ренессанса человечество смогло пробиться через барьеры, стоящие на пути измерения риска и кон­троля над ним?

Ответить на этот вопрос нелегко. Мы начнем с главного. С са­мого начала писаной истории игра, эта квинтэссенция риска, была популярным развлечением, а частенько и пагубным пристрастием многих людей. Именно загадки азартной игры, а не глобальные вопросы о природе капитализма или проникновении в тайны гря­дущего подвигли Паскаля и Ферма на революционный прорыв в сферу вероятностных закономерностей. До этого момента на про­тяжении всей истории люди заключали пари и играли в азартные игры, не используя известной нам системы оценки шансов выиг­рыша или проигрыша. Выбор стратегии игры носил исключитель­но интуитивный характер и не направлялся никакими предписа­ниями теории.

В игре человек всегда склонен к безрассудству, поскольку она ставит его лицом к лицу с судьбой, никому не открывающей своих намерений. Мы ввязываемся в эту бескомпромиссную битву, пото­му что верим, что у нас есть могучий союзник — госпожа Удача, которая непременно вмешается в наши отношения с судьбой и принесет победу. Адам Смит, тонкий знаток человеческой приро­ды, определял мотивацию игрока как «свойственную большинству людей самонадеянную переоценку своих способностей и абсурдную веру в свою счастливую звезду»1. Следует отметить, что Смит, хотя и отдавал себе отчет в том, что человеческая предрасположенность к риску способствует экономическому прогрессу, высказал опасе­ние, что общество может пострадать, если эта склонность перейдет разумные границы. Поэтому он осторожно балансировал на грани морализирующих предостережений касательно пользы свободного рынка. Спустя сто шестьдесят лет ему вторил другой великий анг­лийский экономист Джон Мейнард Кейнс (Keynes): «Если основой развития страны становится прибыль от казино, пиши пропало»2.

Однако жизнь была бы скучна, если бы людям недоставало сме­лости и веры в свою звезду. Кейнс допускал, что «если бы челове­ку по его природе не свойственно было искушение испытать свой шанс... то на долю одного лишь холодного расчета пришлось бы не так уж много инвестиций»3. Никто не рискует в ожидании проиг­рыша. Когда Советы с помощью декретов и государственных пла­нов пытаются лишить неопределенность права на существование, они подрывают основы социального и экономического прогресса.

Игра приковывала к себе человечество в течение тысячелетий. Она завлекала всех — и отбросы общества, и наиболее респекта­бельные его слои.

Пока Христос страдал на кресте, легионеры Понтия Пилата разыгрывали в кости его одежду. Римского императора Марка Ав­релия постоянно сопровождал личный крупье. Граф Сэндвич, что­бы еда не отвлекала его от игорного стола, придумал закуску, ко­торая теперь носит его имя. Джордж Вашингтон во времена аме­риканской революции держал в своей палатке кучу игр4. Игра ста­ла синонимом Дикого Запада. И «Удача — наша леди в эту ночь» («Luck Be a Lady Tonight») стал одним из самых запоминающихся номеров в мюзикле «Парни и куколки» («Guys and Dolls») об азарт­ном игроке и превратностях игры.

Древнейшей известной нам игрой был вид игры в кости, в ко­торой использовали таранную кость или бабки5. Древний предок современной игральной кости представлял собой кубической формы кость, взятую из лодыжки овцы или оленя, плотную и без костно­го мозга, достаточно прочную, чтобы не ломаться при бросках. Эти кости были найдены при археологических раскопках во многих странах. В египетских гробницах обнаружены изображения игры в бабки, датируемые 3500 годом до Рождества Христова, а на гре­ческих вазах встречаются изображения молодых людей, бросающих кости в круг. Хотя в Древнем Египте азартные игры преследовались и игроков заставляли тесать камни для пирамид, результаты рас­копок свидетельствуют, что игрой в кости (кстати, со смещенным центром тяжести) не пренебрегали и фараоны. Американский крепе ведет свое происхождение от разных игр в кости, занесенных в Ев­ропу крестоносцами. Эти игры обычно назывались у нас «hazard» от al zahr, арабского названия бабок(Откуда и русское «азарт». — Примеч. науч. редактора.).

Карточные игры впервые появились в Азии, до этого карты ис­пользовались для гадания. В Европе они получили распространение после изобретения книгопечатания. Сначала карты были большими и квадратными, с пустыми уголками. Картинки (валеты, дамы и ко­роли) печатались только в одной ориентации, а не в двух, как стали делать позже, из-за чего игрокам иногда приходилось переворачи­вать их вверх головой, что выдавало партнерам наличие на руках картинок. Карты без закругленных уголков облегчали мошенниче­ство: их можно было слегка загибать, чтобы опознавать лежащие на столе карты. Картинки с двусторонней ориентацией и карты с за­кругленными уголками вошли в употребление только в XIX веке.

Покер, подобно крепсу, является американской разновидностью одной из ранее распространенных игр и был изобретен только 150 лет тому назад. Дэвид Хейано (Науапо) описал игру в покер как «тай­ные уловки, изощренную хитрость, просчитанную стратегию, пламен­ную веру в тайные невидимые силы... Ее не понять со стороны, это нужно испытать!»7. Согласно Хейано, около сорока миллионов аме­риканцев регулярно играют в покер и каждый убежден в своей спо­собности перехитрить партнера.

Самые притягательные из всех — чисто случайные игры, в кото­рые играют в казино, распространяющихся в наши дни подобно лес­ному пожару в некогда степенном американском обществе. В «The New York Times» от 25 сентября 1995 года приводятся сведения о превращении азартных игр в самую быстрорастущую отрасль эко­номики Соединенных Штатов с оборотом «40 миллиардов долла­ров, привлекающую больше клиентов, чем бейсбольные площадки и кинотеатры»8. «The Times» приводит утверждение профессора Ил-линойсского университета о том, что власти штатов для покрытия расходов на социальные службы и судебную систему платят по три доллара на каждый доллар, поступающий в бюджет от казино, — расчет, который Адам Смит мог бы предсказать.

В Айове, например, где до 1985 года не было даже лотереи, к 1995 году насчитывалось десять больших казино плюс ипподром и собачьи бега с круглосуточным тотализатором. В статье указыва­ется, что «примерно девять из десяти жителей Айовы считают себя игроками», 5,4% из них признают, что имеют проблемы, связанные с игрой, а пять лет назад таких было только 1,7%. И это в штате, где еще в 1970 году один католический священник попал в тюрьму за то, что играл в бинго (Азартная игра, напоминающая лото. — Примеч. переводчика.). Чистейшая форма al zahr (азарта) явно владеет нами.

Случайные игры следует отличать от игр, где имеет значение класс игры. Принципы рулетки, игры в кости, игрового автомата идентичны, но они только частично объясняют, что происходит при игре в покер, триктрак или на ипподроме. В некоторых играх ре­зультат зависит только от случая; в других на него влияет класс игрока. Шансы — вероятность выигрыша — это всё, что вам нужно знать для участия в случайной игре, но этой информации недоста­точно, чтобы предугадать, кто выиграет и кто проиграет, если исход игры зависит не только от везения, но и от класса игры. Встречают­ся гениальные профессиональные картежники и знатоки ипподро­ма, но никто не делает прибыльной профессии из игры в кости.

Многие считают, что биржа мало чем отличается от казино. Является ли выигрыш на бирже результатом сочетания умения с удачей, или это просто везение? Мы еще вернемся к этому вопро­су в главе 12.

Полосы невезения, как и полосы везения, встречаются в случай­ных играх, как, впрочем, и в жизни, довольно часто. Игроки реаги­руют на них на удивление асимметрично: они апеллируют к закону о среднем в надежде на скорое прекращение полосы невезения и вновь апеллируют к нему же, когда хотят, чтобы полоса везения длилась и длилась. Закон о среднем остается глух к их упованиям. При игре в кости результат предшествующей серии бросков не дает абсолютно никакой информации о том, что принесет следующий бросок. Карты, монеты, кости и рулетка не имеют памяти.

Игроки могут считать, что они ставят на красное или на семерку, но на деле они ставят на хронометр. Проигрывающий, торопя по­ворот в игре, склонен короткую серию неудач воспринимать как длинную. Выигрывающий, надеясь отдалить перемену фортуны, пред­почитает длинную серию считать короткой. Далекие от игровых столов менеджеры страховых компаний часто рассуждают так же. Они устанавливают размеры страховых взносов так, чтобы покрыть свои убытки в длительной перспективе; но если одновременно случатся землетрясения, пожары и ураганы, возможна очень болезненная ко­роткая полоса. В отличие от игроков страховые компании управля­ют капиталом и выделяют резервы на случай полосы неудач.

Время является важнейшим фактором в игре. Риск и время — разные стороны одной медали, потому что, если бы не было завтра, не было бы и риска. Время преобразует риск, и природа риска скры­вается за его горизонтом: будущее — это стол для игры.

Роль времени возрастает, если решения необратимы. Тем не ме­нее такие решения часто приходится принимать на основе несовер­шенной информации. Необратимость постоянно довлеет над многи­ми решениями: ехать на метро или на такси, строить ли автомо­бильную фабрику в Бразилии, переходить ли на другую работу, объ­являть ли войну.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Бернстайн П. Б51 Против богов: Укрощение риска / Пер с англ (2)

    Документ
    В этом уникальном исследовании, посвященном роли риска в нашем обществе, Питер Бернстайн доказывает, что освоение методов оценки риска и контроля над ним является одной из главных особенностей нашего времени, отличающих его от более ранних эпох.

Другие похожие документы..